Эбби-Линн Норр

Соль и тайны морской бездны

A. L. Knorr

SALT & THE SISTERS

Copyright © A. L. Knorr, 2019 All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Елены Алешиной

© Е. О. Алешина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Пролог

Похрустывая белыми камешками, Йозеф шагал по длинной дорожке к фамильному особняку. Он не бывал в этих краях уже добрых сорок лет, мысль о том, что означает его появление здесь, вызывала неприятные чувства.

Клавдиус нашел его. Точнее, кто-то из отцовского окружения разыскал Йозефа и принес ему единственное известие, способное заставить его вернуться на Гибралтар.

«Отец умирает».

Йозеф, закрыв глаза, постоял перед массивными двойными дверями перед тем, как коснуться большого медного дверного молотка в форме львиной головы. Пахнущий морем ветер трепал его кудри. Йозеф замешкался, но лишь на миг. Как бы сильно ни отдалился он от отца, какая бы пропасть ни разделила их, это по-прежнему был его дом, и вернуться было приятно. Йозеф шагнул в вестибюль, дверь за его спиной тихо затворилась.

Он почти ждал, что сейчас его окутает аромат Габриэлиной выпечки и он увидит улыбку на ее милом пухлом лице. Но старушка умерла двадцать семь лет назад. Они изредка переписывались с тем условием, что она ни за что не выдаст местонахождение Йозефа Клавдию или его дружкам. А потом настал день, когда пришло письмо от дочери Габриэлы с печальной вестью о том, что ее мать скончалась от пневмонии.

– Господин Дракиф?

То был недружелюбный, угрюмый голос, который раньше Йозефу слышать не доводилось.

Он посмотрел наверх и увидел на верхней ступени лестницы мужчину в черном пиджаке, высокого и худощавого, с коротко стриженными белоснежными волосами. Их изучающие взгляды встретились.

– Должно быть, вы мистер Хеллер? – предположил Йозеф.

Тот кивнул, спустился на несколько ступеней и протянул Йозефу руку.

– Блудный сын вернулся, – произнес он с отчетливым местным выговором. Взгляд мистера Хеллера оставался ледяным. – Ваше пренебрежение отцом на пользу ему не пошло, как сами увидите. Если бы вы вернулись домой раньше, он бы так не страдал.

Йозеф выпустил руку Хеллера, не зная, смеяться над его дерзостью и самонадеянностью или предпринять попытку себя защитить. В итоге он постарался убрать со своего лица какое-либо выражение. Внезапно идея вернуться домой показалась ему не такой уж хорошей. Этот Хеллер, вероятно, ухаживал за Клавдиусом последние несколько лет, но явно ничего не знал о том, что вбило клин между отцом и сыном, и, скорее всего, не догадывался об истинной биологической природе обоих.

Слова «отец» и «умирает» никак не желали сочетаться в голове Йозефа, и это мучило его на протяжении всего перелета. Будучи атлантом, Клавдиус мог рассчитывать на гораздо большую продолжительность жизни, чем человек (что, конечно, следовало считать скорее благословением). Йозеф лично знал атлантов трехсотлетнего возраста. Его отец почти вдвое моложе. Наследником обзавелся хорошо за семьдесят и, сколько Йозеф его помнил, оставался исключительно крепким и жизнелюбивым.

– Я провожу вас к нему. – Мистер Хеллер повернулся и повел Йозефа вверх по лестнице. Приостановившись, через плечо снова одарил провожаемого холодным взглядом, будто ведром холодной воды окатил, и, скривив верхнюю губу, с плохо скрываемым презрением добавил: – Конечно, если только сначала вы не изволите освежиться и выпить чаю.

– Я знаю, куда идти. Спасибо.

Йозеф обошел Хеллера и оставил на лестнице с этим его выражением отвращения на лице. Пока что оказанный прием и близко не предвещал, что визит завершится чем-то хорошим. Должно быть, Клавдиус не раз поминал Йозефа тихим словом, раз Хеллер ведет себя подобным образом.

С внезапно возникшим чувством отчуждения Йозеф шел по большому особняку в направлении отцовских покоев. В его детстве Клавдиус был замечательным отцом. Твердой, но любящей родительской рукой вел юного Йозефа по жизни, обуздав собственное желание привлечь его к участию в инвестиционных мероприятиях и заразить своей одержимостью найти развалины города, из которого вел происхождение их народ. Вместо этого Клавдиус позволил сыну следовать за страстью сердца по заранее выбранному пути океанолога.

Так было до тех пор, пока страсть сердца Йозефа не обрела форму прекрасной сирены по имени Бел.

Он остановился возле двери отцовской спальни и постарался выровнять дыхание. Толкнул дверь и молча прошествовал по толстому ковру к кровати с балдахином.

Клавдиус спал, и это было хорошо, поскольку Йозефу скорее удалось бы остановить морской прилив, чем скрыть потрясение, которое он испытал при виде отца. Как же бедняга постарел с момента их последней встречи!

У Клавдия почти не осталось волос. Розовая кожа, обтягивающая череп и кости лица, казалось, истончилась до предела. Щеки и лоб усеивали старческие пятна, а покоящиеся на красном одеяле руки были костлявы и начали скрючиваться от артрита. Лежал он чуть отвернувшись к стене, словно не желая видеть случайных посетителей.

Глаза Йозефа увлажнились, он зажал ладонью рот, чтобы заглушить прерывистое дыхание. Грудь сдавило, и откуда-то из глубины, словно пузырь из болотной топи, поднялась скорбь. Он зажал себе нос, чтобы подавить рыдание. Из его груди вырвался звук, похожий на сдавленный кашель, и по щекам Йозефа хлынули слезы.

От этого звука глаза Клавдия приоткрылись. Он медленно повернул голову, словно она вращалась на ржавой оси, отчаянно нуждающейся в смазке. Его когда-то яркие глаза теперь стали водянистыми, белки пожелтели. Но то, что Йозеф увидел в них, нанесло ему еще один сокрушительный болезненный удар.

Отцовские глаза переполняла любовь.

– Сынок. – Голос был надтреснутым от старости. Клавдиус поднял руку, чтобы дотронуться до Йозефа.

Тот опустился на колени возле кровати и взял отцовскую руку в свою. Он ощутил, какими хрупкими стали у отца кости, и снова всхлипнул. Клавдиус всегда был могучим, широкоплечим и способным на многое. Держался прямо, выпятив грудь, а в его глазах горел огонь честолюбия. Йозеф с трудом узнавал отца в изможденной фигуре под одеялом. Он прижался лбом к тыльной стороне исхудавшей ладони.

Клавдиус успокаивающе произнес «ш-ш-ш» и положил другую ладонь на кудри сына.

– Ты дома, – произнес, словно выдохнул, он. – Я могу умереть счастливым человеком.

Чувство вины поглотило Йозефа, он задрожал и почувствовал себя слабым. Поднял глаза на отца и понял, что не в силах хоть что-то сказать из-за застрявшего в горле кома. Зря он провел вдали от дома столько времени. Отец совершил то, чему нет прощения, но каким-то образом в итоге в сердце Йозефа одно только прощение и осталось. Ненавидеть всесильно Клавдиуса на расстоянии было легко, но сердце Йозефа отличалось мягкостью. Это говорили ему еще с детства. Он не мог больше злиться. Преступления были давними, причем настолько, что теперь уже ничего не значили. Отец действительно умирал. Теперь Йозеф осознавал это предельно ясно, а не как тогда, в своем бывшем кабинете в Гданьске, когда разбирал написанные от руки строки письма Хеллера.

– Из тебя получился бы блестящий разведчик, – произнес отец своим слабым голосом. – Отследить почти невозможно.

Йозеф фыркнул и, когда способность говорить к нему вернулась, ответил:

– Я знал, как сделать, чтобы никто не нашел.

Сотрудники отца умудрились обнаружить его – теперь уже штатного океанографа одной из лучших европейских компаний по подъему затонувших судов, – только когда он, вполне успокоившись, позволил упомянуть свое имя в газетной заметке о подъеме судна «Сибеллен».

Йозеф проигнорировал попытки поверенных Клавдия обсудить вопрос наследства. Но оставить без внимания письмо мистера Хеллера не смог: Клавдиус умирал и…

«…Если вы не желаете сожалеть всю оставшуюся жизнь, то немедленно приедете на Гибралтар».

Йозеф был в Гданьске, когда Майра ушла в Балтийское море, оставив на пляже свою плачущую дочь. Затаив дыхание, он смотрел сквозь листву низкорослых деревьев туда, где золотистый песок соприкасается с плотной колючей порослью, отделяющей пляж от проселочной дороги. Он чувствовал себя преступником. Стыд жег его изнутри за то, что он подглядывает за сиренами – матерью и дочерью в сокровенные моменты их жизни, но он должен был узнать. Была ли женщина, внешне так похожая на Бел, но так отличающаяся по характеру, его Сибеллен?

Она выглядела в точности как Бел, обладала теми же формами и ростом, но черты характера отличались. Майра говорила с другим акцентом, утверждала, что ей немного за тридцать, а еще – и это выглядело очень убедительно – что никакой иной жизни, кроме как в Канаде, не помнит.

Йозеф все же внимательно наблюдал за ней, и вот установил в конце концов, что она сирена. Только слишком поздно.

Когда ему удалось смириться с тем, что Майра ушла в океан, возможно, на долгие годы, дальше игнорировать письмо Йозеф не смог. Отказавшись от участия в операции Новака по поднятию очередного судна, сел на первый же рейс на Гибралтар.

– Если сможешь простить своего старого отца, – говорил Клавдиус, – он почиет с миром. Сможешь ли?

Йозеф кивнул и смахнул слезы.

– Как бы то ни было, я тебя прощаю. – Йозеф не стал говорить, что просить прощения Клавдиус должен у Бел и ее народа. Время обидных слов минуло. – Прости, что не появлялся так долго.

Клавдиус тихо кашлянул.

– Хорошо, что мы живем подолгу. Будь мы людьми, я провел бы без сына полжизни. А так, благодарен за счастливые десятилетия до твоего отъезда. – Сила, с которой отцовские пальцы вцепились в его ладонь, удивила Йозефа. – Мы узнали слишком поздно. Ты должен быть осторожен.

На миг Йозеф совсем растерялся. Неужели ослабело не только тело отца, но и его рассудок?

– Отец?

– Лукас, он… – Клавдиус ненадолго умолк, чтобы перевести дух. Было совершенно очевидно, что разговор его утомляет. – Он обнаружил… Но поздно. Слишком поздно для нас обоих.

Йозеф нахмурился при упоминании имени ученого, недоумевая, с чего это речь зашла о нем.

– И что же он обнаружил?

– Нам нельзя постоянно оставаться на суше. Ты должен обещать мне, что будешь плавать в море. Морская вода. Это должна быть морская вода. – В пылу объяснения Клавдиус приподнял голову с подушки.

– Ш-ш-ш, ты разволновался. – Йозеф положил руку на плечо отца. – Я и так плаваю, папа. И всегда это делал. Я очень люблю океан. – Странно было напоминать собственному отцу о своей страсти к воде и жизни в ней. А ведь именно это определяло саму сущность Йозефа, сколько он себя помнил.

– Лукас умер. – Клавдиус уронил голову на подушку. – И то, что убило его, сейчас убивает меня.

– О чем ты?

– Лукас называл это изнуряющей болезнью. Человеческий врач диагностировал бы РС.

– Рассеянный склероз?

Клавдиус кивнул.

– Симптомы те же, но причина другая. Лукас хотел изучить наш недуг до конца, но слишком ослаб и не закончил. Его ранние исследования показали, что недостаток солнечного света ослабляет иммунную систему. Мы видели смысл в том, чтобы жить как люди. Но потом…

Клавдиус умолк и судорожно вздохнул.

– Не спеши, – успокоил Йозеф отца и помог ему сделать несколько глотков из стоящего у кровати стакана.

Клавдиус продолжил уже медленнее:

– Позже он выяснил, что недостаток морской воды изнуряет нас иным образом. – Легкий смешок вырвался у него одновременно с кашлем. – Видишь, какова ирония? Мы так презирали тех, кто постоянно живет в океане. И кто же заслуживает презрения теперь?

У Йозефа возникла неприятная мысль. Если отец не преувеличивает, атланты никогда не смогут полноценно жить ни на суше, ни в море. Им всегда будет требоваться и то и другое. Амфибии в мире млекопитающих. Известно, что атланты, живущие исключительно под водой, отличаются болезненностью, и Лукас подтвердил это, будучи еще молодым исследователем. Йозеф помнил надменный и самодовольный тон друзей Клавдиуса, восхвалявших Лукаса за его открытия и еще глубже укоренявшихся в своей сухопутной жизни, проходящей в изобилии и достатке. Интересно, думал Йозеф, сколько членов отцовского близкого круга теперь мучается. Или умерло.

– Тебе надо отдохнуть. – Йозеф слегка пожал отцовскую руку. – Я понимаю, ты стараешься убедить меня следить за здоровьем, чтобы потом не страдать, как ты сейчас. Но поверь, отец, на этот счет волноваться не стоит.

– Скоро отдохну. – Клавдиус опустил веки, а когда поднял снова, время будто замедлилось. Его пальцы впились в ладонь Йозефа с новой силой, глаза старика засверкали. – У меня есть и хорошие новости, сынок.

– Может, поговорим позже? После того, как ты пообедаешь?

– Позже не будет. Есть только сейчас. Мы ее нашли, Йозеф. – Клавдиус улыбнулся сыну, и в уголках его глаз появились глубокие морщины.

– Что вы нашли?

– То, что я начал искать еще до твоего рождения! То, что искал всю жизнь. Мы нашли Атлантиду.

Йозеф ласково улыбнулся отцу, надеясь, что улыбка получилась не слишком горькой.

– Отец, вы нашли Океанос. Ты забыл? И забрали оттуда все ценное. Орихалка там нет. И, по словам твоих же юристов, даже произведений искусства там почти не осталось.

Клавдиус покачал головой.

– Я не про Океанос. Океанос, как тебе прекрасно известно, находится на Азорских островах. А Атлантида – в Африке. Она стояла на побережье, но с течением веков Сахара поглотила ее руины. Ее прекрасно видно со спутника!

Клавдиус снова хрипло усмехнулся, и на этот раз действительно с долей веселости. Он хлопнул своей ладонью по ладони Йозефа – легкий товарищеский шлепок.

И продолжил:

– Все это время она была прямо перед нами. Под самым носом!

Сомнения Йозефа немного отступили, но только слегка.

– Откуда ты знаешь, что это Атлантида?

Клавдиус указал на ящик, разместившийся на старинном деревянном письменном столе возле окна.

– Там мои папки.

Йозеф взял обитый кожей деревянный ящик и сел на край отцовской кровати. Он вытащил одну из папок, открыл ее и начал переворачивать страницы исследования. Оно состояло из множества статей, как напечатанных, так и рукописных. На полях большинства страниц имелись карандашные заметки, а еще – фотографии рыжеватых камней и битого щебня, которые на вид ничего интересного собой не представляли.

– Там, где про Мавританию. – Клавдиус снова тихо кашлянул, но на лице его играла улыбка. – Структура Ришат.

Йозеф перестал шуршать страницами и уставился на отца.

– Око Сахары?

Он знал об этой аномалии. Ученые десятилетиями бились над ее природой и происхождением.

– Оно самое, – подтвердил Клавдиус.

Выдернув из папки спутниковый снимок с ярлычками «Мавритания» и «Структура Ришат», Йозеф отставил ящик в сторону и повернул лист так, чтобы отцу не приходилось напрягаться, рассматривая.

– Видишь? – спустя некоторое время спросил его Клавдиус.

Йозеф впился глазами в рыжевато-коричневую пустошь Сахары и впечатанное в нее геологическое образование идеально круглой формы.

– Однако от океана весьма далеко, – заметил он, скользя взглядом по пустыне между руинами Атлантиды и западным побережьем Африки.

Клавдиус издал горловой звук, который мог выражать как насмешку, так и раздражение.

– Мы исследовали тысячи километров вдоль побережья, но нам никогда не приходило в голову заглянуть за береговую линию, в глубь пустыни. За многие тысячелетия материки изменили очертания. Но при всем при этом от Атлантики не так уж и далеко, всего пятьсот восемьдесят пять километров.

Йозеф ясно видел знаменитые концентрические круги Атлантиды. Такая форма не могла возникнуть в природе естественным образом. Он даже припомнил платоновское описание Атлантиды, поскольку в детстве отец частенько заставлял его декламировать произведение вслух.

– Участки моря и суши, бо́льшие и меньшие, поочередно опоясывают друг друга, – процитировал Йозеф. – Две окружности земляные, три – водяные…

Закончил декламировать «Крития» он уже вместе с отцом.

– Кольца, словно выточенные на токарном станке, с центром точно посередине.

– Видишь горный хребет на севере?

Йозеф утвердительно кивнул. И расплывчатые русла ручьев, питавшихся от какого-то давным-давно высохшего источника, не ускользнули от его взгляда.

– А еще я вижу следы рек и водопадов.

Йозеф почувствовал, что горло снова перехватило от нахлынувших эмоций. Сомнения рассеивались, как туман под лучами утреннего солнца.

Его внимание привлекло математическое уравнение на полях.

– А это что?

– Это перевод из стадиев в километры. Платоновы измерения.

– А источники? – Йозеф вспомнил, что в описании Платона центральный атлантский акрополь питали два источника – один горячий, другой холодный. – Удалось доказать, что они существовали?

– Да, в самом сердце структуры мы нашли свидетельство наличия пресной воды, а на прилегающей территории – соленой.

Йозеф сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Этого было достаточно – в отцовской дотошности он не сомневался.

– У тебя получилось.

– Мое второе самое горькое сожаление, что я никогда не увижу все это своими глазами, – вздохнул Клавдиус.

Взгляд Йозефа метнулся на отца.

– А какое первое?

Клавдиус выдержал взгляд сына.

– Первое ты уже знаешь. – Отец нежно погладил Йозефа по руке. – Теперь ты можешь поступить со всем этим на свое усмотрение. Это исследование теперь твое. На твоих коленях – величайшее открытие века, сынок. И я не знаю человека, который распорядился бы им лучше.

Пальцы Клавдия сжали предплечье Йозефа.

– Атлантиду признают официально. Ее больше не посмеют называть мифом или, что еще хуже, псевдоисторией. – На лице Клавдия отразилось прежнее презрение к подходу историков, отрицающих существование Атлантиды.

– Мне не терпится изучить все от корки до корки. – Йозеф захлопнул крышку ящика и погладил ее. – Но сейчас я хочу, чтобы ты отдохнул.

Скрюченные пальцы Клавдия снова впились в Йозефа.

– Есть кое-что еще, кое-что… – Казалось, он подбирает слова.

– Что, папа?

– Я не хочу лишиться прощения, которое ты даровал своему умирающему отцу, – проговорил Клавдиус, – но кое-что ты должен увидеть. Сам, собственными глазами. Так будет лучше, нежели я стану пытаться описать словами…

Старик, судорожно согнувшись, зашелся резким приступом сухого кашля. Йозефу показалось, что легкие Клавдия состоят из хвороста и набиты древесными опилками.

– Ш-ш-ш. – Он взял с тумбочки стакан воды и вложил в протянутую руку отца.

Клавдиус поднес стакан к губам и жестом указал на тумбочку.

Йозеф открыл ящик и обнаружил там письмо на свое имя с адресом стамбульских апартаментов, где он не появлялся уже четырнадцать лет. Конверт оказался тяжелым.

Внутри обнаружилась связка из трех ключей: два из латуни, третий – маленький цилиндрический ключик из какого-то серого металла. Один из латунных ключей Йозеф даже узнал по необычной головке, увенчанной крохотной геральдической лилией, – он был от внешней двери лаборатории Лукаса. Вот уж где Йозефу меньше всего хотелось бы оказаться снова!

Само отцовское письмо содержало мольбу вернуться домой. Там говорилось, что Йозеф должен «…немедленно приехать. У приложенного цилиндрического ключа не существует дубликата, а жизнь висит на волоске…».

Манипулятивно и до безумия туманно.

– Чья жизнь висит на волоске, отец? Твоя? – Йозеф судорожно сглотнул. Неужели появись он тут раньше, и весь этот кошмар можно было бы предотвратить?

В памяти всплыло язвительное приветствие Хеллера.

«Ваше пренебрежение отцом на пользу ему не пошло, как сами увидите. Если бы вы вернулись домой раньше, он бы так не страдал».

– Ты должен увидеть сам, сын мой. Остальные ключи, которые тебе понадобятся, – в ящике моего письменного стола. – Клавдиус отдал Йозефу стакан с водой, и его глаза закрылись с разной скоростью. Даже зрачки у него, казалось, были разного размера.

– Тогда отдыхай. Это все, что тебе нужно сейчас. – Йозеф поцеловал отца в сухой прохладный лоб и вышел из комнаты, ощущая в кармане тяжесть ключей.

Глава 1

Антони разочарованно фыркнул, откинулся на спинку кресла и начал яростно тереть глаза ладонями.

– Не получается? – Я подошла к нему со спины и принялась массировать плечи.

Два дня кряду Антони просматривал на планшете фотографии из «Винтерхюр». Глаза у него стали как стеклянные и покраснели в уголках из-за того, что он их тер. Словно блокнот истрепал маленький торнадо, стол устилали исписанные листки бумаги – мой любимый пытался сделать перевод.

– Сдается мне, я не осилю, – пожаловался он уже не впервые за утро. – Я просто недостаточно хорошо владею языком, а того, кто фотографировал, интересовали исключительно драгоценные камни, а не связанная с ними история.

Я взглянула на маму. Она стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку и сложив руки на животе.

– Точно не хочешь попробовать еще раз?

– Я же говорила, солнце мое. Это написано на атлантском, а не на морийском. Хорошо еще, что кто-то из нас хотя бы видел этот язык раньше.

– Хорошо… – задумчиво повторил Антони.

Мы с мамой уставились на него. Со свежевымытыми, но так и не увидевшими расчески волосами он напоминал озадаченного ежа.

– У тебя такое лицо, будто ты что-то придумал, – сказала я.

– Луси. – Антони попытался обернуться ко мне, оставаясь сидеть, и я, опасаясь за его шею, обошла кресло и встала сбоку.

– Луси? – Я, конечно, знала, о ком он говорит, но в тот момент зачем-то сделала вид, что не понимаю.

– Женщина, которая научила меня тому немногому, что я знаю. Она единственная в силах нам помочь.

Майра прошла в комнату и расположилась напротив Антони.

– И как же мы с ней свяжемся? У тебя сохранился ее номер?

– Или, например, адрес электронной почты? – Мои пальцы слегка похолодели при мысли о том, что Антони мог хранить контакты своей бывшей. Но я проигнорировала тихо постукивающую в дверь моего сердца ревность. Ее я впускать не собиралась. Вопрос был слишком важен, а Антони заслуживал исключительного доверия.

Он наморщил лоб и покачал головой.

– Нет. Я обещал ей, что не сохраню контактов.

Я склонила голову набок и посмотрела на любимого.

– Странное обещание. Ты с ней поссорился?

– Нет, мы разошлись по-хорошему. Просто она… не захотела сохранить связь. Наверняка у нее были на то причины. – Внезапно лицо Антони просветлело. – Но ее номер нам и не нужен. Ты же можешь ее позвать.

– Только если буду знать ее полное русалочье имя. Оно тебе известно?

Взгляд Антони снова потух.

– Я знал ее только как Луси. Она никогда не называла мне других имен, и даже фамилии.

– Ну, вот и приехали! – Майра откинулась на спинку кресла и, согнув колено, притянула одну ногу к себе. Переплела пальцы на колене, положила на них подбородок и замерла в задумчивости.

Антони напряженно покусывал щеку. Затем он схватил со стола планшет, и его пальцы затанцевали по экрану.

– Может, и нет. Она же показывала мне эти памятники в Варшаве и сказала, что они изображают ее. – Антони, сверкнув глазами, глянул на нас с мамой и начал вбивать слова в поисковую строку. – Я, конечно же, думал, она шутит. Просто посмеивается надо мной.

На экране планшета появилась страница текста с заголовком «Варшавская русалка».

Я придвинула стул ближе к Антони, чтобы лучше разглядеть написанное.

Справа виднелись два изображения. Верхнее представляло собой алый гербовый щит с белокурой русалкой, держащей в одной руке занесенный меч, а в другой – щит. Верхнюю часть герба венчала корона, а под ним имелась надпись: «Герб Варшавы».

– Ого! – вырвалось у меня. – Мам, иди посмотри.

Мама подошла ко мне с другой стороны, и мы все впились глазами в текст статьи.

Под теперешним гербом Варшавы находилось изображение прежнего, несильно отличающегося, только цвет щита был зеленым, а существо на нем походило на химеру: женские голова и торс дополняли хвост и крылья дракона и ноги, напоминающие утиные.

– Она объяснила, что этот создали прежде, чем разглядели ее получше, – сказал Антони, показав на зеленый герб. – Отвратительная, правда?

– Тысяча шестьсот пятьдесят второй? – тихо переспросила мама, прочитав надпись под изображением. – Сколько же ей лет?

– «Впервые это существо появилось на гербе в тысяча триста девятнадцатом», – прочитала я вслух, показывая на дату. По коже у меня побежали мурашки, и я уставилась на мать. – Как это возможно? Неужели сирена способна столько прожить?

Мама подняла одно плечо, при этом лицо ее выражало удивление.

– Почему нет?

– Взгляните-ка сюда! – Антони большим пальцем прокрутил страницу вниз. – Мне до сих пор не верится, что все это изображения женщины, которую я знал лично.

На странице имелись фотографии трех статуй прекрасных сирен – каждая с занесенным над головой мечом и щитом, еще одна русалка в пылу сражения была выполнена в виде герба на стене. А последнее изваяние, более современное и лаконичное, только приблизительно напоминало сирену, притом безоружную.

Также в статье приводились другие гербы, выполненные в разные исторические эпохи.

– Прокрути вверх, давай почитаем, что там написано. – Я погладила Антони по руке, и он вернулся к началу страницы.

– «Легенда о варшавской русалке», – прочитала мама вслух, пока каждый из нас пробегал текст глазами. – Тут говорится, что она была поймана купцом и спасена рыбаками и с тех пор стала защитницей города.

Следующая часть вызвала у меня восторженный смех.

– Статуя Маленькой русалочки в Копенгагене изображает ее сестру!

– Смотрите, – проговорил Антони странно срывающимся голосом. – Вот же оно, черным по белому.

Я снова прочитала вслух, и по спине у меня побежали мурашки.

– Польская syrenka родственна сирене, однако правильнее считать, что она ближе к пресноводной русалке Мелюзине.

Мы с Антони обменялись недоверчивыми взглядами.

– Луси, – произнес он, а затем добавил: – Ме-люзи-на. Так ведь? Это же оно?

Майра кивнула.

– Это ее имя, да. – Она положила руку мне на плечо. – Не знаю, как тебе, но мне после прочтения такого прямо-таки не терпится познакомиться с этой шестьсот-с-чем-то-летней русалкой-воительницей, причем не только из-за ее способности разбирать письмена атлантов. Так что скажешь?

Я сумела лишь кивнуть в ответ.

* * *

Призывать Луси я решила отправиться на пляж к каменному выступу, с которого обычно звала свою мать.

Пошла туда одна на закате и уселась на камни, свесив ноги в Балтийское море. Закрыв глаза, я настроилась на звук воды. Волны мягко плескались о камни и тихо шипели на песчаном пляже у меня за спиной. Я позволила своим мыслям опуститься под воду к симфоническим звукам подводного мира.

«Мелюзина».

Имя выплыло из моего сознания подобно тому, как чьи-то пальцы выпускают бумажный кораблик лениво качаться на воде.

«Мелюзина», – шептал мой разум, посылая это слово сквозь толщу воды, словно бесшумную ударную волну.

Сначала не было слышно вообще ничего. Ничего, кроме щелчков, потрескивания и невнятного воркования подводной вселенной.

«Мелюзина».

На сей раз с большим нетерпением. Не знаю, как долго я ждала и сколько раз пыталась привлечь внимание Луси, но, когда она в конце концов ответила, я ощутила всю силу ее сопротивления. Это противодействие застало меня врасплох. Когда я призывала маму, она была не способна сопротивляться. Возможно, Луси оказалась могущественнее в силу такого возраста. Возраста и силы. У меня возникло ощущение, что она слышала меня с самого первого раза, но предпочитала игнорировать. И еще мне стало любопытно, каково это, когда кто-то вторгается в твое сознание и зовет. Отогнав от себя эту мысль, я сосредоточилась на другом. Вместо того чтобы просто приманивать Луси к себе, я попыталась несколько углубить нашу связь.

«Ты нам нужна».

Я почувствовала упрямое нежелание признавать мое присутствие.

«Я не уйду, – мысленно сообщила я Луси. И добавила после паузы: – Прости».

Разговор получался туманный и трудный. Я бы с радостью объяснила Луси подробнее, с чего рискнула ее побеспокоить, но понимала, что буду только дальше запутывать и раздражать ее.

Я просила ее посетить меня и не оставляла усилий до тех пор, пока она не признала с неохотой мое присутствие и не позволила сопротивлению исчезнуть. Она не обрадовалась. Я чувствовала ее недовольство так же явственно, как собственное нежелание вторгаться в ее жизнь.

Но все же она шла на мой зов, и только это имело значение.

Я открыла глаза, и внешний мир снова принял меня в свои объятия. Моего слуха достигали разные звуки, волосы трепал ветер. Вокруг стемнело, и на горизонте цвета индиго мне подмигивало несколько звезд. С ощущением онемения во всем теле я поднялась на ноги и отправилась домой.

На дороге, где-то посередине между углом особняка и задними воротами, ведущими во двор, я увидела Антони. Он заметил меня, остановился и подождал.

– Я уже начал беспокоиться. – Он чмокнул меня в губы, приобнял за плечи и повернулся в сторону дома.

– Немного затянулось.

– Но у тебя ведь получилось? Ты дозвалась? – Антони смотрел на меня сверху вниз, на его встревоженное лицо легли полосы света от уличного фонаря.

– Дозвалась.

– Тебе известно, когда она будет здесь?

– Скоро. Прости, но это все, что я знаю.

– Запутанно. – Антони попытался улыбнуться, но мне была хорошо заметна тревога в его глазах.

– Почему ты беспокоишься? – спросила я, хотя мне казалось, что и так понятно.

Антони выдохнул, но улыбка исчезла.

– Странно, да? Встречаться с бывшей. Хотелось бы избежать неловкости.

– Не получится. – Я не смогла удержаться и ответила честно. – Но ты в этом не виноват. У тебя есть бывшая, так уж случилось, что она сирена, и как раз та, что нам нужна. Я благодарна судьбе за то, что ты ее когда-то встретил. Если бы этого не произошло, эта загадка поставила бы нас в тупик.

Мы подошли к воротам, Антони отодвинул щеколду и толкнул створку, пропуская меня вперед.

– Что я могу сделать, чтобы облегчить тебе задачу? – спросил он.

На этот вопрос ответить было сложнее. Хотелось ли ему услышать мое признание, что втайне я желаю, чтобы он недвусмысленно дал понять Луси, что я его единственная женщина – точнее, единственная сирена? Мне хотелось, чтобы она знала: что бы ни происходило между ними раньше, это давно закончилось и никогда не разгорится вновь. Я хотела, чтобы в ее присутствии Антони бросал на меня любящие взгляды, как бы тайно прикасался ко мне хоть кончиками пальцев. Мне хотелось, чтобы она видела его равнодушный, лишенный эмоций взгляд, если он обращен на нее.

Сущий, конечно, бред. Умом я все понимала. Будь Луси человеческой женщиной, я бы вряд ли испытывала подобные чувства. Да чего уж там, я точно знала, что не испытывала бы. Но Луси – не человек. Она сирена, к тому же невероятно старая и опытная. Она была бывшей моего любимого мужчины, и потому для меня все не так однозначно, как если бы она оказалась обычной девушкой.

– Ты и так все делаешь, – вырвалось у меня после всей этой внутренней чехарды мыслей и эмоций, кувыркавшихся в моей голове, словно галька в откатывающей от берега волне. – Это ведь отношения с твоих университетских времен, так что не нужно ничего делать. Нам повезло уже в том, что ты был знаком с ней, пусть и не зная о ее сущности.

Вид у Антони по-прежнему был несчастным.

– Чувствую себя по-дурацки.

– Почему? – Я остановила его и положила ладони на его предплечья.

– Потому что она ведь сказала мне, кем была. Ясно как день. Она показывала мне произведения искусства в городе и даже мало-помалу учила тому, что я считал выдуманным языком. Но все это было настоящим! Она понимала, что я никогда ей не поверю, и просто поддерживала мое убеждение, крутя фактами, не отличимыми от сказки. Поэтому я и чувствую себя идиотом. – Выражение его лица стало страдальческим. – Это унизительно.

Я вскинула руки и обняла Антони. В этот миг от противоречивых и противоречащих здравому смыслу чувств – ревности, неуверенности и неловкости – не осталось и следа.

– Ты не должен чувствовать себя глупо. Ты просто реагировал как любой другой человек, которого потчуют подобной историей. Мир не знает о нашем существовании.

– Ну, кое-кто в Варшаве знает. Иначе с чего бы все эти художники стали изображать Луси – настоящую живую русалку – на своих гербах и в своих парках?

Я отпустила Антони и отступила назад.

– Если хочешь, мы можем спросить у нее об этом, когда она появится.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал он.

– Я знаю.

Мы молча прошли через двор и быстро зашли в дом, чтобы сообщить остальным о прибытии очень важной гостьи.

Глава 2

По мере приближения рокот мотоцикла, напоминающий ворчание бесцеремонно разбуженного великана, становился громче.

В открытых воротах особняка Новаков показалась стройная мотоциклистка на старинного вида байке, и я встала со ступеней крыльца. За моей спиной открылась дверь, и из дома вышла мама. Она спустилась по ступеням, и мы вместе сошли на подъездную дорожку, где тем временем остановился мотоцикл.

Луси откинула подножку и поставила свой байк.

Время остановилось, пока она просто смотрела на нас с мамой в упор, а мы таращились на нее.

Разглядеть ее лицо, пока его скрывал блестящий сине-зеленый шлем с черным визором, представлялось невозможным. Одета в темно-коричневый кожаный костюм: облегающую короткую мотокуртку и штаны. Ботинки на шнуровке доходят до середины голеней. На руках мягкие, изрядно поношенные черные кожаные перчатки. Первым делом Луси стянула их, явив нам длинные пальцы с острыми ногтями и бледную, как у меня, кожу. Руки метнулись к ремешку шлема, застегнутому под подбородком чуть сбоку. Расстегнув замок, она обеими руками взялась за шлем и сняла его с головы.

Из-под шлема показались светлые волосы, но не рассыпались каскадом, поскольку были неровно подстрижены чуть ниже мочки уха. Волосы либо порядком спутались за время долгого путешествия, либо она сама неровно откромсала их тупыми ножницами. Цвет ее волос был пшеничным, но, когда на них падали лучи проглядывающего из-за деревьев солнца, они отливали скорее серебром, чем золотом. А вот черты ее лица – из-за солнца и порожденных им теней – мне никак не удавалось рассмотреть. Луси слезла с мотоцикла и, повернувшись к нам спиной, аккуратно пристроила шлем на руле. Потом она провела растопыренными пальцами по волосам, словно переводя дух, и повернулась к нам лицом.

Я наконец смогла хорошенько разглядеть самую старую из всех известных мне сирен, возможно, старейшую в мире.

Вид у нее был не очень-то радостный.

Посреди лба сходились две прямые черточки бровей, пристальный взгляд был направлен на нас. Глаза Луси, зеленые, как изумруды, источали холод. Она расстегнула молнию на куртке, я заметила, как у нее под рукой блеснул металл, и глянула на маму, но спросить, видела ли она то же самое, не успела, поскольку Луси уже подошла ближе.

Она оказалась выше нас, стройной, длинноногой и довольно широкоплечей для женщины. Кожаные штаны обтягивали мощные бедра. Лицо ее было, бесспорно, красиво, но что-то в нем порождало желание отвести взгляд. Я этого не сделала, но пришлось приложить усилие. Кожа Луси напоминала отполированный мрамор и, наверное, оказалась бы холодной и твердой на ощупь, рискни я до нее дотронуться. Кроме прямого шрамика на верхней губе и еще одного на шее, ее кожа была гладкой, без изъяна, матовой и чистой. Однако взгляд выдавал в ней долгожительницу.

Она остановилась перед нами и поочередно глядела то на меня, то на мать.

– На моем веку случалось много необычных дней, – сказала она.

При звуке ее голоса мой рот приоткрылся. Еле слышный, он словно исходил из пересохшего, напряженного горла. Я в испуге опустила взгляд ниже, на ее шею, и только тогда заметила третий шрам. Тонкая белая линия шла вдоль ее гортани. Посередине можно было различить небольшой сморщенный кружочек. Он стал заметен, когда вышло солнце и кружочек образовал едва видимую тень.

– Но этот просто выдающийся, – продолжила Луси своим скрипучим голосом. Взгляд ее метнулся на стоящую справа от меня маму. – Государыня. – Она снова посмотрела на меня. – И элементаль.

Она подступила на шаг ближе и посмотрела на меня сверху вниз. Наши взгляды встретились и задержались. Ее был суровый, но любопытный. Она заговорила, обнажив зубы:

– Ты звала?

Способность говорить наконец вернулась ко мне.

– Прошу извинить меня за вторжение… Чем бы вы ни занимались, когда я вас позвала. Но как только вы узнаете, для чего я это сделала, надеюсь, все поймете.

– Тогда продолжай, – велела она.

Я кивнула и жестом пригласила ее в дом.

– Спасибо, что приехали, – промямлила я, чувствуя, что выгляжу в высшей степени убого.

Луси издала какой-то непонятный звук. Возможно, недовольное ворчание? Выражение согласия? Она прошла мимо нас и стала подниматься по ступенькам. Когда она подошла к двери, до меня донеслось ее хриплое бормотание:

– Выбора особо не было.

В момент, когда Луси потянулась к дверной ручке, та повернулась, и дверь открылась изнутри.

Антони и Луси оказались друг напротив друга. Выражения лица Луси я видеть не могла, а взгляд вытаращенных глаз Антони был намертво прикован к ней. Так они и стояли – пара застывших фигур.

Из-за плеча Антони высунулась голова Эмуна.

– Здравствуйте, – весело поприветствовал он Луси. – Рад, что вы добрались. Проходите же. – Эмун энергично похлопал Антони по плечу, будто стараясь пробудить ото сна, и тот отошел в сторону.

Я оказалась достаточно близко от Луси, чуть позади и сбоку, и увидела выражение ее лица в тот момент. Глаза нашей гостьи широко раскрылись от изумления.

Она повернула голову, посмотрела на меня, затем на мою мать и снова на Эмуна.

– Государыня, элементаль, бывший парень и тритон. Я выехала из Варшавы рано утром в плохом настроении, но стоило оказаться здесь уже просто ради того, чтобы увидеть вас четверых вместе.

Луси переступила через порог и оказалась в вестибюле, а мы с мамой пошли следом. Когда Антони закрывал за мной дверь, он слабо улыбнулся.

– Я считала твой вид вымершим, – обратилась Луси к Эмуну.

– Мне часто так говорят, – ответил тот.

Мы впятером стояли, образовав неровный круг, и смотрели друг на друга.

Луси с каменным выражением лица сверлила взглядом Антони.

Наконец он сказал:

– Прости меня, Луси. Я знаю, что дал тебе слово, и сдержал бы его, оставил тебя в покое, если бы не эти двое. – Он показал на нас с мамой.

– Стало быть, ты догадался, кто я. В конце концов. – Когда Луси заговорила, каменное выражение сошло с ее лица, и она, по-видимому, расслабилась. В полумраке вестибюля ее глаза казались черными, и в них засветилось то, что я приняла за юмор. Она подмигнула Антони.

При виде этого дружеского жеста я поняла, что мы – Антони, мама и я – замерли по стойке смирно, как солдаты. Руки Луси расслабленно повисли вдоль тела, и она перенесла вес с ноги на ногу, будто дремлющая под деревом лошадь. Эмун стоял уперев руки в бедра и переводил серьезный взгляд с одного лица на другое в ожидании чего-нибудь интересного. Мне показалось, что происходящее его веселит.

Именно Эмун нарушил эту живописную картину. Он кашлянул, и на его щеке на короткое время появилась ямочка.

– Может, нам устроиться вон там? – Он махнул рукой в сторону того самого зала, где мама поведала нам свою невероятную историю. – Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? У Адальберта и Фины сегодня выходной, так что я с радостью принесу всего, чего ваша душа желает.

– Я помогу, – подхватила я, радуясь возможности отлучиться хотя бы на минуту.

По дороге на кухню мы с Эмуном переглянулись.

– Как думаешь, что у нее с голосом? – спросила я, стараясь тихонько шептать. – Явно не простуда. Ты же видел у нее шрам?

Эмун кивнул, схватил поднос и полез в шкаф за стаканами и чашками, а я тем временем поставила чайник.

– Интересно, сохранился ли у нее русалочий голос?

Я на секунду задумалась. До сего момента мысль об этом мне даже в голову не пришла.

– Почему бы тебе не спросить? – предложила я.

– Сама спроси. – Эмун толкнул меня локтем в плечо, когда я закладывала в чайник пакетики с чаем. У него на щеке снова появилась та самая ямочка. – Она до жути страшная.

– Я заметила. – Можно было бы подразнить Эмуна насчет того, что он сам страшный. Ведь до того, как я познакомилась с Луси, наиболее пугающим из известных мне морийцев был он – ну, пока я не поняла, что внутри он неженка. А иметь своим врагом Луси однозначно не стоило. Тот факт, что я позвала ее сюда, уже ставил меня в неудобное положение ответственного за все, что могло произойти дальше.

– Знаешь, мне кажется, у нее под курткой пистолет, – шепнула я Эмуну после того, как мы поставили воду, кофе и чай на два подноса.

Он и ухом не повел.

– Ну, это меня нисколько не удивляет.

Когда мы подходили с подносами к залу, я услышала, как Антони комментирует стрижку Луси. Видимо, во времена их знакомства волосы у нее были длинные. Я поискала глазами маму, но в комнате ее не оказалось.

– А где Майра? – спросил Эмун, когда мы поставили подносы на столик возле дивана.

– Пошла за планшетом, – пояснил Антони. – Он заряжается в подсобке у Адальберта.

Я села рядом с Антони, и Луси не сводила с меня глаз. Я выдержала ее взгляд, не моргнув и глазом. Мое внимание привлекли ее серьги – маленькие аквамарины грубой огранки. Она поняла, что я заметила.

Ее взгляд скользнул по моим ушам к шее, а затем к рукам.

– Я не могу его носить, – объяснила я, беря чайник и начиная разливать чай по чашкам.

Впервые Луси была застигнута врасплох.

– Что значит ты не можешь? Ты должна его носить.

Я покачала головой.

– Он для меня смертельно опасен. Отчасти поэтому мы вас и вызвали.

Луси посмотрела на меня так, будто на моем лице вдруг появился второй рот.

В комнату вошла мама с планшетом и папкой увеличенных и распечатанных фотографий. Она села рядом с Луси, но не вплотную, планшет и папку поместила на широкую столешницу, раскрыла папку, вытащила из нее шесть фотографий и разложила перед гостьей в ряд.

– Антони говорит, вы умеете читать на атлантском, – сказала Майра, взяла чашку с чаем и откинулась на спинку дивана.

Луси сосредоточилась на фотографиях. Ее взгляд медленно изучал лежащие перед ней изображения руин. Она сдвинулась вперед.

– Где вы это взяли?

Учитывая скрипучесть ее голоса, тон было определить сложно, но на лице ясно читалось потрясение. Она поднесла поближе к глазам одну из фотографий.

– Это долгая история, которую мы с радостью вам расскажем, если согласитесь помочь, – ответил Эмун.

– Помочь в чем? – Она оторвала взгляд от фотографии и перевела на Эмуна.

– Мы хотим найти источник заклятия сирен. – Я поставила свою чашку и положила руки на колени. – Понимание того, что написано на этих фрагментах, должно помочь нам напасть на след, но прочесть нам никак не удается.

– По крайней мере, получается недостаточно хорошо, – вставил Антони.

Луси глянула на него, и в уголках ее губ заиграла едва заметная ухмылка, однако в полноценную улыбку не переросла.

– А ты ведь запомнил кое-что из того, чему я тебя учила, верно?

– Немного.

– И ты считал, что это выдумки.

– Ты говорила мне много такого, что я считал выдумками, – ответил Антони. – Но это же правда? Все эти произведения искусства, все эти гербы и статуи. Они действительно изображают тебя.

Луси протяжно выдохнула.

– Не нужно было тебе говорить. Мне в самом деле стоит бросить пить, – добавила она. – Из-за этого я становлюсь небрежной. Возможно, я думала, ты забудешь, а может, решила, что это неважно, поскольку ты все равно уезжал из Варшавы. Это было безответственно и глупо с моей стороны.

– Мы рады, что вы все-таки ему рассказали, поскольку это знание, возможно, спасло ему жизнь, – сообщила я Луси.

Она молча выслушала наше с Антони и Эмуном повествование о группе «Винтерхюр» и обнаруженных нами в подземном зале драгоценных аквамаринах. Мы поведали ей о том, что эти камни позволяют людям дышать под водой и что негодяи из «Винтерхюра» планировали продать их тому, кто предложит самую высокую цену. Также мы признались, что привезли аквамарины с собой и изначально собирались вернуть их сиренам, всем, кого сможем дозваться. Но потом Эмун сформулировал проблему с заклятьем.

В глазах Луси появился опасный блеск, когда Майра вкратце сообщила ей о том, что произошло с Океаносом и жившими там сиренами.

– Океанос был моим домом, – проскрипела Луси и посмотрела на мою мать. – Это было задолго до вашего рождения. А потом моим домом стала Варшава.

– Как это возможно, что русалка выбирает своим домом город без выхода к морю? – поинтересовалась я.

По мере того как время шло и мы посвящали Луси в свои тайны, она становилась уже не такой страшной. Она не назвала нас свихнувшимися и не бросилась обратно к своему мотоциклу. Все это ее даже заинтересовало. Теперь, когда лед немного подтаял, я почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы немного прощупать почву.

– Река Висла протекает через Варшаву, а затем дальше на север к Балтийскому морю, – объяснила она. – У меня есть доступ к реке через подземный проток, ведущий прямо от дома. Я могу мгновенно и в любое время оказаться в пресной воде, а в соленой – если есть время преодолеть путь до Балтики. – Она слегка вздернула подбородок. – Если только можно назвать Балтийское море соленым. – Луси посмотрела на меня. – Вот так я и услышала твой зов. В тот момент я плыла. По Висле.

Для меня стало открытием, что она могла слышать мой голос в пресной воде, но я не стала говорить об этом вслух.

– Вам никогда не хотелось вернуться в Океанос? – спросила мама.

– Как я уже сказала, теперь Варшава мой дом. И останется моим домом до самой моей смерти; я больше не покину ее. Я уже совершила эту ошибку однажды, и повторять ее не собираюсь. – Она метнула взгляд на меня. – Если, конечно, не услышу зов, который не смогу проигнорировать.

– Больше я так с вами не поступлю, – заверила я и, не успев опомниться, подняла руки в защитном жесте. – Но сейчас мы будем вам очень признательны за помощь.

– Сдается мне, вы поставили себе невыполнимую задачу, однако желаю удачи, – ответила Луси, снова опустив взгляд на лежащие перед ней фотографии. – Я сделаю все, что смогу. И если каким-то чудом у вас получится помочь сиренам, признательна буду уже я. – Она дернула подбородком в сторону Эмуна, что, как я поняла, было некой ее особенностью. – И если снятие заклятья приведет к тому, что ему подобных станет больше, за это я тоже буду вам благодарна.

Мы облегченно посмотрели друг на друга: Антони, моя мать и я. Но, глянув на Эмуна, я заметила, что он во все глаза смотрит на Луси, в полной мере демонстрируя обе свои ямочки.

Глава 3

– А она та еще штучка, да? – Хрустнув коленями, Эмун спустился на две ступени вниз и уселся рядом со мной.

Я снова устроилась на лестнице перед центральным входом в особняк. Здесь было лучше всего наслаждаться весенним солнышком, поскольку дом закрывал собой от дующих с Балтики ветров. Свежий кофе и испеченное Финой печенье – предварительно вынутое из морозилки и разогретое в микроволновке – превращали это место в поистине райский уголок. Дом часто наполнял аппетитный аромат печенья с изюмом, и лучше всего было есть его сразу из духовки, но теплым из микроволновки тоже неплохо.

– Кто? – спросила я, чувствуя, как во рту тает кусочек теплого печенья с маслом и заполняет голову блаженной пустотой. Секундой позже до меня дошло. – Луси?

Эмун кивнул и криво улыбнулся, заметив в уголке моего рта крошки.

Я вытерла губы салфеткой и сделала большой глоток кофе.

– Да уж. – Я пожала плечами и постаралась придать голосу безразличный тон. – Ну, если ты считаешь русалку-защитницу возрастом в несколько сот лет штучкой. Как по мне, так это какие-то дремучие века.

Эмун легонько толкнул меня плечом, возмущенно фыркнул и тут же рассмеялся.

– Мне тут на секунду показалось, что ты это серьезно.

Я вернулась к поеданию печенья.

– Как думаешь, сколько времени у нее уйдет на… – Он таинственно пошевелил пальцами в воздухе.

– Перевод?

Эмун надул щеки и резко выдохнул.

– Если можно это так назвать. Скорее, какая-то запутанная мешанина примитивных рисунков и знаков. Мне кажется, никто в них не разберется.

– Посмотрим.

– Антони ей помогает, – добавил Эмун, бросая на меня косой взгляд.

– Мило с его стороны, – беззаботно парировала я и откусила печенье.

В кармане моего худи завибрировал телефон. Я поставила кофе и достала аппарат. Увидев определившийся номер, я невольно сглотнула.

– Триста пятьдесят? Это какой страны код?

– Понятия не имею. – Пока я таращилась на экран, Эмун выхватил у меня остаток печенья.

