Пол Тремблей

Хоррормейкеры

Paul Tremblay

Horror Movie: A Novel

© HORROR MOVIE: A NOVEL

© 2024, by Paul Tremblay

© Перевод: Александр Варакин, 2025

© Иллюстрации и обложка: Виталий Ильин, 2025

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Лизе, Коулу и Эмме.

Памяти Питера Страуба.

…чтобы они приготовили себя к мысли о том, что кино – слишком тяжелое, серьезное искусство, оно требует в жертву тебя. Ты должен принадлежать ему, но не оно – принадлежать тебе.

Андрей Тарковский, «Время путешествия» (1983)

Mr. was born

In a cocoon.

He’ll come out better.

He’ll come out soon.

Or let’s hope.

Pile, “Away in a Rainbow!” (2010)

Глава 1. Настоящее: Продюсер

Штатной съемочной группы у нашего небольшого фильма не было. Да и число энтузиастов постоянно менялось, словно в какой-то химической реакции. Но в 2008 году Валентина выложила сценарий и три сопроводительных кадра в Сеть – на всякие там доски объявлений, на «Ютуб»… и число причастных стало расти как на дрожжах. Теперь, живя в Лос-Анджелесе (временно, конечно, я не какой-нибудь король киноиндустрии), я даже не могу точно сказать, от скольких людей слышал: «Мы знакомы/дружим с друзьями друзей тех, кто был на съемочной площадке». На нашей съемочной площадке.

Вот, например, сейчас я пью кофе с одним из продюсеров ремейка «Фильма ужасов». Или это перезагрузка?.. Я точно не уверен, как правильно. Можно ли назвать работу ремейком, если оригинальный фильм, снятый более тридцати лет назад, так и не был показан? Наверное, корректнее все-таки «перезагрузка», но это слово я употребляю совершенно не в том значении, к какому привыкли в Голливуде.

Продюсера зовут Джордж. Вроде бы. Я делаю вид, что не помню его имени: это мелкая месть за наш первый созвон в «Зуме» полгода назад. Пока я торчал в четырех стенах, в душной и тесной квартирке, он гулял по улице, дышал свежим воздухом и наслаждался цветущей вокруг зеленью. Камера ходила ходуном, яркий свет затапливал кадр, а сам продюсер в этих его солнцезащитных очках, казалось, вот-вот закричит: «Я свободен, словно птица в небесах!»

Он начал с извинений и оправданий: мол, ему было просто необходимо выйти на улицу проветриться, поскольку он все утро проторчал в офисе и скоро вернется туда – теперь уже до вечера. Но звучало это все равно как «я снизошел до разговора с мелкой сошкой, но отменять прогулку не стану ни за что».

В общем, откровенно смотрел сверху вниз. У меня было искушение повесить трубку или притвориться, что завис компьютер, но я не стал. Да, на словах я суров, но на самом деле… Я не мог позволить себе упустить даже самый мелкий, самый зыбкий шанс снять этот фильм.

Из почти сплошного монолога продюсера выяснилось, что проекты в жанре ужасов интересуют его исключительно по следующим причинам: «хоррор – круто, горячо, сочно» и «ужасы реального мира слишком мрачны, для студий хотелось бы что-нибудь жизнеутверждающее, поднимающее настроение».

Он был так увлечен своими рассуждениями, что совершенно не обращал на меня внимания. А я тем временем фыркал и закатывал глаза. Но я был для Джорджа лишь обломком затонувшего корабля, сиротливо плывущим по широкой полноводной реке его мыслей. Так что я вообще не думал, что из этого разговора выйдет что-то путное.

Последние пять лет разные продюсеры и директора киностудий просто засыпали меня звонками. Заливались соловьями, мол, полны решимости перезапустить «Фильм ужасов» и ждут меня не дождутся… где-нибудь на мелкой должности с копеечной оплатой и без права на принятие решений. По сути, они надеялись, что так я не смогу никого публично выпороть за отсебятину.