– Какой же ты… брат! – Нажав на кнопку приема, я поднесла телефон к уху. – Алло!

– Тарга?

Мужской голос, с акцентом, и мне не знаком.

– Кто говорит?

– Это Йозеф.

Я резко выпрямилась, выпучив глаза.

– Что? Кто это? – спросил Эмун. Я почти слышала, как он проглотил большой кусок печенья и тот идет у него по пищеводу.

– Я понимаю, что вы меня толком не знаете, – говорил Йозеф, – мы не были официально представлены друг другу, но, возможно, вы слышали, как ваша мать упоминала меня один или два раза?

– Упоминала, – ответила я. – Где вы находитесь?

– Ну, в этом-то и загвоздка. – Тон у него был немного извиняющийся, даже сконфуженный. – Я здесь и очень хочу с вами встретиться.

– Здесь, в Польше? Или здесь, в Гданьске? – Я поднялась со ступенек, чувствуя, как в теле пульсирует адреналин. Мой желудок выдавал энергичные сальто.

– Э-э… – Йозеф нервозно прочистил горло. – Я очень даже рядом.

Я пролепетала:

– Мы вас искали! Вас было невозможно найти. Вы уволились с работы, уехали без причины, не оставив адреса.

– Ух ты! Я… я…

Мой собеседник шумно выдохнул, и я не смогла определить, было ли это от облегчения или от все возрастающего волнения.

– Я и не знал, – сказал Йозеф. – Простите, что все так осложнил. Так, значит, ничего, если я к вам зайду?

– Ничего? – Я рассмеялась над нелепостью этого заявления, этой ситуации: подумать только, мы с ног сбились, отыскивая его, а он прямо тут, тепленький! – Господи, приезжайте как можно скорее! Не теряйте ни минуты.

Йозеф усмехнулся, и на сей раз я услышала облегчение.

Мое внимание привлекло какое-то шевеление у главных ворот. Пришедший пешком Йозеф появился на дорожке. Возле уха он держал телефон. Он увидел, что мы с Эмуном стоим на ступеньках возле входа в дом, а я даже на расстоянии заметила его удивление.

– О! – Лицо Йозефа расплылось в улыбке. Он поднял руку и помахал нам. – Привет!

Я завершила разговор и сошла со ступеней. Эмун шел за мной следом.

– Это Йозеф, – сказала я брату через плечо, расплываясь в широкой улыбке.

– Я уж вижу.

Йозеф пересек лужайку, и мы встретились посередине покрытого травой островка в центре окружающей дом дорожки.

Наш гость выглядел в точности так, как я его помнила: сурово красив, с ухоженной бородой и вьющимися каштановыми волосами. Глаза его сияли.

Он протянул мне руку для рукопожатия, но я подалась вперед и заключила его в объятия. Я почувствовала, как он удивленно хохотнул, а затем его руки обхватили и сжали меня.

– Вы так похожи на мать, – сказал он. – Я уверен, вы слышите это постоянно.

Йозеф выпустил меня из объятий, и я представила их с Эмуном друг другу.

– Это мой брат, – сказала я, наслаждаясь тем, что могу называть Эмуна своим ближайшим родственником, хотя он больше чем на век меня старше.

У Йозефа был такой изумленный вид, что на миг он стал похож на статуэтку из комнаты смеха – глаза и рот широко распахнуты.

– Брат?

– Это долгая история, – сказал Эмун, пожимая Йозефу руку. – Надеюсь, вы понимаете, как мы рады вас видеть.

Сердце выпрыгивало у меня из груди.

– Мне не терпится сообщить маме, – сказала я. – Пойду схожу за ней.

Рука Йозефа схватила меня за запястье. Он потянул меня, развернув к себе. Выражение его лица было потрясенным и бледным.

– Так она здесь?!

– Ну да, конечно. Где же ей еще быть? – Я недоуменно уставилась на Йозефа. Он явно не ожидал застать маму дома. – Она здесь живет.

– Я думал… Думал, что она… – По-видимому, Йозеф не мог заставить себя закончить мысль.

Мы с Эмуном обменялись растерянными взглядами и воззрились на Йозефа, ожидая, что он все же договорит начатое. И тут все внезапно встало на свои места, словно кусочки пазла. Ему было известно о dyάs. Йозеф считал, что на суше мамы нет и быть не может.

– Вы думали, что она ушла на морской цикл. – Мои глаза чуть сузились. – Но в таком случае как вы вообще узнали, что она ушла?

Рот Йозефа сначала закрылся, а потом открылся. Лоб заблестел от пота.

– Надеюсь, вы сможете простить меня, все это было сделано с намерением помочь Майре. Я был там… – Его голос стих.

– Вы видели нас в ту ночь? – Я почувствовала, как глаза у меня недоверчиво округлились. Сначала я пришла в ужас оттого, что столь интимный момент лицезрел чужой человек. Оказывается, самая травмирующая ночь в моей жизни прошла при зрителях? Щеки запылали при мысли о том, как я давала волю чувствам в ту ночь на пляже, когда моя мама меня покинула. Я голосила как младенец, как человек, чье сердце разбито навеки.

– Мне так жаль. – Йозеф выглядел подавленным. – Это был личный момент, и я сожалею о своем вмешательстве, но я так старался понять Майру, узнать, не та ли она, кем я ее считал, и, если так, попробовать пробудить ее воспоминания. Я пошел за вами к пляжу в ту ночь. Простите.

Я закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание. Мне пришлось напомнить себе, что передо мной не Йозеф-коллега из компании по подъему затонувших судов, а Йозеф, который был маминой настоящей любовью и родственной душой. У меня внутри бушевала мешанина из самых разнообразных чувств: замешательства, гнева, радости и невозможности поверить в то, что Йозеф был здесь, восторга от их предстоящего воссоединения с мамой и возмущения. Я открыла глаза и увидела, что Йозеф изучает мое лицо и его темные глаза переполняет тревога. Также я поняла, что мы с ним стоим на траве вдвоем.

– Куда подевался Эмун? – спросила я.

– Йозеф?

Мы одновременно круто повернулись на мамин голос. Она стояла на самой верхней ступеньке лестницы, и на ее лице отражались радость и потрясение. При виде мамы сердце подпрыгнуло у меня в груди. Я еще никогда не видела у Майры такого выражения лица. Передо мной будто был кто-то другой. Будто именно сейчас она была настоящей…

– Бел?

Йозеф тоже сразу же это понял.

Мама бросилась вниз по лестнице и промчалась по лужайке к тому месту, где, широко раскинув руки, стоял Йозеф. Она с размаху влетела в него, и они оба опустились на колени у края дорожки.

Я смотрела на них с сильно бьющимся сердцем, а глаза затуманились от подступивших слез. На их лицах сменялись эмоции. Оба плакали и смеялись, что-то друг другу говорили, обнимались, касались лиц друг друга и целовались.

– Это ты, – выдохнул Йозеф, уткнувшись в мамины волосы. – Это правда ты, Бел. Как такое может быть?

Я отступила на несколько шагов назад, нехотя повернулась к ним спиной и направилась к лестнице. Мне не хотелось оставлять маму в такой решающий момент, но вместе с тем я чувствовала себя непрошеным гостем.

До меня донесся мамин приглушенный голос, хриплый от переполнявших ее чувств – счастья, печали, сожаления, жажды и радости.

– Я тебя помню. Теперь я помню все. Мне так жаль.

– Ты меня не знала. Это естественно, – шептал Йозеф ей в ответ.

Эмун с Антони внимательно наблюдали за происходящим через окна, располагающиеся по обе стороны от входной двери. Их лица были обращены к воссоединившейся паре, так и стоящей на лужайке на коленях и полностью поглощенной друг другом. Я замахала на них руками, и они исчезли. Войдя в дом, я закрыла за собой дверь, оставив маму с Йозефом наедине.

Эмун стоял в вестибюле прямо под люстрой, глубокомысленно прикрыв подбородок рукой, заодно частично скрывающей легкую улыбку. Антони подошел ко мне, и я с благодарностью погрузилась в его объятия. Меня всю трясло.

– Мы немного понимаем их чувства, не правда ли? – проговорил он, уткнувшись в мои волосы.

– Немного, – согласилась я. Нас с Антони никогда не разделяло столько долгих лет, и никто из нас не страдал от амнезии, как моя мама; ведь она буквально проживала две разные жизни. У Йозефа была любимая из предыдущей жизни. Но любовь есть любовь, а расставание есть расставание.

Прошло несколько минут, на протяжении которых мы молча ждали, когда мама с Йозефом зайдут в дом. Казалось, прошла целая вечность, после чего на лестнице послышались их шаги. Дверь открылась, и появилась мама, ведущая за руку Йозефа. Она была раскрасневшаяся и счастливая, на кофточке виднелись влажные пятна, и лицо тоже было мокро. А Йозеф выглядел совершенно ошеломленным и обезумевшим от счастья, будто кто-то промчался мимо на сверхзвуковой скорости, швырнув в него большую кучу кружащихся денежных купюр.

Эмун сидел на большой парадной лестнице. А мы стояли возле ведущего в зал арочного проема, и Антони обнимал меня одной рукой.

Повисла тишина, настолько заряженная эмоциями, что никто не знал, что сказать.

– Вот мы и нашли Йозефа, – произнесла я, только чтобы снять напряжение.

Мама издала полувсхлип-полусмешок, и по ее щекам хлынули чистые русалочьи слезы. Мокрое пятно на вороте ее кофточки становилось больше.

Тут до меня дошло, что я никогда не видела свою мать настолько счастливой. Разумеется, она была счастлива с моим отцом, Натаном, когда не страдала от dyάs. Но тогда она была Майрой. Такой взгляд, как сейчас, улыбка, полная и открытая радость в глазах на моей памяти были не просто редки, а невозможны вовсе. И этот миг, когда рука Йозефа лежала в ее руке, каким-то образом привел ее – с другой стороны – в начало пути. То был последний ключ в последнем замке, позволивший ей стать той, кем она была в действительности, полностью и окончательно.

Она была и Сибеллен, и Майрой, и она была счастлива.

Глава 4

В тот вечер после ужина в доме было тихо, и в главной гостиной горел камин. Я держала обеими руками кружку с горячим чаем, смотрела невидящим взглядом на огонь и медитативно дула на поднимающийся пар. На коленях Антони лежала открытая книга, и он медленно переворачивал страницы одной рукой, положив вторую на спинку дивана за моей спиной.

– Как думаешь, когда уже можно будет пойти наверх? – спросил Эмун. Он растянулся на диване, закрыв глаза и переплетя на груди пальцы.

– Ты можешь пойти туда в любой момент, – смеясь, ответила я. – На тот случай, если ты не заметил, дом очень большой. Ты им не помешаешь.

– Его комната рядом с комнатой Майры, – пробормотал Антони, не отрываясь от своей книги. – Думаю, он беспокоится не из-за того, что помешает им, а скорее наоборот.

– Точно. – Мама, в отличие от Йозефа, не стала бы заморачиваться по поводу того, что кто-то мог услышать ее «торжественное воссоединение» с давно утраченной любовью, а Эмуну определенно не захотелось бы слушать эти звуки.

Шаги на лестнице заставили Антони поднять голову от книги, и мой собственный взгляд переключился с камина на дверь, где вот-вот должен был кто-то появиться.

Эмун так и лежал с закрытыми глазами.

– Похоже, у меня больше нет препятствий к тому, чтобы пойти спать. Не знаю, как вы, братцы, а я из-за всех этих эмоций и восторгов за последние пару дней порядком вымотался.

В следующий миг в проеме двери появилась Луси с планшетом.

– Это Луси, – сообщила я Эмуну.

Его глаза внезапно раскрылись, и он резко сел на диване.

Антони отложил книгу на боковой столик, а я подала ему свой чай, чтобы он поставил чашку на подставку.

– Какое-то продвижение? – спросила я, подаваясь вперед от возбуждения, которому старалась не давать волю, чтобы в случае чего сильно не расстраиваться.

– Возможно, – ответила Луси и села рядом с чуть подвинувшимся в сторону Эмуном. – Еще только начало, но, я думаю, у вас все равно уже масса вопросов. – Она извлекла из кармана своей кофты с капюшоном сложенный лист бумаги с неряшливыми рукописными пометками.

Эмун покосился на разворачиваемый Луси листок. Я тоже встала с места и подсела к Луси с другого бока. Она подвинулась ближе к Эмуну, а тот, как я заметила, только сделал вид, что посторонился. Теперь они соприкасались бедрами и плечами.

Посмотрев на листок, я поняла, что не могу разобрать ничего из написанного.

– Что это за язык?

– Это стенография. – Эмун избавил Луси от необходимости объяснять. – Язык английский, просто это более быстрый способ записи. Обычно его использовали секретари, чтобы фиксировать события на собраниях.

– Ты можешь прочитать? – обратилась Луси к Эмуну.

Он покачал головой.

– Никогда этому не учился, просто знаю, как это выглядит. Я и не думал, что кто-то пользуется этим способом до сих пор. Это что-то из пятидесятых.

Луси издала горловой звук, который, как мне показалось, должен был означать смех. Точно сказать было сложно.

– Если ты имеешь в виду пятидесятые девятнадцатого столетия, тогда да, – с улыбкой ответила она. Луси посмотрела сначала на Антони, а затем на меня. – Вы, вероятно, хотели бы позвать Сибеллен, чтобы она тоже присутствовала?

– Э-э… – Антони, похоже, собирался что-то ответить, но в итоге просто посмотрел на меня. Все это было довольно важно, но мне не хотелось отвлекать маму от общения с Йозефом.

– Давайте начнем без нее. Ты можешь ввести нас в курс дела, а ее мы позовем, как только она спустится… или утром.

Весь вид Луси выражал удивление.

– Вы уверены?

– Им с Йозефом нужно побыть наедине, – коротко ответила я.

– Хорошо. Ладно, это не займет много времени. Фотографий слишком мало, и все они, похоже, рассказывают только часть истории. – Луси разгладила листок и периодически подглядывала туда по ходу своего повествования.

– Фотоплан начинается с середины легенды и рассказывает о морийце, обнаружившем огромный шестигранный каменный столб. Камень был голубым и ценным, что и так ясно по изображению, но письмена говорят о том, что он был не просто ценным, но еще и обладал мистической силой.

Луси коснулась своей серьги.

– Нам точно известно, что это правда. Там сказано, как о камне узнал этот мориец? – поинтересовалась я.

– В некотором роде, – продолжила свое повествование Луси. – Здесь говорится, что он забрал этот столб домой – возможно, в Океанос – и спрятал в пещере. Там камень пролежал долгое время. Сколько именно, не уточняется, но, возможно, речь идет о десятилетиях, а возможно, о веках. В какой-то момент мориец решил сделать подарок полюбившейся ему сирене. Он расколол столб и отнес небольшой кусочек к ювелиру, а тот огранил его и вставил в кольцо.

– Дайте-ка угадаю. – Эмун поднялся со своего места, прошагал к камину, а потом полпути назад. Я уже давно поняла, что это хождение было излюбленным занятием Эмуна думающего. – После того, как моряк сделал подарок любимой сирене, они поняли, что кольцо освободило ее от соляного заклятья и необходимости чередовать океанские глубины и сушу. И с той поры жили они долго и счастливо…

– В целом, да.

– А как ты думаешь, моряк знал о том, что камень поможет сирене, или это стало случайным открытием? – спросил Антони, закрывая книгу и откладывая ее на столик у дивана.

– Понятия не имею, – ответила Луси, – но не думаю, что для ваших целей это имеет какое-то значение, верно?

Я отрицательно качнула головой.

– Нет, меня больше интересует то, где он нашел исполинский столб из аквамарина и как так случилось, что в итоге этот камень оказался раздробленным на миллион маленьких кусочков под магическим куполом в Океаносе.

Луси склонила голову набок и устремила взгляд на меня.

– На один из этих вопросов я могу дать ответ, только вряд ли он тебя обрадует.

– Уж положи конец нашим мучениям, пожалуйста. – Эмун перестал расхаживать туда-сюда и скрестил руки на груди.

– Он нашел столб в Атлантиде. Об этом говорят письмена. Где-то возле белого каменного храма. А на самом драгоценном столбе имелась отливавшая особой голубизной резьба. Такой вот символ. – Луси взяла пожеванный огрызок карандаша и нарисовала на том же листе бумаги три концентрических круга.

Антони закинул голову назад и громко простонал.

– Что? – Луси в испуге посмотрела на него.

– Вот я дурень! Конечно же это Атлантида!

– Ну да, задним числом легко, – усмехнулась Луси, – но и то, наверное, только для наметанного глаза.

– Похоже на мишень, – сказала я.

– Или на ударную волну, – подкинул свое соображение Эмун.

– Или как раз то, как описывал Атлантиду Платон, – добавил Антони, в очередной раз простонав.

– Не мучай себя, Антони, – сдавленным голосом произнесла Луси.

Мне показалось, что терпение не значилось среди ее сильных качеств, к тому же у нее еще было что сказать.

И Луси продолжила:

– Что важно, так это то, что столбчатая глыба была отколота от какого-то еще большего массива.

– Так вот что это за голубая клякса на обломанном конце первой плитки! – Антони закивал, щеки его порозовели. – Я думал, это масса воды.

– Не-а, у нее угловатые кромки, прямо как зубчатые границы изображенной на мозаике колонны.

Я почувствовала, что взгляд Эмуна перепрыгнул с Луси на меня.

– Вот, значит, где нам надо искать.

Я бросила на него испепеляющий взгляд, который он отлично понял и высказал вслух именно то, о чем я подумала.

– В руинах Атлантиды. – В его тоне отчетливо слышалась уверенность в невыполнимости этой задумки.

– Ну да, в городе, который отчаялись отыскать все археологи мира и считают его выдумкой, – добавил Антони.

– Практически так и есть, – произнесла Луси и положила листок на низкий столик перед собой. – Мне жаль, что ничего больше здесь не говорится.

В комнате воцарилась тишина, которую нарушало лишь потрескивание угасающего огня в камине да слабое жужжание электрических лампочек. Нас с Антони и Эмуном словно заволокло пеленой безнадежности.

Я со вздохом откинулась на спинку дивана и потерла глаза, внезапно почувствовав неимоверную усталость.

– Не сдавайся так просто, – сбоку от меня раздался голос Луси, и я ощутила легкое ободряющее похлопывание по колену. – Ты молода, у тебя впереди еще вся долгая жизнь сирены на то, чтобы отыскать Атлантиду и попробовать все исправить.

– И как ты оцениваешь наши шансы? – Я открыла глаза и посмотрела на сидящую рядом странную сирену. Слова ее сами по себе были ободряющими, но в голосе, пусть даже едва слышимом, явственно проскальзывало сомнение.

Она пожала плечами.

Эмун снова прошествовал к дивану и скорее рухнул на него, чем сел. Я поняла, что на сегодня его хождение закончилось.

Послышавшиеся на лестнице шаги двух человек не подвигли кого-то из нас нарушить тягостное молчание. Никто даже головы не повернул к вошедшим Майре и Йозефу.

– Ой. – Мама возникла справа, встав между камином и тем местом, где только что пал духом Эмун. Секундой позже прямо за ней появился Йозеф. – Кто умер?

Никто не ответил. В камине громко треснуло полено.

– Ребята, у вас все хорошо? – спросил Йозеф, подступая ближе к маме. Его брови сошлись на переносице.

– Ну, никто не умер, – в конце концов отозвалась я. Кто-то ведь должен был, порадовавшись концу их личных страданий, погрузить их в страдания тупиковые.

Я пересказала все, что удалось выяснить Луси. Несколько раз она вставляла свое слово для уточнения. По ходу рассказа глаза Йозефа становились все шире, и в конце концов он сел в кресло в нескольких футах от дивана. Опустился в него медленно, словно бы мечтательно, и слушал так, будто его жизнь зависела от того, насколько хорошо он сумеет пересказать услышанное.

Йозеф ожил, когда Луси объяснила, где нашли первый камень большего размера. Он взглянул на мою мать, а затем на меня. Я видела, как сверкают белки его глаз.

Зачарованная игрой эмоций и искажающими черты Йозефа сменяющимися гримасами, я прервала свое повествование, предоставив Луси закончить его за меня.

К моменту, когда она рассказала все, единственный человек в комнате, чье лицо выражало хоть каплю радости, был Йозеф.

– Если ты сию же секунду не поделишься с нами тем, что знаешь, – пригрозила я ему, поглядывая на его прыгающие от нервного возбуждения колени, – я подложу тебе под подушку лягушку.

Йозеф встал, чуть не лопаясь от восторга.

– Вы не поверите, что я сейчас вам расскажу, – начал он.

– Ну-ка, – отозвалась я.

– Я знаю, где находится Атлантида, – произнес Йозеф, расплываясь улыбкой Чеширского кота.

Мы отреагировали почти комично, перво-наперво разинув рты. Потом заговорили все разом, вопросы посыпались лавиной. Йозеф поднял руки вверх, призывая всех успокоиться.

– Все вы знаете о моем наследии. Я ушел из компании «Новак Сэлвидж», потому что получил письмо, извещавшее о болезни моего отца. – Йозеф вкратце описал все, чем ему пришлось заниматься последние пару месяцев, и закончил словами: – У нас есть доступ ко всем исследованиям Клавдия.

Глава 5

На следующее утро все встали пораньше, чтобы проводить Луси. Она пожелала нам удачи, хотя было вполне очевидно, что в действительности она не верит в наши шансы на успех. Я подумала, что пусть лучше так, чем она бы стала возлагать на нас большие надежды. Мне бы не хотелось, чтобы о нашем предприятии прослышали все сирены мира. Если у нас ничего не выйдет, об этом не будет знать никто, кроме нас самих.

Остаток утра прошел на телефоне: звонок Антони в офис, чтобы отпроситься с работы, Ивану, чтобы готовил самолет, Адаму, чтобы у нас был водитель, и Фине, чтобы известить ее о нашем отъезде. Через несколько часов чемоданы были собраны и составлены на крыльце.

Готовиться к этому приключению было как-то необычно и одновременно захватывающе. Мы взяли совсем немного одежды. Йозеф заверил нас, что у него имеется все необходимое для вылазок в пустыню. С мыслей о пустыне я переключилась на мысли о Петре и месте, где она претерпела свое превращение в обладательницу стихийной силы. Интересно, что она затевает сейчас.

Я отправила сообщения Джорджи и Сэксони, чтобы ввести их в курс дела. С Джорджи, отправившейся, как она и собиралась, в Ирландию, мы беседовали каждую неделю, а Сэксони, казалось, настолько погрузилась в науки Арктуруса, что едва успевала черкнуть ответ. Она обещала найти время для полноценного общения во время весенних каникул.

Адам подогнал к дому самый большой новаковский внедорожник и вместе с Антони и Эмуном погрузил в него вещи. Чуть позже вышли Йозеф с мамой, и мы вместе попрощались с Финой и Адальбертом, ухитрившимися вернуться до нашего отъезда.

В машине было шесть мест. Три располагались по ходу движения, и три – против. Мы с Антони устроились в креслах спиной к водительской кабине. А мама с Йозефом сели рядышком, переплетя пальцы, на нераздельном диванчике по ходу движения. В машину залез Эмун и занял место рядом с мамой.

– Все произошло так быстро. – Йозеф глядел на мою мать, будто до сих пор не решался поверить, что она настоящая, из крови и плоти, а не просто плод его воображения.

– И все-таки я кое-чего не понимаю, – начала было я и рассмеялась. – Ладно, многого не понимаю. – Мои слова предназначались Йозефу. – Вчера, когда ты приехал, ты ведь не знал, что моя мама здесь.

– Нет. Вообще-то я был уверен как раз в том, что ее нет. Считал, что она где-нибудь в центре Атлантики или еще дальше.

– Так каков был твой план изначально? Зачем ты вернулся в Гданьск? – Учитывая, что у Йозефа недавно умер отец, время отъезда из дома было выбрано не самое подходящее. Однако он приехал.

Йозеф кашлянул в кулак, достал из кармана на двери бутылку воды и сделал несколько долгих глотков. Мне показалось, что глаза у него слегка красные, и душа моя потянулась к нему. Я понимала, каково это – лишиться отца, но я тогда была еще совсем мелкой. Похоже, молодым проще оправиться от смерти близкого, чем уже зрелым людям.

– Я искал тебя, Тарга. Думал, ты поможешь мне разыскать маму. – Он подался вперед, убрал бутылку обратно в карман на двери и снова сел прямо, пожав одним плечом. – Потому что если не ты, то кто?

– Тебе ведь известно о dyάs, – начала я, – и ты видел, как мама страдала, пока я наконец не заставила ее уйти. Почему ты решил, что я стану помогать с ее возвращением?

– Потому что я кое-что узнал из исследований Лукаса.

Мы с Антони переглянулись.

– Что-то еще, помимо Атлантиды? Ты имеешь в виду его… вскрытия?

– Нет. – Йозеф нахмурился, и возле рта у него появились две черточки. При упоминании бесчеловечных исследований Лукаса вид у Йозефа сделался нездоровым. – Я знал, что камни нужны сиренам для того, чтобы жить без довлеющего над ними мучительного проклятия соли. Но потом мне стало известно гораздо больше о том, как так получилось. По крайней мере, по разумению Лукаса. Все это только теория, но для меня в ней есть смысл.

– Ты узнал о заклятии? – Мое сердце начало биться чуть быстрее.

Но Йозеф качнул головой.

– Не о заклятии, нет.

– Позволь ему объяснить, – мягко попросила мама. По выражению ее лица я поняла, что Йозеф уже поделился с ней тем, что собирался рассказать нам. Все утро она была спокойна, тиха и задумчива. Довольно справедливо; активничать ей уже пришлось как нельзя более.

– После того, как отец вручил мне ключ от лабораторий и библиотеки Лукаса, я обнаружил журнал, в который тот записывал свои мысли по ходу работы. Большая часть – бессмысленные для меня каракули, но часть из них – это теория о том, почему перестали существовать тритоны. – Йозеф прижался плечом к двери, поскольку Адам свернул на пандус и начал набирать скорость. – Видите ли, тритоны исчезли уже так давно, что никто из ныне живущих не верит, что они когда-то существовали.

– А Лукас верил? – спросила я.

Йозеф кивнул.

– Он считал противоестественным наличие у вида только особей женского пола, но он не смог вычислить, когда исчезли тритоны. Не было замечено никаких странных событий, болезней, вообще ничего, что являлось бы причиной исчезновения одного из полов.

– Майра говорила, что видела в записях Лукаса что-то относящееся к метисам, – сказал Эмун, дергая коленом.

– Да, это вписывается в его теорию, – согласился Йозеф. – Смотрите, в какой-то момент времени некий атлант или целая группа поняли, в чем заключается ценность аквамаринов. Члены этой группы договорились, что, встретив на своем пути сирену, сделают все, что от них зависит, чтобы похитить ее камень. Это был способ расправиться с морийками без применения грубой силы. Они понимали, что без камней сирены снова начнут жить циклами и многие из них лишатся рассудка.

– Почему атланты решили похищать камни вместо того, чтобы просто убивать сирен? – спросил Антони.

– Кто знает! – ответил Йозеф. – Лукас задавался тем же вопросом. Он рассуждал о том, что им не хотелось начинать войну, победа в которой не являлась предопределенной. Он считал, что в рукопашной схватке атланту одолеть сирену не дано. Но застать врасплох, похитить ее камень и уйти невредимым не так и сложно. Атланты с воодушевлением принялись собирать аквамарины. Хвастались ими перед друзьям, возможно, за вознаграждение передавали кому-то…

– Кому-то вроде твоего отца? – уточнила я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

Йозеф вздрогнул, но согласился.

– Да, кому-то вроде моего отца. Только это происходило столетия назад. Лукас пришел к выводу, что эти похищения камней у сирен постепенно сделались частью культуры атлантов. Если изначально и существовал какой-то план, предполагалось как-то завершить процесс, достигнув некой цели, все это затерялось во времени. Поколения атлантов вырастали в готовности беспрекословно следовать традиции.

– Как тот парень в баре. – Взгляд Эмуна впился в Йозефа, а его лоб в задумчивости сморщился. – Он твердо знал, что нужно забрать аквамарин, что это ослабит сирен, а дальше – все в руках судьбы. Нечто вроде суеверия.

– Да, это слово Лукас частенько употреблял.

– Тогда каким образом камни снова оказались в Океаносе?

Йозеф слегка побледнел, посмотрел в окно и только потом продолжил:

– Это была идея отца и атлантов из его ближнего круга. Долгие годы они с Лукасом побуждали своих друзей и друзей друзей из числа соплеменников приносить им похищенные камни. Как вы уже знаете, скопилось их преизрядно. После того как атланты добыли в Океаносе весь орихалк, оставив после себя одни руины, камни сложили внутри одного из подземных залов, и для их защиты кто-то создал магический барьер.

Мы с Антони уставились друг на друга вне себя от изумления. Нам довелось видеть эти защищенные магией камни. Мы видели даже поражение магией.

Эмун тоже там был, но его занимало что-то другое.

– Итак, возвращаясь к отсутствию тритонов… Мне кажется, я по-прежнему не понимаю.

Йозеф кивнул.

– Лукас считал, что убыль численности и в конечном итоге исчезновение… – он сделал небольшую паузу и жестом указал на Эмуна, – очевидно, насчет исчезновения он ошибся – стали побочным результатом того, что сирены постепенно лишались своих аквамаринов.

– В результате смешения с людьми, – вставил свое слово Антони, кивнув при этом на маму. – Заметка, которую Майра увидела в лаборатории Лукаса во время спасения Фимии.

– Да. Из-за прохождения циклов сирены стали воспроизводить потомство в основном от человеческих мужчин, а не от морийцев, поскольку тритонам проходить циклы было не нужно и по большей части они на сушу не выходили.

– Я-то точно выходил, – заявил Эмун.

– Да, но в давние времена тритоны оставались под водой, если мы правильно понимаем. Так что у сирен не оставалось другого выбора, кроме как рожать детей от мужчин, и в результате…

– Дети мужского пола получались людьми, а женского – сиренами, – подытожила я.

– Совершенно верно. – Йозеф медленно кивнул, не сводя с меня глаз. – Так, с течением времени, и вышло, что новых тритонов на замену тем, которые умирали, не рождалось, их становилось все меньше и меньше, затем они стали редкостью и в конце концов перестали существовать. Постепенно перекочевали в царство мифов, и сейчас уже почти не осталось сирен, способных хотя бы поверить в то, что на свете вообще когда-то жили тритоны.

– Заклятье даже не воспринимается заклятьем, – добавила мама. – Ныне живущие сирены не видят его таковым, поскольку их жизнь всегда протекала таким образом. Так жили их матери и бабки.

На некоторое время в машине воцарилась тишина. Адам повел внедорожник по направлению к аэропорту. Мы почти приехали.

– Так, значит, ты узнал обо всем этом, – сказала я Йозефу в тот момент, когда нас всех повело в сторону на повороте, – после того, как твой отец умер и дал тебе доступ к вещам Лукаса. И тебе захотелось разыскать маму…

– Я хотел просить твоей помощи, чтобы найти ее и отдать камень. Мне не приходило в голову даже в самых смелых мечтах, что вы уже сделали это. – Глаза Йозефа сделались немного стеклянными, и он отвернулся. Я заметила, как он сглотнул, стараясь совладать с эмоциями.

Внедорожник остановился на стоянке, и мы увидели на площадке возле самолета Ивана и его второго пилота. Адам с Антони выгрузили сумки и раздали их владельцам.

Мы с мамой обменялись угрюмыми взглядами, подхватили свой багаж и направились к самолету.

– Хорошо, что я расспросила его обо всем этом до того, как мы взлетели, – пробормотала я.

– Ну да, до Гибралтара предстоит отключка.

– Как же плохо, что драгоценные камни не избавляют от летной болезни.

– Это нет, но, возможно, на обратном пути… – Мама умолкла, не закончив мысли.

– Думаешь, летная болезнь – это часть заклятия?

Она пожала плечами.

– Надежда умирает последней.

Глава 6

– Это не единственная причина моего страстного желания привезти вас на Гибралтар, – сказал Йозеф, накрывая ладонями спутниковые снимки и документы, которые мы так внимательно рассматривали.

Мы находились на Гибралтаре чуть больше двенадцати часов. Половину этого времени мы с мамой проспали, а после пробуждения успели погрузиться в атлантские бумаги и слегка перекусить фруктами и яйцами вкрутую.

При этих словах я оторвала взгляд от фотографии структуры Ришат. Антони с Эмуном тоже бросили свои занятия.

Взгляд Йозефа был устремлен на мою мать.

– Я хочу показать тебе кое-что еще, кое-что еще более… Даже не знаю, верно ли будет назвать это волнующим, но… Если честно, я уже мозги сломал, подбирая правильные слова, да так и не нашел. Прямо как мой отец. Проще показать.

Мама встала. Мы с Антони и Эмуном обменялись взглядами. Нас Йозеф особо не приглашал смотреть на то, что с таким волнением собирался показать моей матери, но я не была намерена сидеть на месте и упускать… что бы там ни было.

Йозеф вытер ладонью лоб.

– Нам придется вернуться в лабораторию Лукаса. Я не сомневаюсь, что это последнее место на земле, куда вам захотелось бы возвращаться, учитывая то, чем он там занимался.

Мой взгляд метнулся на маму.

– Это там он проводил вскрытия сирен? – Мое сердце будто сжала холодная рука.

Йозеф кивнул.

– То самое место. – Вставая из-за стола, он и сам имел бледный вид.

Всю дорогу, что мы шли за Йозефом по особняку, а затем, покинув здание через заднюю дверь, по саду, Антони держал меня за руку. Там все было в точности так, как описывала мама. Фигурно подстриженные кусты и деревья, журчащие фонтаны, окаймленные бордюрами из цветов, большой двор и дорожки. Мы пересекли двор в направлении отдельно стоящего флигеля на задворках. Окна и двери его были забиты досками, а сам он, мягко говоря, нуждался в ремонте. Там просто обязано водиться привидение, а то и два.

Из щелей между кирпичами пробивался мягкий, пушистый мох, а по камням нижнего ряда от влажной земли вверх карабкался сочный плющ. Новее всего выглядела металлическая подвальная дверь со множеством замков, расположенная ниже уровня земли. К ней вела длинная узкая лестница.

– Похоже, Лукас чрезвычайно ценил свою безопасность, – заметила мама.

Йозеф кивнул, выудил из кармана связку ключей и принялся отпирать один замок за другим. Дверь открылась, из темноты пахнуло затхлостью. Вслед за Йозефом мы перешагнули порог. Внутри все сохранилось в первозданном состоянии: стальные поверхности и несколько компьютеров. Мое внимание привлекла дверь справа – тоже сравнительно новая, металлическая, выкрашенная черной красной.

– Ты там нашла Фимию? – я показала на закрытую дверь.

Мама кивнула, и от меня не укрылось, как она содрогнулась при этом.

– Это чисто мое впечатление или местечко в самом деле зловещее? – пробормотал Эмун, изучая своими темно-синими глазами стол, книжные полки, ящики и компьютеры. Повсюду лежала пыль, а в углах и между книжными полками колыхалась паутина.

– С вашей помощью мы, пожалуй, сможем изгнать пару демонов, – отозвался Йозеф.

Но он не повел нас туда, где в аквариуме томилась и медленно умирала от голода Фимия. Йозеф направился прямиком к дальней стене. Под ничем неприметной пластиковой крышкой спряталась панель с многочисленными кнопками и маленькой круглой замочной скважиной. Панель ожила, загоревшись тусклым желтым светом, послышался какой-то скрип. Я ощутила на лице непонятно откуда взявшееся дуновение воздуха. Уловила запах плесени и соль на губах.

Резкий звук и загадочный ветер заставили Антони отступить на шаг назад и потянуть за собой меня. Его взгляд метался по помещению в поисках источника.

– Это потайная дверь, – объяснил Йозеф.

То, что несколько секунд назад выглядело едва заметной щелью в стене, начало расширяться – створки двойной двери медленно уходили в стороны. В разверзшемся проеме царил подкрашенный искусственным зеленоватым освещением полумрак. Мой слух улавливал медленный, но равномерный электронный писк.

Йозеф вошел и протянул руку куда-то вбок. Над нашими головами замигали лампы дневного света, и взору открылась небольшая камера.

Напротив расставленных полукругом стульев мерцал широкий монитор. Под ним располагалась сложная панель управления с какими-то циферблатами и переключателями. Все это сплошь покрывал плотный слой пыли. Сюда, как и в остальные части лаборатории, давно никто не заходил. В углу комнатки полукруглый карниз держал шторку, наподобие больничной ширмы. Я решила, что за ней может скрываться очередная дверь.

Йозеф отдернул шторку.

Мама тихонько вскрикнула и зажала рот ладонью. Она приблизилась к обнаружившемуся за ширмой стеклу и прикоснулась к нему рукой.

Перед нами предстал цилиндрический резервуар с тяжелой серебристой крышкой и прочным на вид основанием, от которого к настенной панели отходило несколько кабелей.

Внутри резервуара находилась сирена.

В комнате стояла такая тишина, что грохот собственного сердца едва не оглушил меня. Оставив Антони и Эмуна у входа, я встала рядом с матерью. У меня не получилось бы оторвать взгляда от сирены в резервуаре, даже если бы я захотела.

– Она умерла?

Пленница выглядела как мертвая: расслабленное тело покоилось на дне резервуара, хвост завернулся назад, голова опирается на плавник, как на подушку, руки молитвенно сложены напротив лица, глаза закрыты.

– Она в состоянии диапаузы, как называл это Лукас, – ответил Йозеф. – Сигнал, который вы слышите, – это ее сердцебиение.

– Такое медленное? – удивился Антони. Он произнес это тихо, с благоговением. – Не больше пятнадцати ударов в минуту.

– Примерно так.

Русалка была очень смуглой, но при этом обладала длинными белыми волосами, которые качались в воде словно облако, и черным хвостом. Она отощала до такой степени, что на руках, животе и груди практически не осталось мышц. На шее виднелась тонкая цепочка с маленьким аквамарином.

– Так, наверное, выглядела и ты, когда вышла из диапаузы, – сказала я маме. При виде этой хрупкой сирены внутри у меня все сжималось. Казалось, ее кости захрустят и сломаются, если вода вокруг нее всколыхнется чересчур сильно.

– И Эмун тоже. – Антони подошел ко мне сзади достаточно близко, чтобы я ощутила успокаивающее тепло его тела. Я прислонилась к нему, такому живому и надежному, потому что сердце мое сковывал холод.

В конце концов боковым зрением я заметила, что мама шевельнулась, и тогда оторвала взгляд от пребывающей в коматозном сне сирены. Мама положила на стекло уже обе руки. Она смотрела на сирену, а по ее щекам бежали и скатывались на шею слезы. Только тут я догадалась, что сирена ей знакома.

– Кто она?

Мама не сразу нашла в себе силы ответить. Когда она повернулась ко мне, я осознала, что она испытывает странный прилив эмоций – ликует и скорбит одновременно.

– Это Нике, – ответила мне мама. – Анникефорос – сирена-колдунья, которая спасла мне жизнь, обернув вспять мои годы. – Мама вздохнула, глаза ее потеплели. – Чародейка, подарившая мне тебя.

Мне показалось, что глаза у меня сейчас вылезут из орбит. Я снова уставилась на спящую русалку.

– Это Нике? Но…

– Я думал, у нее голубые волосы, – встрял подошедший ко мне слева Эмун. Он тоже разглядывал хрупкое тело колдуньи. Черты ее заострившегося лица казались слишком крупными для обтянутого кожей черепа, скулы резко выступали.

– Так оно и было, – ответил Йозеф. – Лукас зафиксировал это в своем дневнике наблюдений. Он записал, что после того, как ее поместили в эту камеру, ее волосы через некоторое время побелели. Если посмотрите внимательнее, то и сейчас сможете заметить немного синевы на самых кончиках.

Я присмотрелась и в самом деле увидела. Концы ее волос были темнее и при тусклом освещении скорее напоминали тени в воде, чем едва заметный оттенок голубого неба.

– Как нам ее разбудить? – Мама перевела взгляд на Йозефа и убрала руки от стекла резервуара. Вытерла бежавшие по лицу слезы.

Я нащупала в кармане небольшую упаковку бумажных платочков, которую держала там на случай причиняющих немалые неудобства русалочьих слез. Вытащив из упаковки один, я протянула его матери. Она приняла его с бледной улыбкой. Помешкав секунду, я вручила ей всю упаковку. Сдавленно усмехнувшись, мама взяла и ее тоже.

У Йозефа был страдальческий вид.

– В этом-то и вся сложность. Я не знаю. – Он махнул рукой в сторону компьютеров и помещения, через которое мы только что прошли. – Все записи Лукаса здесь. В документировании информации ему не было равных. Но судя по тому, что я там вычитал, он проделывал такое – погружал сирену в состояние диапаузы – впервые.

– Видимо, это особая камера, – сказал Эмун и подошел ближе к раритетным компьютерам и сложным панелям. Забормотал себе под нос, читая надписи на панели под монитором, а потом добавил: – Часть из этого – показатели ее жизнедеятельности, которые, по-видимому, считываются с помощью зажима у нее на пальце.

Мой взгляд снова метнулся к рукам Нике. На одном мизинце чуть ниже основания ногтя виднелась пластиковая клипса. Тонкий проводок отходил от нее и прятался где-то под рукой сирены.

– А я и не заметил. – Я макушкой почувствовала дыхание Антони.

– Я тоже, – добавила я. – На ее ногти внимание обратила, а на эту штучку – нет.

Ногти у Нике были настолько длинными, что начинали скручиваться.

Йозеф кивнул.

– Это камера высокого давления, сконструированная для точной имитации самых глубоководных мест в естественной среде обитания сирен. Он пишет, что, поместив ее сюда, стал постепенно увеличивать давление, а все показатели жизнедеятельности записывать. Изначально он пытался выяснить, при каких условиях сирены… угасают.

– Угасают? – резко переспросил Антони. – Он мог убить ее, эту единственную в своем роде сирену, ради своего эксперимента, и ему было плевать?

– Таков уж был Лукас. – На лице Йозефа отразилось сожаление. – Для него знания были превыше собственной жизни и оправдывали любые жертвы. Сирен он не считал существами, заслуживающими хоть какого-то внимания, помимо удовлетворения исследовательского зуда.

– Прямо как нацист, – прокомментировала я, чувствуя, как губы сами кривятся от отвращения.

Эмун со мной согласился и, нахмурившись, навис над панелью управления. Он нагнулся ниже и сдул пыль с одного из небольших экранчиков.

– Значит, он хотел узнать границы жизнеспособности сирен в условиях глубины, – подытожила я больше для себя, чем для кого-то из присутствующих, чтобы лучше разобраться в том, что здесь произошло, – а в результате она уснула?

– Именно так. – Йозеф почесал висок. – Он погрузил ее в некое подобие зимней спячки, а потом, судя по датам в исследовании и тому, что успел рассказать мне отец, заболел. Эксперимент завис. С тех пор она здесь и находится.

– У тебя есть вся информация о том, как именно Лукас увеличивал давление. – Эмун выпрямился и с надеждой посмотрел на Йозефа. – Самое верное будет в точности проделать все, что делал Лукас, только в обратном порядке. Любые другие действия могут быть слишком рискованны.

Йозеф закивал.

– Я тоже об этом думал, но последнее слово должно быть за Сибеллен. – Он взял маму за руку. – Это жизнь твоей подруги висит на волоске. Лукас считал, что слишком быстрое изменение давления может повлечь за собой отказ органов. Я не знаю, свойственно это сиренам или нет, но… – Его рот открылся и снова закрылся, будто он не мог решить, стоит ли добавлять к своему утверждению что-нибудь еще или нет. – В общем, он, кажется, считал, что риск имеется. Поэтому я хотел, чтобы вы знали. Я мог бы попробовать сразу, как только нашел ее, но побоялся. Я бы напортачил. К тому же я подумал, что после пробуждения она должна сначала увидеть знакомое лицо. Я понимаю, что мне следовало бы рассказать об этом еще при встрече, там, в Гданьске, но не знал, как ты к этому отнесешься, и не хотел, чтобы ты беспокоилась и горевала в самолете на протяжении нескольких часов. Надеюсь, я поступил не так уж дурно?

– Ты хорошо поступил, – быстро ответила мама, и наморщенный от тревоги лоб Йозефа немного разгладился.

Мама посмотрела в глаза каждому из нас поочередно, а затем снова перевела взгляд на Йозефа.

– Сделаем, как предложил Эмун, – сказала она. – Это единственное, что имеет какой-то смысл.

– Ты уверена? – На лбу Йозефа снова появились складки, и выглядел он весьма усталым.

Мама кивнула. Ее лицо светилось надеждой и нетерпением.

– Давайте вызволим ее отсюда.

Глава 7

– Хорошо, – ответил Эмун, махнув в сторону пыльного щитка управления. – Панель прямо как в НАСА для запуска космических кораблей. И как нам ее вызволить, не навредив? – Его глаза метнулись к неподвижной изможденной фигуре, мирно плавающей в резервуаре. – Или не убив.

Повисла тишина. Лица стали одно тревожнее и нерешительнее другого.

Наконец Антони протянул руку к полкам над панелью управления и достал книгу, глянул на нее, отложил в сторону, затем вытащил следующую.

– Что-то здесь должно нам помочь.

Йозеф с мамой тоже принялись доставать книги с полки, читать названия, проглядывать по нескольку страниц, чтобы определить, насколько содержание книги полезно для решения нашей задачи.

– Мне кажется, то, что мы ищем, должно находиться где-то в записях Лукаса, – предположил Йозеф, пробегая глазами по тексту очередной книги и откладывая ее в растущую стопку. – Записывал он все очень тщательно, как и подобает ученому.

– Ха! Ну да, спасибо, Лукас, – саркастично буркнула я. – Жаль только, что этика у него была не лучше, чем у Нерона.

– Вот какая-то тетрадь с писаниной, – произнес Антони, быстро пролистывая страницы черной книжицы не толще мизинца в кожаном переплете. Он бегло просмотрел ее и передал Йозефу. – Кажется, это написано не по-английски. Так что удачи.

Он взял еще одну записную книжку, на сей раз толстую, коричневого цвета и тоже без заголовка.

– Что там? – поинтересовалась я, заглянув Антони через плечо в тот момент, когда он открыл заложенную тонкой коричневой лентой страницу.

– Еще записи, но смысла ноль. Они с таким же успехом могли быть сделаны на урду.

– Можно взглянуть? – Мама протянула руку, и Антони отдал ей тетрадь. Она перевернула несколько страниц. Глаза бегали по строчкам, брови сдвинулись. Похоже, чувств Антони она не разделяла.

– Вот, смотрите, – вдруг сказал Эмун и встал рядом с Йозефом. – Какая-то кривая с временной шкалой.

Мы впятером столпились вокруг миниатюрной книжечки, которую Эмун прижимал к столу, чтобы страницы не закрывались и всем нам было хорошо видно. Он медленно перелистывал страницы и проводил указательным пальцем поперек каждой.

– Вот. Эти цифры на первый взгляд случайны, но если заглянуть в начало тетрадки, то видно, что левая колонка – это значения в PSI.

– Фунты на квадратный дюйм. – Это знала даже я.

Эмун кивнул.

– Ну да. А эта, – его палец опустился на следующую строку, – обозначена как TDS, то есть общее солесодержание.

– Что это означает? – не поняла я.

– Степень солености, – пояснил Эмун, метнув взгляд на меня и снова опустив на страницу. Он указал на какую-то аббревиатуру под буквами TDS. – А вот насчет этого я не уверен.

– ЭП, – прочитала вслух мама.

– Электропроводность, – расшифровал Йозеф. Он произнес это таким тоном, будто в его голове повернулся ключик. – Сдается мне, ты кое-что обнаружил, Эмун. Можно я посмотрю?

Эмун позволил Йозефу изучить другие пометки на первой странице.

– Кислород, гэ на ка гэ – это минерализация морской воды. PSU, THC…

– THC? [1] – Мне не удалось скрыть потрясения. – А это для чего измерять?

– Это не то, о чем ты подумала, – объяснил Йозеф, и на левой щеке у него появилась ямочка, хотя в полной мере он не улыбался. – THC означает термохалинную циркуляцию.

– Ах вот как!

– А PSU? – уточнила мама.

– Практическая единица солености, – ответил Йозеф, снова опуская взгляд на страницу. – Это, в общем-то, лишнее измерение, поскольку уже есть комбинация из двух других.

Йозеф перевернул несколько страниц, а затем встал лицом к панели и поочередно посмотрел на нее, затем на тетрадь и обратно. Через одно плечо ему заглядывал Эмун, через второе – мама. Мы с Антони прилипли к нему с боков.

Йозеф тыкал пальцем в каждое обозначение на первой странице и находил соответствующее на панели.

– Все здесь, – сказала мама. Ее голос был тихим, но в нем чувствовалась сила. – Если мы сделаем все, что сделал Лукас для того, чтобы погрузить ее в это состояние, только наоборот…

– И точно за такие же временные интервалы, – добавил Эмун.

Йозеф согласно закивал. Он посмотрел на маму.

– Она должна будет проснуться.

– Сколько? – спросила я, протягивая руку мимо Эмуна и трогая Йозефа за плечо. – Сколько времени у нас уйдет, ты можешь сказать?

Он повернулся ко мне, и его взгляд снова опустился к записям. Он отметил время и дату первой записи, затем пролистал книжечку и нашел последнюю.

– Восемь часов тридцать семь минут сорок секунд, – ответил он, глядя сначала на меня, а потом на маму. – Но лучше следить за точностью. Нам неизвестно, что с ней произойдет, если мы что-нибудь напутаем.

– А что, если система сломана? – Мама повернулась и посмотрела на свернувшуюся в морской воде Нике. Прижала ладонь к стеклу. – Она находится здесь уже много лет. Что, если за это время перестало работать что-нибудь в компьютере или в каких-то деталях, обеспечивающих нужное давление?

– Предлагаю не пугать себя заранее. – Йозеф положил руку ей на плечо. – Мы должны наилучшим образом сделать все, что можем при имеющейся информации. Никто не заходил в это помещение десятки лет. Однако причин думать, что установка перестала работать, нет. Если бы это было так, Нике, наверное, была бы уже мертва, но она жива.

– Думаю, нам нужно выписать инструкции и убедиться, что все действительно ясно, – предложил вечно организованный руководитель проектов Антони. – Мы должны точно знать, что делать и в какое время. Я вряд ли разберу эти рукописные обозначения.

Йозеф кивнул.

– Я переработаю все и составлю инструкции… в обратном порядке. Оформлю надлежащим образом.

В маминых широко раскрытых глазах застыло выражение тревоги и надежды. Я подошла к ней и взяла за руку.

– С ней все будет хорошо, мамочка. Сирены чертовски крепкие.

Мама улыбнулась, сжала мою руку и кивнула.

* * *

Давить на кучу кнопок и вертеть переключатели чуть дольше восьми часов кряду – на первый взгляд задача не такая и сложная. А в действительности каждому из нас выпало отстоять несколько девяностоминутных вахт, согласно графику сменяя друг друга, и все равно это оказалось изнурительно. В процессе, ожидаемым результатом которого являлось пробуждение Нике, требовалось восемь раз менять настройки. Регулировки по каждому показателю делались часто и в разное время. У каждого бита информации была своя обратная временная шкала, и все мы ужасно боялись того, что могло произойти с Нике из-за отступления на доли градуса или на пару миллисекунд.

– Откуда Лукас знал, что надо делать? – спросил Антони, когда уже ближе к окончанию процесса мы несли вахту с ним вдвоем.

– Может, он и не знал, а выполнял чьи-нибудь инструкции. Кого-нибудь осведомленного, – предположила я, глядя на часы и на самом деле не особенно задумываясь над ответом. Мои пальцы зависли над ручкой с обозначением PSU.

Антони молчал, пока мы отсчитывали секунды.

– Давай. Крути.

Я изменила настройку, и мы оба посмотрели на временной график, проверили изменения и наметили про себя следующий шаг.

– Должно быть, он делал фактические измерения, медленно и дискретно погружая какой-нибудь чувствительный прибор во впадину на дне океана, где сирена должна была впасть в спячку, а потом просто сымитировал их. – Скрипнув стулом, Антони придвинулся ближе к панелям управления. Его, похоже, все это увлекало.

– Ему нужно было подстроиться под скорость, с которой русалка погружается на глубину в естественных условиях, точно воспроизвести среду, давление, соленость. – Я коснулась пальцами висков, почувствовав, как где-то за глазными яблоками зарождается тупая головная боль. Ничего удивительного. Я уже больше часа пялилась на экраны и приклеенный к панели на скотч временной график.

Скрипнули дверные петли, но ни Антони, ни я не обернулись.

– Почти пора меняться.

Я спиной почувствовала, что Йозеф вошел без мамы.

– А где мама? – Я думала, что она будет дежурить вместе с Йозефом, как в предыдущий заход.

– У нее поздний перекус, – раздался голос Эмуна. – На этой вахте вторым пилотом Йозефа буду я.

Я услышала, как заурчало в животе у Антони, а следом подал голос и мой собственный желудок.

– А что она там ест? – поинтересовалась я.

– Сыр, крекеры и фрукты, – извиняющимся тоном ответил Йозеф. – Это все, что мне удалось раздобыть с ходу.

– Звучит потрясающе. – Мой желудок снова заурчал в знак согласия.

Никто не произнес ни слова, пока Антони, выставив руку с растопыренными пальцами и загибая их один за одним, отсчитывал секунды в обратном порядке. Досчитав до нуля, он отрегулировал уровень кислорода. В ответ в резервуаре забурлило. Через несколько минут колокол в виде будильника в моем мобильном возвестил о пересменке. Мы с Антони уступили места заступающим на последнюю вахту Йозефу с Эмуном.

Глаза у меня чесались, в голове пульсировала боль. Все, что мне требовалось, – это ужин и сон. Время приближалось к десяти вечера – еще рано отправляться в кровать, по моим обычным меркам, но утомленному мозгу казалось, что уже глубоко за полночь.

– Последнее дежурство, – пробормотала я.

Никто из нас ни в коем случае не должен был пропустить окончание последней вахты, независимо от степени усталости и истощенности.

Я взглянула на неподвижную фигуру Нике в резервуаре. На третьем часу аппарат начал издавать какие-то звуки, немало меня взволновав. При любом изменении условий внутри резервуара комната наполнялась бульканьем и свистом. Я свыклась с этими звуками, но все же мне было бы гораздо спокойнее, если бы слушать их больше не пришлось. Время от времени раздавался скрип и высокочастотные завывания, почти свист, от которого я в ужасе замирала и съеживалась, думая, что вся эта конструкция вот-вот лопнет и Нике выскользнет наружу, мертвая.

На пути к особняку Антони взял меня за руку. Ночной воздух пах сладко и свежо, как обычно пахнет дождь. Мы застали маму на кухне. Она сидела, взгромоздившись на рабочий стол, и жадно пила воду из стакана.

Когда Йозеф сказал о сыре, крекере и фруктах, я вообразила себе дешевые оранжевые печенья, несколько кусков чеддера и, возможно, несколько долек яблока. Однако на столе на двух больших разделочных досках красовались пять разных видов сыра, крекеры на закваске и другие, с миндалем, вяленые персики, свежий инжир и виноград, а еще айвовое желе.

Мы с Антони набросились на эти лакомства, будто две голодные акулы.

– А Йозеф с Эмуном поели? – спросила я, набивая рот рокфором и виноградом. – Забыла у них спросить.

Мама кивнула.

– Когда Нике проснется и мы уложим ее в постель, сходим еще за продуктами.

– Эти сушеные персики восхитительны. – Антони закатил глаза от удовольствия.

Мы наполнили урчащие животы, и я в ожидании окончания последней вахты прилегла на диванчик в библиотеке. Головная боль начала стихать, и, должно быть, я задремала, потому что буквально в следующий миг Антони поцеловал меня в щеку и сказал, что пора.

Мы пришли к Эмуну и Йозефу, когда последняя настройка уже была произведена и все, стоя, напряженно смотрели, как часы отсчитывают последние секунды. Не сводя глаз с Нике, мы ждали, затаив дыхание. Мама замерла у самой стенки цилиндра, чтобы Нике, проснувшись, первым делом увидела знакомое ей лицо.

Ничего не происходило.

Время тянулось мучительно долго. Мама присела и приблизила лицо к лицу Нике. Приложила ладонь к стеклу, с надеждой глядя на подругу. Потом легонько постучала ногтями.

– Давай же, Нике.

Проходили минуты, ничего не происходило, и в горле у меня начал разрастаться комок. Сердце Нике билось ровно и медленно. Тут только до меня дошло, что за время всей процедуры сердцебиение фактически никак не изменилось.

– Разве сердцебиение не должно ускориться? – озвучил мои мысли Эмун.

– Анникефорос, – прошептала мама стеклу.

Видимой ответной реакции не последовало, но сердце чуть ускорилось, совсем малость.

Мама резко повернула голову и посмотрела на меня.

– Позови ее.

Лица Антони и Эмуна озарила надежда, и оба закивали.

– Позвать? – У Йозефа был озадаченный вид. – Типа… телепатически?

– Не знаю, получится ли у меня, – ответила я маме, удивившись ее предложению. – Мне кажется, она должна находиться в океане.

– Просто попробуй. – В ее глазах читалась мольба. – Чего ты теряешь?

Я кивнула, закрыла глаза, силясь не замечать издаваемые электроникой звуки, запах плесени и пыли, скрипы и свист в резервуаре.

«Анникефорос».

Мне показалось, что пропитавший помещение запах усилился и стал могильно земляным.

«Анникефорос».

Бурление в резервуаре и дыхание присутствующих рядом людей будто проходили через микрофон и динамик, приставленный прямо к моей голове. Пищащий сигнал сердцебиения Нике отдавался внутри моего черепа ударами крикетной биты. Мое собственное сердце ускорилось, глаза крепко зажмурились от усилий оградить сознание от звуков и запахов.

Все было тщетно.

Открыв глаза, я не удивилась, что никаких перемен не произошло. И потрясла головой.

– Не выходит. Но позвольте мне пойти на пляж. Может, это и не сработает, но игра стоит свеч.

– Я пойду с тобой, – выпалил Антони, рванувшись за мной следом.

Я одарила его кривой, но все-таки улыбкой.

– Спасибо, любимый, но мне лучше пойти одной.

Он кивнул.

– Конечно, извини.

Я поцеловала его и выбралась из сырого подвала. Как только в легкие попал свежий морской воздух, мое самочувствие стало совсем другим. Миновав густо заросший двор, я направилась к большим черным валунам и вскоре оказалась на галечном берегу. Небо было черным и матовым, как бархат. Облака закрыли собой большую часть звезд, а луна походила на грязный круг, будто гигантский палец мазнул чернилами по круглому пятну краски цвета слоновой кости.

Скинув кроссовки, я вошла в соленую воду. С каждым глубоким вдохом мое сознание очищалось – так свежий ветер разносит дымовую завесу. Пульсирующая боль в висках унялась. Я закрыла глаза и настроилась на связь с Нике.

«Анникефорос».

Почти сразу перед моим мысленным взором взорвался бирюзовый сноп из мелкой водяной пыли. Я не смогла сдержать радостного смеха при виде этой неожиданной демонстрации красоты.

«Я здесь».

Мое сердце быстро забилось. Еще никогда мне не доводилось «слышать» призываемую сирену. Но ее ответ было ни с чем не спутать. Я могла лишь предположить, что у нас установилась настолько сильная связь из-за того, что она не просто сирена, а колдунья. За словами последовали новые фонтаны, и возникло чье-то теплое пульсирующее присутствие, не похожее ни на что. Я попыталась бы сравнить его с первым лучом солнца, разогревающим верхние слои прохладного океана. Она была невесомой и сонной, мечтательной и терпеливой. Самое удивительное, что ее присутствие напоминало объятия той, что очень долго меня ждала. Я почувствовала ее, и мое сердце затрепетало. Это была энергия не физического здоровья, а магии.

«Ты проснулась?»

Я ждала ответа, но его не последовало. По крайней мере, выраженного словами. Вместо них я ощутила, как ее присутствие растет и захлестывает меня.

– Она проснулась!

Мои глаза распахнулись, и я обернулась, зарываясь ногами в песок. Вдалеке виднелся силуэт Антони. Он махал поднятой рукой. Даже в тусклом лунном свете было видно, что его лицо сияет.

Я рванула с пляжа, оставив на берегу кроссовки и перепрыгивая босыми ногами через валуны, с размаху влетела в объятия Антони, а он оторвал меня от земли и закружил.

– У тебя получилось! Она проснулась! Почти сразу после твоего ухода.

Он отпустил меня и повел вниз по лестнице в комнатку, где, заглушая друг друга, гомонили радостные голоса.

Остановившись на входе с вытаращенными глазами, я увидела, что резервуар пуст, вода слилась через какую-то трубу, а лицевая панель открыта, как дверь. Эмун стоял спиной к нам, и с его правой руки свисала пара худеньких ножек. С его левой руки до пола ниспадали длинные мокрые волосы. Мама, наклонившись, подбирала и сворачивала их, чтобы Эмун в них не запутался. По ее лицу струились слезы, но она улыбалась. Эмун повернулся вполоборота, дождался, пока Йозеф набросит на миниатюрную фигурку Нике покрывало, а затем полностью повернулся в нашу сторону.

Нике лежала на руках Эмуна, такая маленькая и хрупкая, словно больной ребенок, но глаза ее были открыты и полны неистовой силы. Она взглянула на меня, и меня словно пригвоздило к полу.

«Я знала, что ты придешь», – мысленно сообщила она мне.

Мои мысли скакали, словно камень-блинчик по поверхности пруда. Спавшая за стеклом Нике – одно дело. Я не чувствовала, чтобы от нее что-то исходило. Но от Нике проснувшейся и глядящей на меня, пусть даже ослабленной, тянуло жаром, как от огня в топке. Я чувствовала, что она лучится энергией, прекрасной, как летний рассвет.

Эмун понес ее к выходу, и Антони пришлось оттащить меня в сторону, поскольку я, похоже, лишилась способности двигаться самостоятельно. Только когда они прошли и наш зрительный контакт прервался, я заковыляла следом в состоянии полнейшего изумления и недоумения.

Глава 8

Я тихонько постучалась в дверь спальни, куда мама упрятала Нике и где ухаживала за ней на протяжении нескольких дней, и поняла, что открыто.

– Входи, – сказала мама.

Я просунула голову в щель и увидела, что она сидит на стуле возле кровати, на которой, откинувшись на мягкие подушки, возлежит Нике. Комната была просторной, с камином. Бесчисленными большими портретами на полосатых обоях она напомнила мне картинную галерею. Толстые синие портьеры были отдернуты, окна открыты и впускали в комнату свежий морской воздух, благотворно влияющий на Нике.

Колдунья посмотрела на меня и заулыбалась.

– Тарга. Иди сюда, дай я на тебя посмотрю.

Она похлопала своими длинными пальцами по покрывалу. Я заметила, что ногти у нее подрезаны до нормальной длины, и это побудило меня глянуть еще и на волосы Тарги – они тоже стали несколько короче.

– Мама хотела дать тебе возможность отдохнуть и поднабрать веса прежде, чем я начну изводить тебя вопросами, – пошутила я. – Ты в самом деле выглядишь гораздо лучше.

Тело Нике впитало все калории, какие только она смогла впихнуть в него так, чтобы организм не взбунтовался. На руках и груди уже образовались мышцы. Она по-прежнему выглядела болезненно худой, но кожа явно стала мягче, щеки стали не такими впалыми.

– Ты не способна никого изводить, – ответила Нике.

Я прошла по ковру и села на место, которого касались ее пальцы. Она взяла мою правую руку в свои прохладные ладони.

– Теперь я могу рассмотреть тебя получше, – проговорила она, убирая с моих глаз выбившуюся прядь волос. – Стремительный выход из спячки зрения не улучшает. Ты так красива, почти точная копия матери.

– Спасибо, – ответила я, ничуть не покривив душой. – Ты тоже прекрасна.

Несмотря на худобу, Нике обладала экзотической, какой-то необычной красотой. Большую часть времени ее кожа цветом напоминала слоновую кость, но, когда на нее падали солнечные лучи, казалась гораздо бледнее. Глаза Нике, словно небо, по которому несутся облака в ветреный день, отливали то голубым, то зеленым, то серым. Скулы у Нике были высокие, а уши – маленькие и заостренные, одно заметно оттопыривалось, когда она заправляла за него прядь волос, – что придавало ей почти эльфийский вид. Волосы, казалось, жили отдельной жизнью. Теперь, разглядывая колдунью вблизи, я поняла, что они светлее и пышнее любых других волос. Каждая прядка была настолько легка, что малейшее дуновение ветерка приводило ее в движение. Эти волосы напоминали мне лишенную липкости паучью паутину. Сейчас они густым облаком развевались над плечами Нике, разливались по подушке и простыням по обе стороны от ее бедер.

Некоторое время она меня изучала.

– Тебе лучше? – спросила я, испытывая смущение под ее проницательным взглядом. Нике, похоже, не была свойственна зловредность, однако столь пристальное внимание мне было непривычно. Она будто видела меня насквозь. Или вправду так и было. Все-таки колдунья!

– Гораздо лучше, благодарю. – В окно влетел ветерок, и Нике, закрыв глаза, глубоко вздохнула. – Дыхание океана излечивает меня скорее, чем любая еда или питье. – Она вновь открыла свои шиферно-серые глаза и улыбнулась, отчего на левой щеке у нее образовалась маленькая ямочка. – Вот увидишь. Через неделю я приду в норму.

– Через неделю?! – Я не смогла сдержать удивления и посмотрела на свою мать, которая наблюдала за нами обеими с удовлетворенной улыбкой сытой кошки.

Мама кивнула.

– Вышедшие из диапаузы сирены быстро восстанавливаются, поскольку находились в состоянии покоя. Пока они спят, их организмы медленно залечивают раны, пораженные или травмированные ткани, и после пробуждения русалки чувствуют себя моложе и здоровее, чем прежде. Конечно, при должном питании и щадящем режиме.

Я удивленно захлопала глазами.

– Весьма научный подход, – сказала я. – Не похоже на твое собственное умозаключение.

– Потому что это из записей Лукаса, – ответила мама с улыбкой, исчезнувшей при упоминании имени жестокого ученого.

– Диапауза, – пробормотала Нике. – Какое чудно́е слово.

– А вы как это называете? – поинтересовалась я у колдуньи.

– Мы называли это anapáfsi. – Она произнесла слово резко, с нажимом. – На нашем языке это означает долгий отдых. – Нике повернула голову и посмотрела на маму. – Ты учила Таргу морийскому?

Майра засмеялась, и в уголках ее глаз появились морщинки искренней радости и любви. Она подалась вперед.

– Ты стерла из моей памяти не только мой язык, но и всю мою прошлую жизнь, подружка. Как же я могла научить свою дочь чему-то забытому?

– Ой. – Нике закрыла глаза и затрясла головой, приложив пальцы к вискам. – Прости, конечно. – Открыв глаза, она посмотрела на меня и снова взяла мою руку в свои. – Память возвращается к нам так же, как и силы. На это требуется несколько дней.

– Что ж, несколько дней на то, чтобы оправиться от нескольких десятилетий в anapáfsi, – произнесла я, чуть напрягаясь, чтобы выговорить незнакомое слово, и поняла, что произносить его приятно, – это просто поразительно.

– Тебе идет морийский, – сказала мама, снова откидываясь назад. – Нике быстро поправится. Так что через неделю или около того мы сможем ехать.

Я глянула на Нике.

– Я полагаю, мама посвятила тебя в наш план насчет Атлантиды?

Нике кивнула.

– Посвятила. – Она замялась, и на ее лице мелькнуло выражение, которое я не смогла определить. Сомнение? Тревога?

– Что? – спросила я.

– Снятие заклятья – задача непростая, – ответила Нике. – Заклятья впитывают характер создателя, а их редко налагают обладатели добрых сердец. Если вы решились на это, должны хорошенько подготовиться.

– К чему именно? – Я никогда не считала снятие заклятий чем-то сродни угону автомобиля. Не то чтобы я умела это делать, просто всегда существовал правильный способ и неправильный. Речь шла о магии, и тут правила мне были незнакомы.

– Я не смогу сказать тебе точно, но Сибеллен рассказала мне о том, что прочитала на руинах и перевела твоя подруга Луси.

Слышать, как кто-то называет маму Сибеллен, было непривычно. Я, в общем-то, воспринимала ее как Сибеллен, только когда думала о ее прошлом. Для меня она была Майрой Мак’Оли и моей мамой. И всегда ею останется.

– Важно не упустить ни одной мелочи, – сказала Нике. – Расскажи мне все, что помнишь.

– Даже если мама уже рассказывала?

Нике кивнула.

– Да. Потому что ты можешь вспомнить несущественные на первый взгляд мелочи, которые она могла посчитать неважными и опустить.

– Понятно. – Я поерзала на кровати, подтянув к себе ноги в носках, закинула их одну на другую и откашлялась. – Ну, информацию пришлось собирать по кускам, поскольку каждый, кто брал в руки фотографии, больше интересовался происхождением драгоценных камней, чем историей с заклятьем. – Дальше я рассказала Нике все, что сумела вспомнить. Я говорила медленно, стараясь не забыть ни одной подробности. – Планшет, если хочешь взглянуть, у нас с собой, – подытожила я.

– Твоя мама мне его уже показала, – сообщила Нике. – Я тоже не умею читать по-атлантски, и вам невероятно повезло, что вы сумели найти того, кто умеет.

– Луси взялась с готовностью, когда мы объяснили, для чего это нужно.

– Да, любая сирена поступила бы так же, – согласилась Нике. Ее взгляд блуждал по моим ключицам, мочкам ушей и запястьям. – Я обратила внимание, что ты не выставляешь напоказ свои камни.

Мама выпрямилась на своем стуле.

– До этой части истории я еще не дошла.

– До какой части?

– У Тарги своего рода… аллергия на аквамарины.

Взгляд Нике заметался между мамой и мной, глаза затуманились, и она застыла, как изваяние.

– Это правда?

Я кивнула.

– Они обжигают кожу и высасывают из меня силы. – Это я еще мягко выразилась. Когда тот атлант буквально завалил меня ими в пещере с водопадами, я едва не померла.

– Надеюсь, ты не будешь возражать, Сибеллен, но мне нужно переговорить с Таргой наедине. – Нике смотрела на маму крайне серьезно.

Мама вытаращила глаза.

– Зачем?

– Затем, что мне нужно сказать ей то, что предназначено только для ее ушей.

Мамины брови раздраженно сдвинулись вместе.

– Это и так ясно. Я не понимаю, что такого ты можешь сказать моей дочери, что не можешь сказать мне. Мы ведь все сирены. Нам всем хочется снять заклятье. Мы все заодно, и из всех людей на свете я люблю ее больше других. Я должна присутствовать.

– Я колдунья, – осторожно напомнила Нике. – Ты просила моей помощи. Я ее оказываю.

– Но…

– Мы имеем дело с магией. Тебе не всегда будет ясен смысл.

– А Тарге?

– Тарга единственная, кто поймет правильно.

Мама смотрела на Нике с вызовом, но та не отвела взгляд, не отступила ни на йоту под пристальным взором Государыни.

В конце концов мама выдохнула и встала.

– Хорошо, но мне это не нравится.

– Тебе не обязательно должно нравиться, – сказала Нике, провожая мою мать взглядом.

Дверь со щелчком закрылась за маминой спиной.

Я повернулась к Нике. Биение моего сердца ускорилось, и я выдавила из себя негромкий смешок, чтобы скрыть разрастающуюся в груди тревогу.

– Ну, хотя бы дверью не хлопнула, – резюмировала я.

– Ей не понравится многое из того, что будет происходить, если ты пойдешь к своей цели. – Глаза Нике, теперь уже нежного серого оттенка, напоминающего небо перед весенним дождем, были совсем рядом. В них отражалась печаль. – Ты должна понимать, на что идешь, – сказала она. – Именно ты. Ведь это тебе придется заплатить самую высокую цену в этих поисках.

– Почему мне?

– Потому что камни для тебя опасны.

– Я предполагала, что придется как-то это решить. – Мне все еще было непонятно, почему Нике помрачнела и сжала губы в тонкую прямую линию.

– Кто бы ни наложил это заклятье, он был таким же, как ты.

– Элементалем?

– Возможно, не только поэтому. Хотя эта характеристика делает тебя редким экземпляром. Но, не исключено, есть что-то еще.

– А точнее ты не выразишься?

Она покачала головой.

– Нет. Я просто не знаю. Все, что я могу тебе сказать, это то, что ты являешься секретным ключом к снятию заклятья. Нет другой такой сирены, по крайней мере насколько мне известно, которая реагировала бы на прикосновения к самоцветам так, как ты. В тебе что-то есть, Тарга.

Я молча слушала.

– Ладно. Но ты ведь могла сказать все это и при маме. Зачем же ты ее отправила? Что именно ей не нужно было слышать?

Нике взяла мою ладонь и сжала.

– Тебе нужно решить, готова ли ты отдать свою жизнь ради снятия заклятья, потому что от тебя может потребоваться именно это.

Во рту и в горле у меня вдруг стало сухо, как в пустыне.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что есть нечто, связывающее тебя с тем, кто наложил заклятье, – то, чем вы похожи. Но ты сможешь разрушить заклятье, только если будешь сильнее его.

– В каком смысле сильнее? – Мое сердце забилось сильно и быстро. – Физически? Эмоционально? Умственно?

– Во всех отношениях.

– Кто будет это определять?

– Заклятье.

Ответ сбивал с толку. Но мы имели дело с магией, так что вряд ли где-то существовал некий свод правил, с которым можно было свериться. Все это напоминало мне то, как Соль создавала новых Государынь. Она не снабжала избранную сирену ценными указаниями и не вручала ей табель успеваемости или диплом. Кому-то было даровано восшествие на престол, кому-то нет, и никто не мог оспорить или отменить решение.

– А если я окажусь слабее?

– Тарга. – Нике оторвалась от своей подушки и заглянула мне в глаза. – Тогда ты погибнешь.

Глава 9

– Что с тобой? – шепнул мне Антони и чмокнул в шею. – Ты почти не ела и не проронила ни слова с тех пор, как побывала у Нике.

Мы лежали, словно две ложечки в нарядной коробке, в большой кровати в комнате, которую Йозеф отвел для нас на то время, пока Нике набиралась сил. За углом, чуть ближе к парадной лестнице располагалась спальня, которую занимали сам Йозеф и мама.

– Все в порядке, – тихо ответила я и сжала руку Антони.

Вглядевшись во мрак, я различила на тумбочке небольшой круглый будильник и поняла, что время близится к полуночи. На оконное стекло брызгали капли дождя и скатывались вниз, оставляя за собой длинные дорожки. Уже долгое время я наблюдала за остающимися на стекле следами, всматриваясь в темноту. Мы переместились в кровать в районе половины одиннадцатого, и с тех пор я лежала и медитировала. Я ни с кем не поделилась тем, что сказала мне Нике.

– Я думала, ты уже спишь, – шепнула я Антони.

– Я слушал, как ты думаешь, – ответил он. В его голосе слышалась улыбка. – Это довольно громко, знаешь ли.

Ради него я заставила себя засмеяться. Что я могла сказать Антони? Вероятнее всего, он не позволил бы действовать по плану, как и моя мама. Но я не могла не думать о том, что было бы, если бы ситуация была обратной и в опасности оказалась жизнь Антони. Что бы я чувствовала? Конечно, мне не хотелось бы лишиться любви всей своей жизни, но я бы никогда не стала ему ничего запрещать. У каждого свой путь, свои причины и убеждения, обосновывающие выбор. Неправильно и нечестно запрещать кому-то что-то делать только потому, что мы за него боимся и не хотим потерять.

К тому же я уже один раз умерла, и в итоге это стало началом новой прекрасной жизни. Иногда смерть – это смерть, а иногда смерть – это начало. Кто мог сказать, как оно будет сейчас?

– Если хочешь поговорить, я здесь, – сказал Антони и, опустив голову на подушку, прижался к моей спине и глубоко вздохнул.

Это было одно из многих достоинств Антони. Он никогда не давил на меня и не вынуждал рассказывать то, что я не хотела. Никогда меня не умасливал и не пытался выведать мои тайны. Просто оставлял меня в покое, всей душой веря, что, если ему нужно о чем-то знать, я обязательно скажу.

При мысли о смерти на глаза мне навернулись слезы, губы задрожали. Мне совершенно не хотелось умирать – и даже не потому, что как-то рановато, а в большей степени из-за Антони, мамы и подруг, которые будут страдать. Меня любили и регулярно мне это демонстрировали. Моя смерть принесет им страдания.

Но… А если мне все же удастся снять заклятье? Пусть и ценой собственной жизни. Разве свобода всех в мире сирен, их мужей и сыновей не стоит того? Я видела, как заклятье действовало на мою мать еще при жизни отца, и никогда не забуду, как мне пришлось отпустить ее в Балтийское море. Я так нуждалась в маме, так крепко держалась за нее, и она не хотела покидать меня – заклятье вынуждало ее. Мама так много отдала мне, стольким пожертвовала ради того, чтобы вырастить меня и остаться рядом даже после того, как я стала взрослой. Она продемонстрировала мне, на что способна любовь. Если думать об этом слишком долго, если перебирать в памяти болезненные уроки, мучительные картины того, как заклятье высасывало из мамы силы, глаза сами наполняются слезами. Я тихонько всхлипнула.

Это жестоко и несправедливо.

Я могла бы родиться мальчиком и остаться без мамы еще младенцем или чуть позже, как Эмун и Михал. Вообще не знать ее. Меня растил бы и воспитывал отец или его родители. И вопросы: почему так вышло, отчего мама оставила меня, чем я так плох – терзали бы меня по самой смерти.

У скольких детей сирен примерно такая история жизни? За прошедшие столетия их просто не счесть. У самих Новаков был трагический пример: Михала воспитали пожилые родственники после того, как Матеуш ушел в шторм вслед за Сибеллен.

А тут у меня появился шанс прекратить это раз и навсегда. Разве я смогу смотреть на себя в зеркало, зная, что повернулась к ним всем спиной? С тем же успехом я могла бы вытатуировать у себя на лбу слово «эгоистка»!

У меня есть шанс. Нике сказала, что я должна оказаться сильнее того, кто наложил заклятье. О его личности ничего неизвестно, кроме очевидного нюанса: это мстительная натура. Я должна быть лучше, разве не так? Мне бы и в голову не пришло проклинать целый вид живых существ. Я просто не способна понять, что могло подвигнуть на такое злодеяние.

– Эй. – Ладонь Антони легла на мое плечо, он слегка подтолкнул меня в спину и развернул лицом к себе. Его пальцы коснулись моих щек и вытерли слезы – а я и не заметила, что начала плакать. – Ш-ш.

Я прижалась к нему. Мои руки обвили шею Антони, он обнял меня, а слезы все продолжали течь. Антони целовал мои лицо, губы, щеки, подбородок и все, до чего мог дотянуться, стараясь меня успокоить. Я чувствовала его тревогу и недоумение, но к разговору он меня по-прежнему не принуждал.

Наконец, когда слезы унялись, я высвободилась из его объятий и села. Антони придвинулся ко мне сбоку и откинулся на изголовье кровати. Вытащив из стоящей на тумбочке коробки бумажный платочек, он подал мне.

– Прости, – прогнусавила я, высморкалась и промокнула лицо. – Мне очень неловко, когда я плачу. – Я жестом указала на промокшие насквозь пижаму Антони и подушки.

– Если ты думаешь, что я беспокоюсь из-за этого, – пробормотал он, – то ты меня плохо знаешь.

Он снял верх от пижамы и бросил на пол у кровати, а потом перевернул наши подушки сухой стороной вверх.

Я наконец смогла говорить нормально.

– Я боролась с собой, не зная, стоит ли рассказывать…

Антони кивнул в темноте, и в его глазах блеснула, отразившись, капля сочившегося через окно лунного света.

– Ладно. Ты понимаешь, что не обязана это делать, но я бы, конечно, хотел помочь тебе почувствовать себя лучше, если это в моих силах. – Он умолк, обдумывая, стоит ли добавлять что-то еще. – Я полагаю, это как-то связано с Нике.

Я кивнула, а потом отрицательно затрясла головой.

– Не лично с Нике, нет. Но она сказала, что драгоценные камни вредят мне, потому что я – именно та, кто может снять заклятье.

Я чувствовала его удивление, хотя Антони не выдал своего чувства ни единым движением. В тусклом свете было видно, как сморщился его лоб.

– Не понимаю.

Я пересказала ему все услышанное от Нике настолько точно, насколько помнила, только о том, что снятие заклятия – штука весьма рискованная, упоминать не стала. Антони внимательно слушал, и я, договорив до конца, добавила:

– В общем, она сказала, что эта затея может быть для меня опасной.

– Не уверен, что понимаю, какого рода грозит тебе опасность, – ответил он после долгого молчания и коснулся ладонью моего лица. – Хоть мысль о том, что моей милой что-то может угрожать, и не из радостных, мы все-таки занимаемся снятием заклятья. Для записи всех моих знаний о магии даже почтовой марки много, но это заклятье… – Он умолк и тряхнул головой. – Ему тысячи лет. Я ни на секунду и представить себе не мог, что снять его будет все одно что в очаг воды плеснуть.

– То есть ты не удивлен?

– Удивлен? Нет. И нам следовало бы догадаться, что дело как-то связано непосредственно с тобой, поскольку ты – единственная сирена, не способная без страшной боли дотронуться до спасительных для всех прочих. Это был жирный такой намек, как я теперь это вижу.

– И что бы ты предпринял?

Антони выдохнул.

– Я честно не знаю, Тарга. И если бы даже знал, не уверен, что сказал бы.

– Вероятность, что я пострадаю, не нулевая, – продолжила я, не удивляясь его осторожному нейтралитету. – Но у меня есть шанс снять заклятие и избавить будущие поколения сирен и их семьи от мучений и всей той жути, что пережила моя мать. Разве это того не стоит?

– Тебе решать, – ответил Антони со свойственной ему дипломатичностью. – Ты уже знаешь, что я пройду сквозь огонь и воду, чтобы защитить тебя. Поэтому, конечно, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но некоторые решения больше нас самих. – Он снова вздохнул, на сей раз со стоном. Мы сидели, соприкасаясь бедрами и откинувшись на изголовье. Антони взял мою ладонь. – Какое бы решение ты ни приняла, я тебя поддержу.

– Прямо вот так, да?

Его пальцы переплелись с моими, он поднял мою руку и поцеловал костяшки пальцев.

– Это нелегко, но на протяжении всей истории человечества люди смотрели, как их любимые идут навстречу заведомой опасности. Сколько семей провожали сыновей, мужей, братьев на поля сражений? Они скорбели. Конечно, иначе и быть не могло. Они были в ужасе, как и я сейчас. Но также они гордились доблестью тех, кто решился выйти на битву, и порой это было единственно правильным. Да, порой, даже в большинстве случаев, – поправился он, – возвращались единицы. Но некоторые из павших стали героями, и без них войны были бы проиграны, и многие страны выглядели бы совсем не так, как сейчас. Они сражались за правое дело, и это того стоило. Так кто я такой, чтобы приказывать тебе остаться дома в безопасности, когда твой народ не свободен?

Значит, Антони понимал: я рискую жизнью, а не просто здоровьем. Он даже сумел соотнести мои рассуждения с тем, что имело для него смысл.

Мое сердце переполнило тепло любви, и я снова обняла Антони. Вряд ли есть на свете хоть один человек, который проявил бы такое понимание и произнес бы такие слова, как мой любимый. И не раздумывая встал бы рядом, какое бы решение я ни приняла.

– Я люблю тебя, Антони. – Эти слова было не удержать, даже если бы мне захотелось. Они слетели с языка сами, как сами хлынули из глаз слезы.

Он сжал меня крепко, до дрожи.

Когда Антони выпустил меня из объятий, я взяла руками его лицо и усыпала поцелуями губы, щеки, подбородок и шею – то были поцелуи страстной любви и благодарности. Губами я почувствовала его слезы, мешающиеся с моими.

Я знала, что нужно делать. Мои раздумья и муки закончились. Решение было принято. Я должна посвятить себя миссии, и неважно, каков будет ее исход. Если бы я не попробовала, я не была бы Таргой, а он не был бы Антони, если бы не позволил мне попытаться.

Когда ты кого-то любишь, то отпустишь. Именно это и делал Антони.

Мои поцелуи сделались настойчивыми, жадными, он подался ко мне, и сердце его застучало сильно и громко. Он обхватил меня рукой за талию и одним движением повалил на кровать. Потом опустился рядом со мной, и его губы впились в мои. Ощущение тяжести его тела меня успокаивало. Слова больше не требовались.

Нас определяет выбор, который мы делаем. Я просто должна была быть собой, а он – собой. Все обстояло очень просто.

Глава 10

Я приняла решение и с ним примирилась. Но не сидела сиднем, тихая и покорная, а принялась взывать к Вселенной с просьбой встать на мою сторону. Заклятье являлось злом. И, конечно, природа не могла принимать его с радостью, как и сирены, разумеется. Правда, из-за того, что наложено оно было когда-то в глубокой древности, большинство моих соплеменниц даже не понимало, что это заклятье.

Нике продолжала набираться сил, а мы как-то за завтраком, после того как я приняла свое решение, пришли к соглашению, что нужно начинать собирать вещи и составлять подробный план действий.

Я возвращалась от эллинга после купания. В волосах и одежде еще ощущалась влага. Маршрут мой пролегал по дорожке, огибающей особняк. Шагая по краю одной из широких лужаек, я услышала, что из-за деревьев, из большого, хозяйственного назначения здания доносятся мужские голоса и звук передвигаемых по усыпанному песком полу тяжелых предметов.

Двое из четырех гаражных ворот были подняты, перед ними на гравии стояли коробки и ящики. Внутри, возле радиаторной решетки какого-то древнего автомобиля, чей логотип я определить не смогла, лежала куча спальных мешков и палаток в брезентовых мешках.

– Вам чем-то помочь? – Я подошла к Йозефу, который стаскивал с полок, занимавших все стены, многообразные единицы хранения. На моих глазах сняв очередной ящик, он сбросил с него крышку и принялся рыться в содержимом. Потом посмотрел на меня снизу вверх и улыбнулся. При этом его черные глаза засверкали, а в их уголках появились морщинки.

– Было бы замечательно, – ответил он. – Большая часть этого барахла – такое старье, что уже почти бесполезно, но кое-что еще в хорошем состоянии. Сейчас постараемся отделить зерна от плевел, а потом проведем инвентаризацию и составим список недостающего.

– Все понятно. – Я стащила с деревянных полок ящик и вынесла на солнце. Открыв его, я обнаружила там какую-то беспорядочную мешанину из снаряжения, начиная от антикварных фонариков и заканчивая миниатюрными пропановыми плитками.

Антони помахал тряпкой у меня перед носом. Усмехнувшись, я выхватила ее из рук любимого. Дальше я доставала из ящика предмет за предметом, протирала каждый и смотрела, работает ли он. Недействующее отправлялось в ящик, на котором Антони нацарапал «сломанное», а еще годное рассортировывалось по категориям, чтобы Йозеф потом выбрал из имеющегося самое лучшее.

– В былые годы много ходили в походы, да? – поинтересовался Антони и трижды чихнул. Он держал за уголок старый брезент, из которого на землю сыпался песок и мелкие камешки.

– Что-то вроде того, – ответил Йозеф едва слышно из-за скрывавшего его старого автомобиля. Послышался лязг металла и скрип старых петель. – Мой отец некоторое время осваивал навыки выживания.

– А они включают в себя выживание в пустыне? – спросила я, щелкая кнопкой большого квадратного фонаря без особой надежды на то, что он включится. И оказалась права. Но фонарь отправился в ящик «нужные запчасти», поскольку там могла требоваться лишь замена батарейки.

– В пустыне я не бывал, – ответил Йозеф, вынося из-за машины металлический ящик для инструментов, водружая его на верстак и вытаскивая пару древних кабельных перемычек. Эти вещи отправились в «сломанное».

– Объяснимо, учитывая твой выбор профессии, – сказала я, – но неужели никогда не любопытствовал?

– Ну, так, теоретически. – Йозеф достал из ящика деревянный молоток и положил его на верстак. Потом он нахмурился, вынул какую-то сломанную пружину и рассматривал, как она раскачивается у него в руке, будто пытаясь сообразить, для чего она.

– Это слинки, – со смехом объяснил Антони. – Такая игрушка.

– Поломанная игрушка. – Йозеф бросил ее к мусору. – Если убрать шутки в сторону, я не уверен, что мы достаточно хорошо понимаем, на что подписались.

– Тогда почему бы тебе не прояснить? – Антони выпрямился, и в спине у него что-то негромко хрустнуло.

– Нам придется ехать от ближайшего города, где есть аэропорт, многие километры по голой пустыне и везти с собой столько всего, что я даже представить себе не могу, – начал объяснять Йозеф, продолжая при этом рыться в ящике для инструментов. – Что нам следовало бы сделать, так это сообщить об открытии в археологическое общество и позволить специалистам организовать раскопки как полагается.

Я посмотрела на Йозефа и нахмурилась.

– На это может уйти слишком много времени и придется задействовать слишком много народу.

Йозеф выставил ладони вперед, продемонстрировав черные от машинного масла пальцы.

– Я говорю не о том, что мы поступаем неправильно, а о том, что наживем себе проблем, если будем работать там без разрешения.

– Мы пытаемся снять заклятье, а не просто откопать Атлантиду.

Йозеф кивнул.

– Знаю. Потому и душу в себе профессионала. Я-то, может, и океанограф, но подводные археологические раскопки с точки зрения правовой процедуры ничем не отличаются от таковых на суше. Правильно сформированная экспедиция относительно быстро и качественно произведет раскопки. А мы, команда из пяти человек…

Я поняла причину его сомнений. Но Йозеф не учел несколько важных нюансов.

– Мы – команда из пяти сверхъестественных существ и одного парня с накачанными мышцами. – Я подмигнула Антони.

Антони слегка поклонился и ответил:

– Спасибо.

Йозеф глянул на меня исподлобья.

– Ну да, команда обитающих в воде сверхъестественных существ. На суше наши способности серьезно ограничены.

– Но не наша сила, – напомнила я ему.

– Нет, но даже четверо физически сильных сверхсуществ, одна колдунья и один сильный человек… – Йозеф кивнул в сторону Антони. – Как думаете, сколько времени им понадобится на то, чтобы перелопатить сорок, а то и пятьдесят километров спрессованного песка и щебня? И как глубоко, по-вашему, лежит Атлантида?

Вопросы были риторическими, отвечать не требовалось.

Йозеф заметил в моем взгляде сомнение, и это подтолкнуло его к дальнейшим рассуждениям.

– Нужно будет арендовать три или четыре машины, цепочкой проехать по пустыне, разбить долговременный лагерь. Самой большой проблемой окажется вода, поскольку вокруг на ближайшие четыреста с лишним километров оазисов нет. Нам придется привезти с собой провиант, подготовиться к песчаным бурям, экстремальной жаре, палящему солнцу…

Мне не очень понравилось, куда клонит Йозеф, и я встала. Вероятно, он оценивал ситуацию реалистично, но, похоже, не понимал, с кем имеет дело.

– А зачем нам колесить по пустыне, ведь долететь и проще, и безопаснее? – поинтересовалась я, извлекая обнаруженный на дне ящика смятый брезент. Я принялась вытрясать и складывать его.

– Там негде приземлиться, – заметил Йозеф. – Местность очень неровная.

– Для вертолета сгодится любая открытая площадка.

Йозеф задумался.

– Вертолета у меня нет. И я даже не знаю никого, кто умеет на нем летать. А ведь мы вряд ли доверим эту миссию первому встречному. Или как?

– У нас тоже нет вертушки, но зато есть летчик, который работает только на «Новаков». Он умеет летать на всем, что с крыльями или лопастями. – Для пущего эффекта я немного преувеличила, поскольку на самом деле понятия не имела, так ли велик профессионализм Ивана. Но я точно знала, что вертолетом он управлять умеет.

– Ты ему доверяешь? – спросил Йозеф.

– Доверю даже жизнь.

– Он знает, кто ты?

– Нет, но ему и не обязательно. Он сделает то, что ему скажут, и никому не разболтает. Он профи. А о наших сверхъестественных способностях ему знать незачем.

– Очень вряд ли, что тебе удастся утаить это от него, – сказал Йозеф, с сомнением пожимая плечами.

Мы еще немного поспорили: Йозеф сыпал возражениями, я разбивала их в пух и прах, а Антони в задумчивости слушал, переводя взгляд с меня на маминого приятеля и обратно.

– Даже если он получит доступ к этой информации, это ведь не самое ужасное в мире, верно? – решил вклиниться Антони. – Я к тому, что я знаю. Мартиниуш знал.

Мне нужно было все обдумать, но я понимала, что Йозеф прав. Если мы собирались привлечь к исполнению этой миссии Ивана, было бы проще, если бы он знал, для чего мы этим занимаемся. Нельзя было сбрасывать со счетов и свое постоянное подручное средство – русалочий голос, способный заставить любого человека забыть все, что нужно.

– Хорошо, значит, с перемещением проблем почти нет, – допустил Йозеф. – Мы летим в ближайший крупный город и арендуем вертолет. Я полагаю, рейс-другой за едой, водой и прочими нужными вещами твоему пилоту тоже по силам.

Я кивнула, чувствуя себя чуточку лучше оттого, что Йозеф, похоже, начал проникаться идеей.

– Но проблему с раскопками это не решает. – Йозеф склонил голову набок и вопросительно улыбнулся в мою сторону. – Или для этого у тебя тоже найдется решение, а, супердевушка?

На меня внезапно, словно порыв ветра со стороны бушующего моря, снизошло озарение. Я чуть не рассмеялась во весь голос, но все же сдержалась и расплылась в широкой улыбке.

– Не исключено, – ответила я.

Антони с Йозефом недоуменно переглянулись.

Достав из заднего кармана мобильник, я включила его и, неспешно удаляясь от гаража, принялась строчить сообщение Джорджи и Сэксони, повернувшись к мужчинам спиной: ни к чему им созерцать мою довольную физиономию раньше времени.

На середине сообщения я не вытерпела. Удалив текст, открыла список контактов, нашла Джорджи и позвонила.

После нескольких гудков мне в ухо полился мелодичный голос моей прекрасной лучшей подруги:

– Ой, вы только послушайте, кто мне звонит. У тебя, наверное, уши вовсю горели, – проворковала она с улыбкой в голосе. – Ты мне ночью приснилась. Как будто мы снова в третьем классе, и помнишь, когда Гэвин Кэмпбелл напукал в пакет с застежкой и спрятал в парту? Говорил, что прибережет его на последний день в школе…

– Джорджи… – Голос у меня был возбужденным и полным надежды. Это привлекло внимание подруги.

– Да?

– Прости, что перебиваю. Ты позже мне расскажешь, чем закончился сон. Скажи, пожалуйста, сохранились ли у тебя контакты Петры?

– Ха! Чего это ты задумала? Без меня не веселиться!

– Ты же в Ирландии, – напомнила я ей.

– Ну да, знаю. Я шучу. Но все же для чего тебе Петра?

Я рассказала ей самое основное о нашей миссии и Атлантиде. У меня не хватило духу обернуться и посмотреть на Йозефа. Он хотел взять с нас клятву сохранять все в тайне, но мое обещание не хранить секреты от лучших подруг оказалось сильнее всех обещаний, данных впоследствии. Джорджи знала, кто я и что, и вместе мы прошли огонь и воду. Стыдно мне за то, что проболталась, не было ни капельки, но подругу я попросила все же держать язычок за зубами.

Когда я дошла до момента раскопок в Атлантиде, подруга тихо присвистнула.

– Петра бы убила за шанс принять в этом участие.

– Ну да, а я бы убила ради Петры в нашей команде. Джорджи, она правда нам очень нужна, если мы хотим справиться с задачей до конца столетия. Ты знаешь, как с ней связаться?

– Вплоть до прошлой недели не знала, но так получилось, что на днях она позвонила сама: спросила, нельзя ли прислать мне образец какой-то почвы на анализ.

Я знала, что Джорджи говорит не о лабораторном анализе. Являясь элементалем земли, да еще и Мудрой, она умела «видеть», что в прошлом происходило на отдельно взятом клочке суши, касаясь рукой собранной с него пыли или выкопанной почвы.

– Так тебе же нужно еще и стоять на той самой земле?

– Вовсе нет. Это мое недавнее замечательное открытие! – усмехнулась Джорджи. – Достаточно шлепки сбросить и в сад выйти. Теперь ни один комок земли на свете не скроет от меня свою историю.

– Расскажешь потом поподробнее, когда мы тут закончим? – Конечно, мне хотелось надеяться, что в итоге я останусь жива и дееспособна!

– Разумеется. А я буду ждать мельчайших подробностей о безумии, которое вы затеяли там в пустыне. В любом случае дай-ка мне секундочку.

Последовала тишина – Джорджи рылась в списке контактов. А потом в трубке раздалось:

– Нашла. Сейчас перешлю.

– Отлично. Спасибо, Джорджи!

В следующий же миг мой телефон зажужжал, возвещая о том, что номер Петры доставлен. Код страны был мне незнаком, но я ничуть не удивилась, а ткнула в номер, не зная, да и не особо заботясь о том, спит Петра сейчас или нет. Она ответила после второго гудка.

– Я знаю, кто это, – голос прозвучал уверенно и громко. – Если не перестанешь мне названивать, я клянусь, что лично…

– Петра! – прервала я ее тираду.

Моя собеседница на миг умолкла.

– Вы не мошенник из налогового агентства?

Я засмеялась.

– Определенно, нет.

– Тарга? – Голос Петры капельку потеплел – похоже, мой звонок ее обрадовал, и это согрело мне душу. Нам с Джорджи и Сэксони не удалось узнать ее как следует. Сначала мы действовали вместе, а потом Петра отправилась на выполнение какой-то сумасшедшей одиночной миссии мщения и полностью уничтожила полевую станцию номер одиннадцать, где нехорошие люди замышляли нехорошие вещи. Петра была забиякой, каких свет не видывал, хотя мне и себя трусихой считать не хотелось.

– Да-да, – ответила я, – она самая.

– Вот так сюрприз! – голос ее звучал весьма искренне, что растрогало меня еще больше. – Ты дома?

– Нет, на Гибралтаре. А ты?

– Ух ты, на Гибралтаре! Лихо.

На мой вопрос Петра отвечать не спешила, но это и понятно: она превратилась в полноценного врага государства. Государства в лице любой компании, которая принадлежала или была связана с корпорацией «Накеш».

– Ты, наверное, узнала мой номер у Джорджи, – констатировала Петра. – Я не раздаю информацию о себе.

– Ну да, надеюсь, ты не возражаешь.

– Конечно, конечно, – ответила она, но я почувствовала, что ее пыл ослабевает. Конечно, интересно, зачем я позвонила и что мне нужно, но…

– Перейду сразу к делу, – сказала я.

– Хорошо.

– Мы нашли Атлантиду.

Ничего. Мертвая тишина.

– Петра.

– Я слушаю, – ответила она. Теперь ее тон стал сухим; я не могла понять, верит она мне или нет.

– Мы ее нашли, и нам нужно произвести там раскопки. Быстро.

И я принялась рассказывать ей о заклятии сирен, о том, как мы узнали о местонахождении Атлантиды и для чего нам нужно туда ехать.

Петра не издавала ни звука. Я очень надеялась, что она не разорвала соединение, и, поскольку не услышала в трубке характерного щелчка, продолжала говорить, пока не выложила все. Закончив, я перевела дыхание и стала ждать реакции.

– Ты ведь не дразнишься? – спросила Петра.

– Я бы никогда не стала тебя дразнить, Петра. Ни за что.

– Верю.

С моих плеч свалилась неимоверная тяжесть – вагон цемента, не меньше.

– Спасибо. Я рассказываю тебе это не только потому, что ты археолог, но и потому, что нам нужна твоя помощь.