Вот так у нас с моим персонажем нежданно-негаданно образовалась небольшая «фан-база» – очень громкая и требующая внимания. Я велся на их фальшивый энтузиазм, наброски идей (тот же фильм, но в жанре комедии ужасов! тот же фильм, но про подростков из Лос-Анджелеса/Фриско/Атланты! тот же фильм, но с инопланетянином! тот же фильм, но с путешествиями во времени! тот же фильм, но с проблеском надежды!) и обещания поработать, но потом от этих людей не было ни слуху ни духу.

Однако этот парень позже все-таки объявился и дал ответ. Я спросил свою подругу-сценаристку Сару (мы оба с Восточного побережья, но она, в отличие от меня, редкостная умница), что она знает о нем и его компании. Она сказала, что вкус у продюсера дерьмовый, но фильмам он ход дает. И оба раза попала в десятку.

И вот я в Калвер-Сити, на встрече с этим Джорджем. Мы сидим за плетеным металлическим столиком на открытом воздухе. Чтобы столик не шатался, мне приходится прижимать ножку носком кроссовка, сама по себе она стоит неровно.

Теперь, встретившись лицом к лицу, мы находимся в более-менее равных условиях – если, конечно, такая вещь, как равенство, вообще существует. Но если говорить об уровне жизни… Джордж моложе меня лет на десять, загорелый, с широким развитым торсом, носит рубашку-поло и солнечные очки-авиаторы. Я, как всегда, уставший (сказываются стресс и возраст), в потертых черных джинсах и белой рубашке.

Он «разбирает сюжет» фильма, говорит об «арках персонажей» и сыплет бессмысленными новомодными словечками. Затем переходит к моей роли за кулисами, предстоящей встрече с режиссером и так далее. Все это можно было бы обсудить по почте, по телефону, в «Зуме» – но я настоял на личной встрече. Не знаю зачем. Наверное, хотел хоть как-то себя занять, пока мы не начали готовиться к съемкам. Кофе бесплатный, опять же. А может, мне просто хотелось показать Джорджу зубы.

Мы уже собираемся расходиться, и вдруг он говорит:

– Представляете, я случайно узнал, что подруга моей кузины, с которой мы были весьма близки – в детстве с восьми до восемнадцати лет каждое лето ездили на озеро Уиннипесоки на две недели, – так вот, ее подруга работала с вами над «Фильмом ужасов». Ну разве не безумие?

Безумие, ага. Предполагается, что я соглашусь. Подтвержу, что эта подруга участвовала в съемках и действительно может их помнить. Но на самом деле это вранье, которое я слышу от всех подряд. Наш фильм, бывший когда-то частью объективной реальности, с годами оброс слухами, стал легендой. И самое интересное, что люди ждут от меня подтверждения их причастности. Но я-то знаю, что все это небылицы, заточенные под чью-то выгоду слухи.

Выходит, вся сфера искусства держится на слухах и небылицах. Наверное, так и должно быть, да и кто я такой, чтобы возражать? Но моя сила в том, что я никогда им не подыгрываю.

– Правда? Как ее зовут? – спрашиваю я.

Я настаиваю, чтобы люди называли имена тех, кто якобы был со мной на съемочной площадке тридцать лет назад. Уважаю тех, кто по крайней мере пытается, выкладывает карты на стол, чтобы я мог их разоблачить. А вот человек индустрии X (настоящий монстр, берегитесь людей из индустрии X, аргх!) непременно придет в замешательство и начнет обижаться на то, что я имею наглость спрашивать имя, которое он не может назвать.

Зонт над нашими головами дает неверную, зыбкую тень. Загорелый продюсер Джордж внезапно бледнеет, и загар блекнет.

– Как зовут мою кузину?

– Нет. – Я проявляю терпение. В конце концов, должность помощника продюсера означает, что нам с ним еще работать. – Ее подругу. Которая была со мной на съемочной площадке.

– А, понял, ха-ха. Да она мне как-то не сказала, а я забыл спросить. – Он яростно жестикулирует, мол, и правда забыл. – Ее подруга была, скорее всего, среди статистов и помощников, вряд ли вы ее помните.