– Я пока еще не археолог.

– Ну, почти. И у тебя есть непревзойденный способ перемещения песка. Ты нам поможешь?

Петра, естественно, не баклуши била. У нее был парень, блестящий хакер, и одному Богу известно, в какой точке мира она находилась и какую еще миссию мщения исполняла. Но все же я надеялась, что Атлантида окажется для нее достаточно большим искушением и она не откажет.

Я оказалась права.

– Я тут как бы занята, – сказала она, запинаясь, но я уловила в ее голосе улыбку. – Но когда звонит твоя соратница-элементаль и говорит, что отыскала Атлантиду, блин. – Петра глубоко вдохнула. – От такого я отказаться никак не могу.

– Прекрасно! – Я не смогла сдержать широкую, во весь рот, довольную улыбку. – Когда ты сможешь приехать?

– На Гибралтар?

– Ну да. Мы рассчитываем управиться со сборами за неделю. Успеешь добраться?

– Не, так быстро точно не выйдет, – сказала Петра, и мое сердце упало. А потом воспарило снова, когда я услышала: – Но я смогу встретиться с вами в Мавритании, если сообщите, где вы будете.

Я медленно выдохнула, но взволнованно бьющееся сердце все не унималось.

– Думаю, точкой сбора станет ближайший к руинам город. Я напишу тебе, как только появится точная информация. Ты даже не представляешь, что это значит для меня.

– Н-да. Что ж, это Атлантида. Я тоже не могу тебе описать, что это значит для меня. Это же из разряда находок века. – Петра ненадолго умолкла, а потом торопливо добавила: – Мне пора. Напишешь подробнее что да как?

Я пообещала, что напишу, нажала отбой и не смогла удержаться – сжала в руке телефон и от бурной радости победно вскинула руку в небо. Издав радостный крик, я повернулась к Антони и Йозефу, пялящимся на меня, как на безумную.

– Петра встретится с нами в Мавритании, – сообщила я, обращаясь больше к Антони, который не был знаком с ней лично, но знал, кто она и что умеет.

– Кто? – Йозеф был озадачен.

Антони выпрямился и выпучил глаза.

– Тот самый Euroklydon?

Я кивнула, поспешно подошла к Антони и бросилась ему на шею. Он заключил меня в свои медвежьи объятия.

– Невероятно, Тарга. Как тебе удалось ее уговорить?

– Это было несложно, – ответила я, отстраняясь и снова вставая ногами на землю. – Стоило мне заикнуться об Атлантиде, как она тут же клюнула.

Йозеф метал громы и молнии.

– Ты рассказала незнакомому человеку, что нам известно местонахождение Атлантиды?!

– Она не совсем незнакомый человек, а увлеченный археолог, и Euroklydon вдобавок.

Йозеф похлопал глазами в полной растерянности.

– Она – штормовой ветер из Библии? Простите, но я правда не понимаю.

Я повернулась к Йозефу и сжала его плечо.

– Не хочу обещать лишнего, но она адски сильнее какого-то там штормового ветра, чувак.

Глава 11

– Там! Только посмотрите!

В наушниках раздались полные благоговения возгласы Ивана, и головы участников экспедиции энергично завертелись в поисках места, откуда открывался бы лучший вид, поскольку в этот момент воздушное судно проходило над очередной нежно-красной каменистой дюной.

С моего места возле иллюминатора была хорошо видна огромная окружность, раскинувшаяся в каменистой бесплодной местности. Сидящий рядом Антони потянулся к моей лежащей на бедре руке и взял ее в свою. Я взглянула на него, сжала в ответ его пальцы и снова перевела взгляд на постепенно увеличивающееся внизу Око Сахары.

– Структура Ришат. – Эмун сидел в кресле второго пилота рядом с Иваном. Его лицо находилось в такой близости от окна, что он то и дело тюкался летным шлемом о стекло. – Все это время Атлантиду можно было увидеть сверху.

– Похоже на место падения метеорита, – в наушниках раздался трескучий голос мамы. – Только слишком уж симметричный. Как идеально круглая мишень.

– Так они и думали вплоть до шестидесятых, – отозвался Йозеф со своего места рядом с мамой прямо за нами, а потом усмехнулся: – Я имею в виду, что ее считали местом падения, а не мишенью.

Иван доставил нас из Гибралтара в Нуакшот – столицу Мавритании и заодно самый большой город в Сахаре. Там мы с мамой и Нике приходили в себя после перелета и в ожидании встречи с Петрой занимались заготовкой воды, провизии и прочих запасов, а Иван изучал взятый в аренду вертолет «Белл 430». Нашим транспортным средством стала боевая восьмиместная пташка, способная с легкостью приземляться и взлетать с неровного, плотно утрамбованного щебня Сахары.

Пока что все шло по плану. Иван летел так низко, как только мог, чтобы нам, сиренам, не становилось плохо и мы не теряли сознание. Для нас стало приятным разнообразием лететь по воздуху и при этом не чувствовать себя так, будто тебя стискивают и тянут к земле щупальца гигантского кракена. Вот бы всегда летать только на вертолете. Черт бы побрал эти дурацкие частные самолеты.

– Она огромная, – сказал Иван, крутя головой в шлеме и обозревая через лобовое стекло горизонт.

– Около сорока километров в диаметре, – уточнила Петра. Она уже долго ничего не говорила.

– Я думала, ты уснула сразу после вылета из Нуакшота, – с улыбкой в голосе проговорила Майра.

– Так и было, – ответила Петра, смеясь. – Вроде как звук лопастей меня вырубил.

– Где вас высадить? – обратился к пассажирам Иван.

– Ну, наверное, прямо на вершине не стоит, – сказал Антони, показывая на более ровную поверхность с краю от внешнего кольца. – Там, с южной стороны, подальше ото всех этих острых выступов.

– За одно только это геологическое сообщество оторвет мне голову, – добавил Йозеф, упираясь рукой в стенку вертолета после того, как Иван по круговой направил машину к югу.

– Если нам все равно предстоит откапывать Атлантиду, – поинтересовалась мама, – что мешает нам приземлиться в центре?

– Мы не знаем наверняка, как наша посадка повлияет на то, что находится под булыжником, – терпеливо растолковала Петра. – Настоящему археологу даже в голову не пришло бы сесть прямо на место раскопок…

– Аминь, – вставил Йозеф.

Петра продолжила:

– Настоящий археолог никому не позволил бы сделать то, что собираемся сделать мы. Структура Ришат – это загадка, которая будоражит умы исследователей почти каждой области знаний с самого момента ее открытия. На нас будут иметь зуб ученые всех мастей, как только узнают о том, что мы наделали.

– Это за что же, за откапывание Атлантиды? – возмутился Антони, перекрикивая стрекот винта, изменившего скорость оборотов перед посадкой. – Да они должны тосты поднимать за открытие века!

Я обернулась, чтобы увидеть лицо Петры. Ее губы слегка дрогнули.

– Археологи редко бывают столь щедры.

– Я думал, ты тоже археолог, – сказал Йозеф, тоже глядя на Петру.

Она обнажила зубы, хищно улыбнувшись.

– Нет еще. Я отложила учебу, чтобы уделить время паре других проектов.

– Каких других проектов? – поинтересовался Йозеф, не скрывая живого интереса. – Также в области археологии?

Петра качнула головой и посмотрела в иллюминатор – земля быстро приближалась.

– Скорее в области корпоративного разрушения.

Мы с Антони переглянулись с выражением веселого изумления.

– Мило и просто, – раздался в наушниках голос Ивана, как только посадочные полозья вертолета коснулись земли. Винтом взметнуло облако красной пыли, скрывшее из виду горизонт. Иван заглушил мотор «Белла», и вой начал стихать. – Перед тем, как выходить, лучше несколько минут подождать, пока все осядет.

В салоне защелкали замки пятиточечных ремней безопасности. Я изогнулась, чтобы освободиться от сбруи, и мой взгляд упал на снимающую наушники Нике. Вид у нее был бледный и уставший.

– С тобой все хорошо, Нике?

Ее серые глаза встретились с моими, и она слабо улыбнулась.

– Боюсь, я не создана для вертолетов, – произнесла она своим нежным голосом с непривычным акцентом, которые я уже успела полюбить.

Мама усмехнулась и коснулась щеки Нике, убирая прядь с лица подруги.

– Нике не создана ни для чего, что происходит выше уровня моря.

Меня охватило беспокойство и чувство вины, появившиеся при виде того, как Нике медленно отстегивает ремни безопасности и шарит рукой в поисках шляпы, которую мы подобрали специально для нее. Уже не в первый раз я засомневалась, стоило ли брать ее с собой. Я поделилась этими мыслями с мамой, но она сказала, что Нике ни за что бы не потерпела, чтобы ее оставили. К тому же мы имели дело с заклятьем. Шансы на то, что нам понадобится кто-то, разбирающийся в магии, были велики. Мама заверила меня, что мы будем хорошо заботиться о Нике и при первой возможности доставим ее к океану, независимо от результатов нашей миссии.

Эмун ступил на спекшуюся землю первым. Как только Иван открыл дверь со своей стороны, в салон вертолета пыхнуло жарким сухим воздухом.

– Запах какой-то… – Антони умолк, подыскивая подходящее слово, – сухой, что ли?

– Самый страшный кошмар сирены. – Я накинула поверх головного убора легкую белую ткань и свободно обмотала ею голову, закрыв часть лица, и только после этого вышла из вертолета вслед за Антони. – Конечно, Атлантида должна была находиться в пустыне. Было бы слишком легко, если бы она лежала в океане.

Вместе с другими припасами мы захватили из Нуакшота тонкие белые туники, платья и платки. Считаных секунд оказалось достаточно, чтобы понять, для чего бедуины закрывают легкими одеждами все тело в условиях сухой жары и палящего солнца пустыни. Губы у меня уже обветрились. Обмотавшись тканью, я сделала несколько жадных глотков воды.

Мама, Петра и Нике тоже выбрались из вертолета, мы вместе отошли немного в сторону и стояли, щурясь от утреннего пустынного солнца. В своих белых туниках и головных платках мы напоминали призрачных кочевников. От туники отказалась только Петра, и мне было интересно, что делало ее в некотором роде невосприимчивой к этой удушающей жаре – ее предыдущий опыт в пустыне или тот факт, что она сама практически состояла из песка.

– Здесь вообще ничего не будет легко, – сказала Нике, прикрывая рукой глаза от солнца, чтобы получше разглядеть горизонт.

Я с недоверием покосилась на нее, вспоминая нашу беседу о моей возможной роли в этой истории.

У меня возникло ощущение, что впечатанная в пустыню мишень являлась здесь не единственной целью. Мне было сложно понять, относится ли сказанное к процессу раскопок или к снятию заклятья. Уточнять я не стала.

– С уровня земли непонятно даже, на что именно ты смотришь, – поделился своим наблюдением Эмун, впившийся взглядом в нечто, напоминающее невысокие волнистые хребты прерывающихся пустошей на севере. – Неудивительно, что город не могли обнаружить до тех пор, пока не начали запускать в космос спутники. Это вообще ни на что не похоже.

Антони выволок из-под сиденья рюкзак, расстегнул молнию и стал рыться в содержимом. Он достал прибор Кирлиана, который мы планировали использовать в качестве компаса, и протянул его мне.

– Не желаешь оказать высокую честь?

– Ой, лучше не надо, – опередила меня мама, вырвав у Антони устройство.

– Мам, я же не собиралась касаться камня, уж поверь, – шутливо ответила я. – Малость перестраховываешься? Или не малость?

– Лучше не искушать судьбу, – пробормотала мама, отворачиваясь от меня. – Как там это работает?

– Камень уже внутри, – объяснил Антони. – Вам нужно только включить аппарат и держать нажатой кнопку спуска.

Мама щелкнула кнопкой включения. Мы все столпились вокруг нее и ждали, а ее большой палец надавил и замер на кнопке спуска.

Устройство тихонько потикало, а потом из отверстия-глазка, подобно лазеру, стрельнул яркий бирюзовый луч.

– Проклятье! – Петра отпрыгнула назад, потому что лазер пронзил землю у самых ее ног. Луч, исходящий из аппарата, указывал куда-то на север.

Тикать начало быстрее, а потом между щелчками стал слышен какой-то скрежет.

Мама глянула на Эмуна, потом на Антони.

– Это нормально?

Антони нахмурился.

– Совершенно определенно нет.

Когда звук стал таким противным, что мы с Нике закрыли уши, он протянул руку к устройству.

Раздался резкий громкий треск, сопровождаемый резким протяжным свистом, и бирюзовый луч исчез.

С полминуты мы стояли как вкопанные и испуганно молчали.

– Это не я, – оправдывалась мама, вручая аппарат Антони. – Я все сделала, точно как ты сказал.

Антони забрал устройство. Из глазка сочилась тонкая струйка дыма. Любимый озадаченно нахмурился.

– Как думаете, что это значит? – Петра высказала вслух вопрос, занимавший нас всех.

– Это значит, что у нас больше нет компаса, – ответил Йозеф.

– Но он нам и не нужен, – сказала я. – Перед тем, как вырубиться, лазерный луч указывал прямо на структуру Ришат. Разве нет?

Народ вяло согласился.

– Значит, мы установили, что уже можно копать. Устройство только что подтвердило, что оставшийся аквамарин погребен где-то здесь. – Я посмотрела на Петру. – Твой выход.

Внутри у меня все сжалось от какого-то предчувствия. Я видела, на что способна Петра, но временами сомневалась в собственной памяти, когда дело касалось событий на пляже в Солтфорде.

Я задумалась. Так ли могущественна Петра, как я помню? Я надеялась, что да, потому что это была моя идея ее пригласить. И если бы она не смогла нам помочь, я бы не только оказалась в неудобном положении, но и все мы тогда здорово бы влипли.

Петра пристально разглядывала простирающееся перед нами пространство, а потом улыбнулась и потерла руки.

– Вам лучше отойти.

* * *

Все началось со смерча. В двух шагах от нас в воздух поднялся небольшой, почти что изящный песочный вихрь. Если бы не напряженный взгляд Петры, направленный именно на это место, я бы подумала, что это чисто природное явление. Но когда ее пальцы элегантно задвигались, а длинные изящные руки начали рисовать в воздухе спирали, я поняла, что вот оно, началось. Не улыбнуться было просто невозможно.

– Тебе понравится, – шепнула я Антони. – То, что я умею делать с водой, Петра может делать… ну, почти со всем остальным.

Песочный смерч преобразовался в двойную спираль и поднялся чуть не до небес. Столь упорядоченная форма могла иметь только магическое происхождение. Мы выгнули шеи, наблюдая за ним. Ветер, конечно, разбрасывал и относил часть песка, но основная его часть в виде высокой арки начала опускаться на востоке, далеко от того места, где стояли мы.

– Теперь будут дюны там, где их не было, – спокойно заметила Петра, не переставая изящно двигать перед собой руками и перемещать пески Сахары, будто заклинатель, выманивающий из корзины кобру. – Вам больше нравится одна большая или много маленьких?

– Йозеф! – окликнула мама, не дождавшись ни от кого ответа. Периферийным зрением я заметила, как она поддела Йозефа локтем. – Решение за тобой.

Я отвела взгляд от непрерывного песочного потока, спиралью закручивающегося вверх, и взглянула на мамину давно утраченную любовь.

Лицо его было бледно и выражало крайнюю степень удивления, рот открыт, глаза вытаращены.

– Э-э, несколько маленьких. Пожалуйста.

– Как скажете. – Петра начала переходить с места на место по мере того, как песочная колонна разрасталась вширь. То же самое происходило со второй спиралью, и вскоре они обе, подобно плывущей над землей пелене дождя, только проливающейся не вниз, а вверх, соединились в одну большую. Шум движущихся масс песка напоминал хороший ливень: все непрерывно шелестело и шипело.

Руки Петры подвигались еще какое-то время, добавляя к большому песочному столбу еще спирали. А потом она наконец опустила руки, а песочная буря продолжалась сама по себе.

Внезапно ее подбородок вскинулся. Из недр структуры Ришат с громким свистом выметнулась огромная черная масса земли и комьев слипшегося песка. Все это поднялось и ливнем обрушилось на землю далеко за пределами внешнего кольца.

– Сколько буду жить, – услышала я сквозь непрерывное шипение голос Антони, – никогда больше не увижу ничего подобного.

– Ой, это как знать, – с улыбкой ответила я, хотя у самой взгляд тоже был прикован к исполинской арке, теперь уже закрывающей часть неба. – У меня есть знакомые, которые кое-что да умеют.

– Это преуменьшение.

– Смотрите!

Мы воззрились туда, куда показывала Нике: на разверзшуюся у наших ног землю. Пока что смотреть был особо не на что – везде по-прежнему только большое количество песка и камней. Но кое-где проглядывали рваные края недвижимой каменной породы. Они проступали все отчетливее по мере того, как Петра убирала вокруг них песок.

Я заметила, что Петра довольно сильно удалилась от нас: маленькая фигурка, бредущая вдоль края структуры.

– Она собирается идти вдоль периметра? – спросил Йозеф у мамы.

– Я не знаю. – Мама нагнулась и открыла рюкзак, стоящий у ее ног на песке. – Но если это так, нам лучше идти следом, прихватив воду, а позже еще и еду. Ей придется идти несколько дней. Это почти сорок километров.

– Не думаю, что вам нужно об этом беспокоиться, – сказала я.

Мама поднялась.

– Что это с ней происходит?

Руки и ноги Петры стали на тон светлее и приобрели песочный оттенок.

– Она…

Тело Euroklydon взорвалось россыпями песка, облаками мельчайшей пыли, которые сначала едва заметно сдвинулись, а потом взмыли в воздух и влились в бушующую над нашими головами песчаную бурю. Ее одежда кучкой упала на пустынную почву.

– …Превращается в бурю, – закончила я.

Йозеф встревоженно обернулся и покосился на меня.

– И что с ней стало?

– С ней все хорошо. Не переживай, Йозеф. – Я положила руку ему на плечо. – Она вернется, когда закончит.

– Люди, вы кто? – донесся до меня тихий возглас Нике.

Мне не удалось сдержать усмешки. Нике обернула вспять возраст моей матери, пока та не превратилась в ребенка, но при этом удивилась, когда элементаль воздуха обратилась песком? Каждому свое.

Я посмотрела на Ивана, но тот в зеркальных солнечных очках стоял позади с совершенно непроницаемым выражением лица – с таким же он читал газеты. Как всегда, профессионал. Когда мы сообщили ему, что собираемся на раскопки Атлантиды, он просто кивнул, словно согласился принять предложенный кофе.

Свист и скорость вращения несущегося песка усилились, когда Петрин ураган смел песок по всему периметру структуры Ришат в жуткую плотную пелену.

Нике закрыла уши, а Антони поспешил обратно к вертолету. Он вернулся с навешенными на одну руку шлемами и раздал их всем нам. Когда последний из нас надел защиту на голову, Петра вроде это заметила и одобрила.

По пустыне словно пророкотал долгий раскат грома, а в лицо нам пыхнуло жарой. Нас не коснулась ни единая песчинка, но небо при этом потемнело, поскольку песчаная буря набрала такую силу, что солнечному свету было уже не пробиться. Структура Ришат словно проваливалась по мере того, как с нее сходил покров, который не давал ее обнаружить на протяжении нескольких тысяч лет. Начали появляться выступающие нагромождения камней неестественных форм. Но все это происходило медленно, даже несмотря на то, что Петра двигала песок тоннами. Атлантида оказалась погребена весьма глубоко.

Прошел час. Затем еще один.

Нике устала смотреть и удалилась в вертолет немного посидеть. К ней присоединился Иван, а потом и моя мама. Антони, Эмун, Йозеф и я удобно устроились прямо на песке. Все молчали; все равно услышать друг друга было невозможно.

Антони ткнул меня в плечо и показал на скопление булыжников, напоминающие огромные опрокинутые колонны. Обнажился изгиб. В одном месте показались расколотые каменные цилиндры, некоторые с резьбой, а не так далеко от нас появился камень другого цвета. Йозеф говорил, что Атлантида была выстроена в основном из красного, белого и черного камня. Все вокруг по-прежнему сохраняло коричневый оттенок спекшихся песка и земли. Но Петра продолжала трудиться, переваливая песок пустыни, создавая из него волнистые дюны и конусовидные кучи, и цвета стали постепенно проявляться. Самый удаленный от центра круг тоже виднелся, а внутренние круги находились слишком далеко, и вокруг летало слишком много песка, поэтому разглядеть их было невозможно.

Темнота из-за созданной Петрой бури стала в два раза гуще после того, как солнце начало опускаться к горизонту, и веки у меня отяжелели.

На протяжении следующих двух часов мы с Антони двигались с места исключительно ради того, чтобы принести воды, а после направились к вертолету, в котором укрылись Иван, Нике и мама.

Увидев, что мы идем, мама открыла дверцу. Мы забрались внутрь, и она снова ее закрыла, значительно приглушив шум бури. Я добралась до своего места, сняла шлем, растерла уши и застонала от чувства сильного онемения, вызванного тем, что их прижимало к моей голове столько времени.

– Проголодались? – спросила Нике и потянулась за сиденье к сумке-холодильнику.

– Умираем с голоду.

– Пойду позову ребят. – Мама чуть выждала, чтобы мы успели зажать уши, а потом приоткрыла дверь и вышла наружу. Она вернулась очень быстро с Йозефом и Эмуном, и мы вместе ели куриные кебабы, жареные овощи и хумус, запивая все тоником из банок.

Посовещавшись, мы пришли к согласию, что разумно было бы обустроить лагерь, пока Петра продолжает свою работу. Мы разделили между собой обязанности, не покидая вертолета, поскольку иначе просто не услышали бы друг друга. Иван раздал маленькие пакетики с мягкими берушами тем из нас, кто предпочел их громоздким шлемам, которые наверняка съезжали бы на нос при наклонах. Приняв эти меры предосторожности, мы покинули воздушное судно и отправились заниматься делами.

Я думала, что Петра закончит к тому времени, как будут установлены палатки и оборудование, но песчаная буря не унималась. На юге, где еще виднелось небо, свет начал меркнуть, и на густо-синем небосводе стали появляться звезды.

Какое-то время мы играли в карты в вертолете с открытыми дверями, чтобы туда попадал хоть изредка пролетающий ветерок. Все, кроме Йозефа, который не мог оторваться от необыкновенного действа, происходящего прямо за стенкой «Белла». Когда играть надоело, я достала книгу и заползла в нашу с Антони палатку. Следом в палатке появился Антони с торчащими из ушей голубыми берушами. Он тоже достал книгу на польском. Вскоре мы оба уснули.

Проснулась я с лицом, перекошенным от боли где-то в барабанных перепонках. Поморщившись, я медленно вынула беруши и прислушалась.

Тишина.

Антони лежал рядом, прижавшись грудью к туристической пенке и впечатавшись щекой в подушку. Его черные ресницы трепетали, брови насупились. Я наклонилась к нему и осыпала поцелуями видимую часть лица. Он потихоньку сел, моргая и морщась.

Также достав из ушей беруши, Антони воззрился на них так, будто перед ним лежали скорпионы.

– Ох.

– Согласна. – Я потерла кожу возле ушных раковин. – Похоже, она закончила.

Антони натянул через всклокоченную голову футболку. Зевнув, впихнул ноги в спортивные тапки. Собрав собственную растрепанную копну волос в конский хвост, я выудила из сумки зубную щетку с пастой и вылезла из палатки вслед за Антони.

Двухместная синяя палатка мамы и Йозефа все еще была наглухо застегнута. Маленький белый купол Нике чуть подрагивал, из чего я сделала вывод, что она по крайней мере не спит. Иван соорудил себе узкое лежбище в вертолете, и теперь дверь «Белла» была слегка приоткрыта. Палатка Эмуна почти полностью скрывалась за палаткой Нике, но молния на входе была видна, и она была плотно застегнута. Брезентовой военной палатки Петры нигде видно не было.

– Я чувствую запах кофе? – спросил Антони, когда мы, сонно пошатываясь, брели к согнувшейся над небольшим костерком Петре.

Мы подошли ближе, и она посмотрела на нас:

– Утро доброе, сони.

– Когда ты успела поспать? – спросила я, зевая.

– Ненадолго прикрыла глаза под звездами, – ответила она, поднимая крышку кофеварки и заглядывая внутрь. – Кофе почти готов.

Длинные черные волосы Петры были забраны назад в низкий хвост, сама она была в свободной футболке и спортивных штанах. Ноги – босые. Светлые серебристые глаза лучились хорошим настроением, смуглая кожа выглядела свежевымытой.

– Это нечестно, что, проработав всю ночь, ты выглядишь так прекрасно, – прокаркала я, направляясь к составленным под брюхом вертолета кувшинам с водой. Вытащив припрятанную рядом чашку, я наполнила ее водой и макнула в нее зубную щетку. Выдавив на щетку пасты, я сунула ее себе в рот и пошла к огню.

Когда я увидела то место, где прежде находилась структура Ришат, то так и окаменела. Антони заметил направление моего взгляда в тот момент, когда подносил к губам дымящуюся чашку. Не донеся ее до рта, он повернулся.

С его губ слетело что-то на польском, нечто, я была в этом уверена, не вполне цензурное.

Мы с Антони подошли к краю пропасти и остановились.

У наших ног совершенно определенно вырисовывались развалины древнего города. Он был огромным, простирался на север, насколько видел глаз, и заканчивался низкой линией гор вдалеке. На западе и востоке его границы плавно изгибались. Концентрических кругов с уровня земли видно не было, но у меня не оставалось сомнений в том, что они находились там, поскольку с того места, где мы стояли, просматривалась густая тень вытянутой пустоты.

Мы не смогли отвести взгляда от раскопанной Петрой находки, даже когда позади послышались шаги. Я почувствовала, что это мама подошла и встала рядом, а по другую сторону от нее был Йозеф. Секундой позже рядом с Антони появились Эмун, Нике и Иван.

Перед нами лежали развалины, и везде, насколько мог видеть человеческий глаз, проступали очертания каменных блоков, колонн, статуй и каких-то булыжников, совершенно очевидно изготовленных руками человека. Причина, по которой структура Ришат имела форму мишени, была настолько проста и естественна, что мое зрение затуманилось из-за брызнувших из глаз слез.

Последней к нам подошла Петра, чью темную стройную фигуру я заметила периферийным зрением по другую сторону от Йозефа.

Голос ее был тихим, но ветер донес до нас, пораженных и лишившихся дара речи, ее слова:

– Пожалуйста – Атлантида.

Глава 12

Я направляла луч фонаря на открытый компас Кирлиана, а Антони орудовал в его внутренностях миниатюрными инструментами из Иванова комплекта для ремонта очков. Концом маленькой отверточки он пытался подцепить кожух, под которым прятался зажатый между тремя маленькими блестящими дисками самоцвет.

– А вот и проблема, – прокомментировал Антони. – Это не компас сломался, а камень. Посмотри. – Он извлек аквамарин из-под кожуха, положил себе на ладонь и нахмурился.

– С чего бы ему ломаться? Странно. – Проходящая через центр камня трещина расколола его точно пополам.

– Хорошо, что мы прихватили запасной. – Антони сунул руку в карман джинсов и достал маленький бархатный мешочек, перевязанный ленточкой. Открыв мешочек, он перевернул его, и на ладонь ему выпал драгоценный камень. Расколотый Антони, наоборот, положил в мешок, завязал и снова засунул в карман. Установив новый камень на место, он защелкнул кожух и внешнюю крышку.

Петра стояла неподалеку и, сдвинув назад шляпу, с любопытством наблюдала за нами.

Антони включил устройство, направил луч на руины, а потом зажал кнопку затвора.

Бирюзовый луч выстрелил в направлении структуры Ришат под малым углом и исчез в нагромождении ближайших каменных блоков.

Я смотрела на тонкую полоску света, задаваясь вопросом, что со мной будет, если этот луч коснется моего тела.

Устройство снова зашумело – в промежутках между щелчками снимков что-то скрежетало.

– Ой, ай, – всплеснула руками Петра. – Какие-то нехорошие звуки.

Как раз в тот момент, когда Антони потянулся к кнопке питания, раздался треск, и луч исчез. Антони протяжно застонал.

– Просто не понимаю. Раньше такого никогда не случалось.

– Мы слишком близко к источнику, – сказала Нике, вставая и складывая плед. Она упаковала его в вещмешок. Затянув шнур, она повернулась и пошла обратно к тому месту, где обустроила себе место стоянки. – Энергия, исходящая от первоначальных осколков, ломает… все, чем бы это ни было.

– Значит, с компасом покончено, – констатировал Антони. Мы обменялись с ним печальными взглядами. – Все осложняется прямо-таки в геометрической прогрессии.

– Постарайся так не расстраиваться, – попросила я. – Мы нашли Атлантиду, хотя даже не мечтали о том, что это когда-нибудь произойдет, не говоря о том, что еще и откопали ее за считаные часы.

Антони кивнул, но вид у него по-прежнему был озабоченным. Мы занялись складыванием палаток. Иван воспользовался предоставленным ему выбором и решил остаться с вертолетом. Выглядел он чуточку печальным, словно поход по древнему городу мог доставить ему удовольствие, однако сказал, что неправильно оставлять арендованную машину в пустыне без присмотра. Я возразила ему, что вокруг ни души на сотни километров. Но это не убедило Ивана отказаться от идеи, что кто-то должен непременно приглядывать за его птичкой. Впрочем, большого значения это не имело, поэтому я не стала на него наседать и отправилась помогать остальным готовиться к тому, что ждало нас впереди.

– Это прямо-таки самый странный и крутой туристский поход на свете. – Я положила в рюкзак еще одну бутылку воды и туго затянула шнурок. Выпрямившись, я взвалила тяжелую ношу себе на плечи.

Антони усмехнулся. Предложение отправиться на осмотр Атлантиды его немного приободрило. Он стоял с рюкзаком на спине и прилаженными к нему палаткой и пенкой. Я несла провизию, воду, солнцезащитный крем для Антони и прочие необходимые вещи.

Антони сказал:

– Кто еще может заявить, что ходил в поход по руинам Атлантиды?

– Никто. – Я подавила желание указать на то, что еще никто из известных мне людей не сражался с демоном бури, не боролся с призраком, не изгонял его, не был почти сожжен изнутри и при этом выжил, а также не создавал биокупол с помощью магии. В моей жизни экстраординарное быстро становилось обыденным. – Жизнь никогда не бывает скучной. По крайней мере, теперь.

– А что, когда-то была? – Мама обхватила меня за плечи и посмотрела мне в глаза, приподняв одну бровь.

Я подумала о том, сколько раз она брала меня, еще малышку, с собой к морю, сколько раз я видела ее в обличье сирены, когда все вокруг спали. Я вспомнила своих самых старых подруг Сэксони и Джорджейну, через что им пришлось пройти и кем стать. Я подумала об Акико и ее жертве, и сердце больно кольнуло, когда ее милое лицо возникло перед моим внутренним взором.

– Нет. – Я улыбнулась ей. – Такого я сказать не могу.

Мама поцеловала меня в лоб и отпустила.

– Это просто очередное приключение.

Но нет, это приключение вовсе не очередное, думала я, идя следом за мамой к краю структуры Ришат, к руинам Атлантиды. От задачи, которую мы сами себе поставили, зависела судьба каждой сирены во всех океанах мира. В моей голове мелькали образы плачущих младенцев, убитых горем мужей и оставшихся без матерей мальчишек. Я помотала головой, отгоняя неприятные мысли. Мы шли в поход именно ради этих брошенных детей и несчастных влюбленных. Страдающие сирены, вынужденные покидать дорогих их сердцу людей, разбитые семьи – вот что было причиной наших поисков.

– Так какой, ты там говоришь, у нее размер, Йозеф? – задала вопрос Нике, когда все семеро членов нашей команды уже попирали своими ботинками край Атлантиды.

– Около сорока километров в ширину. – Йозеф подвигал плечами под лямками рюкзака, ища более удобное положение. – Плюс-минус несколько метров.

– И все, что нам известно, это то, что надо идти вон в том направлении. – Петра указала туда, куда указывал бирюзовый лазер перед тем, как снова погаснуть. Она недоверчиво усмехнулась. – Надеюсь, я не единственная осознаю, что на поиски уйдут долгие годы. Скоро кто-нибудь заметит колоссальное перемещение песка и довольно высокие холмы к востоку от нас, еще вчера не существовавшие. Если уже не заметили. Нас, знаете ли, видно из космоса. Через несколько недель на этом месте будут роиться археологи, а еще прежде вырастет целый палаточный город. – Она высунулась из-за Антони и взглянула на меня. Ее серые глаза теперь смотрели серьезно. – Для меня большая честь, что вы позвали меня на помощь. Честь иметь возможность быть частью этой экспедиции, но теперь, когда Атлантида лежит открытой, я бы дала нам меньше семидесяти двух часов до прибытия сюда первых посетителей. А как только они прибудут, игра будет окончена. У вас больше не будет возможности заняться ею.

– То есть ты считаешь, что это невозможно? – Антони посмотрел на Петру.

Она кивнула.

– Именно так я и считаю.

– Нам не придется искать ее все семьдесят два часа. – Это были слова Нике, произнесенные в свойственной ей мягкой манере. Она говорила негромко, но тон был авторитетным. Он вызывал желание послушать, что она скажет дальше.

– Что заставляет тебя так думать? – Майра подалась вперед, чтобы заглянуть в лицо своей удивительной подруге. Все глаза теперь были устремлены на Нике.

– Заклятья имеют возмущенную природу. Тот, кто наложил заклятье, сделал это из злобы, и природа магии также злая, возмутительная и неуправляемая. Нам не понадобится искать три дня; может, и двух будет много.

– Не понимаю, – сказала я и краем глаза заметила, что Антони и Петра закивали.

Светлые глаза Нике остановились на мне.

– Он хочет, чтобы его нашли. Он знает, что ты здесь.

Несмотря на возрастающую дневную жару, по моим рукам и вверх по спине пробежал холодок, и меня передернуло.

– Он хочет, чтобы Тарга его уничтожила? – спросил Антони, морща лоб. – Это какая-то бессмыслица.

Нике покачала головой.

Какое-то время мы просто стояли и таращились на странную сирену-колдунью. Она не отвечала на вопрос Антони, но направленный на меня взгляд, его серьезность говорили о том, что отвечать и не требуется. Нике ни за что не произнесла бы этого вслух при моей матери, но я услышала их у себя в голове так четко, словно она произнесла их во всеуслышание: «Он хочет уничтожить тебя».

В момент осознания мое сердце ожесточилось. Мышцы и кровь наполнились решимостью подобно тому, как перед броском пульсирует в венах адреналин. Я стиснула зубы. Мне вспомнилось, как аквамарины огнем жгли мне кожу, напрочь лишая сил, в то время как всем другим представителям моего рода они дарили свободу. Нике понимала, как понимала и я, что это было делом личным. Почему оно касалось именно меня, я не знала, но пасть должно было либо это заклятие, либо я.

Я глубоко вдохнула и заговорила, пока моя мать не сообразила, о чем умалчивает Нике. Если бы маме было известно, что на самом деле поставлено на кон, она прекратила бы всю эту миссию в самом начале.

– Ну, пошли.

Ориентирование в руинах откопанной Петрой Атлантиды было сродни блужданию в лабиринте. Временами все выглядело нагромождением, как оно есть, – кучей камней и валунов всех форм и размеров. А временами путь был настолько свободен, что мы шли словно по узкой дороге, очерченной с обеих сторон рухнувшими зданиями. В эти моменты мы часто делали зарубки и пометки на больших разбитых скульптурах и декоративных элементах. Все вокруг было некогда выстроено из черного, белого и красного камня, именно так, как и рассказывал Йозеф. Некоторые участки приходилось преодолевать, спотыкаясь, поскальзываясь и цепляясь обеими руками за острые куски разрушенных стен и крыш. Эти участки были самыми опасными. Попадались трещины и щели, в которые ничего не стоило провалиться или соскользнуть, неверно поставив ногу.

– Смотрите. – Антони остановился на вершине холма, склон которого из покрытого трещинами черного камня казался удивительно ровным. Судя по всему, это была стена. В середине спуска черными дырами зияли два узких прямоугольных окна, и, заглянув в них, можно было увидеть темную землю. Среди булыжников блестело несколько небольших лужиц.

– Вода. – Я забралась на край стены и встала рядом с Антони. – Петра сняла песок и землю так глубоко, что мы попали на грунтовые воды. Ну, по меньшей мере это означает, что можно не волноваться насчет питья.

Солнце зависло в зените, и температура с начала дня доползла до поразительных значений. Я сорвала с себя рубашку на пуговицах и засунула в рюкзак, оставшись в майке и спортивном топе под белой туникой. Шорты закатала так высоко, как только смогла, так чтобы не натереть внутреннюю поверхность бедер. А мои ступни заживо запекались в походных ботинках.

– Так пить охота. – Антони сбросил со спины рюкзак и оттянул тунику, проветривая спину. Порывшись в сумке, достал флягу. – Я вроде вообще не потею, но никак не могу напиться, – проговорил он в паузах между большими глотками.

Я вполне разделяла его ощущения; очень возможно, ему, обычному человеку, было сложнее, чем нам, представителям иных народов. У меня возникло такое чувство, что я каждые пять минут отвинчиваю крышку своей фляги или наполняю ее.

Я повернулась назад и посмотрела, идут ли следом мама, Йозеф и Нике. Петра ушла вперед, поскольку ориентировалась на этой ухабистой местности так, будто бродила здесь с самого детства. Антони проследил за моим взглядом и устало усмехнулся, увидев, как моя подруга карабкается по треснувшей плите из красного камня и с легкостью газели перепрыгивает через край.

– Археология у нее в крови или она такая неутомимая, потому что Euroklydon? – спросил Эмун, проходя мимо нас то ли с намерением нагнать Петру, то ли просто выделываясь. Он в своей белой куфии имел совершенно невозмутимый вид.

– Не знаю. – Я смотрела, как Петра удаляется от нас, практически пролетая над вершинами и впадинами странного мира, в котором мы очутились. – Хотя легка, как воздух.

Петра так и не поддалась, так и не облачилась в громоздкую и длинную тунику, в каких были мы все ради спасения от жары, хотя сначала я подозревала, что в конце концов она сдастся. Но нет, ей было комфортно в бейсболке, маечке на лямках и шортах. Кожа у нее уже стала коричневой от загара. Видимо, Петра прибыла к нам из какого-то солнечного места.

Я с хрустом размяла пальцы в ботинках и сморщилась, чувствуя, что носки промокли от пота. Ужасно хотелось их снять и проветрить ноги. Мы договорились в полдень остановиться на обед. К тому времени должна была появиться тень, а у меня – шанс освободить из заточения свои варящиеся ступни.

– Идем. Мы тут самые молодые. – Я усмехнулась при мысли о том, до какой степени это правда. – Нам нельзя слишком отставать.

Антони сделал большой глоток из фляжки, а потом наклонился ко мне и поцеловал в щеку.

– Веди, бесстрашная моя.

Глава 13

Мы подошли к длинному участку ровного песка. Гигантское нагромождение изломанных каменных балок отбрасывало густые прохладные тени, и мы решили сделать привал на обед.

Я сразу направилась к руинам, так же как мама, Нике и Эмун. Йозеф и Антони осматривали камни, а мы с Эмуном выложили сыр, мясо, лепешки, яблоки, финики и воду. Мы не прихватили с собой кухонные принадлежности или тарелки, поэтому по очереди полили друг другу на руки, чтобы смыть пыль, и принялись делать себе бутерброды. Потом каждый пристраивался в тенечке на перекус и отдых.

– Кажется, когда-то здесь была церковь, – сказал Антони и впился зубами в пухлую лепешку. – Возможно же такое?

– Скорее, храм. – Нике уселась на землю рядом с мамой и привалилась спиной к темно-красному камню.

– Его-то мы и ищем. – Мама откусила кусок лепешки и поморщилась от ее резиновости.

– Только ведь мы ищем белые камни, верно? – Я начала развязывать шнурки, лелея мысль об освобождении своих перепекшихся ног.

Нике кивнула.

– Белый, с синими прожилками. Так ведь тебе сказала Луси?

Мама кивнула и откусила еще кусок, на этот раз сопроводив его глотком воды.

Стянув с ног потные носки, я вздохнула с облегчением и пошевелила голыми пальцами ног.

– Прекрасная идея. – Антони принялся одной рукой развязывать шнурки, второй сжимая лепешку.

Я наслаждалась ощущением от наполнения желудка с одновременным охлаждением ног. Покончив с едой, я легла на спину на квадратном камне и устремила взгляд в небо. Здесь было спокойно. Слышалось только, как периодически дует ветер да шуршит в руинах песок. Ни птиц. Ни насекомых. Я никогда раньше не бывала в пустыне, но думала… Ладно, ничего я не думала. Но такой пронзительной тишины уж точно не ожидала. Я повернула голову набок и посмотрела на прислонившуюся спиной к камню Петру, которая сидела недалеко от меня в созерцательном молчании.

– Мне казалось, в пустыне куда больше жизни, – сказала я ей. – Может, и немного, но есть хоть какая-то.

Петра глянула на меня своими бледными потусторонними глазами.

– Пустыня и вправду полна жизни.

– Значит, тишина здесь – явление необычное?

– Ну, это место тысячи лет было погребено под землей. Дай несколько дней, и оно будет кишмя кишеть разной живностью.

Словно в подтверждение слов Петры, мимо пролетело небольшое насекомое, жужжа жесткими крылышками. Петра подняла голову и проследила за его полетом. Улыбнувшись мне, она спросила:

– Вот видишь?

Я улыбнулась в ответ.

– Спасибо тебе, что поехала с нами.

Петра ответила легчайшим из кивков.

– Пожалуйста.

Оказалось, мне очень сложно не смотреть на нее, даже учитывая то, что на отдых мы отвели двадцать минут, и я почти задремала в тени. Я не знала, могли мы называться подругами или нет, но надеялась, что да. Нас связывало то, кем мы были, и то, что мы видели и делали вместе.

Антони, будто прочитав мои мысли, тихо, чтобы слышала только я, сказал:

– Она пришла по твоему зову.

Я повернула голову в другую сторону и посмотрела на него. Антони лежал на боку, подложив под голову согнутую руку. Его тюрбан немного съехал, и конец платка, закрывавший нижнюю часть лица, теперь болтался у щеки. Взгляд светло-карих глаз Антони был направлен на Петру, а потом метнулся на меня.

– Но ее не было, когда ты с подругами давала клятву. С Джорджи и Сэксони.

– Нет, ее тогда не было.

– Ты сказала, что таких, как она, больше нет на земле.

Я кивнула, гадая, к чему это он клонит.

– Она единственная в своем роде.

– Единственная Euroklydon. Самый мощный элементаль.

– Да.

– И она пришла, когда ты позвала. – На его щеке появилась ямочка. – И ты можешь позвать огонь и землю, если захочешь.

Я смотрела на него, хлопая глазами.

– Да. Как и они.

Антони мотнул головой.

– Я всегда знал, что ты особенная, Тарга. Но это поднимает твою неординарность совершенно на новый уровень.

Я не знала, что на это ответить.

Он потянулся ко мне и нежно поцеловал.

– Я хочу, чтобы ты знала, что я влюбился в тебя, еще когда не знал о тебе ничего, кроме того, что ты Тарга – дерзкая девчонка-подросток из Канады.

Так вот на что он намекал. Мне стало интересно, не пугает ли его мой статус. Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Волновало ли меня то, что Антони любит меня за мои способности? Когда он отодвинулся и стал смотреть на меня сквозь полуприкрытые веки, я прислушалась к своим чувствам. Нет, решила я. Это меня не беспокоило. Одно время я переживала, что его любовь ко мне была вызвана моими русалочьими чарами и не являлась настоящим чувством, но это опасение отпало уже некоторое время назад. Почти незаметно для меня самой.

Я подсунула руку ему под затылок и притянула к себе, чтобы в очередной раз поцеловать. Когда он отодвинулся, я сказала:

– Я тоже тебя люблю. – И широко заулыбалась. – Даже несмотря на то, что ты просто обычный человек без суперспособностей.

Антони щелкнул меня по носу и засмеялся.

– Вот негодница.

Я встала и потянулась, чувствуя себя отдохнувшей и готовой ко второй половине дня. Антони поднялся рядом со мной. Никто больше не делал попыток немедленно продолжить поход. Йозеф медленно жевал и читал маленькую книжечку, которую держал одной рукой.

Я прошла мимо руин храма и побрела дальше по простирающемуся впереди песку. Его обрамлял разрушенный город. Среди барханов лежали россыпи черных, красных и белых камней. Над головой тенью промелькнула птица. Я подняла голову и увидела, как она села на одну из самых высоких груд. Она осматривалась, быстро поворачивая маленькую головку так и эдак. Петра была права, скоро здесь появится пустынная жизнь. Теперь, когда не стало песка, руины начнут разрушаться гораздо быстрее.

Антони тоже немного прошел по песку, и теперь его босые ноги покрывала пыль. Он присел, чтобы разглядеть небольшую разбитую статую, возможно когда-то украшавшую портик или венчавшую крышу здания.

Жаром пекло землю пустыни, от нее вверх поднимались волны горячего, как в печке, воздуха, из-за чего горизонт размывался в миражном мареве. Мы с Антони держались тени – только здесь можно было стоять на земле босыми ногами.

Я побрела дальше к обломкам, на которых проступало что-то вроде мозаики. Ожидая увидеть образчик искусства, я подошла ближе и опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть то, что и в самом деле оказалось мозаикой.

Под слоем пыли и песка обнаружились маленькие плиточки, выложенные в виде рычащей двухголовой собаки. Под изображением виднелись слова на атлантском, который я научилась узнавать после того, как посвятила столько времени разглядыванию фотографий на планшете. Мозаика была идеально ровной и вдавлена в песок, как придверный коврик на входе в дом. Страшные пасти собачьих голов сообщили мне все о значении глифов под изображением.

– Остерегайтесь пса, – произнесла я с усмешкой. – Даже тысячи лет назад существовало это предостережение.

Антони подошел ко мне сзади и заглянул через плечо.

– И теперь ты можешь купить себе домой такую же штуку из пластмассы.

– Должно быть, одна из самых старых предупреждающих табличек в мире. – Я поднялась на ноги и отряхнула руки.

Мое внимание привлекла еще одна мозаика, с трудом различимая в груде обломков в стороне от «дороги». Я перелезла через камни и пригляделась. Этот экземпляр оказался чисто декоративной окантовкой каменного блока. Я провела пальцем по узору, стирая пыль с темно-синей плитки.

Пальцы обожгло болью, и я, вскрикнув, отдернула руку. Я посмотрела на руку, но в том месте, где я ожидала увидеть волдыри, ничего не оказалось.

Антони тут же подскочил ко мне.

– Что случилось?

Я быстро вытерла руку о шорты. Боль оказалась настолько сильной, что из глаз у меня брызнули слезы. У меня в пальцах словно вспыхнула свечой какая-то тонкая нить накаливания.

– Не знаю. Чем-то обожглась. – Я глянула на темно-синий камень и указала на него Антони. – Это произошло, как только я коснулась тех мозаичных завитков.

Антони нахмурился и нагнулся, рассматривая узор. Он потер его большим пальцем и вгляделся в плитку мозаики.

– Но это не аквамарин. Вроде темноват. – Антони вопросительно посмотрел на меня.

Я выпрямилась, продолжая тереть руку о шорты. Боль была сильной, но потихоньку начала утихать.

– Ты прав. Но все равно он меня обжег. Сейчас уже нормально, не так больно.

Отвернувшись от кусачей мозаики, я стала пробираться обратно к проходу, который уже начала считать дорогой.

– Ой!

Кожу ступни обожгло так, будто кто-то поднес к моим пяткам пылающий факел. Застонав от боли, я спрыгнула с развалин и приземлилась на квадратную тень на песке.

– Тарга! – Антони метнулся за мной и присел рядом, пока я яростно растирала ступни.

Антони принялся растирать мне правую ступню, а я трудилась над левой. Жжение было настолько сильным, что я удивилась, как у меня еще не начала плавиться кожа. По щекам текли слезы. Антони глянул мне в лицо. Его лоб наморщился, взгляд стал озабоченным. Что-то придумав, он помчался к месту привала и схватил бутылку с водой. Когда он уже несся назад, его сопровождали Нике и Петра.

Антони, как заправский бейсболист, заскользил по пыли рядом со мной, на ходу откручивая крышку. Он опорожнил бутылку мне на ногу и растер ее.

Боль отступила, и я судорожно вдохнула.

– Спасибо.

– Что произошло? – спросила Петра, когда они с Нике опустились на колени рядом со мной. Петра положила руку мне на плечо. – Ты в порядке?

Я кивнула, вытирая лицо и чувствуя себя немного глупо из-за пролившихся слез.

– Меня чем-то обожгло. Руку и обе ноги.

Нике резко глянула на покрытые пылью босые ноги Антони. Затем пристально посмотрела ему прямо в лицо.

– А тебя нет? Ты не пострадал?

Антони покачал головой.

– Она дотронулась до темно-синей плитки. – Он дернул головой. – Вон там. И обожглась. А на обратном пути к дороге обожгло и ноги.

Нике направилась прямо к мозаике, на которую показал Антони, и стала ее рассматривать. А Петра помогла мне встать.

– Лучше снова обуйтесь, – тихо сказала Петра. Она окинула недоверчивым взглядом окружающий пейзаж.

Нике с Антони вернулись. Выражение лица у Нике было серьезным, а взгляд устремлен на меня.

– Это были не аквамарины, – сообщила она мне.

Я кивнула.

– Знаю. Но тем не менее они меня обожгли.

– Нет, это не они.

Моя голова вскинулась, и я приготовилась дать резкое возражение. Но прежде, чем оно пришло мне на ум, Нике показала ладонь. Она была в пыли и слегка блестела на солнце.

– Это аквамариновая пыль. Тебя обожгли не кусочки мозаики, а налет на них.

На какое-то время мы все четверо стояли в немом изумлении и таращились на бледно-голубую пыль у Нике на ладони.

– Ну, и что это значит? – Петра в недоумении переводила взгляд на каждого из нас по очереди. – Видимо, я чего-то не понимаю.

Я быстро рассказала ей о загадке аквамаринов, о том, как они стали благом для каждой сирены, но не для меня.

Петра молча слушала и время от времени кивала.

– Хотелось бы мне посоветовать что-нибудь дельное, – сказала она, когда я закончила свой рассказ. – Но могу сказать лишь то, что теперь мне ясно, какой силой могут обладать эти самоцветы. Камни стали катализатором проявления моих способностей.

Антони снова посмотрел на место нашего привала.

– Что там? – спросила я, вставая.

– Просто интересно, почему Майра до сих пор не примчалась сюда с быстротой выстрела. – Он шевельнул большим пальцем и выдавил из себя кривую, если не сказать тревожную, улыбку. – А, понял. Они с Йозефом решили прикорнуть.

Я кивнула, радуясь тому, что мама пропустила эту драму.

– В общем, рискну и повторю свой вопрос, – сказала Петра, глядя на Нике, которая стирала с ладони пыль. – Что все это значит?

– Это значит, что мы уже рядом, – ответила Нике. – Нам пора двигаться дальше. Антони, лучше отнеси ее к ботинкам, чтобы это не повторилось снова.

Антони ринулся ко мне, чтобы подхватить на руки.

– Нет-нет, все хорошо. Я могу дойти сама.

Нике бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Настаиваю. – Я начала двигаться к тому месту, где в тенечке лежали, откинувшись назад, мама с Йозефом. – Я ведь дошла сюда не обжигаясь, значит, и обратно дойду. И никто не расскажет о случившемся моей маме. Она только зря разволнуется.

Нике с Петрой выразили согласие, а Антони нахмурился.

– Мне это не нравится, – сказал он. – Она заслуживает того, чтобы знать. Не нужно скрывать от нее такие вещи.

Я остановила Антони и пропустила Петру с Нике вперед. Положив руку ему на грудь, я почти умоляюще посмотрела ему в глаза.

– Не рассказывай ей ничего. Ты должен дать мне слово.

– Тарга. Нет. – Это прозвучало как упрек.

– Ты должен. Если бы она знала, то отменила бы все мероприятие.

Антони еще больше насупился, сжал челюсти и заскрипел зубами.

– Может, нам и стоило бы.

Я решительно замотала головой.

– Мы приехали в такую даль, и на кон поставлено слишком многое. Ничто не может сорвать наше предприятие. Пожалуйста. Обещаешь?

На некоторое время мы сцепились взглядами, а потом между нами кое-что незаметно произошло. Я могла заставить Антони забыть увиденное. Я могла вырвать у него любое обещание. Но я поклялась себе, что никогда не применю свой голос к Антони и никогда ему об этом не расскажу.

– Не скажу, – сказал он наконец.

– Спасибо. – Я снова повернулась лицом к лагерю.

– Но мне это не нравится.

– Заметно.

Глава 14

Вскоре после того, как мы снова пустились в путь, меня посетило неприятное ощущение.

Мы с Эмуном шли впереди всей группы по широкой старой дороге в дружеском молчании. И вдруг… Я положила руку брату на предплечье.

Эмун остановился и посмотрел на меня.

– Что такое?

Прикрыв глаза, я сосредоточилась на ощущении, которое ничем не отличалось от того, что чувствуешь кожей в жаркий день. Будто инфракрасную лампу поставили на небольшую мощность и направили на одну половину моего лица. Я открыла глаза и посмотрела наверх.

Эмун проследил за моим взглядом.

– Ты меня малость пугаешь, сестренка, – сказал он, сжав губы в тонкую линию, но не без юмора.

Солнце находилось с левой стороны, и да, оно грело. Однако ощущение тепла возникло с правой стороны, и оно было несколько другим – более жгучим. Так ощущалась близость самоцветов. Скорей всего. Только они могли излучать такое странное тепло. Я начала взбираться на груду камней в направлении покосившихся белых колонн вдалеке – в направлении тепла.

Мама, Йозеф и Антони поравнялись с Эмуном, и я услышала, как Антони спросил, куда я иду.

– Не знаю точно, но вроде у нее появилась идея. Нам надо двигаться следом. – Мне было слышно, как зашаркали по камням ботинки поднимающегося Эмуна.

Вскоре вся компания уже карабкалась и пробиралась по завалу вслед за мной. По мере продвижения вперед перед нами открывался все лучший вид на Атлантиду. С этой точки казалось, что она простирается до бесконечности, а не заточена в небольшой круглой котловине среди обширной пустоши. На севере на горизонте виднелась темная линия – что-то неровное и нечеткое. То были горы, упомянутые Платоном в его описании. Веками всем охотникам за сокровищами и археологам приходилось руководствоваться сведениями об Атлантиде, изложенными в диалогах «Критий» и «Тимей». Структура Ришат точно подходила под описанный в них древний город, только произведения считались образчиками художественного вымысла. Однако город был здесь, лежал под моими ногами.

Следуя за ощущением тепла, о котором я не стала ничего никому сообщать, чтобы не встревожить маму, мы постепенно пересекали Атлантиду по прямой в направлении белых развалин.

Шедшего рядом со мной, но потом отставшего и примкнувшего к Нике и Петре Эмуна сменил Антони. До меня доносился тихий разговор этой троицы. Мама с Йозефом шли еще медленнее, поскольку Йозеф останавливался, чтобы фотографировать и делать заметки в маленьком блокноте, который всегда держал в нагрудном кармане.

– Ты будто знаешь, куда идешь, – прокомментировал Антони, взобравшись на тот же валун, на котором стояла я, и теперь смотрел на лежащую перед нами небольшую впадину.

Солнце скрылось за толстой пеленой облаков, и мое внимание привлекло едва заметное свечение, исходящее из-за груды поваленных колонн. Все они были толстые, белые и опасно наклоненные. Но даже издалека можно было разобрать потускневшие надписи на их вершинах. Облака ушли, и солнце появилось вновь. Слабого свечения уже не было видно из-за яркого света. Но я была уверена, что видела его, каким бы тусклым оно ни было.

– Знаю. – Я схватила Антони за руку, стиснула ее и указала на развалины храма. – Мы идем туда.

Мы спрыгнули с валуна и решили идти по узкой канавке между завалами красных кирпичей. Добравшись до руин храма первыми, мы с Антони дожидались остальных. Солнце сияло очень ярко, поэтому свечения видно не было. Но если я вставала в проем под треножник, образованный повалившимися друг на друга колоннами, и позволяла глазам привыкнуть, то видела, что оно там. Кто-то будто зажег внутри храма свечу с голубым пламенем.

– Только не говори мне, что нам придется зайти туда, – сказал Йозеф, когда они с мамой подошли к нам. – Ты ведь поэтому и принюхиваешься к той дыре? Думаешь, камень в храме?

– Он очень подходит под описание, которое дала нам Луси. – Антони бросил на меня встревоженный взгляд, но ничего не сказал о том, что я решительно шла прямо туда. – Там есть даже голубые прожилки, просто их не видно, пока не сотрешь пыль.

– Ладно, чего мы ждем? – спросила Нике. – Не такой уж он большой. Давайте посмотрим, что внутри.

Никто не высказал вслух того, что – я не сомневалась – было у всех на уме: а если вся эта конструкция на нас рухнет? Сможет Петра сделать так, чтобы нас не раздавило? Я посмотрела на лицо Euroklydon – единственное вообще ничем не закрытое лицо. Ее, казалось, вообще не тревожило то, что нам предстоит зайти внутрь древнего источника опасности. От этого мне стало чуточку легче.

– Я пойду первой, – сказала она и кивнула мне, скользнув мимо. Пригнула голову, и нырнула в низкое треугольное отверстие.

Следующей пошла я, затем Антони и все остальные.

– Ой! – воскликнула Петра где-то впереди, пока мои глаза еще не привыкли к темноте. – Тут откуда-то пробивается свет.

– Трещины в потолке, то есть… в крыше? – рискнул предположить идущий позади Йозеф.

– Нет, он снизу, не сверху.

– Это самоцвет, – ответила я.

Это утверждение было встречено гробовой тишиной. Первой опомнилась мама.

– Ты уверена, Тарга?

– Это голубое свечение, если что, – дополнительно сообщила Петра и пошла дальше. Она двигалась впереди, и ее темный силуэт слабо очерчивался бирюзовым светом.

– Похоже, это правда, – раздался голос Нике в тесном пространстве. Подошвы ботинок шаркали по камням, под ними хрустел вездесущий песок.

– Наши аквамарины не светятся, – запротестовала мама.

Кто-то в кого-то врезался, до меня донеслось извинение Йозефа и ответ Эмуна, что ничего страшного.

– Может, это потому, что они недостаточно крупные, – догадалась я, представляя себе столб внушительных размеров, из которого были вырезаны все камни. На рисунках столб опоясывало голубое кольцо. Но я решила, что это художественная интерпретация, не соответствующая действительности.

Петра двигалась вперед по постепенно сужающемуся проходу, который дальше уходил резко вниз.

– Кто-нибудь страдает клаустрофобией? – услышала я вопрос Эмуна.

Большинство нашей команды хором ответило «нет».

А потом Нике спросила:

– А ты не боишься замкнутого пространства?

Йозеф фальцетом ответил:

– Нет.

Все засмеялись от того, как он это пискнул, и напряжение немного ослабло.

Антони пропел вступительную песню из «Охотников за привидениями», низко и с сильным акцентом, что вызвало еще больший взрыв хохота. Эмун подхватил пение, и вместе они пели нам серенады, пока мы все дальше углублялись в недра храма. К ним присоединилась Петра с весьма недурным битбоксом.

Когда пение прекратилось, зазвучал высокий голос Нике:

– Я, видимо, много пропустила, пока спала. Никогда в жизни не слышала такой музыки.

– Ты себе и не представляешь, – засмеялась мама. – Йозеф еще заставит тебя посмотреть «Крестного отца», помяни мое слово.

– А что? Это классика кинематографа. К просмотру обязательно!

Пока мы брели в прорезаемой светом фонариков темноте, мое сознание погрузилось в состояние некоторой расслабленной задумчивости, в котором я лишь ощущала лицом постепенно нарастающее тепло и слушала болтовню товарищей. Поэтому, когда Петра внезапно остановилась, влетела прямо в нее.

– Извини, – сказала я.

– Ничего. Я просто не знаю точно, куда идти. Есть предложения?

Мы дошли до пересечения. Впереди лежала твердая каменная плита – громадный монолит. Справа чернел проход с выступающими камнями и неровными каменными плитами. Слева виднелось что-то напоминающее в темноте побитые ступени. Они куда-то спускались и снова поворачивали.

Петра выключила фонарик, и мы ждали, давая глазам привыкнуть к темноте.

Я почувствовала, откуда идет тепло, еще до того, как глаза смогли различить свечение.

– Налево, – сказала я. – Нам надо налево.

– Ты права. Я теперь вижу свет, – подтвердила Петра и устремилась вперед.

Ступени шли вниз, закручиваясь большой прямоугольной спиралью. После того, как мы десять минут куда-то медленно спускались в темноте, Эмун нервно откашлялся.

Петра исчезла за поворотом впереди, и до нас долетело пораженное «вот это да!».

После заключительного поворота я увидела то, что ее впечатлило. Мы очутились в длинном помещении с рядами колонн. Многие из них были в трещинах, наклонены или вовсе повалены. Потолок у нас над головами представлял собой толщу утрамбованной земли и камней. Нам открылось помещение с ровным полом, покрытым грязью, песком, и камнями разных размеров. За этим длинным помещением, которое напоминало скорее коридор между рядами колонн, виднелась очередная гора булыжников, из-за которой исходило довольно сильное голубое свечение.

Все высыпали из прохода в огромный коридор и смотрели как завороженные.

– Мы его нашли, – сказала Нике, но произнесла это с какой-то заминкой. Оно подошла и встала со мной плечом к плечу. Я почувствовала на пояснице ее руку, теплую и вселяющую уверенность.

Мы с Петрой первыми отправились к свету, источника которого пока не видели. Именно тогда я заметила по обеим сторонам прохода канавки. Темная вода отражала свет Петриного фонарика. Охваченная любопытством, я подошла к краю прохода и присела, чтобы рассмотреть получше. Я опустила в эту воду руку и удивленно хохотнула:

– Это чистые грунтовые воды!

Мама подошла ко мне, чтобы убедиться лично, а Нике последовала ее примеру.

– Фактически ее можно пить. Как это возможно? – вслух изумилась Нике.

– Отфильтровалась отложениями. Она чуть движется, – сказала я. – Чувствуете?

Обе сирены кивнули, и мы все встали.

Воздух был не то чтобы свежий, но и не затхлый, как стоило ожидать от столь глубокого подземелья. Мне стало любопытно, проникало ли сюда что-нибудь, когда Петра сдувала песок с Атлантиды.

Оставив на пыльном полу множество следов, мы приблизились к завалу в конце помещения, которое я начала считать тронным залом по причинам, мне и самой неведомым, и голубое свечение стало попадать на нас.

Я опустилась на колени перед булыжниками, возле одной из канавок с водой. Осторожным гребком плеснула воду из канавки на пол. Вода, кружась, омыла грязное пятно, и, когда стекла обратно в канавку, я смогла разглядеть поблекшую мозаику. Посветив на нее лучом фонаря, я увидела, что кусочки мозаики образуют волновой узор с завитушками, выложенный из множества оттенков синего. То там, то здесь поблескивали аквамариновые плиточки.

Я снова встала, и тут у меня свело живот, подступила тошнота и закружилась голова. Достав бутылку, я сделала несколько больших глотков.

От окружающих нас руин внезапно отразился какой-то низкий рокочущий звук, который исходил из ниоткуда и в то же время отовсюду.

Все застыли как вкопанные.

– Вы это слышали? – Йозеф протянул руку к маме и привлек ее к себя, будто именно она нуждалась в защите.

Кто кивнул, кто что-то пробормотал в подтверждение, а потом вся группа вновь затихла, прислушиваясь.

– Наверное, наверху камни сдвинулись, или что-то подобное, – неуверенно предположил Антони. Меня этот звук на мысли о трущихся друг о друга камнях не наводил, но Антони мог оказаться прав.

– От этого, конечно, не легче, – ответил Эмун, поднял глаза к потолку и быстро ими задвигал, вероятно в поисках трещины или осыпающегося грунта. Но наверху все выглядело прочно и спокойно.

Очередной, куда более громкий рокот, совершенно точно исходящий со стороны голубого свечения, заставил нас отшатнуться назад и сбиться в кучу.

– За меня, – рявкнула Петра. Она выставила вперед обе руки, ладонями наружу, словно оружие… Хотя, почему «словно» – именно что оружие.

Рокот перерос в оглушительный рев. Как будто кто-то пытался завести бензопилу. Из моего горла невольно вырвался вопль, но я не единственная вскрикнула от ужаса.

Из-за завала, рыча и щелкая зубами, выпрыгнул самый натуральный огромный двухголовый пес из плоти и крови.

Глава 15

Наши визг и крики наполнили подземелье, когда брызжущий слюной зверь прямо перед нами приземлился на лапы с подушечками величиной в обеденные тарелки. Он пригнул свои головы и вперил в нас четыре красно-коричневых глаза. Наморщил нос, в пастях торчали желтоватые клыки.

– У меня двоится в глазах! – завопил Эмун. – Кто-нибудь еще видит две головы?

Мои ладони и пальцы напряглись и были готовы задействовать воду из канавок, чтобы хотя бы замедлить зверюгу, если она решит на нас броситься. Бедро Петры соприкоснулось с моим, когда я встала рядом с ней. Все взгляды были направлены только на пса.

– Голов определенно две, – подтвердила Нике до ужаса спокойно, учитывая обстоятельства.

– Прямо как на придверном коврике из мозаики, – сказала я далеко не таким расслабленным тоном. Про себя я горько сожалела о том, что мой голос не действует на животных.

– Что нам теперь делать? – мама стояла прямо за мной, перед Антони и Йозефом. Сирены, Euroklydon и тритон заслоняли от бешеного вида животного тех, кто сверхъестественными способностями не обладал.

– Нужно его обойти. – Я не сводила взгляда с собаки, которая пока что вперед не двигалась. Пес замер, агрессивно припав к земле, будто изготовившись к прыжку. – Он охраняет.

– Его? – отозвался Антони за моей спиной. И через несколько мгновений последовало подтверждение: – Да, это определенно он.

Четыре пары собачьих глаз метались с меня на мою маму и с Нике на Эмуна. Мои глаза сузились, подметив это. Зверь ни разу не посмотрел на остальных. Я не знала, было ли это связано с тем, что мы стояли впереди, или по какой-то другой причине.

– Йозеф. – Я изо всех сил старалась, чтобы голос получился низким и спокойным.

– Да, Тарга, – ответил Йозеф так же напряженно откуда-то слева и сзади.

– Ты, Антони и Петра двигайтесь вправо. Остальные влево.

– Зачем?

– Пожалуйста, просто сделайте так. – Мой взгляд был прикован к огромному зверю.

Когда мы начали двигаться, глядя строго вперед, послышалось шарканье. Собака снова зарычала, одна голова опустилась еще ниже, а вторая приподнялась, но обе они следили взглядом за теми из нас, кто двигался влево.

– Он не любит морийцев, – удивилась мама. – Умница, Тарга. Как ты узнала?

– Просто догадка. Морийцы – пошли обратно.

Мама, Нике, Эмун и я сделали несколько шагов назад. Мое сердце бешено колотилось в груди. Я напомнила себе о том, что способности Петры в данном случае самые эффективные. Если зверь решит напасть, перед Антони и Йозефом останется хотя бы она.

Глаза смотрели на нас, даже когда Петра, Йозеф и Антони сделали шаг вперед.

Рычание прекратилось, когда мы отошли еще дальше. Потом, как ни удивительно, собака уселась на задние лапы и закрыла свои пасти. В такой позе животное выглядело безобидным и расслабленным.

– Вы только посмотрите, – поразился Йозеф. Он обернулся на маму и широко улыбнулся. – Господи, да вы правда ему не нравитесь, ребята.

– Мы заметили, – натянуто ответила мама.

Петра опустилась на колени и заискивающе выставила руку. Она тихонько присвистнула и заговорила спокойным тоном:

– Эй, дружок, все хорошо. Мы не причиним тебе вреда.

В конце концов пес оторвал взгляд от нас и глянул туда, где стояла на коленях Петра, а за ней жались Антони и Йозеф. Пес уставился на девушку, но с места не двинулся. Одна из голов тяжело задышала, вывалив наружу длинный красный язык и растянув губы.

Йозеф медленно двинулся вперед, также опустив и раскрыв руки.

Собака издала тихое поскуливание, наподобие нетерпеливого свиста. Ее толстый черный хвост глухо ударил о камни.

– Ты же просто большой добряк, – произнес Йозеф, выходя из-за Петры.

– Осторожно, Йозеф, – предостерегла мама.

– Мне кажется, я ему нравлюсь, – ответил Йозеф с улыбкой в голосе. – Я всегда любил собак, хотя отец так и не разрешил мне завести свою из-за того, что мы много путешествовали.

Я не стала утруждаться и указывать на то, что собака не обычная. Она не только обладала двумя головами и двумя парами мощных челюстей, но само ее существование здесь, в подземелье, было возможно исключительно благодаря магии.

Пес снова засвистел и улегся на живот. Его большие карие глаза теперь смотрели на вышедшего вперед Йозефа. Одна голова легла на камни, а вторая оставалась поднятой, с навостренными ушами.

Йозеф уже подошел к собаке так близко, что мог ее потрогать.

– Не думаю, что это хорошая идея, Йозеф, – сказала я.

– Все хорошо, – ответил он. Без тени сомнения Йозеф опустился перед собакой на корточки и положил руку на одну из ее голов. Огромная голова, как ни удивительно, повернулась, обнюхала руки Йозефа, а потом высунулся язык и облизал их.

– Теперь он совсем другое животное. Посмотрите-ка, – сказала Нике со своего места, где мы, все три сирены и Эмун, стояли, уперев руки в боки.

Пес неожиданно плюхнулся на бок и игриво брыкнулся, явно прося Йозефа почесать живот. Йозеф засмеялся и сделал псу одолжение. Тот начал утробно постанывать от удовольствия. Стоны переросли в печальное поскуливание, когда он стал выпрашивать еще ласки и положил одну голову Йозефу на колени, а другая голова пыталась облизать ему лицо. Невероятно одинокое животное представляло собой жалкое зрелище, тронувшее мое сердце.

– Сколько же ты сидишь тут один? – спросил Йозеф у пса, преисполнившись сочувствия.

– Он бессмертный, – предположила Нике. – Собаке нелегко отсюда выбраться.

– Пес на тех старинных мозаиках тоже был двухголовый, – напомнила нам Петра. – Судя по всему, это тварь, сохранившаяся со времен Атлантиды. Он выжил после того, как был уничтожен город, и как-то жил тут себе.

– Если ты права, то он жил тут сам по себе несколько тысяч лет, – заметил Эмун. – Питаясь только грунтовыми водами.

– Определенно магическое создание, – пробормотал Йозеф дурацким тоном, обращаясь скорее к собаке. – Правда же?

Пес снова издал блаженный стон, оттого что Йозеф стал чесать его мохнатый живот.

– Ты же понимаешь, что взять его домой нельзя? – игриво спросила мама.

Йозеф глянул на нее снизу вверх и надул губы.

– Замечательно, значит, мы подружились с бессмертной двухголовой собакой. – Мне явно следовало вернуть нас всех к реальности. – Но мне все-таки нужно добраться до камня. Что он будет делать, если я…

Я продвинулась на несколько шагов вперед.

Обе головы тут же меня засекли и зарычали. Пес перекатился на живот и привстал на лапах. Губы оттянулись назад, клыки обнажились.

Я отошла на несколько шагов назад, и он перестал рычать.

– Это проблема, – констатировала я.

– Не факт. – Петра приблизилась к собаке и тоже стала гладить ее вместе с Йозефом. – Я могу его сдержать. Он будет беситься, но внутри силового поля, а выбраться наружу не сможет.

– Это ужасно. – Йозеф встревоженно уставился на Петру.

– Это лучше, чем убивать его, – сказала я. – Нам бы этого не хотелось.

Йозеф утвердительно кивнул.

– Тогда действуй. – Я посмотрела на Петру. – Устрой Euroklydon.

Петра попросила Йозефа отойти назад. Встала, широко раскинув руки и обратив ладони друг к другу. Подземелье наполнил низкий гул. Петра кивнула мне.

– Теперь можешь идти вперед, Тарга, – сказала она глухо, едва слышно.

– Ух! – Антони смотрел то на Петру, то на меня. – Она сейчас что-то говорила? Я не разобрал ни слова, но губы двигались.

– Я ее слышал, – отозвался Йозеф. – Она внутри силового поля вместе с псом.

– А вдруг он развернется и бросится на нее? – Нике произнесла вслух то, чего опасалась я сама.

Петра покачала головой и произнесла, сильно артикулируя:

– Не нападет.

Я несколько раз шагнула в направлении развалин и голубого сияния, и пес вскочил, оскалившись и щелкая зубами. Мне были слышны издаваемые им звуки, но слабо.

Я продолжила идти, и пес бросился в мою сторону, потом присел и отскочил. Я не смогла удержаться и не отшатнуться, поскольку мне не было известно, где заканчивается силовое поле. Двухголовый охранник врезался в невидимый барьер. Шерсть и язык припечатались к нему, как к стеклу. Соскользнув после удара, пес оставил на изогнутой поверхности слюнявую отметину. Он отряхнулся, сконфуженный и испуганный, но невредимый. Быстро опомнившись, атаковал снова, но к этому моменту я точно была для него недосягаема. Нике, мама и Эмун бежали за мной. Как только Антони сообразил, что трюк сработал, тоже присоединился к нам.

– Можно я тогда останусь с Петрой и щеночком? – прокричал Йозеф.

– Конечно, – ответила ему мама, уже огибая груду булыжника вместе с остальными. – Щеночек. Он от зверюги просто без ума, – пробормотала она. – Добром не кончится.

– Бедная Петра, – сказал Антони, прокладывая себе путь по завалам.

– С ней все будет хорошо, – заверил Эмун.

Как только я, откинув обломки, вошла в залитую бирюзовым светом комнату, в лицо мне ударило жаром. Источник тепла и света предстал передо мной. Вид его лишил меня дара речи, дыхание перехватило.

В центре помещения высилась гигантская друза аквамаринов. Середина самого большого камня казалась тусклой и затененной, а самое яркое свечение наблюдалось в районе самых тонких кристалликов. Столбики ярко-голубого минерала, от маленьких, толщиной с мизинец, до огромных, будто колонна, простирались в разных направлениях, подобно вспышке звезды. Излучающую голубое сияние друзу покрывал толстый слой пыли.

Тошнота накатила на меня с новой силой. Я стиснула зубы и что было силы старалась ее не замечать, наравне с обжигающим лицо и глаза жаром.

Рядом со мной стояла Нике. Она негромко спросила:

– Ты в порядке?

Я кивнула и посмотрела на нее. Вид у Нике был бледный и болезненный. На всех лился свет от гигантского драгоценного камня. Смуглая Нике выглядела серой. Мама с Эмуном казались зеленоватыми. Поэтому, если мой цвет лица и страдал от тошноты и ворочающейся внутри тревоги, при таком освещении окружающим этого заметно не было.

– Мы нашли твой источник, – возвестил Эмун, изучавший обратную сторону камня.

– Уф, – фыркнул Антони после того, как провел рукой по кристаллу и она стала грязной. – Вот так, наверное, будешь выглядеть, проторчав несколько тысячелетий в подземелье.

– Внутри какое-то затемнение, – заметил Эмун, протирая камень и вглядываясь в образовавшееся чистое окошко. – Как бы разглядеть получше.

Я откашлялась.

– Мне кажется, с этим я могу помочь. – Я встала перед камнем, не обращая внимания на пекущий лицо жар, и простерла руки в стороны, мысленно стремясь дотянуться до бегущей по канавкам воды. Эмун удивленно отпрыгнул назад, когда вода перелилась через края стоков и хлынула по полу в направлении кристалла, а потом зашлепал по луже подальше от меня.

Поманив руками тихие потоки с обеих сторон, я велела воде подняться по кристаллу и перелиться через него, омыв друзу камней. Вода, вихрясь и просачиваясь везде, где только можно, зажурчала по самоцветам. Она моментально почернела от грязи. Слегка пощелкивая пальцами, я отправила грязную воду обратно в канавки и направила на камни новые потоки. Создав бесконечный моющий круговорот, я направляла воду в каждое соединение, в каждый уголок и смывала годами копившуюся там пыль, грязь и песок. Свет разгорался все ярче по мере того, как очищались наиболее потаенные закоулки кристалла. Больше всего времени ушло на очистку самой большой поверхности в сердце драгоценного камня, но вскоре засияла даже она.

Я позволила воде маленькими водопадами слиться обратно в водостоки через трещины и щели в камне. Звуки льющейся воды отражались от стены подземелья. Каскады становились все слабее, пока не превратились в узенькие ручейки. Те истончились до падающих капель, а капли падали все реже и реже.

– Боже мой, – едва слышно произнесла мама.

Остальные молчали, хотя причина ее потрясения была налицо.

Ибо затемнение в сердцевине гигантского кристалла ушло, и всем стало видно, что внутри. А там, глубоко в толще камня, недвижимая, как статуя, на боку лежала женщина.

Глава 16

Я почувствовала, как ко мне подошла Нике, и мы обе вперили взгляды в замурованную внутри кристалла фигуру.

– Она живая? – Я не могла отвести глаз от тела.

– Вероятно, – тихо ответила Нике. – Видимо, она и есть источник заклятья.

– Но как она может оставаться живой столько времени? Ей несколько тысяч лет. – Я приблизилась к камню, стараясь получше рассмотреть его пленницу и отчаянно игнорируя исходящий от него жар. Тошнило меня постоянно, во рту скапливалась слюна.

– Тарга, не подходи близко, пожалуйста, – откуда-то сзади предостерегла мама. Голос у нее был встревоженный.

– Это магия, Тарга, – ответила Нике, и я заметила, как она украдкой глянула на мою мать.

– Так, и что дальше? – Антони возник с другого боку от меня, и его голос был такой же напряженный, как у мамы.

– Она должна коснуться камня. – Нике сохраняла ровный тон, но явно понимала, какую реакцию вызовут ее слова.

– Что, прости?

Я почувствовала, как мамины руки хватают меня за плечи и оттаскивают назад, как можно дальше от кристалла.

– Все нормально, мам. – Я отвела взгляд от силуэта внутри кристалла и, повернувшись, заглянула в лицо матери. Положила ладони на ее руки и сжала.

– Совершенно очевидно, что абсолютно не нормально. – Ее глаза округлились, лицо еще больше побледнело и в свете огромного самоцвета приобрело теперь голубоватый оттенок. – Тарга, если ты его коснешься, то погибнешь. Я удивлена, что ты вообще до сих пор стоишь на ногах в такой близости от него.

– И что? Ты хочешь, чтобы мы развернулись и отправились обратно? После всего, что уже пережили? После всего, что выяснили? Мы хотим снять заклятье. Сейчас у нас есть шанс, возможно единственный. Я должна это сделать, мама.

Она затрясла головой.

– Нет, не должна, Тарга. Тебе правда, правда не нужно этого делать. Сирены существуют под заклятьем тысячи лет. Я жила в Солтфорде и даже не подозревала о том, что на меня наложено заклятье.

– Но вдруг у меня получится его снять? Что, если это шанс сделать так, чтобы ни одна сирена больше не страдала? Чтобы ни одной больше не пришлось бросить своего новорожденного сына или любимого мужа. Или мучиться, пытаясь противостоять зову Соли, как ты в Польше.

Мамины глаза затуманились, и она решительно замотала головой. Лицо ее сморщилось, и сердце у меня сжалось, но я не могла позволить чувствам пошатнуть свою уверенность. Я знала, что должна сделать то, для чего была рождена. Мне было не убежать от своей судьбы, как в какой-то другой пустыне Петра не смогла убежать от своей.

– Нет, – прошептала мама, и по ее щеке скатилась слеза. – Пожалуйста, не надо. Не делай этого. Я не вынесу, если потеряю тебя. – Она отняла руку от моего плеча и раздраженно смахнула слезу. Мама огляделась по сторонам, и ее взор остановился на Антони.

Он шагнул ко мне, и я почувствовала, как его рука легла мне на талию. Я была признательна ему за его непоколебимую убежденность.

Мама попросила:

– Пожалуйста, помоги мне убедить ее, что нельзя этого делать.

– Я не могу, – ответил Антони, и его рука на моей талии напряглась. – Я тоже не хочу терять ее, но это ее выбор.

Мама качала головой, как потерявшаяся маленькая девочка, и смахнула еще одну слезинку.

– Нет. – В ее глазах стояла мольба. – Тарга…

– Как бы ты поступила на моем месте? – спросила я.

Я ощущала направленные на нас тяжелые взгляды Нике и Эмуна. Мне были понятны их тревога и неспособность найти подходящие слова. Никто не знал, что делать.

Но я знала. Все было ясно. Казалось, ничто и никогда не представлялось яснее.

Мама не отвечала. Мы обе знали, как бы она поступила, если бы мы поменялись ролями.

– Не забывай, что я выросла, видя, как заклятье пожирает тебя живьем, – сказала я. – Я росла и не знала, окажешься ли ты утром в своей кровати. Ночью я сидела у двери твоей спальни и считала бугорки на вашей кровати, чтобы убедиться в том, что у меня все еще есть и мама, и папа. Мне известно, чего стоило тебе это заклятье. И заклятье это не только твое, но и мое тоже. Это бремя любой сирены, а моя обязанность – снять его.

Мама заключила меня в долгие объятия, и я услышала, как она тихо всхлипнула, стараясь подавить эмоции. Когда она отпустила, меня сгреб Антони и с силой прижал к себе. Я никогда не любила его больше, чем в тот миг. Я чувствовала, что он действительно меня понимает. У него была неделя на то, чтобы примириться с моим выбором, но я прекрасно понимала, чего это ему стоило.

– Спасибо, что веришь в меня, – шепнула я ему в ухо и почувствовала его кивок.

– Каковы ее шансы? – услышала я мамин вопрос, обращенный к Нике.

Антони отпустил меня, и мы оба прислушались. Сердце сильно забилось у меня в груди, и пришлось усилием воли подавить желание броситься к кристаллу и покончить со всем этим.

– Я не знаю, Сибеллен. Никто не знает.

– Почему именно она?

– Это мне тоже неизвестно. Все, что я знаю, это то, что у наложившего это заклятье, кем бы он ни был, есть с Таргой нечто общее, нечто делающее их похожими. Если Тарга окажется сильнее создателя заклятья, с ней все будет хорошо.

На этом я отвлеклась. Все это я уже слышала, да и жар от камня, казалось, начал усиливаться. Внезапно до меня дошло, что я теряю силы. Если бы я ждала дольше, то могла бы ослабнуть до такой степени, что стала бы неспособна исполнить свой долг, в чем бы он ни заключался.

Отпустив руку Антони, я шагнула к камню.

– Не сейчас, – услышала я голос матери, резкий и встревоженный.

– Сейчас или никогда, – буркнула я и приложила ладонь к кристаллу.

* * *

Когда меня пронзила боль, я решила, что наверняка потерпела поражение. Каждая мышца моего тела напряглась, спину выгнуло. Все, что я видела, это расплывающееся перед глазами голубое свечение кристалла и черные камни над головой. В таком состоянии я точно не смогла бы снять заклятие – я умирала.

В панике загомонили голоса, но я не могла разобрать ни слова. Мои кости превратились в стержни раскаленного металла. Свои руки-ноги я уже не контролировала. И при всем желании не смогла бы отнять руку от кристалла. Дыхание сделалось поверхностным, потому что каждый вздох, казалось, деформирует грудную клетку, отрывая ребра от позвоночника.

В мое сознание вяло и едва уловимо проникало странное ощущение подергивания за одежду, плечи и бедра. Я попыталась посмотреть вниз, но не смогла двинуть головой. Мне удалось лишь опустить взгляд. Он уперся в то место, где моя ладонь касалась кристалла. Только она уже не просто касалась камня.

Она сама обращалась в кристалл.

Даже нет, она оказалась внутри него и с каждой секундой погружалась все глубже. Хрипя от боли, пронзающей мою руку и все тело, я в ужасе смотрела, как рука утопает в камне. Меня словно вакуумом подтащило ближе к кристаллу.

Где-то далеко кто-то кричал, называя меня по имени. Мне пришла смутная мысль о том, что голоса похожи на пение из-за того, что звук замедлялся и расплывался у меня в ушах. Мой мир превратился в размытое голубое пятно. Как ни странно, правая рука и локоть больше не пылали от боли. Я пошевелила пальцами, на миг испугавшись, что лишилась чувствительности и мои члены отмирают. Но пальцы двигались. Я ощутила пространство вокруг них. Что-то подсказало мне двигаться вперед. Подсказало, что, если я переживу все это и смогу попасть внутрь, со мной все будет хорошо.

Я напряглась и подалась вперед, но не могла понять, меняет ли это хоть что-нибудь. Ситуацию я не контролировала. Впереди кристалл касался моего подбородка. В следующий миг он уже крепко держал меня за плечо и наползал все дальше вдоль ребер, а я тонула в этом гигантском самоцвете. Подбородок погрузился в камень, кожа запылала от прикосновения, и жар распространился на все лицо по мере того, как меня засасывало внутрь. Но внутри камня царила прохлада; теперь я ощущала ее всей правой рукой и частью левой.

Кончик моего носа коснулся камня и ушел в него. Глаза заполнила синева, поглотившая все мое лицо. Когда голова целиком ушла в камень, мир полностью стал голубым.

А потом черным.

Меня окатило холодным воздухом, в глазах вспыхнул яркий свет.

Ощущение падения.

Ничего.

Глава 17

Больше не больно. Это стало моей первой мыслью после того, как сознание постепенно вернулось, а тело обрело чувствительность. Потом я подумала о том, как очутилась на полу. Неизвестно. Потом удивилась, почему вокруг так тихо.

Мои веки задрожали и приоткрылись. В глаза ударил аквамариновый свет, и я зажмурилась. Заставила себя сесть и, не открывая глаз, пошарила вокруг руками. Подо мной была гладкая, как стекло, но слегка присыпанная чем-то вроде песка поверхность. Воздух казался теплым и влажным, но при этом свежим и чистым. Снова приоткрыв глаза, я сощурилась от потока света, но чуть перетерпела, и глаза стали привыкать.

Мир вокруг стал зелено-голубым – цвета тропического побережья. Просторное помещение со странным потолком, дугообразно изгибающимся над моей головой на высоте соборного свода и, как в пещере, покрытым аквамариновыми сталактитами. Я поднялась на ноги и теперь уже полностью открыла глаза. За моей спиной топорщились полые столбики прозрачного камня, бледного и озаренного светом.

Я находилась внутри кристалла. Значит, я не умерла. Но, стало быть, теперь тоже заточена в нем? Как женщина, которую мы видели.

Где она? Я увидела ее поодаль и крикнула:

– Здравствуйте!

Голос разнесся жутким эхом, отскакивая от гладких стен.

Никакой реакции. Женщина лежала, свернувшись калачиком, спиной ко мне. На ней было кремовое платье с коричневым поясом. Длинные темные волосы – плотные спиральки – разметаны по полу. Даже на расстоянии я мигом определила, что такие густые блестящие пряди могут быть только у живого и полного жизненных сил человека. И все же она не шевелилась и никак не реагировала. В моей голове вопросы кувыркались, словно захваченные волной ракушки, и я начала медленно приближаться к неподвижной фигуре.

Кто она? Сколько времени здесь находится? Как могла оставаться в живых столько времени? Из этого кристалла не было ни выхода, ни входа, за исключением того способа, каким попала сюда я. Остановившись, я поднесла руку к голове и постаралась припомнить…

Как же именно я здесь оказалась? Мне вспомнилась боль, испепеляющий жар. Я вспомнила пронзительное пение. Или это был крик? И еще я помнила, что меня что-то держало, а я не видела ничего, кроме голубой пелены перед собой. А потом упала. Очнулась на полу. Но теперь физически чувствовала себя хорошо.

Может, это был сон?

Я обернулась туда, откуда пришла, и принялась искать глазами дверь или трещину. Но ничего такого не наблюдалось. Только неземной вид хрустальных туннелей с ответвлениями в другие туннели. От пола и с потолка к центру тянулись сталактиты и сталагмиты.

Я продолжила свое неспешное приближение к женщине и снова прокричала приветствие.

В голове всплыло воспоминание, и я резко остановилась. Попав сюда, я оставила дорогих мне людей. Здесь я была одна. Не было Нике, которая могла дать совет. Не было моей матери, способной придать сил и поделиться мудростью. Не было Антони и его поддержки. Я наконец окончательно осознала, как очутилась здесь.

Снова посмотрев назад, я постаралась разглядеть то, что осталось за стенками кристалла. Там, в толще прозрачной конструкции тысячи оттенков голубого перемежались тенями. Разглядеть не получилось ничего, кроме нагромождения колонн на колоннах и кристаллов на кристаллах. Мне удалось заглянуть внутрь, но отсюда видеть то, что осталось снаружи, было нельзя.

Под ногой что-то захрустело, и я посмотрела вниз.

Пол под подошвами туристических ботинок был усыпан осколками аквамарина. Тысячи кусочков лежали вокруг женщины, словно она соорудила себе постель из битых самоцветов. Похоже, она пыталась пробиться через высокий хрустальный потолок, но сумела лишь окатить себя россыпями осколков. Многие из них выглядели очень острыми, с зазубринами – угрожающего вида оружие.

С хрустом давя осколки, я подошла ближе к женщине, обошла ее вокруг и всмотрелась в лицо.

Ее глаза были закрыты. Левая рука вытянута, а голова покоилась на ней. Правую руку она согнула и подложила ладонь под щеку. Платье закрывало ноги, а снизу из-под подола виднелись маленькие босые ступни. Одну лодыжку обвивала золотая цепочка. Густые волосы были заплетены в косички от висков, перехвачены позади лентой и дальше свободно струились по полу. Лицо спокойное, глаза закрыты, черные длинные ресницы нежно опущены. Ее бок очень медленно поднимался и опускался. Значит, жива.

Я опустилась на колени рядом с ней, не зная, что делать дальше.

Мой взгляд переместился на длинный осколок аквамарина недалеко от ее руки. Своей формой он напоминал нож с гладкой округлой рукоятью и зловещим голубым лезвием с острым краем.

Внутри у меня все перевернулось.

В ушах зазвучали слова Нике: «…если окажешься сильнее того, кто наложил заклятье, победишь. Если будешь слабее, умрешь».

Я протянула руку к клинку, и мои пальцы сжали прохладный кристалл. Боли не было. Не было жара. Но когда я подняла его, рука задрожала.

У меня появилась мысль: «Убей ее».

Нахмурившись, я сосредоточилась на лице спящей. Должна ли я заколоть или зарезать эту женщину, чтобы снять заклятье? Какой-то смысл в этом есть: убить того, кто наложил заклятье, то есть убить заклятье.

Мысли сбивались и путались. Почему Нике не предупредила меня, что придется проливать чью-то кровь? Или я по собственной глупости не догадалась, что такое может потребоваться?

Эта женщина мне незнакома, и она беззащитна. В другой жизни, в другое время она могла быть подругой мне или моей матери. Учитывая природу заклятья, она либо морийка, либо атлантка. Но на сирену не похожа. На коже пятнышки и вены, как у человека. И она спит в сердце Атлантиды. Так не значит ли это, что она, скорее всего, атлантка?

Подождите-ка минутку. Я чуть отодвинулась и сделала вдох.

Для чего этой женщине обрекать себя на вечное заточение внутри огромного кристалла? Разве не логичнее предположить, что она не является автором или причиной заклятья, но, возможно, имеет к нему какое-то отношение? Значит, если наложила его не она, тогда кто? Или же она является источником заклятья и добровольно отдала себя в эту большую голубую тюрьму, чтобы… чтобы что? Питать заклятье? Поддерживать его?

В растерянности я переминалась с ноги на ногу.

Я не могла убить эту женщину, не будучи уверенной в том, что это положит конец заклятью. Вдруг это ошибочное решение и только осложнит все?

«Нож» выскользнул у меня из руки, упал на пол между мной и спящей женщиной и разлетелся на тысячи мелких осколков. Частицы аквамарина брызнули в разные стороны, ударялись о мои ботинки, застряли в волосах женщины, попали ей на лицо и руку, усыпали одежду.

Глаза женщины открылись. Очень темные, почти черные. Она ощерилась, и ее лицо напомнило мне какую-то жуть из кошмарного сна.

В испуге я завопила, собираясь вскочить. Сердце бешено подпрыгивало в груди.

Ее рука с быстротой молнии метнулась ко мне, пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, а из глотки вырвался странный свист. Еще никогда в жизни мне не доводилось слышать подобного звука от живого существа. Мне снова не удалось сдержать испуганного крика.

Я рванула руку, пытаясь освободиться и встать на ноги. Мне хотелось лишь одного: поскорее убраться подальше.

Хватка женщины оказалась крепкой, она держала меня, словно тиски. Я потащила ее за собой, подняв на ноги, и она заковыляла за мной. Под моими ботинками хрустели осколки.

– Освободи меня, – выдохнула она. Я взглянула ей в лицо: уже не такое жуткое и перекошенное. Там, где секунду назад я видела зло, теперь ясно читались отчаяние и страх. – Ты должна освободить меня. Для этого ты здесь.

– Пусти меня, – ответила я. Мой многоуровневый сиренский голос дрожал от страха и гуляющего в крови адреналина.

– Ты должна, – повторила она, будто не услышав меня – конечно, атланты невосприимчивы к голосу сирен. Ее рука сжалась, нижняя губа задрожала. – Ты должна, для этого ты пришла.

Я ухватилась за ее пальцы и высвободила свое запястье, с облегчением отметив, что сил на это у меня оказалось достаточно. Ее способности или намерения мне были неведомы. Сердце испуганным кроликом металось в груди. Мы с этой атланткой заперты внутри огромного аквамарина без возможности выйти.

Женщина посмотрела на мое запястье, которое я только что избавила от ее хватки, и ее темные глаза расширились. Возможно, она считала себя сильнее. Я вздохнула, чтобы успокоиться, и беззвучно велела себе хотя бы сделать вид, будто именно я контролирую ситуацию. Нас повсюду окружали острые как бритвы осколки аквамарина. Мы обе при желании могли воспользоваться смертоносным оружием.

– Кто ты? – спросила я, отступив назад.

Рука женщины медленно опустилась.

– Разве ты не знаешь?

Я мотнула головой.

– А ты знаешь, кто я?

– Ты та, что пришла меня освободить. Спустя все это время. – Она снова потянулась ко мне, и я отступила еще на шаг назад.

– Меня зовут Шалорис, – ответила женщина. – А как зовут тебя?

– Я Тарга.

– Ты морийка. – Ее темные глаза, казалось, только сейчас разглядели меня с того момента, как открылись. – У тебя внешность морийки.

– А ты атлантка?

Взгляд ее снова затуманился и обратился внутрь. Шалорис несколько раз неглубоко вздохнула, и в ее глазах появились слезы. Взгляд, бдительный и сосредоточенный, снова метнулся к моему лицу.

– Сколько я уже нахожусь здесь?

– Не знаю. – Мой голос тоже смягчился. Теперь, когда моя собеседница уже не выглядела как персонаж из фильма ужасов, мне стало ее жаль. – Очень долгое время.

– Тысячи, – дрожащим шепотом произнесла она. – Тысячи лет?

– Думаю, так.

Я ожидала, что она сорвется, что хлынут слезы и ее черты снова исказятся от ужаса. Но вместо этого ее лицо озарила безумная радость, и заплакала она, как оказалось, от счастья. Шалорис снова потянулась ко мне, и на этот раз я не отшатнулась.

Ее руки отыскали мои локти, а темные глаза улыбнулись, глядя в мои глаза.

– Она сказала, что пройдут тысячи лет. Время пришло. Я была права!

Ладони Шалорис взмыли по моим рукам вверх к плечам, потом пошли к щекам и коснулись лица с нежностью, которая одновременно испугала и обезоружила меня.

– Ты должна меня освободить, – сказала она. – Я отозвала заклятье уже много лет назад.

При упоминании заклятья по коже у меня побежали мурашки. В самом потаенном уголке моей души разверзлась зияющая ужасом дыра.

– Но действие его продолжается, если только сирена не носит на себе кусочек аквамарина, какие окружают тебя здесь со всех сторон. Так это была ты? Это ты наложила заклятье?

– Я. Я пыталась отозвать его. Но, похоже, оно будет действовать, пока я жива. Прекрати мои страдания, прекрати страдания своего народа. – Она заговорила тихо, с придыханием, и по ее щеке скатилась еще одна слеза. Ресницы намокли и слиплись, глаза заблестели и остекленели. – Ты должна меня убить.

Внутри у меня все сжалось. Как я могла убить существо, вызывающее жалость? Как я вообще могла убить?

– Не знаю, смогу ли я, – прошептала я. Она все еще держала ладонями мое лицо, и ее прикосновение было нежным, как у матери.

– Ты милая и добрая, – сказала она, ее руки опустились и нашли мои. – Эта задача поставлена только перед тобой, ее не решить никому другому.

– Почему? – Я почти стонала. – Почему мне?

– Ох, – тихо вырвалось у нее. Звук спокойного осознания, момент откровения. Она зажмурила глаза, выпустила мои руки и утерла лицо. – Без понимания мы не можем найти в себе смелости совершить то, что должны. Ты не понимаешь. – Глаза Шалорис снова открылись, и она посмотрела мне прямо в лицо. – Ты не знаешь моей истории.

Я покачала головой.

Она сложила руки вместе и принялась тереть их друг о друга. От звука, который издавала сухая кожа ее ладоней, мне стало жутко. Похоже, Шалорис к чему-то готовилась, разогревалась.

– У меня достаточно сил на один последний подарок, – сказала она, подняла ладони вверх и подула на них. – Когда ты все поймешь, у тебя будет достаточно решимости, чтобы сделать необходимое.

Не говоря больше ни слова, она снова протянула руки к моему лицу. От прикосновения ее ладоней к моим щекам все вокруг стало расплываться, я видела только ее большие черные и блестящие глаза. Глаза, которые казались глубже, чем вечность.

Глава 18

Шалорис сидела на широком плоском камне над бирюзовой водой. Нежные волны, вихрящиеся пеной, целовали кромку рыжего пляжа. Жаркое беспощадное солнце посылало вниз свои неразбавленные облаками тепло и свет. Она доставала зерна из сорванного на ближайшем поле колоска, совала их себе в рот и пережевывала в кашицу. Смуглая кожа рук загорела за время многочасового сидения на солнце.

Рядом на спине, задрав юбки до бедер, лежала рыжеволосая девушка. Нежась на солнце, она закрыла глаза и обнажила руки и плечи. Рукава туники были засунуты под мышки. Она предприняла попытку скрутить жгутом копну непослушных рыжих кудрей, но очень скоро на влажном воздухе тугие завитки выбились и обрамляли ее голову и уши ореолом. Солнце превратило ее волосы в яркий медно-красный пожар. Девушка была обладательницей белой морийской кожи.

– Ты что, не будешь плавать, Мел? – спросила Шалорис.

Мел приоткрыла один глаз и увидела устремленные на нее зеленые глаза подруги.

– Почему ты отказываешься называть меня настоящим именем?

– Я знала тебя как Мел с самого дня нашего рождения. У меня не получается думать о тебе как-то иначе.

– А надо, – ответила Мел, усаживаясь. Она встала на ноги и принялась развязывать пояс сине-зеленого цвета – цвета отцовского дома. – Мама говорит, это проявление уважения к сирене – называть ее полным именем.

– Нет, она упоминала, что полным именем надо называть вашу Государыню. – Шалорис вскинула голову, качнулись ее темные пряди. – Ты ведь не Сисиникса, а просто Мел.

– Юмелия, – ответила вторая девушка, роняя пояс и ослабляя завязки на груди. – Я дочь царя, и ко мне нужно обращаться с бо́льшим уважением, чем к другим сиренам.