Я перегибаюсь через стол, убирая ступню с ножки. Стол шатается, Джорджева пустая кофейная чашка подпрыгивает, заваливается набок, кружит, как в сливе раковины или водовороте, и капли тепловатой коричневой жидкости вытекают на стол. Джордж потешно тянется за чашкой, но его неуклюжесть уничтожает пафос и комичность момента. Он поднимает чашку, наклоняется, завороженный моей кошмарной улыбкой – улыбкой, которую не видела ни одна камера на съемках.

– Ваша кузина, – говорю я, – не знала ни единого человека с площадки. Не обманывайте ни меня, ни себя.

Глаза за солнечными очками моргают. Даже не видя его глаз, я знаю, каким взглядом Джордж сейчас смотрит. Я завораживаю, гипнотизирую людей, управляю ими очень просто – называю лжецов лжецами, избегая самого этого слова.

Затем я уничтожаю магию момента, спрашивая, не может ли он одолжить мне десять баксов на парковку, а то у меня нет наличных. Джордж не знает, правда это или нет. «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», ага.

Вообще-то я хороший человек. Правда. Я честен, вежлив, сострадателен. Отдаю, что могу. Последнюю рубашку отдам, если нужно. Даже смиренно терплю, когда меня поливают дерьмом: профдеформация, можно сказать. Но люди, которые врут, что были на съемках «Фильма ужасов», раздражают, выводят из себя и бесят. Простите, но вы не имеете права говорить, что были там, если это не так. Не заслужили. С моей стороны это не столько нарциссизм (хотя, может, и он тоже, ведь нарцисс не знает, что он нарцисс), сколько охранительство. Я не могу изменить прошлое, но могу защитить чужие честь, работу, потраченное время. В конце концов, наша съемочная группа включала не сотни человек, даже не десятки. Нас было очень немного. И да, сейчас нас стало еще меньше.

Глава 2. Прошлое: Первый день

Съемки начались 9 июня 1993 года. Обычно я не запоминаю даты, но эту помню. Наш режиссер, Валентина Рохас, позвала актеров и съемочную группу. Не считая Дэна Кэрролла, нашего режиссера-постановщика и оператора, который точно был старше тридцати, мы были наивными молодыми людьми чуть за двадцать. Теперь, когда мне за пятьдесят, я говорю «наивными» с восхищением и завистью. Валентина подождала, пока все успокоятся и рассядутся вокруг нее полукругом, как в школе, и после недолгого молчания и нервных смешков произнесла речь.

Валентине нравились речи. Они хорошо у нее получались. Она красовалась, демонстрируя свой ум, и мы надеялись перенять часть этого ума. Мне нравился ее род-айлендский акцент: она говорила размеренно, чуть нараспев. Скорее всего, использовала акцент намеренно. Со стороны могла казаться чванливой, самовлюбленной, и знайте: вам не кажется. Вот тут преувеличить невозможно. Я ею из-за этого восхищался: быть эгоистом, мудаком или и тем и другим сразу нормально, если ты компетентен и не продаешь задницу за лакомый кусок. В те времена мы оба ненавидели продажных людей. Компромисс называли врагом честности и искусства. Постоянно составляли список продавших талант музыкантов – и разумеется, всякие U2, Metallica, Red Hot Chili Peppers туда даже не входили. Нам были интересны менее очевидные случаи. К примеру, она назвала продажными The Pixies, кумиров Амхерстского филиала Массачусетского университета, где я учился. Так она надеялась достать разных любопытных личностей с длинными ушами.

Я говорю об этом сейчас, в начале истории, потому что именно из-за нашей мимолетной студенческой дружбы (я слишком суеверен и застенчив, чтобы назвать это отношениями, да и на это ничто не указывало) меня выбрали на роль Глиста. И еще из-за комплекции, конечно. И из-за любви к крови.

Я знаю, что говорить «кровавая щель» чертовски аморально. Я понимаю, что такое может задеть. Ничего страшного, я тоже себя ненавижу. Но знаете что? Если я хочу рассказать эту историю, я должен рассказать ее по-своему, иначе непонятно, зачем я просыпаюсь каждый день. Тут никаких компромиссов.

Когда наш маленький отряд собрался на обочине широкой тупиковой дороги в пригороде, Валентина еще раз озвучила план: снимать сцены в хронологическом порядке, чтобы каждая следующая развивала предыдущую, пока мы не пройдем весь этот путь. Она сказала, что у нас есть на это четыре недели (имела в виду пять, но никто ее не поправил).

Я стоял на краю импровизированного полукруга, дрожа от волнения и чувства обреченности. Дэн не без злорадства шепнул мне, что за пятую неделю родители Валентины платить не будут. Невысокий жилистый афроамериканец, Дэн был требователен, но к новичкам проявлял терпимость. Он был совладельцем небольшой, но уважаемой продюсерской компании, специализирующейся на рекламе, а также издававшегося для филиала ABC в Провиденсе журнала “Sunday morning news”. Я улыбнулся и кивнул на его шутку, мол, я знаю бюджет.

Валентина закончила свою речь словами: «Фильм – это поток красивой лжи, каким-то образом несущий в себе правду. В данном случае – некрасивую. Но первая фраза в любом фильме всегда самая правдивая, ложью и не пахнет. Клео, добавишь что-нибудь?»

Клео стояла рядом с охапкой мини-сценариев для сцен, запланированных на тот день. В кинематографе эти мини-сценарии называются отрывками. Свой я сложил и убрал в задний карман джинсов. Прошлой ночью я впервые ознакомился с дневными сценами, до этого просто не было возможности.

Клео была рыжей и бледнокожей. Ей предстояло играть старшеклассницу, и она уже оделась и вошла в образ. Она словно выступала с презентацией перед классом: ни на кого не смотрела, говорила, глядя себе под ноги.

– Снимать этот фильм будет непросто, – сказала Клео. – Спасибо вам за доверие. Давайте будем снисходительны друг к другу, ладно?

ФИЛЬМ УЖАСОВ

Автор сценария: Клео Пикейн

Для верстальщика:

1. Текст сценария оформляю тем же шрифтом, что и в оригинале: Courier New, но 14 кеглем, а не 13.

2. Название и автор сценария должны быть на отдельной странице, в середине и по горизонтали, и по вертикали. Выравнивание по горизонтали я сделал, по вертикали не нашел как.

3. Каждая смена локации, например

НАТ. ПРИГОРОД, ВТОРОСТЕПЕННАЯ УЛОЧКА. ДЕНЬ.

должна начинаться с новой страницы. Это даст ощущение, что мы переносимся между ними вместе с героями.

4. В оригинале авторская речь идет абзацами, а реплики персонажей выносятся в центр. Я сделал абзацами все, просто теперь имена персонажей выделены жирным. Можете это откатить и сделать, как у Тремблэя:

КАРСОН

(вопросительным тоном)

Мы ходили сюда?

То есть в целом текст по центру, но ориентиром является самая длинная строчка. Все, кроме нее, подгоняются под ее левый край.

НАТ. ПРИГОРОД, ВТОРОСТЕПЕННАЯ УЛОЧКА. ДЕНЬ

Улица представляет собой туннель, стенами которому служат двухэтажные дома, стоящие на заросших лесом участках. Потолок образуют переплетенные ветви и листья, солнечный свет не проникает сквозь них.

Ухоженный вид домов, подстриженные лужайки и кусты – вот единственные внешние признаки присутствия людей. Эта пригородная территория, по сути, настоящий город-призрак… нет, настоящий ад, в который многие фанатично стремятся, но откуда мало кому удается выбраться.

По дороге идут четверо подростков-выпускников. Машин почти нет, дорожной разметки – разделительных полос и желтых линий – тоже. От этого захватывает дух, ребята чувствуют себя свободными.