– И как же в таком случае должны обращаться ко мне? Я тоже дочь царя. Значит, мне нужно выдумать имя подлиннее, чтобы показать, что я заслуживаю почтения? – В голосе Шалорис слышалось дразнящее презрение. Эту тему девушки обсуждали не впервые, и подобный тон тоже не был в новинку.

Юмелия игриво толкнула сестру пяткой в плечо, сбрасывая тунику. Она стояла на солнце в беззастенчивой наготе.

– Сиренские имена даются не абы как, – заявила Юмелия, закатывая глаза и упирая руки в стройные бедра. – Их дает нам море.

В ответ на это Шалорис только фыркнула.

– Ну да, получается, церемонию твоего имянаречения проводили сами боги океана. – Она воздела руки и сделала серьезное и надменное выражение лица. – Ты больше не Мел, дочь своей матери Ипатии и отца, царя Бозена, защитника Атлантиды и заступника слабых и беззащитных. Отныне ты будешь зваться Юмелией, тринадцатитысячной по счету молодью морийцев.

Юмелия наблюдала за кривлянием сестры с ухмылкой и даже хихикнула.

– Все это происходит совсем не так, и ты это знаешь.

– Верно. Ты просто это слышишь, – ответила Шалорис, уже не громогласно, но по-прежнему не воспринимая сестру всерьез.

– Ты просто завидуешь. Тебе тоже хочется быть сиреной.

Шалорис пожала плечами.

– Мне нравится, что у тебя хвост и ты можешь избежать этого… – она небрежно махнула рукой, подразумевая все, ими пережитое и грядущее, – в любой момент. Зато мама говорит, что я обладаю магией. – Глаза темненькой девушки сияли. – Более мощной, чем та, о какой любой мориец может только мечтать.

Юмелия расхохоталась.

– Ты атлантка. Какая у тебя может быть магия? У тебя есть это? – Рыжая показала на шею и видневшиеся на ней жабры. Они открылись и затрепетали, словно посылая привет. – В общем, у тебя меньше половины той магии, что обладаю я.

– Она не про такую магию говорила, – ответила Шалорис, хотя было заметно, что она не совсем понимает, что имела в виду ее мать.

Юмелия сделалась серьезной и задумчивой.

– Хотя что-то у нее есть, у твоей матери, – мягко проворковала она. – Мне кажется, она единственная, кого боится моя мать.

– Ипатия боится Вальганы? – усмехнулась Шалорис. – Ты шутишь.

Юмелия посмотрела на море и некоторое время оставалась задумчивой. Налетевший ветер поднял обеим девушкам волосы и вызвал мурашки у Юмелии.

– Вскоре нас попытаются разделить, – тихо сказала Шалорис. Она встала перед единокровной сестрой. – Я слышала обсуждения.

Темные глаза Юмелии округлились от охватившей ее тревоги.

– Наши матери?

– Нет, моя мать и наш отец. Он до сих пор навещает ее время от времени. – Шалорис бросила на сестру косой взгляд. Не без озорства. – А Ипатию он когда-нибудь навещает?

Юмелия покачала головой.

– Иногда она плачет. Я слышу по ночам. Это странно, потому что отец в самом деле любил ее, а она любит его до сих пор. Я точно знаю. – Она посмотрела на горизонт с отрешенным и печальным видом, но всего секунду. Затем ее взгляд метнулся к сестре. – А что ты подслушала?

– Мать жалеет, что нам разрешали играть вместе. Она говорит, нас следовало воспитывать порознь.

Юмелия склонила голову набок.

– Мы обе выросли во дворце, у нас были общие няни и учителя. Как иначе?

– Когда мы были маленькими, – Шалорис заговорила тише, – моя мать просила, чтобы вас с Ипатией отослали куда-нибудь, хотя бы в Океанос. Так что ты могла расти не среди атлантов и людей, а со своим народом.

– Мне нравится жить здесь, – с нажимом сказала Юмелия и взяла сестру за руки. – Я люблю жизнь по-атлантски. И многие морийцы предпочитают обустраиваться здесь, не только мы.

– Ты не любишь людей, – Шалорис осторожно высвободила руки из сестринских и отвела глаза от наготы сирены. Порой отсутствие у Юмелии стыда поражало Шалорис, хоть она и старалась этого не показывать. Ей тоже хотелось бы ощущать подобную свободу по отношению к своему телу.

Юмелию передернуло.

– Нет. Они злобные и примитивные твари.

– Так рассуждает твоя мать.

Юмелия пожала плечами.

– Пожалуй. Но их общества легко избежать. Просто не надо ходить на рынки или выходить в дни празднеств. Оставайся во дворце или посещай храмы.

– На рынках и праздниках происходит самое веселье! Мне бы хотелось, чтобы ты побывала там, хотя бы разочек.

– Мама ни за что не позволит, да и мне не очень-то хочется пропитаться человеческим зловонием. – Взгляд девушки посуровел, сама она напряглась. – Но разделить нас мы не позволим. Давай заключим кровный договор!

Шалорис нахмурилась.

– Я не собираюсь себя резать.

– Лучше, если все-таки заключим. Так серьезнее, – настаивала Юмелия.

Шалорис не соглашалась.

– Давай просто дадим обещание.

Юмелия закатила глаза.

– Ладно. Но боги его не услышат.

– Мы услышим, и это главное.

Девушки скрестили руки в районе запястий и, подхихикивая, взяли друг друга за руки крест-накрест.

– Ты первая, – сказала Шалорис, и ветер подхватил волосы обеих. Для стороннего наблюдателя зрелище получилось бы весьма впечатляющее. Одна девушка высокая, в изысканных бело-изумрудных одеждах, с развевающимися на ветру длинными волосами. Вторая – с волосами, подобными пожару в степи, обнаженная, но пока еще лишенная признаков женственности в полной мере.

– Я обещаю, что, независимо от желания своей матери, никогда не разлучусь со своей сестрой Шалорис.

– А что насчет отца? – шепнула Шалорис, одновременно серьезно и с недоверием.

– Ну, – заколебалась Юмелия, – он ведь царь. Поэтому мы должны действовать так, как он велит. – Она вскинула голову, и лицо ее стало спокойнее. – Все равно он никогда так не поступит. Это наши матери не согласны. – Она сжала руки сестры. – Твоя очередь.

Шалорис захихикала, чуть помолчала, собираясь произнести свою версию того же самого, и торжественно проговорила прочувствованные слова.

– А теперь поцелуй меня в обе щеки, а я поцелую тебя. Потому что обещание должно быть скреплено поцелуем.

– Как на свадьбе? – Шалорис сморщила нос.

– Что-то вроде того. – Юмелия ухмыльнулась и потянулась к сестре. Они обменялись поцелуями.

– Теперь запрокинь голову назад и обрати лицо к солнцу, глаза закрой, – инструктировала Юмелия.

Шалорис подчинилась.

– А теперь плюнь на ветер. – Юмелия издала неприличный харкающий звук.

Шалорис расхохоталась.

– Гадость! Ты просто выдумываешь на ходу.

Юмелия повернула голову и плюнула – хороший, смачный плевок, каким мог бы гордиться любой крестьянин.

– Ладно, ты же не захотела заключать кровный договор. – Она пожала плечами. – А здесь должна быть задействована какая-нибудь телесная жидкость.

Шалорис отпустила руки сестры.

– Сейчас я тебе устрою жидкость! – крикнула она и с силой столкнула сестру с низкого выступа в поджидавшую внизу глубокую воду.

Юмелия пронзительно завизжала от восторга и обратила свое падение в грациозный нырок.

Глаза Шалорис округлились, жадно поглощая происходящее перед ними превращение сестриного тела, что свершилось в короткий промежуток времени до ее соприкосновения с поверхностью воды.

Ноги Юмелии растаяли, словно были из воска, и быстро соединились, превратившись в хвост цвета лайма. Он неистово засверкал на солнце. Сирена скользнула под волну, оставив на поверхности небольшой всплеск и завороженно наблюдающую за ней Шалорис. Гибкое тело Мел под водой изогнулось и устремилось обратно к поверхности, вылетело из бирюзовой волны и закрутилось для пущего эффекта. Длинная рыжая коса сирены растрепалась, и волосы топорщились веером цвета ржавого металла, от которого во все стороны летели брызги.

Шалорис изумленно ахнула. Она тоже сняла платье и прыгнула в волну, совершив собственное, более скромное превращение. Девушки резвились в огромном подводном мире за пределами своего прекрасного городского дома, забыв и думать об отцах и матерях, исторгающих зловоние людях, празднествах и храмах. Они стали частью океана и его умиротворения.

Солнце начало клониться к закату, и тени протянулись к ногам наконец вылезших на берег Юмелии и Шалорис – двух невинных детей, вместе над чем-то хихикающих.

Юмелия заметила Ипатию, и ее улыбка померкла. Ее напряженный взгляд и молчание быстро переключили на женщину и внимание Шалорис. В один миг девушки стали юными царевнами Атлантиды, уже совсем не беззаботными.

Ипатия не приближалась; она стояла на ступенях и ждала. Одного ее неулыбчивого присутствия и неподвижного, обращенного вниз взгляда, как у каменной изваяния, было достаточно, чтобы девушки принялись двигаться быстрее.

Юмелия оделась и помогла Шалорис завязать ленты, заплести волосы и уложить их на макушке.

Вкарабкавшись на высокий берег, Шалорис с расстояния поприветствовала Ипатию, помахав рукой. Та на ее приветствие не ответила. И Шалорис неторопливо зашагала по берегу туда, где ее ждали опекуны с лошадьми, чтобы отвезти обратно в сердце большого города, оставляя ступени с Ипатией за спиной. Мать Шалорис тоже ждала свою дочь.

Глава 19

Шалорис шла босиком по прохладному мраморному полу храма. Она несла перед собой корзину, полную фруктов. Запах летнего изобилия щекотал ей ноздри, и она глубоко вдохнула, прежде чем поставить свою ношу возле блестящего бассейна, окруженного другими дарами.

Ее сопровождение и двое стражников ждали неподалеку, возле рыночных прилавков, возможно утоляя жажду. Стражники не позволяли другим посетителям заходить в храм, пока там находилась юная царевна, конечно, если только эти посетители также не относились к высшей знати.

Как только Шалорис услышала женские голоса и звук снимаемой обуви на другом конце мощной колоннады, отделяющей внутреннее святилище от дворика, ее охватило отчаянное желание спрятаться. Как бы ни противоречило здравому смыслу то, что царевна Атлантиды, находясь в построенном ее народом храме, прячется, даже не задумываясь, от кого именно, Шалорис бросилась бежать. Влекомая какой-то необъяснимой силой, она стремглав вылетела из святилища и спряталась за одной из множества колонн на противоположной стороне дворика.

Передняя часть храма была открытой, а сзади его подпирала толстая стена из розового эфиопского мрамора. Никто не должен был проходить мимо Шалорис. Она подождет, пока прочие царственные посетители уйдут, а потом святилище снова окажется в ее распоряжении. Девушка прислонилась спиной к мрамору колонны и, соскользнув вниз, села на холодный мраморный пол. Закинув голову назад, она закрыла глаза и ждала.

Раздались звуки опускаемых корзин и прикосновения к воде. Кто-то смотрел на бежавшую от прикосновения рябь, держа в голове свой вопрос. Это был ритуал, древний, как сама Атлантида.

– Ты должна преподнести ему дар.

Глаза Шалорис резко открылись при звуке властного голоса Ипатии. Эта сирена даже не потрудилась из уважения смягчить тон.

– Мама, ш-ш-ш. – Конечно, это была Мел. «Юмелия», – мысленно исправила себя Шалорис. Ей по-прежнему было сложно думать о сестре не как о Мел. – Тебя услышат.

– Я хочу, чтобы боги услышали, – ответила Ипатия, не понижая голоса.

– Боги не так пугают меня, как люди снаружи.

– Они не имеют значения. Почему мы должны стыдиться из-за того, что берем принадлежащее нам по праву? Я хочу, чтобы боги знали, что я видела в воде знаки. Трон будет твоим, но ты должна преподнести царю Бозену дар. Впечатляющий. Такой, что не сможет ему сделать никто другой. Такой, что ему понравится. И такой, что заставит его назвать тебя своей преемницей.

– Существует ли такой дар? – спросила Юмелия хриплым от страха голосом.

Шалорис сжала губы, силясь не рассмеяться. Какая глупость думать, что наследника престола будут выбирать по подарку.

Послышался негромкий шлепок, и его оказалось достаточно, чтобы Шалорис начала воспринимать ситуацию без намека на юмор. Ее темные брови поползли вниз.

– Бестолковая девица, – процедила Ипатия. – Я что, постоянно должна думать за тебя? Тебе что, трон не нужен?

– А что, если нет? – ответила Юмелия более надменным тоном, чем обычно. Шалорис знала, что трон она хотела, просто кочевряжилась перед матерью.

– Тогда ты идиотка, которая его и не заслуживает, – обрезала Ипатия. – Но ты его получишь. Да, получишь, а я стану твоим советником. Ты что, думаешь, я стану сидеть и смотреть, как место в совете отдадут Сисиниксе? – За этим риторическим вопросом последовало шипение: – Я буду первой и единственной сиреной в правительстве Атлантиды.

Повисла тяжелая тишина. Шалорис так и подмывало выглянуть из-за колонны, чтобы увидеть их лица. Осознала ли Ипатия свою ошибку?

– Ты имеешь в виду… Я буду первой и единственной сиреной в правительстве Атлантиды, – произнесла Юмелия. Ее голос прозвучал тихо, но в нем звенела сталь.

– Да, конечно, ты. Это я и имела в виду. – Ипатия затараторила, исправляя свою оговорку: – Сисиникса даже сейчас пытается пробиться, юля перед Нестором, идиотка.

– Она Государыня, – ответила Юмелия несколько изумленно. – Разве ты ее не любишь? Не чувствуешь никакой связи с властью, дарованной ей Солью?

– Морийцы созданы для большего, чем эти несчастные сырые пещеры, – ответила Ипатия. Послышалось чирканье кремня по труту, и Шалорис поняла, что они перешли к зажиганию трех факелов. Голос Ипатии несколько потеплел: – Вот увидишь. Мы сделали тебе великий подарок, твой отец и я. Он понимает, что это значит. Я ему объяснила.

– Объяснила… – Юмелия словно бы хотела задать вопрос, но побаивалась.

– Что бывает, если атлант и сирена по-настоящему любят друг друга. Что это дает их ребенку.

– Ты имеешь в виду мои способности. – Голос Юмелии уже раздавался из дальней части храма.

Атланты, искренне почитающие богов своего пантеона, никогда не стали бы столько болтать в храме вообще, а тем более о политике и в столь вульгарной манере. Морийцы к богам относились без должного уважения, потому-то Юмелия с Ипатией так небрежно совершали ритуалы. Шалорис все это понимала.

Но в таком случае стал бы атлант – тот, что действительно верит в то, что боги все видят, – скрываться и подслушивать в храме? Шалорис почувствовала, как щеки запылали от стыда, и пожалела о том, что спряталась. Почему она поддалась такому детскому импульсу? Импульсу, порожденному желанием быть невидимой, несудимой. Она ждала, что сирены совершат ритуалы в тишине и оставят ее в покое. Теперь она была повязана. Ей хотелось выскользнуть через черный ход и больше ничего не слышать. Ей нет никакого дела до подарка, о котором говорила Ипатия, и ей не хотелось больше ничего знать о ее замыслах. Но она не могла никуда оттуда деться и поэтому продолжала тихо сидеть.

– Царь выберет наследника, и архонты с советниками одобрят его выбор. Тебе дадут место в совете, то самое, которое так старается заполучить Сисиникса. – Тон Ипатии стал задумчивым. Она старалась нарисовать ясную картину будущего для своей дочери. Прочертить путь к власти. – Поначалу у тебя не будет никакого влияния, – продолжала она. – Тебе придется дождаться восемнадцатилетия. Тогда у тебя появится право голоса. С течением времени твои слова начнут иметь все больший вес. Когда царь сочтет нужным уйти на покой, ты будешь готова. Я об этом позабочусь.

– А как же Шалорис? – поинтересовалась ее дочь.

Шалорис напряглась, вжалась спиной в мрамор колонны и сжала кулаки у бедер.

– А что с ней? – Тон Ипатии был пренебрежительным. Он кольнул Шалорис в самое сердце. – Она не подходит для того, чтобы править. Почти ни с кем не общается на людях. Не бывает на пирах, которые устраивают советники, не заводит нужных друзей так, как это делали мы с тех пор, как ты стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно резать ножом пищу.

– Отец ее любит, – ответила Юмелия серьезно.

Шалорис зажмурила глаза, и ее сердце заныло. Она скучала по своей единокровной сестре. Юмелия была вспыльчива и надменна, но они вместе выросли. Каждый прожитый год приближал их к зрелости и все больше отдалял друг от друга. Они оказались по разные стороны в войне, которую затеяли четверо политиканов. Об этой войне не подозревал почти никто в Атлантиде, возможно, кроме самых проницательных мужей, способных видеть наперед и предсказывать события.

Шалорис хотелось выпрыгнуть из-за колонны и указать Ипатии на ее ужасное поведение. Объявить, что она, Шалорис, все равно не желала трона. Нет нужды плести интриги или заниматься политическими играми. Разве не могла она просто оставить их с Юмелией в покое?

– Конечно, он ее любит, но решение его будет основано не на этом. Оно будет основано на силе, на твоем стремлении возвыситься, взять власть в свои руки и владеть ею уверенно. Царь Бозен восхищается твоей смелостью, настойчивостью, предприимчивостью и хитроумием.

– И что, если выберут меня, ты бы хотела изменить с моей помощью? Атлантида и так самое мощное государство в мире. Так ли много нужно здесь делать?

Ипатия холодно гоготнула, и этот звук ударил по барабанным перепонкам Шалорис, словно ледяная стружка.

– Работа есть всегда. Вытеснить жалких людишек, например.

Шалорис едва не ахнула от ужаса. Атланты и люди плечом к плечу строили этот город. Сотни лет они вместе трудились, чтобы превратить Атлантиду из маленькой прибрежной деревушки в мощное государство, где рады любым народам. Морийцы пришли позже, когда город уже стал тем, какой он есть. И теперь Ипатия собирается избавиться от людей? Они составляли больше половины всего населения и были нужны городу: изобретатели, скульпторы, целители, строители, законники. Без них этот город точно не стал бы сегодняшней Атлантидой. И каждый день в город приезжало все больше людей, они привозили детей, возводили дома и вели дела в оживленных городских портах. Овладевали воинским искусством, доставляли грузы, возделывали земли за пределами города и ловили рыбу в окрестных изобильных морях.

Одно дело не любить, но почему Ипатии хотелось от них избавиться – этого Шалорис понять никак не могла. Это недоброжелательное отношение пустило корни у Юмелии еще в совсем юном возрасте. Шалорис видела, как она шарахается от людей на улице, как ее передергивает, если они проходят мимо, и как она фыркает, если ей не нравится запах. Согласно усвоенному Юмелией внушению, люди были слабыми, слишком быстро и легко умирали и не обладали магией. Они годились лишь как слуги и работники. Сродни тягловому скоту.

Внутри у Шалорис все сжалось, во рту пересохло. Ее мутило от услышанного, и она уже не была уверена в том, что вправе скрываться дальше. Не от Юмелии с Ипатией, а от своей судьбы и магии. Разве не обязана она защитить людей Атлантиды от грозящей им опасности? Разве не простая женщина помогла ей выйти на свет из чрева матери? Разве не соплеменницы той повитухи кормили ее, пестовали и учили всем удивительным вещам, что она теперь умеет?

Глубоко в душе Шалорис что-то дрогнуло, и ей стало жутко. Теперь она боялась того, что случится, если Юмелия станет наследницей царя Бозена. Но не меньше страшили ее последствия собственной вовлеченности в эту игру. Что произойдет, когда она заявит о своей магии? Как изменится она сама? Придаст ли это храбрости, которой ей всегда недоставало?

Глава 20

День празднества в честь имянаречения царя Бозена выдался жарким. Летнее солнце пекло нещадно, и жар отражался от белого мрамора в центре Атлантиды.

Атлантида была большой, но организованной метрополией, располагавшей главным океанским портом, внешними и внутренними кольцами речных путей. Эти водные пути доставки грузов в Атлантиду и из нее отличались достойными шириной и глубиной. Множество портов по всей береговой линии позволяло с легкостью доставлять товары и пассажиров в любую точку Атлантиды. Самый центр метрополии предназначался для богатых домов, сверкающих храмов и шикарных садов, орошавшихся пресной водой, которую отводили по акведукам от высоких водопадов на севере. Эта пресная вода, как и горячая из термальных источников, и холодная из глубоких скважин, доставлялась по трубопроводам в каждый дом. У всех жителей Атлантиды, независимо от возраста и материального положения, имелся доступ к пресной воде. Каждой семье предоставлялся небольшой участок для сада. Порой это было всего несколько квадратных метров земли, но этого было достаточно, чтобы при должном уходе прокормить четверых.

В сердце Атлантиды стоял роскошный храмовый комплекс: соединенные галереями амфитеатр для собраний Совета и правительства страны, церемониальный пиршественный зал и собственно сам храм с толстыми белыми колоннами и огромным куполом с круглым световым окном – так ничто не могло укрыться от взора богов. Свет, яркий солнечный или неверный лунный, заливал зал, если небо не скрывали тучи. Внутри храма, в самом центре бирюзой поблескивал бассейн, наполняемый прямо из океана. Соленую воду, божество морийцев, почитали и атланты, поскольку могуществом своего народа они были обязаны океану.

Шалорис стояла рядом с матерью, Вальганой, и на обеих были роскошные белые платья, и гирлянды белых цветов украшали их простые и изысканные прически. Вальгана держала золотой кубок, инкрустированный камнями Атлантиды – аквамаринами. Прекрасный аквамарин на золотой цепочке украшал и ее шею.

Храм гудел от возбужденных голосов, ибо на празднество собрались все архонты и все самые знатные граждане и гости Атлантиды.

Шалорис наелась просто до неприличия. На застолье в пиршественном зале были и рыба, запеченная с лимоном и сливочным маслом, и жареный ягненок, и нежные съедобные водоросли, и мягкий солоноватый сыр из молока коз с северного высокогорья, свежие огурцы, приправленные винным уксусом, и свежие пряные травы, а еще сладкое молоко из миндаля. На расстоянии вытянутой руки стояли подносы с целыми горами черного и зеленого винограда, миски пропитанных маслом оливок, свежие мягкие фиги и нежные жареные цыплята на деревянных шпажках. Повсюду витали дразнящие запахи деликатесов и запах моря.

Царь Бозен вел неспешную беседу с советниками, временами прикладываясь к чаше.

Ипатия и Юмелия прилипли к колонне в дальнем конце зала. Всякий раз, когда взгляд Ипатии падал на царя, в ее глазах разгоралось столь страстное и очевидное желание, что Шалорис вспыхивала и отворачивалась. Это просто неприлично. Сама она несколько раз пыталась перехватить взгляд сестры, но та намеренно ее игнорировала. Обе сирены, старшая и младшая, почти не переставая шептались, поскольку Ипатия объясняла Юмелии, кто есть кто среди атлантской аристократии.

Вальгана представила дочь гостям, размеренно и не торопясь пройдясь по залу до начала пира. Она сказала Шалорис, что люди запомнят ее, если не будут отвлекаться на еду, что было разумно. И прежде чем внесли невероятных размеров подносы с едой, Шалорис успела любезно побеседовать с десятками аристократов, а теперь чувствовала себя не только чрезмерно сытой, но и измотанной от необходимости подбирать слова и улыбаться, и думала только о том, когда будет прилично уйти с празднества и погрузиться в тишину дома. А может, даже забраться по скале к высокогорным храмам, глядящим на океан, и расслабиться в тишине и покое, пока большая часть народа будет вовлечена в ночные торжества. Шалорис знала, что у матери разрешения уйти лучше не спрашивать.

С окончанием пира все переместились в храм. Там Вальгана взяла дочь за руку и провела ее на свое излюбленное, видимо, место по правую руку от трона царя. Отсюда ничто не мешало обеим насладиться церемонией вручения даров, которая вот-вот должна была начаться. Шалорис снова бросила взгляд на Ипатию и Юмелию и заметила, что обе пробираются к бассейну.

Представители народов, живущих поблизости и не очень, заняли свои места, ожидая, когда можно будет преподнести Бозену подарки, которые они с великими трудами привезли из дальних мест, вроде полисов Пелопоннеса и морских государств Эгейского и Средиземного морей. Были даже гости из экзотических неведомых стран на юге, где кожа у людей черна, языки необыкновенны, а магия непостижима и первобытна.

Мужчины и женщины в красочных одеждах и головных уборах преподносили пятнистые шкуры животных, украшенные золотом огромные бивни, бесчисленные стопки ярких тканей, бочонки с хорошими крепкими напитками, амфоры с благовонными маслами и изысканным уксусом. Разноцветные специи наполнили воздух согревающими душу ароматами. Один король с какого-то острова, названия которого Шалорис не могла произнести, привел прекрасного жеребца, словно облитого золотом. Когда лучи солнца осветили животное, толпа ахнула от восхищения, ибо стало ясно: животное не раскрасили. Его шкура до самых щеток над копытами отливала естественным блеском. Царь Бозен, похоже, был в достаточной мере охвачен благоговейным трепетом.

Шалорис и Вальгана торжественно вручили повелителю выкрашенную в насыщенный фиолетовый цвет мантию и тунику из аквамаринового шелка собственной работы. Вернувшись на свое место, Шалорис пожалела, что в храме нет скамей и расслабиться, наслаждаясь торжеством и легким вином, ей не суждено.

Когда царский глашатай выкликнул имена Государыни морийцев Океаноса Сисиниксы и супруга ее Аякса, Шалорис потянулась вперед, чтобы лучше видеть происходящее.

Морийцы приближались к царю Бозену в относительной тишине – Государыня Океаноса была великой загадкой. Шалорис слышала, что никто не знает, где находится таинственный Океанос, на суше или под водой, и как он велик. Но, говорили, его богатства неисчерпаемы.

Сисиникса оказалась прекрасной женщиной с величественной осанкой. Высоким ростом она не отличалась, но расправленные плечи и строго-безмятежное выражение лица придавали ей поистине царственный вид. На ней было простое голубовато-серое платье, на одном плече стянутое пряжкой из подобного золоту металла, добытого на рудниках Океаноса. Струящаяся ткань ниспадала на пол и призрачным занавесом скользила по плиткам, когда Сисиникса шествовала по ним босыми ступнями. Волосы Государыни морийцев блестящими волнами опускались на плечи, а лоб венчала изящная диадема.

Взгляды всех мужчин-атлантов устремились к Сисиниксе, подобно летящим на свет мотылькам.

Вволю налюбовавшись Сисиниксой, Шалорис перевела взгляд на ее супруга и не смогла сдержать восхищенный вздох. Высокий, широкоплечий, узкобедрый, с безупречной кожей, Аякс молча ступал по мрамору. Темно-синяя юбка скрывала его тело от талии до колен, но больше на нем ничего не было. Двигался он словно огромная кошка – Шалорис не раз видела, как эти изящные создания пробираются по крышам дворца – плавно и текуче. Но походил при этом на ожившую статую своим совершенством. В руках он держал громадный длинный ящик весьма необычного вида. Жестким в нем был только каркас из металла, сиявшего ярче золота, а стенки сделаны из туго натянутой грубой ткани.

Сисиникса заговорила. Речь ее оказалась короткой, и голос звучал негромко, поэтому всем присутствующим пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. Шалорис подумала, что голос морийки удивительно музыкален. Сисиникса поздравила царя и пожелала ему благополучного года.

Аякс поставил ящик стоймя. Резким движением отстегнул ткань, и она упала, открыв сверкающее содержимое.

По толпе прокатился ропот, и все взгляды устремились на латы ярче золота. Горловину сияющего нагрудника украшал ряд аквамаринов. Еще в ящике обнаружились ножны, поножи для защиты голеней, наручи для запястий и предплечий и идеально ровный щит, так ярко блестевший на солнце, что на него невозможно было смотреть не прищуриваясь. На щите аквамаринами был выложен символ Атлантиды – три концентрических круга.

Царь по очереди заключил в объятия Сисиниксу и Аякса, а потом, не удержавшись, примерил наручи. Шалорис шепнула матери на ухо:

– Слишком уж яркий цвет. Точно не золото.

Она знала, что из чистого золота доспехи получаются неважные. Некоторые богатые атланты покрывали им свои латы, потому что оно красиво смотрелось и свидетельствовало о богатстве, но сам по себе драгоценный металл был слишком мягким и не мог надежно защитить в битве.

Вальгана прошептала в ответ:

– Это орихалк. Он гораздо прочнее золота и ценится выше.

Шалорис наблюдала за тем, как Сисиникса с Аяксом торжественно отошли к бассейну, а потом скользнули в глубину храма. Немного постояли там, дожидаясь, пока взгляды присутствующих переключатся с них на следующего дарителя, после чего незаметно удалились.

Церемония подходила к концу. Удивительные и экзотические предметы громоздились возле стен храма за спиной царя, и слуги начали потихоньку уносить их.

Шалорис боролась с дремотой: веки словно налились свинцом. Она устала. Насытилась пищей и зрелищем. Смотреть больше ни на что не хотелось. Но мать внезапно сжала ей ладонь, явно привлекая к чему-то внимание. Оставался всего один неврученный дар, и перед царем предстали Юмелия с Ипатией. Ну да, конечно, сирена-мать Ипатия выжидала, как и собиралась; подарок Юмелии должен был оказаться последним и лучше запомниться.

– Повелитель Бозен, долгих и благополучных тебе лет, и пусть день твоего имянаречения будет наполнен радостью… – зажурчала Ипатия, пускаясь в затянутое поздравление.

Шалорис украдкой глянула в лицо отца. После вручения даров морийцами царь вернулся на свое место и сидел теперь, откинувшись назад и положив одну руку на подлокотник рядом с кубком вина. Вторая его рука подпирала подбородок, а ее указательный палец был в задумчивости прижат к губам. Его добрые серые глаза были сосредоточены на Ипатии. Шалорис с некоторым разочарованием отметила, что взгляд отца светится любовью, хоть и с оттенком грусти.

Она почувствовала, как мать застыла в напряжении, и подумала о том, как, должно быть, больно ей видеть, что царь смотрит на ее соперницу с таким обожанием.

Шалорис хотелось спросить, почему царь отверг Ипатию, если так любит ее. Из-за того, что она морийка? По городу ходили слухи, что Ипатия приворожила его, используя магию, силой превосходящую ту, что подобные ей обращают против людей. И, возможно, советники, опасаясь за здравомыслие царя, каким-то образом убедили его разорвать эту связь?..

Ни у Ипатии, ни у Юмелии в руках ничего не было, ни корзины, ни коробки.

– Наша дочь, царевна Юмелия, желает преподнести тебе подарок великой ценности, единственный в своем роде. Это потребует некоторого времени. Я прошу тебя дождаться и досмотреть до конца, проявив некоторое терпение, мой повелитель, – произнося эти слова Ипатия театральным жестом указала туда, где у края бассейна напротив царя стояла ее дочь.

Взгляд Бозена переместился с Ипатии туда, где стояла Юмелия с гордо поднятой головой. Шалорис было видно, как поднимается и опускается ее грудь. Кожу на лбу и щеках сестры покрывали крошечные бисеринки пота. Юмелия медленно подняла руки, изящно двигая пальцами и не сводя при этом глаз с отцовского лица.

Казалось, весь храм замер, ожидая… чего же? Сестра собиралась танцевать или петь? Атланты любили театр и охотно подались вперед, глядя на молодую женщину с огненными волосами и мраморной кожей.

У Шалорис по телу побежали мурашки и участился пульс, когда глаза Юмелии из зеленых сделались ярко-голубыми. Через секунду зал ахнул от удивления. Царь Бозен завороженно подался вперед.

– Смотрите на воду! – крикнул кто-то.

Вода в бассейне вращалась. По мере того как водоворот набирал скорость, шум нарастал. Руки Юмелии задвигались, и в центре воронки появилось углубление. Она управляла водой, подчиняла ее своей воле.

Все снова ахнули, когда вверх из центра воронки поползла тонкая, не толще мизинца, струйка воды. Она поднималась и поднималась, нарушая все мыслимые законы природы, до тех пор, пока не поднялась на уровень глаз. На вершине этого водяного столбика появилось голубое свечение, похожее на звездочку. Оно становилось все ярче, но сохраняло свой бирюзовый оттенок. Струйка воды начала утолщаться и расползаться вправо и влево, постепенно образуя сложное симметричное ветвление. Яркая голубая искра стала растягиваться в ширину, а затем ее края изогнулись вверх. В центре появилось отверстие в виде кольца. Хотя не кольца…

– Это корона! Ох, как чудесно!

Кто-то из зрителей оказался догадлив. Юмелия превращала соленую воду в яркую голубую корону, наполненную светом, в аквамарин – царский самоцвет Атлантиды.

– Умная девица, – тихо прошептала Вальгана, и Шалорис почувствовала, что мать сильнее сжала ее ладонь.

Юмелия создавала корону немного картинно, не торопясь. Шалорис стало интересно, сколько же времени сестра тайно отрабатывала этот магический трюк. В глубине ее души пускало свои корни крошечное холодное семя страха.

Обычная ли это корона? Или в нее впрыснули магию другого рода? Могла ли она влиять на решения царя Бозена, на его выбор наследницы престола? Или это все-таки эффектный трюк, задуманный, чтобы впечатлить всех и заставить запомнить Юмелию? Ее имя будет у всех на устах еще долго, очень долго – она навсегда останется в памяти атлантов юной морийкой, сотворившей для царя Бозена корону из морской воды, преобразованной в самый ценный самоцвет Атлантиды. Способная на этакое чудо молодая женщина, безусловно, отмечена богами. Она, несомненно, должна была стать следующей царицей Атлантиды, первой женщиной на троне великой океанской державы и быть принятой даже советниками-мужчинами, поскольку у всех на глазах творила удивительные вещи.

Вскоре корона была завершена, она вращалась на водяных столбиках все ближе к краю бассейна. Царю оставалось лишь встать и сделать шаг вперед, чтобы взять ее.

Внезапно Ипатия протянула руки и сняла корону с водной подставки – потянула ее, словно зрелый фрукт, и струйки-столбики медленно опустились в бассейн. Водоворот замедлился и остановился.

Держа корону над головой, Ипатия медленно подошла к царю Бозену. Он встретил ее серьезным взглядом. Потом поднялся со своего места, шагнул вперед и, сняв орихалковую диадему – ее мигом унес доверенный слуга, – наклонил голову, чтобы Ипатии было легче дотянуться. Двигаясь будто в пантомиме, Ипатия церемонно водрузила светящуюся аквамариновую корону на рыжие кудри царя Бозена.

– В честь твоего имянаречения. За долгую жизнь и славное правление. – Голос Ипатии становился то громче, то тише, словно дыхание струнных инструментов.

Храм наполнили возбужденные сверх всякой меры голоса. Многие свидетели этой сцены хлопали, и все без исключения сияли улыбками, обсуждая выдающееся волшебство, произошедшее у всех на глазах. Такое не каждый день увидишь – магию в исполнении одной из дочерей царя!

Юмелия и Ипатия обменялись победоносными взглядами.

Шалорис поняла, что у нее совсем не осталось сил.

Глава 21

Через две недели после празднования в честь имянаречения царя Бозена слуга шепнул Шалорис:

– Сегодня вечером пожалует повелитель.

Шалорис почувствовала себя польщенной и немного испугалась. В детстве она не была близка с отцом. Он всегда хорошо к ней относился, проявлял любовь и доброту, щедрость и нежность. Но он ее не растил, и их отношения были скорее как у царевны и царя, чем как у дочери и отца. Шалорис наблюдала за его правлением с расстояния и многому у него научилась таким образом. Но как человек он оставался для нее загадкой.

Глянув украдкой в одно из зеркал, она с удовольствием отметила, что на щеках еще сохраняется румянец после дня, проведенного большей частью на улице. Волосы не растрепались, а легкое платье в зеленых и голубых тонах выглядело опрятным. День был теплым и приятным, и Шалорис упросила своих наставников провести занятия на улице. Они согласились и переместились в расположенные за дворцом сады. После окончания занятий царевна отправилась в один из больших парков в сопровождении двоих стражников и опекавшей ее знатной дамы, как бывало всегда, когда она выходила за пределы дворцовой территории. Она могла попросить их идти на достаточном удалении позади, чтобы забыть об их существовании, и скрыться с глаз, если ей приходило в голову искупаться. За ней не всегда так следили и оберегали, словно драгоценный камень, который могут похитить в любой момент. Дополнительную охрану приставили только в прошлом году. Вальгана говорила ей, что охрану Юмелии тоже усилили.

Шалорис устроилась в своей гостиной – просторном зале с высоким потолком, наполненном мерцающим светом факелов. Скамьи окружали низкий мраморный столик, на котором стояла огромная ваза с морскими лилиями. Их сладкий, свежий аромат витал по залу, а нежные голубые и зеленые оттенки успокаивали глаз.

– Повелитель Бозен, – возвестила служанка.

Как только царь вошел, Шалорис поднялась и, шагнув к нему, опустилась на колени. Взяла его правую руку и положила себе на затылок. Чувствуя тепло отцовской ладони, Шалорис улыбнулась, глядя в пол. Еще никогда раньше она не оставалась с ним наедине.

Царь убрал руку, Шалорис встала и предложила ему расположиться там, где больше нравится. Подождав, пока он выберет себе место, она махнула в сторону стоящего на низком столике подноса.

– Вина? – спросила она, с удовольствием отметив, что голос не дрожит.

Но царь качнул головой.

– Спасибо. Сядь, пожалуйста.

Шалорис послушалась и внимательно посмотрела на отца. Его волосы в свете факелов отливали темной медью, а кожа напоминала полированную бронзу. Бозена иногда называли Ярким Царем из-за цвета его волос и кожи, а еще из-за сияния серо-зеленых глаз – казалось, они отражали весь свет, что был в комнате.

Шалорис глядела на отца и видела в нем Юмелию. Смуглая безупречная кожа и рыжая пена волос. Только у Юмелии пронзительно-зеленые глаза. Такой яркий оттенок Шалорис доводилось видеть исключительно у морийцев. В Атлантиде жили несколько семейств, и всех представителей можно было легко определить по цвету кожи и глаз. Это атлантов трудно отличить от людей.

– Я решил, что пришло время побеседовать с глазу на глаз, – начал Бозен, откашлявшись. Он сцепил пальцы рук.

Шалорис вдруг поняла, что отец нервничает, и из-за этого занервничала сама. Чему же он придавал такую важность, что желал сказать лично и с глазу на глаз?

– Я слушаю, повелитель, – ответила она, надеясь, что уверенность ее тона поможет ему сказать то, что должно было быть сказано.

– Это странно и удивительно, – продолжал Бозен, – как так получилось, что ты и твоя сестра родились в одно и то же время одного и того же дня.

Эта история была хорошо известна Шалорис. Когда царь только начал править, в спальне его перебывали многие красавицы. Он не собирался еще ввести в свой дворец жену, когда его привлекли красота и магия Вальганы. Но влюбился Бозен до безумия в Ипатию. Во всяком случае, так слышала Шалорис. Она почувствовала, как в голове, словно выдыхаемые в воде пузырьки воздуха, поднимаются на поверхность все те же старые вопросы. Почему отец отказался от Ипатии?

– Мне очень нравилась твоя мать, – добавил Бозен. В его глазах плясал свет факелов, и Шалорис показалось, что они блестят от слез. – Вальгана – чудесная женщина, очень одаренная, и не нужно гадать, кому ты обязана своей красотой. Я уверен, однажды твои таланты даже превзойдут материнские, ведь тебя так хорошо воспитывали и заботились о тебе.

Шалорис понимала, что под талантами он подразумевал ее атлантскую магию. Ту магию, на которую она еще не заявила прав и которой побаивалась.

– Знаешь, я вынужден принять трудное решение, – неожиданно заявил Бозен.

«Готовит меня к отказу, – подумала Шалорис. – Собирается передать корону Юмелии. С чего бы еще ему льстить мне?»

Ее дыхание оставалось ровным, но внезапно показалось, будто по сердцу ее хлестнули веткой с тысячью ядовитых шипов: ее терзали смятение и обида за то, что ее отвергли, облегчение, что ей не придется нести на себе такое тяжкое бремя, и страх того, как Юмелия с Ипатией могут распорядиться данной им властью.

– Я тянул слишком долго, советники предупреждали меня, – продолжил Бозен, сухо усмехнувшись.

Желая облегчить мучения отца, Шалорис заговорила:

– Мне кажется, я понимаю, отец.

– Понимаешь?

– Да. Ипатия была твоей настоящей любовью, поэтому Юмелия должна стать твоей наследницей.

Царь, казалось, замер, а потом улыбнулся:

– Нет-нет. На моих плечах лежит колоссальная тяжесть, прости меня.

Царь передвинулся поближе к дочери. Своими большими руками он взял ее ладонь.

– Я правда любил Ипатию, – признал он. – И, видят боги, люблю до сих пор всем сердцем.

– Но… ты ее отстранил.

– Мне пришлось. Советники убедили меня в том, что близкие отношения с сиреной не отвечают интересам нашего народа.

– В Атлантиде живут сирены. – Шалорис изменила положение, чтобы смотреть прямо на отца. – Они – часть нашего народа, а разнообразие дает Атлантиде силу.

– Да, но их гораздо меньше, чем нас и людей. Морийцы необузданные, непредсказуемые и обладают пугающими способностями. Правительство не хочет, чтобы мною манипулировала одна из них. Чтобы оставаться беспристрастным и полностью контролировать собственное мнение, я расстался с Ипатией. Это стало одним из самых сложных решений в моей жизни. Честно говоря, я не совсем понимаю, почему Ипатия не забрала Юмелию и не уехала в Океанос. Так было бы правильнее.

– Я могу сказать тебе почему.

Бозен на секунду задержал на ней взгляд, а потом наклонил голову в знак признания ее откровенности.

– Да, ты права. Я тоже это понимаю. Но, Шалорис, я не могу дать им то, чего они желают.

Внутри у нее все перевернулось. Сердце забилось почти болезненно, под мышками стало влажно.

– Не пугайся так! – Бозен встревожился. – Тебе не придется править еще очень долгое время, если только со мной ничего не произойдет.

– О боги, нет, – прохрипела Шалорис.

Царь улыбнулся и коснулся ее щеки.

– Но ты же еще можешь взять себе жену, – продолжала Шалорис, – и стать отцом.

Слова громоздились друг на друга в отчаянной попытке Шалорис убедить отца изменить решение. Внезапно от ее тревоги насчет того, что Ипатия с Юмелией могут сделать, не осталось и следа, и осталось одно лишь желание: чтобы ее освободили от надвигающейся на нее непомерной тяжести.

– Я не могу.

Шалорис удивленно захлопала глазами.

– Не можешь?

– Я больше не могу иметь детей. – Бозен произнес это с некоторой грустью, но оставаясь удивительно собранным. Словно это было давно известным фактом, новостью, с которой он смирился еще в прошлом.

– Откуда ты знаешь? У тебя две дочери.

– Просто не могу. Я знаю. – Тон был достаточно резким, и Шалорис поняла, что тема закрыта. – Я не выберу Юмелию, потому что мать скверно воспитала ее. Она не подходит. Им неведомо, что у меня есть уши по всему городу и мне известны их истинные чувства к нашему народу.

«К людям», – подумала Шалорис.

– Они станут погибелью для той Атлантиды, какую мы знаем сейчас.

В его словах был пророческий смысл, который позже отзывался в памяти Шалорис снова и снова. Волосы на ее затылке встали дыбом, руки и ноги похолодели.

– Мне нужно, чтобы именно ты стала царицей, так необходимой нашему государству, после того как уйду я.

Отец Шалорис, могущественный царь Бозен, соскользнул со скамьи и опустился перед ней на колени. Взял ее вторую руку, теперь обратившуюся в лед. Заглянул дочери в лицо.

– Я вижу, что тебе не хочется, – проговорил он мягко, – но, дочь моя, ты та, кого я выбрал. Ты не останешься одна, никогда не останешься. Я буду рядом, стану учить тебя и показывать, как нужно править, чтобы впоследствии, когда придет время, ты смогла заменить меня. Ты окажешь мне честь, приняв на себя роль наследницы трона Атлантиды?

Что могла ответить Шалорис? Ее глаза заволокло слезами, и, хотя голос дрожал, а сама она пребывала в ужасе, все же произнесла:

– Для меня это большая честь.

Лицо царя озарила улыбка, широкая и счастливая, словно хвостовой плавник кита, прорезавший водную гладь. Он притянул дочь к себе и заключил ее в свои надежные, теплые объятия.

В этот момент Шалорис осознала, что отец действительно боялся, как бы она не отвергла его предложение. А если бы случилось именно так? У него не осталось бы выбора.

Ее сердце сильно билось рядом с его, и на миг они оказались связаны тем, что во всем мире знали лишь они вдвоем.

Шалорис отстранилась.

– Мы можем еще какое-то время никому об этом не рассказывать?

Отец снова коснулся ее щеки.

– Недолго. Совет становится все нетерпеливее, а взбаламученный совет – это нехорошо. Они не успокоятся, пока не узнают. Во всяком случае, большинство. У нас есть время от одной новой луны до другой.

Царь встал и поднял Шалорис.

– Я пришлю за тобой, чтобы ты встретилась с моими советниками без посторонних еще до того, как я объявлю свою волю. Они должны узнать прежде, чем кто-либо другой в городе.

Шалорис кивнула, думая, что последнее, что она стала бы делать, – это кричать об этой новости с крыш домов.

Бозен поцеловал свою трепещущую наследницу, пожелав ей доброй ночи, и оставил ее наедине со своими мыслями.

Глава 22

Шалорис услышала шаги матери, потом ее голос, тепло, с улыбкой звавший дочь по имени, и вошла в свои покои с террасы, где наслаждалась вечерним воздухом. Обняла Вальгану. Она не раскрывала свою тайну даже ей. Но сегодня вечером это следовало сделать: царь произнес роковые слова нынче в Совете. Завтра ее представят народу, и это уже не будет секретом ни для кого.

Шалорис боялась реакции Юмелии и Ипатии, но ничего не могла с этим поделать.

– Я рада, что ты здесь. – Шалорис приняла из рук матери тяжелую, покрытую тканью корзину и поставила на пол. Взяв Вальгану за запястье, она увлекла ее туда, где можно было сидеть и видеть лица друг друга. – Я должна тебе кое-что рассказать.

Вальгана села, зашуршав одеждами и понимающе улыбаясь.

– Я слушаю.

Шалорис вздохнула и поведала историю о посещении царя, стараясь передать матери отцовские слова как можно точнее.

Вальгана слушала, не выказывая никаких эмоций.

– Однажды я буду править Атлантидой, мама, – дрожащим голосом заключила Шалорис.

Вальгана положила свои ладони на щеки дочери.

– И станешь достойной царицей, любовь моя!

Шалорис всмотрелась в темные глаза матери.

– Ты знала?

Вальгана отняла руки от щек Шалорис.

– К Юмелии царь не приходил.

– Откуда ты знаешь?

Вальгана бросила на Шалорис лукавый взгляд.

– Во дворце мало что происходит без моего ведома, Шалорис. У тебя тоже появится такая возможность.

– Но разве то, что царь не приходил к ней, означает, что он выбрал меня? Его посещение могло преследовать иную цель.

Вальгана покачала головой.

– Я его знаю, – тихо сказала она. – Не забывай, когда-то мы были близки. Царь не любит сообщать дурные вести, и часто это делают за него советники. Его желание посетить тебя связано с тем, что ему хотелось видеть твое лицо в тот миг, когда он сообщит, что выбрал тебя.

Краешки губ Шалорис слегка приподнялись в улыбке.

– Не то чтобы я очень этому обрадовалась.

– Сейчас твое отношение не поменялось?

Шалорис дернула плечом.

– Месяц я привыкала к мысли, что мне придется однажды стать хорошей царицей. Я боялась, потому что представляла себе, что на меня с самого начала будут возложены непомерные ожидания. Но в действительности, если предположить, что отцу не суждена преждевременная кончина, у меня будут десятилетия, возможно век или дольше, чтобы всему научиться. Конечно, к тому времени я буду понимать, что делаю.

– Ты уже проявляешь рассудительность царицы, моя милая девочка, – ответила Вальгана. – Конечно, у тебя есть время, и ты можешь задавать любые вопросы, а также посещать Совет. В глубине души ты понимаешь, какая честь была тебе оказана, как много тебе суждено совершить во благо Атлантиды.

Где-то на задворках сознания Шалорис замаячило что-то вроде решительности, и она согласилась с матерью.

С минуту они посидели молча, слушая шорох ночных насекомых и тихое воркование устроившихся на ночлег голубей.

– Царь сказал, что не может иметь больше детей, – решилась рассказать Шалорис, понизив голос почти до шепота.

Брови Вальганы сдвинулись, и она удивленно заморгала.

– Правда? Он так тебе сказал?

Шалорис кивнула.

– Объяснил почему?

– Нет, и, похоже, мне не стоило спрашивать.

Вальгана пожевала губу.

– Должна признать, для меня это неожиданная новость. Даже не представляю, что послужило причиной.

– Возможно, это из-за лихорадки, которая поразила его два года назад? – рискнула предположить Шалорис.

Вальгана посмотрела на дочь с сомнением.

Темноту пронзил вой.

Шалорис резко выпрямилась в изумлении.

– Что это? – Ее взгляд упал на корзинку. – И что это там у тебя?

– Ах, это и есть причина нашей встречи, – ответила Вальгана, выпуская из своих ладоней руки дочери и вставая, чтобы принести корзину. – Это подарок моей дочери, наследнице.

Шалорис дождалась, когда мать снова усядется и поставит корзинку себе на колени. Она резко сдвинулась на краешек скамьи.

– Подвывающий подарок?

Вальгана откинула салфетку и показала сидящего в корзине щенка. На Шалорис уставились, моргая от внезапно хлынувшего света, две пары глаз, а одна из голов заскулила. Щенок поставил лапки на край корзины и потянулся обоими носами, пытаясь понюхать.

– Ой! – взвизгнула от удовольствия Шалорис и взяла извивающегося песика размером чуть больше белки на руки. – Атлантская гончая! Он, наверное, стоил целое состояние!

Двухголовые собаки водились только в Атлантиде, и закон запрещал разводить или продавать их за пределами города. Владеть псами этой породы имели право только представители царской семьи и аристократии. Одной из причин высокой стоимости было то, что эти собаки, как известно, обладали магией. Хотя об этой магии заводчик, Тесия, рассказывал только тем, кто становился обладателем такого щенка.

– Он обошелся недешево, но мы с Тесием давно дружим. Ему тоже хотелось, чтобы этот малыш оказался у тебя. Он в помете самый умный. Во всяком случае, так говорит Тесий. – Вальгана широко улыбнулась, наблюдая за тем, как дочь целует и гладит щенка.

– Нужно придумать тебе умную кличку, – обратилась Шалорис к щенку. – Покажи мне свой характер, и через неделю у тебя будет идеальное имя. Обещаю.

– Если верить мифам, атлантская гончая живет столько, сколько ее хозяин, – сообщила Вальгана. – Он будет любить и защищать тебя всю твою жизнь.

Шалорис ахнула от удивления.

– Правда?

– Тесий говорит, что да. Гончая царя Бозена, Лия, живет у него уже двадцать три года и при этом остается шустрой, как щенок.

– Как замечательно! – Шалорис уперлась лбом в оба щенячьих лба и погладила звереныша по ушам. – Какое еще волшебство у тебя есть, крошка?

– Они свирепы в драке, преданы до конца и никогда не теряются. Неважно, как далеко друг от друга вы окажетесь, но он всегда сможет тебя найти. Он будет защищать тебя ценой собственной жизни.

– А плавать он любит? – спросила Шалорис.

– Естественно, – засмеялась Вальгана. – Он ведь атлант.

Шалорис спустила щенка на пол и стала смотреть, как он, обнюхав ее ноги, принялся бродить, изучая свой новый дом. Она обняла мать.

– Спасибо! Это самый чарующий подарок из всех, что мне когда-нибудь дарили. Я буду о нем хорошо заботиться.

– Я знаю, что будешь. У каждого властителя Атлантиды была своя атлантская гончая, и ты не должна быть исключением.

– Я еще не царица.

– Нет, но царь позволил мне сделать тебе подарок раньше, – ответила Вальгана, и в ее голосе проскользнула какая-то жесткость.

Шалорис наблюдала за тем, как щенок уселся на задние лапы и широко раскрыл одну из пастей, зевая.

– Ты уверена, что это не станет оскорблением для Юмелии?

– Не нужно забивать себе голову тем, что подумают, почувствуют или скажут Юмелия или Ипатия, – ответила Вальгана. – Юмелия теперь не более чем незаконнорожденная дочь царя, а Ипатия – случайное его увлечение.

– Они до сих пор уверены, что царицей станет Юмелия, – пробурчала Шалорис, – и мне не хотелось бы оказаться рядом, когда они узнают.

Вальгана встала и поцеловала дочь в макушку.

– Тебя и не будет с ними рядом. Ты окажешься рядом со своим царственным отцом. А пока иди отдохни немного. Завтра важный день, и тебе нужно выглядеть хорошо отдохнувшей и красивой.

* * *

День объявления Шалорис законной наследницей престола Атлантиды выдался жарким, воздух стоял неподвижно. Листва обвисла, гладь каналов не портила ни морщинка от ветерка. И это несмотря на то, что время не подошло еще и к полудню. За окном слышались пение птиц и крики уличных цветочников.

– Сегодня тебе нужно одеться в белое. – Вальгана радостно суетилась в комнатах Шалорис, перебирая платья и украшения для волос.

Атлантская гончая сидела под окном, вывалив оба языка и тяжело дыша. Поскулив, пес улегся на пятачке в тени.

Шалорис сидела и нервно оглядывала себя в зеркале, пока одна из служанок боролась с ее длинными волосами, заплетая их в косы и укладывая в колечки на макушке. Несколько локонов на висках смягчали резкие очертания лица Шалорис. Вальгана велела служанке оставить большую часть волос на затылке дочери свободными.

– Почему в белое?

– Белый символизирует чистоту, добродетель, честность… – Голос Вальганы стих, поскольку она исчезла в комнате с полками, на которых хранились платья, накидки и пояса. Вернулась она, держа простую многослойную длинную тунику из кисеи. Даже тонкая, как паутинка, ткань едва шевелилась в неподвижном воздухе. – Царь будет говорить о безупречности твоей репутации, готовности учиться и встать рядом с ним, чтобы он подготовил тебя к будущему.

– И все это поймут исключительно по цвету? – с улыбкой откликнулась Шалорис.

– Все это и еще больше, – ответила Вальгана, раскладывая платье на кровати. – Никогда не нужно недооценивать впечатление, которое производит твой облик на зрителей.

Через час Шалорис стояла, а мать повязывала ей на талию толстый пояс из кожаных дисков, окантованных орихалком. Кожа Шалорис очаровательно блестела от тончайшего слоя пота, но самой ей думалось, что еще час или два, и она будет выглядеть скорее как лоснящаяся крыса, чем сияющая молодая женщина.

– Почему такие вещи вечно устраивают под палящим солнцем? – ворчала Шалорис, убирая со лба влажный локон.

– Точно в полдень – это самое многообещающее и полное силы время, – объяснила Вальгана. – И, раз уж заговорили об этом, давай-ка поторопимся. – Она повела дочь из ее комнат по длинным залам в дворцовый вестибюль, где ожидала колесница, которая должна была доставить их в центр Атлантиды.

То был день торжества и предвосхищения. Радостные граждане выстроились на улицах и махали проезжающим мимо колесницам. Четверка коней тянула ту, что занимали Шалорис и Вальгана. Благородных животных опудрили порошками из морских водорослей, и их белые шкуры отливали теперь голубым и зеленым.

Вальгана взмахами руки приветствовала собравшийся люд, а Шалорис смирно сидела, все еще слишком стесняясь своего нынешнего положения.

Экипаж провез их по длинным извилистым улицам, через мост, к внутреннему кольцу Атлантиды и вратам храмового комплекса. Жители города толпились возле желтых орихалковых ворот, но внутрь их не пускали.

Вдоль храмового фасада медленно двигались друг за другом похожие колесницы. Разодетые аристократы и члены совета при помощи слуг выходили из них и медленно шествовали между двумя высокими деревьями с узкими кронами. Кое-кто из знати махал рукой, приветствуя граждан, другие не улыбались и шли, устремив взор вперед, с серьезными и важными лицами.

Шалорис спустилась на каменную мостовую и начала долгий путь рядом с матерью, то и дело поворачивая голову в надежде заметить рыжие волосы единокровной сестры.

– Прекрати глазеть. – Вальгана дернула Шалорис за руку. – Царевна Атлантиды не ведет себя будто простолюдинка.

Шалорис послушно вперила взгляд в затылок идущего впереди советника и проделала весь длинный путь мерным шагом. Наверху, в конце храмовой лестницы Вальгана и Шалорис свернули к амфитеатру.

Возле каждого входа стоял слуга с огромным перьевым опахалом и непрестанно помахивал им, создавая движение воздуха, чтобы собравшимся было не так жарко. Скамьи поднимались вверх полукругами, почти как в планировке самой Атлантиды. Вальгана и Шалорис проследовали вдоль первого ряда справа.

И тут Шалорис на глаза попались рыжие волосы Юмелии. Сестра, сидевшая напротив, выглядела настоящей царицей. Ее непослушные волосы каким-то образом укротили и уложили, подвязав на затылке роскошной лентой, а сверху на прическе сверкала аквамаринами орихалковая диадема.

Юмелия тоже предпочла надеть белое, но ее платье скромным назвать не повернулся бы язык. Плотно облегая гибкое тело молодой морийки от груди до колен, оно отражало свет и переливалось. Изящная тесьма, плетением схожая с лентой, обрамляла подол. Лиф платья был расшит аквамаринами и бриллиантами и рассыпал блики при каждом движении. Глаза Юмелии подвели сурьмой, а скулы и губы подчеркнули при помощи цветных порошков.

Взгляд Юмелии блуждал по залу до тех пор, пока не наткнулся на Шалорис, но задержался на ней всего на миг. И хотя Шалорис ей улыбнулась, Юмелия этого не сделала.

Ипатия в зеленой тунике из тяжелой материи сидела рядом с дочерью. Похоже, ей было очень жарко.

Царь вошел последним, и все, кто успел занять место на скамьях, тут же поднялись, приветствуя его.

Бозен, улыбаясь и кивая друзьям, обогнул небольшой священный бассейн в центре амфитеатра и занял свое место на возвышении.

В этот день планировалось не только объявить имя наследницы атлантского престола, но и провозгласить имена граждан, потрудившихся во благо метрополии.

Шалорис сникла и начала скучать, слушая, как двое членов совета, чьи имена она успела позабыть, жаловали земли и дары разным людям в зале. Ей хотелось шепнуть матери, что лучше бы та предупредила: церемония окажется очень длительной, но она понимала: лучше не жаловаться. Мать не выносила нытья вообще и сегодня в особенности.

Царь Бозен выполнял церемониальные функции: поднимался, чтобы тихо произнести слова благодарности то одному, то другому достойному атланту, иных приобнимал или касался руки. Время от времени Шалорис различала низкий рокот его голоса, когда он что-то тихо добавлял помимо официальных слов.

Шалорис чувствовала, что засыпает. Она с трудом держала глаза открытыми, а разум относительно ясным, то и дело проваливаясь в дрему.

Внезапно среди нескончаемого гула монотонных слов чей-то властный голос произнес ее имя. Мать ледяными пальцами стиснула локоть Шалорис и толкнула ее вверх, дескать, поднимайся. Люди вокруг тоже вставали на ноги, загремели аплодисменты, воздух зазвенел от радостных криков. Шалорис затрясло от волнения, и она едва не упала.

На дрожащих ногах поднялась она к отцу, а тот стоял, широко раскинув руки. Шагнув в его объятия, Шалорис ошеломленно заморгала, а он расцеловал ее в обе щеки и негромко произнес на ухо какие-то слова, смысла которых она почти не поняла. Отец засмеялся и нежно повернул дочь лицом к публике.

Она увидела перед собой сияющие лица, и сердце ее сильно забилось. От поверхностного дыхания и нехватки кислорода закружилась голова.

Кто-то взял ее за руку, и на указательный палец правой руки скользнуло что-то холодное. Это отец надел ей кольцо наследника. На ярком желтом орихалке поблескивал большой плоский аквамарин с выбитой печатью Атлантиды – вертикальным трезубцем. Подобное, только побольше, кольцо носил сам повелитель Атлантиды. На его самоцвете была еще и корона. Ее зубцы сливались с остриями трезубца. Шалорис могла использовать кольцо, чтобы запечатывать письма и отдавать приказы. Даже до того, как станет царицей, она будет наделена невероятной властью.

Шалорис посмотрела в улыбающееся лицо отца, и по ее телу разлилось тепло. Он взял ее руку с надетым кольцом, повернул к собравшимся и поднял на уровень плеча так, что кольцо дочери оказалось над его собственным.

Шалорис смотрела в сияющие глаза атлантов, ловила их ослепительные улыбки. Она и не думала, что ее суровые соплеменники способны так радоваться, просто глядя на нее, на собрании, а не на пиру.

Сердце Шалорис бешено заколотилось, когда на нее снизошло осознание: жители Атлантиды этого желали. Хотели видеть наследницей её. И теперь это были ее подданные в той же степени, что и ее отца.

Расчувствовавшейся Шалорис захотелось заключить их всех в объятия, но через мгновение по коже побежали мурашки от охватившей ее решимости. Она сделает все, что будет в ее силах, чтобы принимать правильные решения, чтобы отец и повелитель мог ею гордиться. Она не только его наследница, но и в будущем первая царица атлантов. Даже когда у нее появится муж из другого государства, выбранный по соображениям сугубо политическим, хотя хотелось бы и немного чувства, он не будет обладать той же полнотой власти, что она.

Пока эти мысли мелькали где-то на краю сознания Шалорис, она заметила в толпе несколько лиц, чьи улыбки выглядели вымученными. По большей части это были пожилые советники. Кажется, появление женщины на престоле их расстраивало. Шалорис мысленно пообещала себе, что не будет их преследовать. Напротив, постарается доказать, что может и станет править по чести.

Но было еще одно лицо, одна пара глаз, которые даже не пытались скрыть гнева и зависти, обращенных на новоиспеченную преемницу власти. В тумане чествований Шалорис почти забыла о Юмелии. Прекрасное лицо сирены стало хищным, глаза сочились ядом. Выражение лица ее матери не шло ни в какое сравнение с ненавистью на лице Юмелии.

Шалорис нервно сглотнула и отвернулась, ее улыбка дрогнула. Часто заморгав, чтобы сдержать слезы, она постаралась смотреть куда угодно, только не на единокровную сестру. Но, несмотря на полуденную жару, во всем теле ощущался озноб, будто Шалорис окатили ледяной водой.

Гомон начал стихать, люди опускались на скамьи. Между собравшимися засуетились слуги с чашами вина. Близилась пора перейти по галерее в пиршественный зал. Музыканты и акробаты уже дожидалась там своих благородных зрителей. Оставалось лишь дождаться знака царя.

Но он медлил – одна рыжеволосая красавица не пожелала занять свое место, а осталась стоять. Ледяной взгляд Юмелии задержался сначала на Шалорис, занявшей место подле отца на упрощенном подобии трона, а потом и на царе.

Постепенно разговоры стали стихать; собравшиеся, обратив внимание на то, как ведет себя вторая царская дочь, решили: она собирается что-то сказать. Ипатия, сначала устало опустившаяся на скамью, удрученно посмотрела на дочь, снова поднялась и осталась стоять рядом с ней.

Постепенно воцарилась полная тишина.

Царь Бозен повернул голову и внимательно посмотрел на Юмелию.

– Время праздновать, – произнес он, обращаясь к ней, и взгляд его наполнился тревогой. – Ты не сядешь и не выпьешь заздравную чашу?

– Царь заблуждается, – ответила Юмелия, и голос ее звенел как холодный металл.

По толпе пробежал ропот.

Лицо царя помрачнело, он поднялся.

– Ты будешь любезна. Ты извинишься. Ты сядешь. И ты поднимешь чашу. – Каждое предложение звучало словно приказ. – Ты так скоро нас разочаровываешь?

– Нас? – выплюнула Юмелия.

Ипатия коснулась руки дочери. Она явно не ожидала ничего подобного. Юмелия стряхнула ладонь матери, и глаза ее слабо засветились. От этого Шалорис стало не по себе.

А сестра вышла к священному бассейну, не сводя глаз с царя Бозена и его наследницы.

– Ты пожалеешь об этом дне, если совершишь ошибку, – прошипела она. – Я выполняла все и становилась той, кого ты хотел видеть.

Царь вскинул бровь, и Шалорис показалось, что она догадывается почему. Их с Юмелией величественный отец ничего не хотел от дочерей и не отдавал им никаких приказов. От них требовалось расти здоровыми, учиться наукам и манерам и никому не докучать. Все-таки девочки. К наследникам своего пола он был бы более требователен.

– Но точно не царицей Атлантиды, – пророкотал кто-то у Юмелии за спиной.

Последовало легкое, едва уловимое движение – сестра едва шевельнула пальцами. Но Шалорис это заметила. Раздался громкий треск, несколько человек в зале вскрикнули от неожиданности.

– Как ты смеешь унижать меня! – Голос Юмелии стал громче. – Неужели не знаешь, кто я и что?

В полу между упрямо упертыми в каменные плиты ногами Юмелии появилась трещина. В один миг она разрослась, достигнув возвышения, а потом сменила направление, метнувшись к бассейну. Без видимых причин вода из него выплеснулась на пол.

Глаза царя Бозена вспыхнули от ярости.

– Ты угрожаешь своему повелителю?! – взревел он.

Та, словно труба, завопила в ответ:

– Ты умрешь! Вы все умрете!

Шалорис захотелось съежиться и спрятаться под скамьей, когда глаза Юмелии вспыхнули ледяным светом и она, поворачиваясь из стороны в сторону, посмотрела на всех, кто присутствовал при этой сцене. Руки ее напряглись, пальцы изогнулись и заострились.

– Выведите ее, – крикнул царь.

Стражники, спокойные и сосредоточенные, взяли Юмелию под руки и повели. Она оскалилась. Те, кто сидел в первых рядах амфитеатра, постарались оказаться подальше от разъяренной морийки – отшатывались, пытались быстро подняться повыше.

Где-то бесконечно далеко загрохотал раскатистый гром, и он все нарастал, подбираясь ближе и ближе к Атлантиде.

Юмелию вывели в галерею. Шалорис, пользуясь всеобщей неразберихой, покинула свое место и тенью скользнула за сестрой. Они оказались в храме. Юмелия не сопротивлялась стражникам, только глянула через круглое отверстие в вершине купола на затянутое темными тучами небо. И Шалорис содрогнулась при виде безумной ярости, в этот миг исказившей до неузнаваемости лицо сестры.

Потом она опрометью бросилась назад в амфитеатр.

Глава 23

Низкий протяжный стон тяжелых камней, сдвинутых с места, эхом разнесся по храму. Казалось, плиты, возносившие Атлантиду над поверхностью океана, меняли свое местоположение.

Вальгана стрелой метнулась к дочери со своего места в первом ряду.

– Шевелись, Шалорис. Здесь небезопасно. – И, схватив дочь за локоть, потащила ее к арочному проему, через который они заходили в храм.

– Что это такое? – задыхаясь, вопрошала Шалорис уже на бегу. – Я не понимаю!

По залу метались напуганные и растерянные атланты. Они спрашивали друг друга, все ли чувствуют, как под ногами ходит ходуном земля. Сверху, с ярусов сыпались грязь и мелкие камни. Из стыков между каменными плитами пола вырывались облака пыли.

Находясь уже возле арки, Шалорис слышала за собой топот бегущих ног. Внезапно широкий проход, ведущий от храма, заполнился перепуганными атлантами, толпа выплеснулась на ступени храмового комплекса. И хотя нигде не было видимой опасности, паника распространялась, как тень от несущихся над полями грозовых туч.

Стон камней становился все громче, потом где-то позади раздалось шипение. Шалорис обернулась через плечо – мать тащила ее вперед к главным воротам и громко кричала, чтобы их открыли. Над куполом храма, прямо из круглого отверстия в центре в небо взметнулся ослепительно-белый столб воды. Он, прекрасный в своей мощи, гигантским гейзером взмыл ввысь, ловя солнечные лучи, которые прорвались сквозь брешь в набегающих тучах.

Шалорис открыла рот и до хруста выгнула шею, наблюдая за траекторией движения воды и за ее замедлением. На какой-то момент вода, казалось, застыла почти неподвижно, а потом начала свое падение.

Громкий, как пушечный выстрел, треск заставил Шалорис прижать трясущуюся руку к губам, после чего в крыше храма появилась трещина. Из нее, как из раны, во все стороны брызнула вода. Одна колонна покосилась. Вся крыша начала съезжать, как плиты при камнепаде. А потом храм скрыли потоки воды, увлекая с собой спасающихся атлантов.

– Просто беги! – услышала Шалорис крик матери.

Ворота приоткрылись всего на несколько футов, а потом начавшие толкать их внутрь стражники бросили свое занятие. Вальгана и Шалорис протиснулись в щель, развевающиеся платья цеплялись за засов. Шалорис почувствовала, что на нем остался висеть длинный кусок ее платья. Уже в следующий миг ворота с лязгом захлопнулись, и на покрытый орихалком металл всей массой навалилась обезумевшая от страха толпа.

– Отец! – закричала Шалорис. Она потеряла его из виду, как только они покинули храм.

Высвободившись из хватки матери, Шалорис вернулась к воротам, шлепая по быстро прибывающей воде. Что-то вяло ударялось о ее ноги, и, посмотрев вниз, она едва сдержала крик, потому что мимо в пене проплывала мертвая рыба.

Вода заливала ноги оставшихся за решеткой людей. Теперь она была грязной, на ее поверхности плавали листья, смытые в окружающем храм парке. Шум голосов, крики ужаса вперемешку с гулом несущегося и никак не ослабевающего потока были почти оглушающими.

– Назад, отходите назад! – кричала Шалорис перепуганным атлантам за воротами. – Отойдите, вы застрянете там!

Наконец стражники вспомнили о своем предназначении и откликнулись на призыв к толпе отодвинуться от ворот.

Лишь раз мелькнуло лицо царя Бозена с выпученными глазами, и в следующий миг он снова исчез в толпе. Он остался внутри!

Стражники тянули ворота на себя, Шалорис толкала от себя, а поток воды все усиливался. К Вальгане отчасти вернулось самообладание, и она объединила усилия с дочерью в попытке открыть ворота. Те, кто еще хоть что-то соображал, оттаскивали от решетки тех, кто уже не ощущал ничего, кроме панического страха. Мало-помалу ворота открылись, и атланты вместе с потоками воды хлынули на улицу.

Оглушительный грохот приковал их взгляды к храму в тот момент, когда рухнула крыша. Гейзер продолжал бить в небеса, набирая силу.

Толпа увлекла крепко державшихся за руки Шалорис и Вальгану. Шалорис дико озиралась вокруг, ища глазами отца, но его нигде не было видно.

В очередной раз раздавшиеся свист и грохот заставили Шалорис с Вальганой остановиться.

Возле ближайшей к центру гавани в темнеющее небо взмыл еще один гейзер, больше походивший на стену, чем на столб. Он рокотал, словно свирепый зверь, и, казалось, поднимался ввысь целую вечность, после чего образовал дугу и начал падать.

Вода обрушивалась на землю. Из-за этого воздух наполнился туманом, а лицо Шалорис стало влажным.

– Сюда! – Вальгана потащила дочь прочь от центральной гавани, вдоль широкой улицы к тому месту, где средний круг города мостом соединялся с центральным. – Нам нужно на возвышенность!

Вопли и крики мешались с непрекращающимся шумом падающей с высоты огромной массы воды. Несшиеся по улицам потоки кружили мертвую рыбу, потерянную обувь, украшения, мусор. Сила гейзеров не ослабевала, и вода на улицах доходила уже до колен. Кто-то выпрыгнул из окна сверху и с плеском приземлился позади бегущих.

У Шалорис жгло в груди, мышцы болели и тряслись от напряжения, но они с матерью продолжали упорно продвигаться вперед. Так, в толпе, они добрались до моста, ведущего к среднему кольцу города. На них натыкались, их пихали другие атланты, в панике бегущие в более сухие части города. Повсюду стонали кренящиеся здания, падали камни. Шалорис боялась оглядываться назад. Свист гейзеров не прекращался, и ей казалось, что она слышит, как с каждой секундой к ним добавляются все новые и новые.

Впереди на перилах моста стояли, сбрасывая с себя одежду, две женщины и мужчина. Все они разделись догола и прыгнули в реку. Когда последний из них скрылся под водой, Шалорис заметила, как мелькнул длинный мощный хвост – морийцы. Вплавь они выберутся из города быстрее, чем бегом.

– Мама, – тяжело дыша, выпалила Шалорис, – прыгнем. Мы можем уплыть!

Вальгана не переставала тянуть дочь по мосту, но тоже заметила то, что видела Шалорис. К троим прыгнувшим присоединились другие морийцы. Плывя достаточно быстро, они могли оказаться за пределами города в считаные минуты. Но…

Произошел еще один водяной взрыв, и между серединой и центром Атлантиды вверх взметнулась стена воды. Стена росла и росла, расползаясь в стороны вдоль берегов реки, а потом обрушилась на оба берега. Под ее весом под крики ужаса ломались крыши и летели во все стороны камни.

– Это небезопасно, – закричала Вальгана, – нам надо туда! – Она указала на северные водопады. К западу от них располагались каменные проходы, ведущие прямо к храмам на нависающих над морем скалах. Это было единственное безопасное место.

Вода омывала уже больше половины моста, но вскоре мать и дочь снова бежали по сухим камням. Больше всего ущерба гейзеры причинили восточной части города.

Мост стонал и качался под тяжестью охваченной паникой толпы. Его створки смыкались посередине, позволяя мосту подниматься и пропускать корабли, но из-за этого конструкция теряла в прочности.

Шалорис и Вальгана вели за собой атлантов, изо всех сил стараясь оставаться впереди. Адреналин и ужас придавал им сил. Их изысканные прически развалились, и теперь уже насквозь мокрые волосы шлепали их по спинам и липли к лицу. Одежда отяжелела, пропитавшись морской водой.

Вода под мостом неслась и бурлила, поскольку вызванные из океана гейзеры всасывали ее в себя. Всем, кто решился плыть, придется бороться с течением. Шалорис не была настолько уверена в своих силах и радовалась, что мать не позволила им прыгнуть. Морийцы считались самыми сильными пловцами. Атланты же могли сколько угодно находиться под водой, но Шалорис нередко уносило во время сильных приливов. Если бы они прыгнули, их бы затянуло в гейзеры и швырнуло с высоты о городские камни.

Не успели они шагнуть на каменную твердь противоположного берега, как бушующие воды или то, что они несли, с силой ударило по мосту снизу. Куски моста и все, что находилось на нем, полетело в разные стороны. Что-то садануло Шалорис сзади по плечу, и она, вскрикнув от боли, упала в несущийся по улице поток.

Вальгана рывком подняла дочь на ноги и потащила прочь от моста. Прямоугольный камень размером с колесницу впечатался в землю прямо перед ними, едва не раздавив Вальгану. Мать издала такой вопль, какого Шалорис от нее еще никогда не слышала. Они изменили курс.

Мать с дочерью, шатаясь, пробирались по воде к переулку. Плечо Шалорис пульсировало болью. Воспользовавшись тем, что еще оставалось от ее способности логически мыслить, она попыталась соотнести все эти разрушения с одной-единственной сиреной. Могла ли Юмелия и впрямь сотворить все это? Ошеломлял сам масштаб разрушений. Конечно, сирене не под силу сделать такое в одиночку. Может, к этому приложили руку боги? Столько смертей и ужаса ни за что? Боги должны были разгневаться на Атлантиду; это единственное объяснение, что имело смысл.

Вальгана и Шалорис остановились в переулке, жадно втягивая воздух.

Перед глазами девушки все расплывалось из-за катившихся из глаз слез. Несмотря на шок и панику, Шалорис думала о том, что теперь станет с Атлантидой. Когда закончится это разрушение?

А за всеми этими вопросами и страхом уже маячило то, что и сама Шалорис еще не осознавала в полной мере, – кипящая ярость. Она зародилась в ее сердце, как уродливое создание с кожистыми крыльями и острыми зубами.

От мыслей Шалорис отвлекли пронесшиеся мимо входа в переулок ржущие от страха лошади.

– Нам нельзя тут задерживаться, здесь небезопасно, – хрипло сказала дочери Вальгана. – Тут есть проход. Сюда. – Вальгана снова схватила дочь за руку и потащила в глубь узкого каменного переулка.

Бурлящая вода омывала их лодыжки. Переулок был так узок, что можно было одновременно коснуться стен домов с обеих сторон.

Впереди появилась стена, но Вальгана не сбавила шага. Они повернули за угол и вышли в другой, еще более узкий переулок. В окне высоко над ними появилась чья-то голова, и с грохотом захлопнулись ставни. Сверху посыпались капли воды и маленькие камешки. Свет напоминал сумеречный, хотя был разгар дня.

Внимание Шалорис привлек быстро надвигающийся сзади грозный рокот.

– Мама! – взвизгнула она, и в спины им ударила волна. Она швырнула Шалорис на мать и понесла обеих по переулку. Что-то твердое сильно ударило Шалорис по носу, и в рот потекла струйка соленой крови. Их вынесло в маленький дворик с единственным тонким деревцем по центру. Тут волна несколько растеряла свою силу и разлилась по камням.

Держась за дерево, Вальгана встала, помогла подняться дочери, и они снова бросились бежать через очередной переулок. Жуткий грохот камней сзади гнал их вперед.

Легкие горели огнем, нос саднил. Ноги дрожали от усталости.

Они бежали, бежали и бежали.

Глава 24

Шалорис проснулась среди ночи с мокрым от щенячьей слюны лицом, которое лизал ее атлантский песик. Она зарыдала от счастья, изумляясь тому, что звереныш как-то сумел выжить. Вальгана оказалась права.

– Я назову тебя Эпизон, – шепнула Шалорис прижавшемуся к ее боку щенку. – Мой маленький спаситель.

Ей удалось добраться до возвышенности, а ее матери, царю Бозену и очень многим гражданам Атлантиды – нет. Она стояла на одной из вершин северного горного хребта, где два дня назад нашла убежище вместе с другими выжившими, и не могла отвести глаз от руин, оставшихся от того, что прежде было ее домом.

Перед ней простиралось огромное полукруглое грязевое поле с выступающими каменными развалинами, перемешанными с мусором в виде обломков колесниц, деревянных ставен, одежды и трупов людей и животных. На севере и востоке можно было легко различить изящный изгиб городских границ, похожий на метеор с толстым хвостом. А на юге и западе не было ничего, кроме грязной жижи и исчезающего в океане верха чудом уцелевшей стены.

Ноги Шалорис были босы, одежда, кожа и волосы – покрыты коркой засохшей грязи. Она немного подрызгалась в холодных лужицах, но ей еще предстояло вымыться полностью. Туманы над северными водопадами окутывали все вокруг горестной пеленой. Падающая вода гудела и пенилась, вызывая в памяти Шалорис ужасные картины разрушения.

Позади послышались тихие шаги, и Шалорис заморгала, но так и не отвела взгляда от развалин внизу. Щенок у нее на руках заелозил, одна из его голов зевнула и лизнула хозяйку в предплечье. Вторая голова повернулась и взвизгнула. Шалорис опустила Эпизона на землю, он сел у ее ног и принял относительно грозный вид.

– Моя царица? – Голос она не узнала.

Оторвав взгляд от пейзажа смерти и разрушения внизу, Шалорис посмотрела на атланта, чье лицо показалось ей смутно знакомым. Член совета, насколько она понимала. Знатный гражданин. Нестрин? Нестан? Нестор – наконец вспомнила она. Он обратился к ней как к своей царице. Звучало это настолько непривычно, что Шалорис пришлось приложить усилие, чтобы сдержать распиравший горло истерический смешок.

– Мы ждем вашего приказа, – сказал Нестор, почтительно опустив глаза, а потом пристально посмотрел на нее исподлобья.

Ее приказа?

Должно быть, он что-то разглядел в ее лице, поскольку поспешил предложить:

– Наводнение прекратилось, и грязь осела, но искать выживших еще небезопасно. Однако, если такова будет ваша воля, мы приложим к этому все усилия.

Шалорис глядела на Нестора, рассеянно моргая. Ее мир перестал существовать. Оба ее родителя мертвы. Только она каким-то чудом спаслась во время обрушения колонн, заваливших мать. Теперь атланты оказались бездомными и совершенно беспомощными. Что теперь делать? Ответа на вопрос не было, как не было больше в этой жизни ее матери.

– Если позволите предложить… – продолжил советник.

Шалорис смогла лишь кивнуть. Ей стало очень любопытно, что мог придумать этот советник, чтобы выбраться из сложившейся ситуации, и что, по его мнению, им следовало делать дальше. А что же она? Она не видела другого выхода, кроме как убить себя и присоединиться к остальным своим соотечественникам в их судьбе. Что еще оставалось?

– Отправьте небольшую группу в Океанос и попросите суверена нас принять. Я буду рад возглавить группу.

– Океанос? – Голос Шалорис прозвучал хрипло и скрипуче.

– Мне говорили, что места у них много, в городе безопасно и имеются бесконечные запасы провизии.

– Никто не знает, где он находится. Разве не так? – Шалорис почувствовала, что сознание начало проясняться. Она мысленно уцепилась за предложение Нестора как за единственную надежду.

– Один из моих знакомых, Ренлай, знает, где это. Он не раз бывал там. – Нестор сложил руки на груди, пальцы все еще были перепачканы грязью.

– А как быть с людьми? Они не смогут жить в подводных пещерах. Рудничный газ погубит их. Да и доплыть туда они не в состоянии. Ни кораблей, ни лодок не осталось; все они были уничтожены в гавани.

Лицо Нестора окаменело.

– Среди выживших обычных людей нет.

Глаза Шалорис округлились, и она посмотрела Нестору через плечо, на храм у него за спиной, где виднелись группы уцелевших атлантов. Одни отдыхали, другие плакали, третьи молились и пытались принести богам хоть какие-то жертвы. Несколько атлантов смывали кровь и грязь с себя и одежды возле лужиц на северных водопадах.

– Нет людей? – Шалорис подумала о своих служанках, множестве дворцовых стражей, поварах, рыночных торговцах и бегавших по улицам детях.

– Морийцев тоже нет, – добавил Нестор. – Но эти-то отправились в Океанос, где для них безопасно. Так же должны поступить и мы. Пускаться пешком в Хирион или Антаркус слишком далеко, но зато мы можем – абсолютно все – доплыть до Океаноса. Ренлай говорит, мы преодолеем расстояние меньше чем за день.

– Но у нас есть раненые, – Шалорис махнула рукой в сторону атлантов, которым обрабатывали раны. Тех, у кого были сломаны кости, устраивали как можно удобнее.

– Поэтому я и предлагаю вам отправить только меня и еще нескольких самых сильных. Сисиникса не сможет нас прогнать. Только не после того, что случилось. Они почувствуют волны, даже на таком расстоянии. Наверное, даже будут нас ждать, или так мне хотелось бы надеяться. – Его глаза сверкнули чем-то вроде честолюбия, но это так сильно контрастировало с тем почти что отчаянием, которое ощущала сама Шалорис, что она едва ли это уловила.

Надежда трепетала в ее груди крохотной бабочкой. Нужно было либо ложиться и умирать здесь, либо отправляться в Океанос, где есть шанс отдохнуть и прийти в себя. Возможно, тогда ей в голову придет какой-то другой план. Шалорис внимательно рассматривала выживших. Теперь она отвечает за всех. Ужас накрыл ее холодной тенью. Они все так и погибнут здесь, на вершине, если ничего не предпринять.

Она взглянула на ожидающего ее ответа Нестора. Коснулась его руки.

– Я принимаю ваш совет. Отправляйтесь в Океанос так скоро, как только можете. Возьмите с собой тех, кому, по вашему мнению, под силу этот поход. Я вам благодарна. Мы будем молиться, чтобы Сисиникса проявила сострадание, и будем ждать вашего возвращения завтра или через день. Пожалуйста, не задерживайтесь дольше этого срока.

Нестор с благодарностью склонил голову, а потом повернулся и зашагал обратно к храму. Шалорис наблюдала за тем, как он переговорил с несколькими атлантами, кажется почти не пострадавшими и мускулистыми. Через час Шалорис и несколько ее людей уже смотрели, как группа избранных спускается к океану и исчезает в волнах.

Шалорис позволила надежде окрепнуть. Сисиникса, несомненно, способна проявить сочувствие и предложить обездоленным кров и безопасность. Шалорис даже начала мечтать о том, как выстроит своему народу новую жизнь.

Воодушевленная, она смотрела, как возвращающийся Нестор со своей группой карабкается по длинным извилистым переходам к вершине скалы, гладила свою гончую и тихо произносила новое имя пса, чтобы он его поскорее запомнил.

Но как только Нестор подошел ближе, сердце Шалорис ухнуло вниз. Выражение его лица и тех, кто был с ним рядом, не вселяло надежды.

Она поднялась на ноги, позволив Эпизону соскочить на сухую траву и залаять на заканчивающих свое восхождение приближающихся людей.

– Какие вести? – Шалорис едва сдерживала рыдания. Атланты выглядели ужасно – мрачные, изможденные, – они вернулись в еще худшем состоянии, чем уходили.

Нестор покачал головой.

– Мне жаль, моя царица. Я ошибся. Сисиникса не проявила сочувствия к нашему несчастью. – Он изобразил смущение и обиду. – Она отослала нас прочь под страхом смерти. – Брови его сдвинулись, и лицо исказила гримаса гнева.

Шалорис пораженно отступила.

– Неужели так?

Она восстановила в памяти образ морийской царицы: вот она и ее супруг подходят к царю Бозену. Подарок лежит в длинном ящике… Тогда Шалорис подумала, что столь прекрасное создание может быть только справедливым и добрым. Но Сисиникса показала себя такой же холодной и жестокой, как Юмелия и Ипатия.

– Она желает нам смерти здесь, на вершине горы? – выдохнула Шалорис.

Нестор кивнул.

– Возможно, дураками были мы сами. Я давно чувствовал, что морийцам нельзя доверять. Они любят только себя и поддерживают с нами отношения, только пока им выгодно. – Он обратил мрачный взгляд на лежащие внизу на равнине развалины Атлантиды. – Морийцы сотворили все это, и морийцы отказывают нам в помощи.

Шалорис лишилась дара речи. Где-то глубоко за ее внешним спокойствием вскипала ярость.

Нестор был прав.

Она всегда думала о сестре, которую любила всем сердцем, с печалью, ведь та ее предала. А Юмелия оказалась куда беспощаднее любого атланта или обычного человека. Веками они радушно принимали морийцев, а теперь, в момент самой большой нужды, те отвернулись от атлантов.

Юмелия и Ипатия поступали так, видимо, в силу своей природы. Они были эгоистичными, жестокими, бессердечными, алчными и кровожадными.

Перед глазами Шалорис возник образ Вальганы, с ужасом глядящей вверх и воздевающей руки, будто это могло предотвратить обрушение колонны. Рука Шалорис накрыла рот, чтобы сдержать готовый вырваться крик разрываемого горем сердца.

Это сделали морийцы. Юмелия, Ипатия, а теперь еще и Сисиникса.

Они заплатят.

* * *

Грязь высохла и превратилась в уплотненный песок, заключивший руины города в плотный саркофаг. Эти руины стали исполинской могилой – единственной, какую суждено было обрести большинству населения. Их вернули в землю без предупреждения, без преамбулы, без церемонии. Но Шалорис была невыносима даже мысль о том, чтобы оставить тех, кто оказался ближе к поверхности, лежать оставленными на волю стихий, гнить на солнце или стать добычей для стервятников и падальщиков, появившихся сразу, как только подсохла и затвердела земля.

Собрав самых сильных, они сформировали похоронную команду и прочесали широкую полосу в поисках тел. Отыскивать их не составляло труда, нужно было лишь по очереди подходить к каждому скоплению птиц. Обнаруженные тела извлекали и заворачивали в ткань. Шалорис отыскала участок относительно рыхлого грунта и распорядилась выкопать одну на всех могилу. Животных хоронили рядом с людьми и атлантами, ничего не оставляя падальщикам.

Тело Вальганы обнаружилось далеко от того места, где, как Шалорис себе представляла, ее мать нашла вечный покой. Но Атлантиду было уже не узнать, и память юной царицы о географии города уже начала меркнуть.

Вальгану завернули и похоронили вместе с остальными, но Шалорис еще долго стояла над могилой после того, как все остальные вернулись к своему временному лагерю. Она плакала до тех пор, пока не почувствовала, что больше не может. Она просила прощения у всех погибших и у царя Бозена, которого обнаружить так и не удалось. Шалорис плакала до тех пор, пока глаза практически не перестали видеть и пока солнце не коснулось горизонта. Она плакала, пока время плакать не подошло к концу, и только потом вытерла глаза.

Когда зрение прояснилось, она увидела среди скал у края городских развалин силуэт. Кто-то стоял там. По телу Шалорис побежали мурашки. Это был кто-то не из ее людей, и она кожей чувствовала, как от пришельца словно жаркими волнами исходит опасность. Не помня себя от горя и не чувствуя страха, она пошла к нему. Очертания показались ей знакомыми. Луч заходящего солнца на миг высветил кудрявые рыжие волосы.

Юмелия.

Эмоции переполняли Шалорис: ненависть, ярость, замешательство, неверие. Присутствовал и лучик надежды. Надежды, что она ошибалась, что не Юмелия виной постигшему Атлантиду несчастью, убийству всех, кого Шалорис любила, горю и разрушению.

Услышав шорох шагов, Юмелия повернула голову, чтобы посмотреть, кто идет, и в тот же момент Шалорис поняла. Она не ошибалась. Юмелия имела вид скульптора, довольного своей последней работой.

Остановившись в нескольких футах от единокровной сестры, Шалорис процедила:

– Гордишься тем, что сотворила?

Юмелия спокойно, с пустым выражением лица уставилась на Шалорис. Вид у нее был почти скучающий.

– Это все царь, – ответствовала она. – Мы предупреждали его о том, что произойдет. Он нам не поверил.

– Вы… его предупреждали? – недоверчиво переспросила Шалорис. – Все это время вы вынашивали такой план? Уничтожить царство, если не получите власти?

– Моя мать была права, – продолжила Юмелия, словно не слыша слов Шалорис. – Наделенные властью имеют право менять ход судьбы. Иначе у нас вовсе не было бы власти. Это дар богов. Мы его предупреждали, а он не обратил на нас внимания.

– Он был твоим отцом! – вскричала Шалорис. Ее осенило догадкой: сестра не в себе, но все же она пыталась отыскать смысл, заставить Юмелию понять. – Эти люди были твоим народом. Атлантида была твоим домом!

– Признаться, я и впрямь зашла немного дальше, чем мы намеревались, – ответила Юмелия в своей свойственной ей последнее время холодной манере. – Я всего лишь хотела доказать, что являюсь законной наследницей.

Шалорис охватила такая ярость, что она не могла вымолвить ни слова. Пальцы сжались в кулаки, волоски на коже встали дыбом.

– Смерть слишком хороша для тебя, – произнесла она наконец. В груди у нее что-то зарождалось, пока неоформленное, но теплое, пульсирующее в такт с сердцем. Оно разрасталось, раскрываясь, подобно цветку. Покалывающая тело энергия поднималась от стоп и неслась по костям, воспламеняя Шалорис изнутри.

– Теперь слушай меня.

Это идущее из сердца тепло поднялось к горлу, согрело язык и зубы и, словно из открытой печи, изверглось из ее рта.

– Заклятье падет на тебя и весь твой род…

Юмелия уставилась на нее с недоверием, и пали сумерки, потускнели последние прорезающие горизонт лучи заходящего солнца.

– Никогда не иметь тебе дома, ибо дом ты отняла у меня. Никогда не иметь тебе семьи, ибо семью ты отняла у меня. Решив, что счастлива, ты тотчас будешь вырвана с корнем. Поняв, что нашла любовь, ты ее потеряешь. Твои дочери родятся под действием этого заклятья и передадут его своим дочерям. Сыновья твои будут беспомощны, и с рождением каждого будет разбиваться твое сердце. Ты станешь рабыней Соли, дающей тебе силу, и страсти. Никогда не видать тебе подлинной радости, ибо будешь знать ты, что, если счастье близко, оно будет отнято. Это заклятье есть мой ответ на твое деяние, и во всех страданиях, которые каждой сирене придется претерпеть на протяжении всей своей долгой жизни, повинна ты. Запомни это. Неси это. Вечно.

Солнце полностью скрылось за горизонтом, и на обеих сестер упали тени.

Шалорис трясло, но она обнаружила, что пламенная ярость, поднявшаяся у нее изнутри при виде единокровной сестры, утихла. Она использовала свою магию, и осталась удовлетворена ею.

Юмелия долго таращилась на Шалорис, а потом скрестила руки и приподняла губу в усмешке:

– И это все, что ты можешь?

Шалорис повернулась к сестре спиной и пошла. Ей хотелось спать и не просыпаться.

Глава 25

Шалорис с оставшимися атлантами направилась на север, в прибрежный город Хирион. Там им дали приют и пищу. Прошло шесть лет, и за это время Шалорис более-менее удалось наладить жизнь своего народа.

Нестор попросил разрешения собрать флот и взять Океанос силой, и она без колебаний согласилась. У Шалорис не было города, в котором она могла править, но, как дочь великого царя Бозена, последнего повелителя Атлантиды, она обладала некоторым влиянием. А еще у нее была магия, которая с годами набирала силу. Шалорис превратилась в женщину, которую уважали и даже боялись. Дни и ночи она проводила, призывая поддержать Нестора и заключая от его лица разные сделки. Это занятие должно было растянуться на годы, но чего у них и имелось в достатке, так это времени. Они были последними в своем роде, последними на земле атлантами. Почти весь их народ погубила одна сирена, а другая отказала им в помощи; поэтому Шалорис не видела ничего зазорного в том, чтобы отобрать дом у этих вероломных и жестоких созданий.

Нестор рассказывал о залежах орихалка и давал в них доли богатым гражданам Хириона и его окрестностей в качестве платы за поддержку в предстоящем походе.

Каждый год Шалорис совершала паломничество на корабле вдоль береговой линии к родным местам. С собой она брала Эпизона. Она ходила на могилу, где лежал прах ее матери, и плакала от возвращавшейся боли. Она скорбела по отцу, по своему народу, по своему городу, и это не давало угаснуть ее ярости и горю.

Никто не возвращался с ней в Атлантиду, кроме верного Эпизона и двух атлантских стражей. Похоже, желание вновь оказаться на руинах никого не посещало, и Шалорис не могла винить соотечественников за это. Но, как царица, она чувствовала некоторую ответственность за сохранение памяти о павших.

В этот раз она посетила храм у водопадов и принесла дары из цветов и фруктов, хотя чувствовала, что боги покинули это заброшенное место. Минуло всего шесть лет, а и этот храм начал стареть и разрушаться. Сорняки и виноградные лозы опутали его, покрыли своей зеленью. На каменном полу поблескивали непросыхающие лужицы, а фонтаны заросли пушистым мхом.

В компании одного только Эпизона Шалорис направилась к могилам. Ей казалось, что с каждым годом руины все глубже уходят в засоленную землю, на которой мало что росло. Она опустилась на колени у края пустоши, образовавшейся на когда-то пышных низинных лугах, простиравшихся на многие мили за пределами Атлантиды. Перед ней по земле тянулся не более чем рубец, под которым были похоронены все мертвые; здания прекрасной архитектуры Атлантиды были разрушены, разбиты и лежали теперь под землей.

Она должна была умереть – говорила себе Шалорис – вместе с отцом и матерью. Но потом вспоминала о Несторе и семенах надежды, которые он посеял в ее сердце: однажды Атлантида снова поднимется. Они создадут новый дом на костях тех, кто отнял у них прежний.

Шалорис наняла писца, и тот записал ее версию событий, по которой художнику надлежало создать по этому сюжету прекрасную мозаику. Работа только началась, но Шалорис планировала, что придет день, и эта история будет впечатана в стены самого Океаноса.

– Сестра.

Слово прозвучало так тихо, словно прошелестел ветер. Шалорис очнулась от своих раздумий, ее глаза открылись, но она никого не увидела. Ей пригрезилось. Она снова закрыла глаза и вернулась к своим планам насчет Океаноса, который обязательно будет принадлежать ее народу, принадлежать ей.

– Сестра.

Глаза Шалорис распахнулись. Перед ней стояла Юмелия.

Узнать ее можно было с трудом.

Худая и бледная, волосы отросли сильно ниже бедер. Они потеряли свою упругость и свисали с головы прямыми прядями. Взгляд опустошенный и затравленный. Невзгоды так давили на гордую Юмелию, что когда-то прямые плечи словно согнулись под невидимым гнетом.

– Что ты здесь делаешь? – рявкнула Шалорис, ожесточая сердце против жалкого создания.

– Я пришла к тебе. – Голос Юмелии звучал тихо и глухо, как слабый ветерок. Она говорила как старуха. – Я знаю, что ты приходишь сюда каждый год.

Шалорис ничего не ответила, не сочла нужным спросить, как Юмелии удалось разузнать это. Она полагала, что это не такая уж великая тайна. В распоряжении морийцев океаны, и им ничего не стоит выслеживать проходящие по ним корабли.

Юмелия встала на колени и склонила голову.

– Я пришла молить тебя о прощении. Я никогда ни о чем не сожалела так сильно, как о том, что сделала с нашим отцом и твоим народом.

– Хорошо, – отрезала Шалорис. – А теперь уходи и дай мне спокойно погоревать.

Юмелия подняла затравленные глаза.

– Умоляю тебя, сними заклятье.

– Насколько я припоминаю, твоим ответом на мои слова было что-то вроде «Это все, что ты можешь?» – усмехнулась Шалорис.

– Ты справедливо наложила его. Я заслужила наказание. Я никогда не думала… – Юмелия сглотнула так громко, что сестра услышала. – Лучше смерть, чем это.

Шалорис почувствовала, как на ее лицо медленно наползает улыбка. Она наклонилась вперед.

– Так и было задумано.

– Ты не понимаешь, – заскулила Юмелия. – Из-за того, что ты прокляла нас, произошло то, чего ты, возможно, делать не собиралась.

Шалорис склонила голову набок, словно любопытная птица.

– Мы стали… не такими. – Голос Юмелии стих до хриплого шепота, и щеки ее запылали от стыда. – Соль, она отсылает нас прочь для… для продолжения рода.

Эти слова дались Юмелии так тяжело, что Шалорис чуть не рассмеялась.

– Ты хочешь сказать, отсылает на сушу?

Юмелия облегченно кивнула.

– Я рада, что ты понимаешь. И теперь ты должна снять заклятье, поскольку по природе своей мы не должны жить так.

Шалорис заставила себя встать.

– Все заклятья противны природе, на то они и заклятья.

Юмелия пораженно уставилась на сестру.

– Ты не могла задумать такое. Это слишком ужасно. Из-за этого нам приходится рожать детей от обычных людей. Людей! – В каждом слове сквозило отвращение, искажавшее ее некогда прекрасное лицо.

– Вот это я бы назвала верхом справедливости, – ответила Шалорис, которой этот разговор начал надоедать. – То, что ты сделала, не имеет прощения. Я не сниму заклятья. Твой род будет расплачиваться вечно. А теперь уходи. У тебя нет права ступать на эту землю даже одной своей жалкой ногой.

Выражение лица Юмелии постепенно стало менее несчастным и более злым.