ВАЛЕНТИНА – невысокая девочка с подведенными карандашом глазами и густыми кудрями цвета воронова крыла. Невзрачная одежда черного и серого цветов висит на ней мешком, слово «мешковатый» как будто для нее придумали. Дополняют картину массивные ботинки, в которых очень тяжело ступать, и вязаная шапочка, из-под которой тут и там торчат волосы. Это своего рода камуфляж, позволяющий Валентине выживать. Ей кажется, что так она станет для одноклассников невидимой или хотя бы незаметной.

КЛЕО одета так же, как прочие школьницы, – такой камуфляж куда надежнее и эффективнее. Ее длинные рыжие волосы убраны назад с помощью ободка, она носит очки с широкими стеклами, топ в горизонтальную черно-белую полоску, а поверх него – красный блейзер оттенка пожарной машины. На ногах – белые конверсы Chuck Taylor и джинсы, подвернутые на уровне щиколоток. КЛЕО хорошо учится, борется с депрессией и выходит из комнаты, только чтобы пойти в школу или погулять с троицей друзей. КЛЕО несет мятый продуктовый БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

КАРСОН – сутулый парень среднего телосложения и роста. Широкоплечим ему стать не светит, но он носит комбинезон, считая, что так выглядит выше. Лямки комбинезона застегнуты поверх темно-серой толстовки, у которой разорвался и истрепался воротник. Челка у КАРСОНА темно-русая, а с боков и сзади голова выбрита. Он проводит рукой по волосам, когда нервничает.

ВАЛЕНТИНА, КЛЕО и КАРСОН идут, растянувшись в ряд и пританцовывая. Когда никто не смотрит, когда некому их осадить, они изображают рок-звезд.

Ребята не разговаривают, но по очереди задевают человека, идущего рядом, смеются, толкают его, не нарушая строя. В этот момент они едины. Их дружбу не описать словами. Их дружба – вечный двигатель. Их дружба легка, крепка, страстна, полна паранойи и зависти, но она нужна им. Она их спасает.

Четвертый подросток, ГЛИСТ, отстает, теряется позади их ряда. Он то появляется, то исчезает из нашего поля зрения, словно поплавок.

Мы не видим, не можем разглядеть лицо Глиста. Но оно всегда на грани восприятия, и в итоге у нас останется ложное воспоминание, что мы видели его лицо.

Его создаст наш мозг – из подсознания, из смеси других лиц: лиц людей, которых мы знаем, лиц, которые мы видели по телевизору, в кино и в толпе. Возможно, это лицо даже будет добрым, но, скорее всего, к нашему вечному стыду, доброты в нем не обнаружится.

Нам видны узкие детские джинсы, слишком темные, слишком синие. Длинные ноги, обутые в обычные дешевые кроссовки, которые не сочтет крутыми ни один неформал. Свисающие из рукавов белой рубашки бледные руки-спички. Рубашка хлопает на ветру. На ней нет логотипа: мальчик не может позволить себе брендовые вещи.

Если моргнуть, то, расфокусировав зрение, вы увидите копну лохматых каштановых волос и худой профиль.

Глист волочится за тремя ПОДРОСТКАМИ, не в ногу, не в такт, идет быстрее и прилагает больше усилий, чем они, но все равно не может догнать.

В какой-то момент Клео оглядывается на Глиста через плечо.

Ее непринужденная улыбка тает, и она покрепче сжимает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

НАТ. ТУПИК / ЛЕСНАЯ ТРОПИНКА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Подростки останавливаются в конце тупика, у заросшей тропинки, ведущей в ЛЕС.

Въезд преграждают два дорожных конуса и рахитичная деревянная лошадь.

КАРСОН (смотрит строго под ноги): Ты уверена, что мы правильно идем?

ВАЛЕНТИНА (сердито засовывает руки в рукава): Ты же сам сказал, что уже ездил туда на велосипеде и наворачивал круги, пока колесо не лопнуло.

КАРСОН (заикаясь): Ну… да… но это так давно было. К тому же я почти уверен, что ехал другим путем.