– Я оставила сына, – прокаркала она, и глаза ее потемнели от боли и злобы. – Из-за тебя. У меня влечение, которое я не могу контролировать. Моя память ослабевает и возвращается с Солью, как осадная машина, и истязает меня. Я родила ребенка, но не такого, как я. Всего лишь обычного мальчика. Да помогут мне боги. Я любила его, но оставила. Это разрывает мое сердце на куски. Вот что ты сделала.

Шалорис свысока посмотрела на сестру.

– Живи с этим. У тебя хотя бы есть собственная жизнь. С каждым прожитым временем года, с каждым оставленным тобою ребенком, помни, что это твое искупление.

Юмелия обнажила зубы, ее пальцы изогнулись, превратившись в растопыренные когти. Она шагнула вперед.

Шалорис выставила руку.

– Не испытывай меня…

Но она осеклась, осознав, что ее ноги оказались в воде. Она посмотрела вниз, и ее глаза удивленно округлились. Вода собиралась с земли и обвивала ее лодыжки. В песчаной почве появились трещины, разошлись в разные стороны от того места, где стояла Шалорис, и приподнялись по краям, как запекающийся в печи пирог.

– Что ты делаешь? – Шалорис воззрилась на Юмелию. – Уничтожить Атлантиду можно всего однажды. Хочешь, чтобы я утонула? Вперед. Я с удовольствием присоединюсь к своим отцу и матери.

Но в действительности умирать ей не хотелось. Она отступила от Юмелии. Вода доходила ей уже до колен и быстро поднималась выше. Она будто вопреки закону притяжения ползла вверх по ее телу. Горло перехватило от ужаса, по телу побежали мурашки. Шалорис попыталась бежать, но по щелчку пальцев Юмелии вода затвердела и превратилась в яркий голубой камень.

Эпизон пронзительно залаял и стал носиться туда-обратно вдоль кромки этой странной воды. Он, похоже, понимал, что касаться ее нельзя. Пес скулил, рычал и бросался на воду, видя опасность в ней, а не в женщине, изменившей ее свойства.

– Ты хотела править Атлантидой? – голос Юмелии дрожал от праведного гнева. – Так правь ею из своей тюрьмы. Я сделаю тебе корону, такую, какой не было еще ни у одного правителя. Ты сделала меня рабыней Соли? А я сделаю тебя рабыней твоего мертвого царства.

Шалорис закричала, пытаясь освободиться. Ее охваченный паникой разум осознал, что поднявшийся уже до груди камень заключает ее в себя. Аквамарин расщепился, и во все стороны начали разрастаться кристаллы, превращаясь в шестигранные столбики. Они пронзали своими остриями небо и крепко замуровывали тело Шалорис внутри, отрастая со скоростью потока воды. Ее крики заглушила сомкнувшаяся над головой толща самоцвета, и кристалл продолжил расти.

Почва потрескалась, запузырилась, и из нее к кристаллу хлынула морская вода, подпитывая его преображение. Камень продолжал увеличиваться и обрастать остриями, а Юмелия отступила от своего творения.

Вокруг Шалорис образовался пузырь, а голубые стенки с треском и скрипом утолщались и разрастались во все стороны. Она обнаружила, что снова может двигаться. Шалорис поносила прозрачные стены, и звуки ее дыхания и криков смешивались с потусторонним треском, который издавала вода, превращаясь в камень. Пространство внутри него увеличивалось и образовывало большую полость, освещенную голубым сиянием. Солнце в небе проникало сквозь толщу самоцвета, и его лучи беспорядочно преломлялись, как через призму. А потом начала наползать темнота, из-за того, что камень, продолжая расти, вдавливался в землю.

– Я тоже могу проклинать, о царица Атлантиды, – тихо произнесла Юмелия, и Шалорис отчетливо ее слышала, несмотря на то что земля вспучивалась и оседала на огромном каменном гробу, созданном дважды вероломной сестрой. – Если мне придется прожить жизнь, лишенную свободы, то пусть то же произойдет и с тобой. Эти стены будут удерживать тебя тысячи лет.

Глава 26

Я сидела. Это дошло до меня только потому, что я почувствовала, как в бедра впиваются острые осколки кристалла.

В темноте раздался треск, и через похожую на молнию трещину блеснул свет. Я слышала звук собственного дыхания и дыхания Шалорис рядом. Трещина стала голубой и расширилась. Постепенно чернота рассеялась, и ко мне вернулось зрение.

Поначалу лицо Шалорис выглядело размытым бледным пятном с темными впадинами на месте глаз. Ее голову обрамляла какая-то темная масса. Постепенно черты атлантки обрели резкость, контуры лица и мелкие детали – родинки, ресницы, цветные вкрапления на радужке глаз – соединились воедино, и передо мной предстала женщина, чьи воспоминания я только что прожила.

Я уставилась на нее, она – на меня. Ее грудь поднималась и опускалась, и я осознала, что мы дышим синхронно. Ее руки нежно держали мои, они были точно такой же температуры, как мои. Я видела, как она моргает, и понимала, что тоже моргаю ровно в тот же миг. Мы слились воедино, она и я. Через мое сознание дурным штормом пронеслись те же мысли, то же понимание, те же воспоминания, что у Шалорис, и лишили дара речи.

– Теперь ты знаешь, что делать. – Она медленно выпрямилась и выпустила мои руки. Ее взгляд был направлен на меня. – Ты должна освободить меня, если хочешь освободиться сама.

Но в ее случае «освободить» означало «убить».

Убить. Была ли она способна на такое?

Почувствовав мое сомнение, Шалорис снова схватила меня за руки и сжала так крепко, что я поморщилась. Выражение ее лица было свирепым, глаза горели огнем.

– Ты должна это сделать, – произнесла она.

Над нашими головами что-то затрещало, словно бенгальские огни на день рождения, и по большой голубой комнате разлетелось эхо. На пол вокруг нас посыпалась пыль и мелкие осколки. На кристалле высоко над нами в разные стороны зазмеились трещины. С потолка свисали длинные и острые аквамариновые сталактиты. Я почти ожидала увидеть мечущихся среди выростов кристалла летучих мышей.

Громкий треск снова прокатился эхом, и длинный острый сталактит, оторвавшись от потолка, рухнул прямиком на пол.

Из моего горла вырвался крик, я отвернула лицо от сталактита, выставила руку наверх, и он ударился об пол в нескольких футах от меня. Разлетевшись на миллион мельчайших осколков, он осыпал нас крошечными голубыми серпами. Я отвела руку чуть в сторону и посмотрела на Шалорис. Она извлекла из щеки, ближе к подбородку, маленькую острую занозу. Кровь тонким ручейком потекла к подбородку и закапала вниз. В голубом свете кристалла ее кровь казалась темно-зеленой, почти черной.

Шалорис бросила окровавленный осколок и выжидающе посмотрела на меня.

– Для чего же еще ты здесь оказалась?

– Я не убийца. – Опустив прикрывавшую лицо руку, я стряхнула с волос осколки.

Наверху что-то резко заскрежетало и эхом отскочило от сводов.

– Если ты не можешь убить меня, то сама погибнешь здесь. – Она встала на ноги и отряхнула одежду. Шалорис что-то быстро поискала глазами на полу, усыпанном осколками всех форм и размеров. Она нагнулась и подобрала длинное, отвратительное на вид голубое лезвие. Повернув его в руке, она протянула его мне тупым концом. – Твой народ будет продолжать мучиться, пока ты не решишься.

Я тоже поднялась на ноги, мой подбородок подрагивал. Взяв осколок, я уставилась на его острый край и представила, как он рассекает кожу, проливает кровь, обрывает жизнь.

Внутри у меня зашевелился страх, какого я никогда не чувствовала прежде. Он походил на набирающую силу волну. Я страшилась того, что должна была сделать, и того, кем стану, если все же это сделаю.

Шалорис подступила на шаг ближе.

– Подумай о страдании, подумай о безумии, о брошенных детях. Все это сделала я. Я.

Над нашими головами раздался треск и протяжный стон, а потом с потолка сорвался и вдребезги разбился за спиной Шалорис еще один сталактит. Брызнули аквамариновые осколки, заскользили по полу и остановились у ее ног.

Шалорис подступила еще ближе, так близко, что могла бы меня обнять. Она подняла подбородок, открывая горло. Пальцем она приподняла сверкающее лезвие в моей руке и направила его кончик на свою шею.

Моя рука крепко сжала тупой конец. Сердце бешено заколотилось. Я с усилием втягивала носом воздух. Кожа стала липкой от пота, во рту пересохло. Я прижала острый кончик к ее коже.

Шалорис закрыла глаза и ждала.

Лезвие дрожало, а я колебалась. Тонкая струйка крови текла по ее горлу, я смотрела, как она прокладывает себе путь вниз, и в глазах у меня все расплывалось от слез.

Глаза Шалорис резко открылись. Она дернулась, одна рука взлетела к моей, и она всем телом подалась вперед, нацеливаясь шеей на лезвие.

– Нет, – вскрикнула я, разгадав ее замысел. Я отдернула лезвие от ее горла и с воплем отшвырнула в сторону. Крик был такой силы, что застучало в голове. – Я не убийца!

Лезвие ударилось о стенку аквамарина, но звука разбивающегося кристалла не последовало. Вместо этого раздался всплеск, затем журчание, а потом ничего.

Глаза Шалорис округлились, и мы обе посмотрели туда, куда я бросила лезвие. Там на стене виднелось мокрое пятно, и к полу, влажно поблескивая, устремилось несколько ручейков. На аквамариновом полу образовалась небольшая лужица.

Я в недоумении уставилась на нее.

Слева от нас что-то глухо ухнуло. Приглушенный звук, непохожий на скрежет ломающегося камня. Там снаружи двигался какой-то темный силуэт, да не один, а два. Последовало еще несколько ударов. В стене появилась трещина и по неровной траектории потянулась от пола к потолку. Мелкие осколки и обломки покрупней стали падать вокруг нас. Острые концы сталактитов наверху задрожали, грозя упасть и пронзить нас насквозь.

Я наклонилась, подобрала большой кусок аквамарина и всмотрелась в него. Я переводила взгляд с мокрого пятна на полу на камень в моей руке и обратно.

– Юмелия сделала этот камень из морской воды, – пробормотала я. Мои глаза сузились. Обращаясь к камню, я прошептала: – Возвращайся к своему обычному состоянию.

Камень резко обернулся водой, забрызгав пол у наших ног.

Мы с Шалорис уставились друг на друга. Она замотала головой.

– У тебя кончается время.

Еще несколько глухих ударов по стенке слева разнеслись по всему внутреннему пространству. Я услышала, как кто-то очень тихо зовет меня по имени.

– Убийства здесь сегодня не случится, – заявила я Шалорис. – Убив тебя, я не сниму заклятья, иначе Юмелия убила бы тебя еще тогда, а не упрятала в этой гробнице. Этот камень поддерживал в тебе жизнь и заклятье сирены. Нам с тобой нужно поработать вместе, чтобы покончить с ним так же, как вы создали его вместе с сестрой.

Шалорис склонила голову набок и наморщила лоб.

Я закрыла глаза и увидела Юмелию, ее перекошенное от ярости лицо, текущие через нее стихийные силы в тот миг, когда она вызывала морскую воду сквозь землю и делала ее твердой, заключая в саркофаг сестру. Нике ошиблась. Мне не пришлось быть сильнее элементаля, построившего эту хрустальную клетку.

Я увидела свою маму уходящей в Балтийское море, ее лицо, застывшее белой страдальческой маской, в тот момент, когда она отдавалась на волю волн и оставляла меня, убитую горем, на пляже. Я видела лица милых малышей, хватающих пухлыми ручонками пустое место в поисках утешительного материнского прикосновения. Я видела Антони, глядящего на простирающийся перед ним голубой океан.

Внутри у меня что-то шевельнулось. Толчок был мощный, как землетрясение, но это было приятное чувство. В моей памяти непроизвольно возникло лицо. Оно было любимо мною, но черты его померкли, и спустя долгие годы память подводила меня. Это лицо я видела очень-очень давно и не понимала, почему вижу его теперь, но сердце от этого воспоминания расцвело, словно роза в жаркий летний день.

У этого человека была медно-рыжая борода и смеющиеся карие глаза. Мой отец, Натан. Я почти чувствовала, как меня держат его сильные руки, почти слышала его прекрасный тенор, которым он пел мне.

Всплыло еще одно воспоминание, будто отцовское лицо стало лишь верхушкой очень большого движущегося массива. Это воспоминание я бережно хранила и никогда не тревожила до сего момента. Я была еще слишком юна, чтобы иметь право на него, несмотря на то что оно было моим.

Я была еще крохой, наверное не старше года. И я в своей кроватке слышала, как отец зовет маму. Была ночь. Более взрослая Тарга уже знала, почему она ушла, но Тарга-малышка могла лишь почувствовать по отцовскому голосу его замешательство и страх. Папа вошел в мою комнату и взял меня на руки вместе с одеяльцем. Он укачивал меня, прижимая к груди. Сердце его сильно колотилось, дыхание сбилось. Со мною на руках он вышел из дома и спустился по ступеням крыльца двухэтажного дома на улицу. Это был дом, где я родилась прямо на полу ванной.

Отец звал маму, вглядываясь то в один конец улицы, то в другой. Он звал все громче. Из окна наверху кто-то начал ругаться, но он не обращал на это никакого внимания.

Потом откуда-то с улицы позади нас послышался голос мамы. Отец повернулся, и я почувствовала, как он, едва не пошатнувшись от облегчения, поплелся по улице. Звук бегущих по тротуару шагов становился громче, но то был шум, издаваемый не подошвами обуви, а шлепанье босых ног… босых мокрых ног.

На мое лицо упали две теплые капли. Тогда я еще не поняла, что это, зато понимала теперь. Мне было хорошо известно, что такое слезы, но то всегда были русалочьи слезы – слезы матери.

А тогда это были слезы отца.

Все это в мгновенье ока пронеслось у меня перед глазами, пока Шалорис выжидающе смотрела на меня, а вокруг нас скрипел и рассыпался кристалл.

Слезы мужчины, решившего, что его бросили, и слезы младенца, еще не способного понять. Воспоминание о слезинках на лице нахлынуло на меня и захлестнуло, словно разбивающаяся о камни волна.

«Больше никто и никогда», – нашептывал мой разум.

Слезы моего отца. Слезы, рожденные страхом потери, страхом отказа, и тошнотворное чувство беспомощности. Слезы из морской воды.

Я покачнулась и чуть не рухнула на колени от другого осознания, обрушившегося на меня, словно порыв сильного ветра. Вот для чего я была рождена и наделена способностями. Вот почему моим отцом был мой отец, а моей матерью – моя мать и в результате их отношений появилась я. Мне все еще не было ясно до конца, но я чувствовала, что это есть истина, так же точно, как то, что от огня исходит тепло.

– Больше никто и никогда, – с жаром прошептала я, открыла глаза и посмотрела на Шалорис.

Она в замешательстве нахмурила брови и вперила в меня внимательный взгляд.

Соль держала нас в заложниках, и она же владела тайной нашего освобождения.

Выпростав в стороны руки, я уперлась ими в стенки кристалла и вскрикнула. По моему лицу заструились слезы.

В ушах стоял шум дождя, и морская вода как из ведра хлынула мне на голову, окатила всю целиком. Глаза рефлекторно зажмурились, волосы прилипли к лицу. От силы и веса хлещущей сверху воды одежда приклеилась к телу. Я разлепила веки и даже сквозь заливающую их морскую воду смогла разглядеть стоящую передо мной женщину, ее лицо, на котором читалось внезапно снизошедшее на нее понимание, ее внимательные глаза.

– Я отзываю заклятье! – крикнула она.

Я стала видеть сквозь нее. Она превратилась в дым, и дождь лил через память о ней. Ее волосы и одежды были мокры, хотя капли пролетали ее насквозь. Я заметила, как одна пролетела у нее между глаз.

С губ призрака слетела незаконченная фраза:

– Благодарю…

Призрак Шалорис растворился, словно легкая дымка под жаркими лучами палящего солнца. Ее образ размылся, поплыл и исчез.

Насквозь мокрая, замерзшая, в мурашках, я захлопала глазами и завертела головой.

В нескольких метрах от меня в карикатурных позах стояли моя мать и Антони, тоже вымокшие и явно замерзшие. Антони держал в руках киянку, ту самую, которой он забивал колышки во время установки палаток прошлым вечером. У мамы была кирка, какими обычно врубаются в твердую породу. Ее волосы приклеились к голове, одежда – к телу. Антони отер воду с глаз и заморгал, глядя на меня в счастливом изумлении.

Позади них на каменном выступе восседала Нике, а рядом с ней опустилась на колени Петра с крышкой от термоса в руке. Обе они, застыв, пялились на меня.

Эмун стоял у груды камней и держал в руках маленький молоточек с латунной головкой. Он тоже уставился на меня, пребывая в неподвижности.

– Тарга! – Мама зашевелилась первой. Бросив свою кирку, она подбежала ко мне и заключила в объятия, за которыми последовал шлепок мокрой одеждой. Через секунду на нас обеих уже наложил свои ручищи Антони, и меня смяло в мокрых медвежьих объятиях.

– Какого черта сейчас произошло? – по подземной пустоте эхом разнесся голос Йозефа. – Только я дал двухголовому щеночку попить, и в следующий же миг его не стало! А где кристалл? Почему пол такой мокрый?

Антони и мама разжали объятия, мама обхватила ладонями мое лицо и приникла лбом к моему лбу.

– Я думала, что потеряла тебя.

– Все позади, – ответила я, беря ее за плечи.

Как только мы с мамой отпустили друг друга, нас обеих к широкой груди прижал Антони.

Потом мы втроем переместились к сухим членам нашего маленького поискового отряда.

– Я чего-то не понимаю, – сказала Петра, вставая.

Она отдала крышку от термоса Нике, и колдунья взяла ее. Вид у нее был измотанный. Петра улыбалась мне через край чашки.

– Что с тобой случилось? – поинтересовалась я у светловолосой сирены.

– Это утомительно – пытаться сдержать твою маму, – ответила она.

Я посмотрела на маму, и та проявила достаточно такта, изобразив смущение.

– Я услышала, как ты закричала…

Ей не было нужды заканчивать фразу. Я знала, что произошло потом. Так вот что это был за стук.

– Драгоценные камни исчезли. – Йозеф протянул мешочек, в котором они лежали. С него капало.

Нике кивнула.

– Все исчезли. Мои и Сибеллен тоже. Они превратились в воду одновременно с большим кристаллом.

– Ты расскажешь нам, что творилось там, внутри? – Петра положила руку на плечо Нике. – Теперь, когда твоя мама вроде бы взяла себя в руки.

– Давайте-ка выберемся из этой пещеры, – предложила я, чувствуя, что, если еще когда-нибудь и полезу под землю снова, это произойдет нескоро. – Я все вам расскажу.

* * *

Нам потребовалось около часа, чтобы выбраться из храма и поставить лагерь. Мы были рады, что Петра все это время была с нами – она, как человек-навигатор, вывела нас без единого неверного поворота.

Мы расположились с едой вокруг костра, Антони сообщил по рации Ивану, что миссия завершена и на следующий день мы должны возвращаться, а все глаза устремились на меня.

– Итак, кем же она была, Тарга? – спросила Нике, наливая воды в крышку от своей металлической бутылки. – Сиреной?

Я покачала головой.

– Атланткой. Ты была почти права насчет заклятья, почти. Но не совсем.

Нике приподняла тонкую бровь, глядя на меня из-за чашки.

Слова лились с легкостью, а солнце тем временем опустилось и исчезло за горизонтом. Я объяснила, как получилось, что к появлению заклятья оказались причастны две единокровные сестры, которых разделили соперничество и жадность. Я присовокупила к повествованию все подробности об атлантской культуре, обществе и самом городе, какие только смогла припомнить. Особенно старалась я ради Петры, но остальные, казалось, тоже сидели в напряжении и, затаив дыхание, слушали.

– Я не понимаю, как ты смогла узнать все это… все эти подробности, – сказала Петра, когда я остановилась, чтобы смочить горло. – Она, видать, была адски хорошей рассказчицей.

Я засмеялась, осознав, что Шалорис использовала магию, когда показывала мне свои воспоминания – именно те, что позволили мне все понять, а я, в свою очередь, приняла это как само собой разумеющееся.

– Простите, вначале я толком не объяснила. Шалорис была колдуньей. Она сумела воспользоваться магией и поместить меня в свое прошлое, показать свою жизнь и воспоминания. Где-то я даже прониклась пониманием. Все, что знала она, знала и я. – Я посмотрела на маму. Они с Йозефом сидели переплетя пальцы, и на их лицах плясали отблески пламени от костра.

– Как в зале Анамны, – отозвалась она.

– Необычно. – Петра соскользнула с выступа, на котором сидела, и устроилась на песке. – Столько информации передано за какие-то пятнадцать минут.

От изумления у меня глаза поползли на лоб. Они, наверное, стали величиной с плошки.

– Как это? – Я, разинув рот, посмотрела на маму, потом на Нике, а потом на Антони.

– Ага, но твоя мама не выдержала дольше десяти, – добавила Нике и лукаво улыбнулась, глядя на Майру.

– Мы не знали, что происходит там внутри. Ни звука, ни шевеления, как казалось, целую вечность, – пояснила мама. – Я подумала, ты там погибаешь или что все это было большой ошибкой. – Она сверкнула глазами на Нике, и мне оставалось только догадываться, насколько яростной оказалась их схватка за стенками кристалла.

– Значит, ты пыталась меня оттуда вытащить?

– Как по мне, так мы уже поступили по-твоему, но в итоге ни к чему не пришли…

– Во всяком случае, пока, – вмешалась Нике.

– А ты, – я посмотрела на сидящего рядом Антони. Он подпирал рукой подбородок, поставив локти на колени. – У тебя в руке тоже был инструмент.

Антони выпрямился, глаза его виновато заметались.

– Так Эмун делал то же самое!

– Ну, не можешь одолеть, присоединись, – лениво ответил Эмун без тени того смущения, которое залило краской щеки Антони.

Все засмеялись.

– К тому же ты – моя сестра, и мне это не понравилось. Может, это и длилось каких-то пятнадцать минут, но казалось, будто ты застряла в этой штуковине на долгие часы.

Меня чуть не завалило в этом кристалле от их усилий по самые уши, сталактиты запросто могли пригвоздить Шалорис или меня, а может, и нас обеих к полу. Но мои родные об этом не знали. Они всего лишь хотели освободить меня, поэтому я не стала развивать эту тему. В конце концов, все ведь закончилось хорошо.

– Значит, щенок… – подал голос Йозеф впервые с тех пор, как мы уселись вокруг костра.

– Эпизон, – подтвердила я, кивнув. – Так его звали. Он оказался жив, потому что была жива его хозяйка. Он был атлантской породы, которая, видимо, исчезла после разрушения Атлантиды. Его имя означало «уцелевший».

– Вот он и уцелел, – пробормотал Йозеф. – Бедняжка.

– Что и удивляет, – рассуждала вслух Нике. – Как, по-вашему, урожденному тритону удалось заполучить кусок этого кристалла, находящегося под охраной разъяренного двухголового пса?

– Может, он нашел ту часть, которая выступала над землей, и отбил ее от большего куска. Кристалл верхней частью упирался прямо в засыпавшую его землю. Так что такое возможно, – предположила мама.

– Либо с тритонами у песика проблем не было, – вставил Эмун. – Сирен, как мы знаем, он ненавидел, но как бы он среагировал на меня одного, мы не проверяли.

Все согласно загудели, после чего в задумчивости примолкли.

Потом заговорила Нике:

– Ты сказала, что Шалорис, по ее словам, уже однажды пыталась отозвать заклятье?

Я кивнула.

– А что?

– Просто рассуждаю. Может быть, именно поэтому камни защищали нас от заклятья. Ее попытка каким-то образом повлияла на найденную тритоном глыбу.

Эмун покивал, хотя сам полуприкрытыми глазами смотрел на огонь.

– Хорошая теория, все логично.

Снова поднялся гомон одобрения, а я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Мы рассуждали, как сыщики-любители, неуклюже размышляющие в темноте с трубками в зубах и бормочущие что-то вроде: «Ну же, Ватсон, неужто вы и впрямь думаете, что…», или «Элементарно, дружище», или «Вы смотрели, но упустили из виду». Я начала хихикать, но быстро заставила себя умолкнуть, поймав на себе настороженный взгляд Антони, сопровождающийся полуулыбкой.

Тут до меня дошло, что я до смерти устала и напереживалась. Я встала и красноречиво потянулась.

Все в очередной раз загомонили, согласившись, что пора ложиться. Послышался хруст разминаемых суставов и зевки, и все засуетились, переходя к чистке зубов, тушению костра и разворачиванию спальников.

– У тебя впереди еще много работы, брат, – тихо сказал Антони, когда они с Эмуном стояли рядом и чистили зубы, взбивая вокруг рта белую пену.

Эмун что-то вопросительно буркнул, его брови взлетели вверх, а зубная щетка застыла.

– Похоже, ты единственный, кто способен увеличить популяцию тритонов. – Антони выплюнул пену, прополоскал рот и убрал щетку к остальным туалетным принадлежностям. Он многозначительно улыбнулся Эмуну с закрытым ртом и дважды по-дружески хлопнул его по плечу:

– Тогда лучше принимайся за работу, не ленись.

Эмун фыркнул и нагнулся, чтобы пена от зубной пасты не шлепнулась ему на грудь.

В темноте раздались пожелания друг другу доброй ночи, и пустыня погрузилась в относительный покой и тишину.

* * *

Во время перелета обратно в Нуакшот Петра показала на землю.

– Видите, вон там пыль поднимается? Кто ставит на то, что это уже спешат к структуре Ришат исследовать новую топографию местности?

– А ты не шутила насчет семидесяти двух часов, – сказал Йозеф.

В Нуакшоте мы с Петрой улучили минутку, чтобы поболтать, пока остальные переносили сумки из вертолета в самолет.

– Никакими словами не передать… – начала я, но Петра лишь молча отмахнулась.

– Ты шутишь? Мне довелось ходить по Атлантиде! Да это же мечта любого археолога.

– И все же, ты поставила свою жизнь на паузу ради того, чтобы приехать и помочь мне. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, только позови, и я буду там.

Она кивнула и притянула меня в свои объятия.

– Мы, элементали, больше чем сестры, – тихонько произнесла она почти мне в ухо. – Теперь я не буду стесняться, и ты не стесняйся.

Глава 27

Мы вернулись на Гибралтар, чтобы за несколько дней набраться сил перед более длительным путешествием в Гданьск. Йозефу хотелось нормально собраться в дорогу, поскольку мы договорились, что он переедет в особняк Новаков до момента, пока они с мамой не решат, что будут делать дальше.

– Ты ощущаешь какие-нибудь перемены в самочувствии? – поинтересовалась я у мамы, когда мы внесли в дом сумки и бросили их в вестибюле. Я собиралась спросить раньше, но в промежутках между повествованием о Шалорис и Юмелии, подготовкой к путешествию и сном во время перелета из Мавритании на Гибралтар, равно как и поездкой до дома Йозефа, никак не выпадало подходящего момента. Воздушная болезнь, как оказалось, никуда не делась, но я чувствовала себя не такой замученной, как обычно. Так что, возможно, именно снятие заклятья поспособствовало этому.

Мамины глаза расширились, а брови поползли наверх.

– А ты разве нет?

– Ну, я уже не прихожу в ужас от случайного прикосновения к аквамарину, но в остальном… – Я пожала плечами. – Наверное, нет.

Но в реальности я никогда не чувствовала, что заклятье давит на меня так, как давило на маму. Оно либо вообще по-другому действовало на меня, элементаля, либо еще не пришло время, когда его сила должна была подействовать на меня в полной мере. А теперь такого и вовсе не случится, и я ничего не имела против.

Вошли Эмун с Йозефом. Они принесли еще сумки и задержались, прислушиваясь к разговору.

– Такое ощущение, будто над моей головой прежде висели черные тучи, а сейчас они все рассеялись, – сказала мама, пока мы стояли в вестибюле. – Но я этого не осознавала вплоть до настоящего момента. Они висели надо мной так долго, что мне даже в голову не приходило, что небо бывает другим. – Йозеф подступил ближе к маме, и, пока она говорила, на его лице появилось мечтательное выражение. – Мысли мои ясны, воспоминания нетронуты, и что лучше всего, так это отсутствие страха. Его просто больше нет.

Я проглотила подкативший к горлу комок, и тут последними вошли в дом Нике и Антони со своими сумками в руках.

– О чем разговор? – спросил Антони, ставя сумку и выпрямляясь.

– Чувствует ли Майра какие-то изменения, – ответил Эмун, снимая куртку и вешая на стоящую рядом вешалку. Он нашел взглядом Нике. – А ты чувствуешь себя как-то иначе?

Нике поколебалась.

– Чувствую, – медленно ответила она. Ее взгляд переместился на мою мать и задержался на ней.

– Но?

– Но я всегда немножко отличалась от других сирен, и мое желание убраться под воду насовсем осталось таким же сильным, как и всегда. И еще… – она осеклась, но глаз не отвела.

– Нам надо в Океанос, – вставила мама.

Я удивленно посмотрела на нее, но они с Нике смотрели друг на друга так, будто пришли к какому-то пониманию. Словно чувствовали это уже давным-давно.

Наконец мамин взгляд скользнул на меня.

– Ты хочешь с нами?

– Мне кажется, это замечательная идея, – сказала Нике, сияя. – У Тарги будет шанс увидеть родину своей матери.

Мне понравилась эта мысль, и в глубине души я изумилась, как не подумала об этом сама.

– Конечно, хочу. Мы, может, никогда не окажемся к нему ближе, чем сейчас. – На самом деле, похоже, из Мавритании мы добрались бы быстрее, но было неправильно бросить Петру и Антони в незнакомом городе на несколько дней, пока сами мы прохлаждаемся в увеселительной прогулке под водой.

– Все будет не так, как было раньше, – сказала мама наконец. Ее взгляд потеплел. – Но сейчас – идеальное время, чтобы туда отправиться. – В ее глазах промелькнуло что-то неопределенное. То, что она знала, но не собиралась говорить. У Нике было точно такое же выражение лица, словно в ее глазах имелись особые створки, скрывающие какой-то неведомый источник теплого света.

Я глянула на Антони. Он улыбнулся мне.

– Это отличная идея. Отправляйтесь. Я побуду в компании Эмуна до вашего возвращения.

– О, ты имеешь в виду, что побудешь в компании Йозефа до нашего возвращения, – ответил Эмун, и до меня дошло, что в его глазах тоже горит огонек любопытства. – Я бы не пропустил возможность увидеть Океанос даже в обмен на все классические автомобили Америки!

Все было решено. Хорошенько поев и отдохнув, мама, Нике, Эмун и я скользнули в воду в принадлежащем семейству Дракиф эллинге и пустились в плавание к Азорским островам. Наш путь должен был занять большую часть ночи, но при этом никто не потрудился даже намекнуть на то, чтобы дождаться утра. Нас объединяло нетерпение.

Снова оказаться в русалочьем обличье было прекрасно. Остатки стресса после нашего путешествия по пустыне рассыпались в пыль и исчезли, соленая вода ласкала мою кожу и успокаивала душу. И хотя мы путешествовали вместе, но плыли сами по себе, на расстоянии. Не переговаривались и даже не всегда находились друг от друга на расстоянии крика. Казалось, даже на Эмуна незаметно снизошло умиротворение. Заклятье ведь затрагивало и его тоже.

Когда наши головы повыскакивали на поверхности воды за горой Калифас, на востоке горизонт окрасился бледно-персиковыми, зелеными и темно-синими оттенками.

– Вот и все, – сказала мама, вынырнув рядом со мной. Волосы ее блестели, глаза в раннем утреннем свете казались черными.

Гора Калифас выглядела точно так, как мама ее описывала. Крутая, очень высокая. А когда-то голые скалы теперь покрывала пышная растительность. С нашей стороны подножие Калифас выглядело как нагромождение черных камней, о которые разбивается прибой. Нике подвела нас к большой полукруглой части белого пляжа, где мы вышли на сушу и зашагали по песчаному берегу Океаноса.

Я собиралась спросить, та ли это часть пляжа, куда явился Клавдиус, чтобы потом выбить сирен с их собственной земли, но по суровому взгляду осматривающейся Нике поняла, что это так и есть. С рассветом становилось все светлее, и в глаза мне бросились темные пятна на склоне горы. Они могли быть входами в пещеры, но так заросли, что сказать наверняка было сложно.

Внезапный птичий гвалт привлек наше внимание к поверхности плоского камня, располагающегося чуть ниже, чем в первой четверти подъема на гору.

– Смотрите! – взволнованным шепотом произнес Эмун.

Как только последняя птица улетела, на уступе появилась высокая сирена. Обнаженная, но ее волнистые черные волосы были сухими, и пряди шевелились на ветру. Ее прелестная фигура четко вырисовывалась на фоне скалы, поскольку эта сирена была значительно темнее. Куда-там Нике!

Я услышала резкий вдох и покосилась на маму. Она смотрела на глядящую сверху сирену без удивления, будто заранее знала, что на скале кто-то будет.

Сирена взглянула на нас. Было еще темновато, и стояла она далеко, поэтому разглядеть выражение ее лица толком не удавалось. Через секунду она исчезла.

Меня привлекло какое-то движение у подножия Калифаса. Там появилась другая сирена, с молочно-белой кожей и длинными каштановыми волосами, в простом платье-сорочке. Она вышла из пещеры у подножия горы и пробиралась по камням и зарослям. За ней появилась еще одна сирена, и еще. На входе в другую пещеру, чуть подальше, показалась совсем юная русалка. Она замерла, глядя на нас, что-то сказала кому-то невидимому у себя за спиной, а потом вышла и двинулась в нашу сторону. За ней потянулась цепочка сирен. Похожая процессия двинулась и из другого темного отверстия. Сирен становилось всё больше, нескончаемым потоком они изливались из чрева горы и устремлялись на пляж.

Когда они подошли ближе, я заметила, что некоторые плачут, беззвучно, русалочьими нескончаемыми слезами. Выражения лиц разнились от нейтрального до счастливого, глубоко почтительного и даже исступленного. Многие останавливались возле нас, и в результате мы с мамой оказались в центре небольшой толпы. Нике отступила на несколько шагов назад и выбралась из нее.

Вокруг Эмуна, стоящего в нескольких футах от нас с мамой, начала собираться своя толпа. Руки сирен робко тянулись к нему, гладили, словно не верили, что он настоящий. Пальцы касались его лица, несколько голосов изумленно перешептывалось на незнакомом мне языке. Эмун посмотрел на меня и изобразил некое подобие неловкой кривой улыбки. По его глазам читалось, что он не вполне понимает, что и думать, но все принимает. Эти сирены никогда не видели тритона; для них он был существом мифическим и вдруг явился во плоти и крови. С черных волос Эмуна, отросших почти до плеч, капала вода, его голубые глаза потемнели. Он всматривался в лица сирен. Позволял им прикасаться, и те, кто уже успел убедиться в его реальности, отходили, уступая место другим желающим приложить к нему свои нежные, ищущие руки.

Неожиданно на пляже появилась она – смуглая высокая черноволосая сирена. Она встала перед Майрой и не сводила с нее глаз. Я вдруг поняла, что они знают друг друга и мама даже однажды рассказывала мне о ней. Это могла быть только она.

– Фимия? – произнесла я.

Ее прекрасные черные глаза улыбнулись мне.

– Ты очень похожа на мать, – сказала она, и ее голос щекотал мой слух, словно теплый кошачий язычок.

Приглушенный шум голосов стих, когда последние сирены вышли на пляж. В Океаносе собрались сирены всех цветов кожи и, судя по звучанию, говорящие на морийском с самыми разнообразными акцентами. Невидимые узы объединяли их всех и это место.

Мама подошла к Фимии поближе и приложила руки к ямке между ключицами высокой сирены. Потом расцеловала Фимию в обе щеки и опустила голову в почтительном поклоне.

Это потрясло меня, и следом пришло еще одно осознание, потому что мама с Фимией произнесли слова, которые звучали, когда в Океаносе менялась Государыня. Все присутствующие сирены знали, что это должно произойти, они прибыли на эту смену караула. Но я ничего особенного не чувствовала. Я была одной из них, однако в чем-то отличилась, как отличалась Нике.

Боковым зрением я нашла беловолосую колдунью и подумала, что, возможно, все это время со мной рядом был еще один элементаль, а я об этом не знала. Мы были такими же, как все представители нашего народа, но другими. Были частью чего-то, но все же стояли особняком. Я не понимала, в чем заключается это отличие. Государыню силой наделяла Соль, но у меня никогда не возникало ощущения, что я чем-то обязана ей. Мой статус происходил из какого-то другого источника, из чего-то более всеобъемлющего, находящегося где-то в океане и одновременно за его пределами. Возможно, как рассуждала Джорджи, мои силы происходили от магии Геи, самой Земли.

Я стояла и прислушивалась к себе, а сирены тем временем принялись кружить вокруг Фимии, целовать ее в щеки и что-то ей нашептывать. Я была обладательницей сил стихии, и природа предпочла освободить меня от любых уз, заставляющих сирен держаться вместе. Вместо этого она предпочла связать меня с существами иного рода, с другими элементалями. Видимо, поэтому я и не чувствовала в матери Государыню и того, что теперь трон Океаноса перешел к Фимии, как обычные сирены.

Настал момент, когда я осталась единственной на пляже русалкой, не поздравившей Фимию с новым статусом. Я решила, что должна выказать ей свое почтение, и, подняв руку, потянулась к ее ключицам.

Она посмотрела на меня своими блестящими черными глазами и поймала мою ладонь. Я удивленно уставилась на нее, а она держала меня за руку. А потом она взяла меня и за другую руку.

– Тебе не нужно, – сказала она, и для меня стало очередным потрясением, что глаза новой Государыни наполнились слезами, которые выплеснулись и заструились по щекам. Фимия выпустила одну мою руку и нежно коснулась моего лица, а потом нагнулась и поцеловала сначала в одну щеку, а потом во вторую. Совсем отпустив меня, она сделала шаг назад, утирая лицо.

– Ты всегда будешь одной из нас, – сказала она, сопровождая слова легким кивком, – но также ты будешь diachorîso – стоящей в стороне. – Широким жестом она показала на стоящих вокруг и хранящих молчание сирен. – Когда наши камни превратились в воду, мы испугались, но потом поняли, что это освобождение. Подобной свободы мы не ощущали никогда в жизни. Я явилась сюда, толком не зная зачем. Соль позвала нас, поэтому мы пришли. По пути сюда к нам присоединялись другие, тоже чувствующие этот зов.

– Но вы ведь из Тихого океана, – запинаясь, произнесла я, – как вы добрались сюда так быстро? – Все-таки с момента снятия заклятья прошло неполных три дня.

– Я, может, и из Тихого, но сирене никто не запретит путешествовать, разве не так? Я была недалеко, когда Соль меня пригласила. – Она наклонила голову в сторону остальных. – Это сирены, оказавшиеся рядом, и еще тысячи находятся на пути сюда. Они будут прибывать на протяжении следующих нескольких месяцев. – Фимия приподняла черную черточку брови. – Мне бы хотелось поведать им, что же произошло. Даже Соль мне ничего не объяснила. Надеюсь, ты поможешь мне разобраться?

Ей была нужна история. Никто из этих сирен не понимал, что случилось с их камнями и почему те внезапно растворились. Они знали лишь, что это хорошо и что это как-то связано со мной. Возможно, они чувствовали это потому, что я не входила в невидимую соединяющую их всех сеть.

Я посмотрела на маму, потом на Нике и затем на Эмуна. Они с интересом выслушали Фимию, а теперь ждали моего ответа. Снова глянув на Государыню Океаноса, я улыбнулась:

– Конечно. Я расскажу вам эту историю.

Фимия взяла мою руку, сунула ее себе под локоть и устремила взгляд на гору Калифас.

– Хорошо, – сказала она. – И, возможно, у меня найдется кто-нибудь, наделенный виденьем художника и его мастерством. Тогда твоя история будет увековечена внутри этой горы. Кажется, когда-то мы умели создавать прекрасные мозаики. – Фимия улыбнулась, и у нее на щеке появилась маленькая ямочка. – Только подзабыли как. Но я намерена это исправить.

– Я очень рада это слышать, – улыбнулась я в ответ.

Эпилог

Мы с мамой сидели на краешке деревянной пристани, отходившей от общественного пляжа, который раскинулся между особняком Новаков и доками Гданьска. Мы сидели лицом к горизонту, а за нами гудел пляж, заполненный в теплый день отдыхающими.

– Ну, так что там говорилось? – спросила мама, толкая меня в плечо.

– Где говорилось? – невинно ответила я вопросом на вопрос.

– В письме Луси, где же еще. – Мама лукаво улыбнулась, вскидывая бровь. – Уж не скромничай.

Я засунула руку в карман-кенгуру на своей майке и протянула матери помятый конверт. Когда мы вернулись в Гданьск, Адальберт сообщил, что Луси заезжала несколькими днями ранее и хотела меня видеть. Но непонятно сколько ждать нашего возвращения она не стала, а нацарапала записку и попросила передать ее мне. Именно это письмо я и вручила матери.

Мама развернула его и прочитала вслух:

– «Дорогая Тарга! Я не знаю как, но ты это сделала, и однажды мне хотелось бы услышать все в подробностях. Мне жаль, что я не могу остаться и дождаться тебя, но долг зовет. К слову о зове. Когда ты позовешь меня в следующий раз, я не буду так сопротивляться. Обещаю». За подписью Луси. – Мама сложила письмо и отдала мне. – И чего здесь такого личного?

Я пожала плечами.

– На самом деле ничего.

По правде сказать, я и сама толком не понимала, зачем так хранила эту весьма сбивчивую записку Луси. Скорее всего, дело было в том, что она могла оказаться самой старой из живущих ныне сирен, а еще и потому, что время от времени я ловила себя на том, что думаю о Луси и задаюсь вопросом, а расскажет ли она когда-нибудь мне свою историю.

Но пока меня занимало совсем другое. Мои мысли вернулись к кристаллу, Шалорис и тайнам магии, поместившей ее в аквамариновое заточение. И каким бы зловещим это ни казалось на первый взгляд, одна и та же магия как удерживала ее, так и освободила. Я размышляла над тем, что тайны магии не слишком-то отличаются от тайн сердца. И то и другое едва ли постижимо на базе обычной логики.

– Хочешь услышать про кое-что странное? – спросила я у мамы.

– Спорим, я угадаю? – ответила она, откинулась назад, опираясь на ладони, и плеснула водой, отправив брызги к горизонту.

Я почувствовала, как мое лицо вытягивается от удивления, и внимательно посмотрела на мать:

– А ты можешь?

– Конечно. – Она повернулась вполоборота и резко дернула головой в сторону пляжа, словно бы говоря: «За нашей спиной проворачиваются махинации».

Я безучастно поглядела на пляж. Радостно визжали малыши, убегающие от старших братьев и сестер. Воздух наполняли болтовня и смех. Обширные семейства и парочки сидели на покрывалах, пляжных полотенцах, за туристическими столиками или просто на песке, зарыв в него ноги, и наслаждались теплом погожего майского дня.

Йозеф лежал на спине на нашем покрывале для пикника, положив на лицо раскрытую книгу вверх обложкой. Я полагала, что он дремлет. Антони сидел на втором покрывале, согнув колени, поставив ступни на песок и обхватив руками голени. Плечи его были расслаблены. Эмун стоял позади, прижимая к уху телефон и по ходу разговора жестикулируя. Мой взгляд снова остановился на Антони. Сложно было сказать, на что он смотрит, поскольку его глаза скрывали солнечные очки, но через мгновение он приветственно вскинул руку.

Я махнула ему в ответ.

– Что-то я не понимаю, – сказала я маме.

– Пляж, люди. – Мама жестом показала на все, что было у нас за спиной. – Ведь странно, правда?

– Ты хочешь сказать, что мы очень привыкли ко всеми покинутым пустынным пляжам?

Она кивнула.

– Ну, это да, странновато, раз уж ты заговорила об этом, но это по-хорошему странно. К этой странности я могу привыкнуть. – Я улыбнулась Антони, а потом снова повернулась к Балтике.

– Меня не удивляет.

– Да я и не сомневалась. – В этом я совсем не похожа на мать. Она могла забыть о жизни на суше на долгие годы и не тосковать по ней. Тот, с кем теперь связывали ее нежные чувства, тоже по шумным городам, пляжам и дарам цивилизации не особенно скучал. Наверняка они вскоре отправятся куда-нибудь подальше, причем мама проделает это не по принуждению и не разбивая сердце ни себе, ни кому-либо еще. В отсутствие заклятья она была вольна делать так, как ей хотелось.

– Но ты ведь говорила не об этом, верно? – спросила она.

– Нет. – Я опустила невидящий взгляд на собственные колени. Передо мной проплывало воспоминание о воспоминании. – В кристалле, прямо перед тем, как я… его преобразовала, я думала о папе.

Мама посмотрела на меня и немного помолчала.

– Правда?

– Ну да. Я видела его лицо, вспоминала, нет, заново переживала, как он поднимает меня на руки. И в том, как стремительно появился его образ из глубин моей памяти, просто обрушился на меня, было что-то сверхъестественное. А прежде я будто держала воспоминания о нем подальше… Понимаешь? И еще…

Мама молча слушала мой рассказ о том, чего мне никак не полагалось помнить. Ее ясные голубые глаза, обращенные к воде, затуманились, взгляд стал рассеянным, поскольку она вернулась в собственные воспоминания.

– Да, та ночь… – тихо проговорила она. – Нечасто он обнаруживал, что я куда-то подевалась, но несколько раз такое в самом деле случалось.

Я кивнула. Я знала. Мой рассказ иссяк, мы обе погрузились в молчание. Вокруг раздавался смех, плеск волн и крики чаек в вышине.

– Я тоже хочу рассказать тебе кое-что странное, – внезапно заговорила мама. – Я не собиралась говорить тебе об этом, поскольку решила, что это никому не интересно. На самом деле сущие атлантские пустяки. Но теперь, когда я узнала, что Натан приходил к тебе в кристалле, я думаю, надо рассказать.

Меня на миг поразило то, как мама выразилась – что отец приходил ко мне внутри самоцвета, словно был привидением или существом из прошлого, обладающим сознанием. Мне это не представлялось в таком свете, но я полагала, что подобные вещи миллион разных людей может интерпретировать миллионом разных способов.

– Еще на Гибралтаре Йозеф рассказал мне о том, как умер его отец, и о запоздалом открытии Лукаса, что атланты, проводящие много времени на суше и недостаточно времени в морской воде, заболевают некой болезнью, которая вызывает истощение.

– Ясно, – терпеливо ответила я, дожидаясь кульминации.

Но мама посмотрела на меня выжидающе, будто до меня должно было чем-то осенить. Но поскольку мой взгляд выражал непонимание, она добавила:

– Симптомы этой болезни схожи с РС.

– Рассеянным склерозом? – Я склонила голову набок, а в моем тоне по-прежнему явственно слышался вопрос.

Мама произвела долгий выдох.

– Ты, наверное, была слишком мала и не можешь помнить или просто забыла…

И тут меня словно громом поразило, словно ударило в грудь мешком с цементом.

– Дедушка… – прохрипела я и не смогла закончить фразы.

Мама положила руку мне на плечи и притянула к себе. Я была признательна ей за поддержку. Без нее я могла бы соскользнуть в воду и остаться там навечно. От шока.

У отца Натана был рассеянный склероз. К моменту моего появления на свет болезнь прогрессировала, и потому, сколько я его помнила, он всегда сидел в инвалидном кресле. В моем сознании это кресло было такой же частью деда, как его руки или волосы.

Я обрела способность говорить.

– Ты не думаешь, что это может быть совпадением?

Мама пожала плечами.

– Это ты мне скажи.

Нике говорила, что я способна снять заклятье, поскольку что-то связывает меня с его создателем. В чем состояла эта связь, так и осталось невыясненным.

– Дитя сирены и атланта, – произнесла я, – прямо как Юмелия.

– Да, желанное для обоих влюбленных дитя, – добавила мама. – Вот так появляются на свет элементали воды.

– Как думаешь, он знал?

– Натан? – Мама покачала головой. – Не думаю. Атлантская кровь, пусть и разбавленная, течет в жилах многих людей. И это, конечно, не означает, что они могут отрастить жабры или имеют большую продолжительность жизни.

– А дедушка знал?

– В этом я тоже сомневаюсь. – Мама поцеловала меня в лоб, а потом вытащила одну ногу из воды и поставила на настил, собираясь встать. – Я смогу жить дальше, даже не имея решения этой загадки, а ты?

Я засмеялась, прекрасно понимая, что она имеет в виду.

– Ну да, мы уже наотгадывали столько загадок, что на всю жизнь хватит. Достаточно.

И так оно и было. В кои веки я не пыталась отыскать единственно верное решение или постичь какую-то ускользающую истину. Мне было легко, радостно, и я чувствовала себя на удивление отдохнувшей.

Мама поднялась на ноги и протянула мне руку, помогая встать. Медленно пошли мы с ней по причалу к пляжу и к нашим мужчинам.

Этого достаточно, подумала я, скользя взглядом по брату, давней любви моей матери и своему возлюбленному Антони.

Их нам более чем достаточно.

КОНЕЦ

Послесловие

Спасибо тебе, дорогой читатель, что добрался до конца трилогии! Я писала истории Тарги и Майры, находясь в ударе. В детстве я мечтала уметь свободно исследовать подводные царства, как это могут русалки. Поэтому на самом деле эти произведения стали проявлением одной из моих детских грез.

Спасибо моим особо важным читателям – редакторам Николе Аквино и Терезе Галл, моим дизайнерам в бюро Damonza, друзьям и родным, которые всячески поддерживают мою писательскую карьеру.

Продолжай читать!

Эбби

Сноски

1

THC (лат.), или ТГК, – сокр. от тетрагидроканнабинол – психотропное вещество, содержащееся в листьях конопли. – Примеч. перев.

Content

Эбби-Линн Норр
Соль и тайны морской бездны

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Послесловие

Сноски