Валентина обходит конусы и лошадь и выходит на тропинку. Рукава по-прежнему скрывают кисти.

ВАЛЕНТИНА: А мы пойдем именно здесь.

Карсон пожимает плечами, проводит рукой по волосам и идет за ней.

Следующей на тропинку выходит Клео.

Она останавливается и протягивает руку через барьер, ища ладонь Глиста.

Мы видим его со спины. Но не видим лица. Не видим выражения на его лице. Мы не можем знать, о чем он думает, но, кажется, можем догадаться.

Глист не то раздраженно, не то дразнясь засовывает руки в карманы.

КЛЕО (шепотом, ни терпеливо, ни наоборот): Давай. Пошли. Доверься своим друзьям.

Глист делает, как велят, и выходит на тропинку.

НАТ. ЛЕСНАЯ ТРОПИНКА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Тропинка узкая и давно заросла. Ребята идут друг за другом, приподнимая торчащие ветки или пригибаясь перед ними.

КАРСОН: Что, если там будут другие ребята?

ВАЛЕНТИНА: Их там нет.

КАРСОН: Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать.

Валентина берет Карсона под руку. Рукой в рукаве она похлопывает его по локтю.

Она ведет себя и высокомерно, и по-дружески, одновременно и признавая, и обесценивая его страх перед «другими ребятами».

ВАЛЕНТИНА: Эй. Все будет нормально.

Клео поднимает и встряхивает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ, и тот шуршит, как будто предупреждая, как будто выступая глашатаем.

КЛЕО (нарочито низким голосом, копируя своего отца): Просто распугаем эту шпану, дадим им на орехи.

Валентина смеется.

Карсон качает головой и что-то бормочет себе под нос. Валентина высвобождает руку, и он хватает ее за макушку шапочки-бини, свистит, хватая кончик рукава и растягивая его, как ириску.

Валентина протестующе кричит, поворачивается и бьет его в грудь пустым рукавом.

ГЛИСТ: Почему я…

ВАЛЕНТИНА (перебивая): Никаких «почему». Прости, но не здесь.

Важно, что она не дразнит Глиста, не унижает его, в голосе нет яда или холодности. Совсем наоборот. В голосе Валентины звучит боль, подчеркивающая сквозящую в словах печаль.

Валентина заботится о Глисте.

Клео и Карсон тоже заботятся. Даже слишком.

Глист срывает листья с веток, мимо которых они проходят, и кладет себе в карманы.

Глава 3. Прошлое: Питч (ч. 1)

В середине апреля 1993 года Валентина оставила на моем автоответчике сообщение.

До того мы не общались почти два года. Номер телефона она взяла у моей мамы, которая, если хотите знать, обладала хорошей памятью на числа. Валентина сказала, что у нее ко мне предложение, и рассмеялась. Потом извинилась и заверила, что предложение совершенно серьезное. Как я мог устоять?

Мы с ней не были однокашниками – познакомились на старших курсах. Я работал официантом в баре «У Хьюго» в Северном Хэмптоне. Бар располагался к кампусу достаточно близко, чтобы развалюха, на которой я ездил, не проржавела по дороге, но достаточно далеко от него, чтобы я не сталкивался со всеми дебилами из колледжа подряд.

Как-то в будний вечер, когда в баре было совсем немного народу, я стоял у двери и делал вид, что читаю потрепанный «Голый завтрак» (помилуйте, этот бар всегда отличался эксцентричностью даже в нашем необычном городке). И тут появилась Валентина с двумя подружками. Ее темные кудри спадали на глаза, а фланелевая рубашка была слишком велика – руки тонули в рукавах. Но если она открывала рот, то начинала бешено жестикулировать. Даже в тяжелых берцах на толстенной подошве Валентина была низенькой, но в ней чувствовались выправка и солидность. Когда она входила в комнату или, наоборот, выходила, это замечали все. Я проверил ее документы и отпустил шутку: мол, госорганы указали рост выше, чем есть. Она вместо ответа выхватила у меня книгу и выбросила на улицу. Поделом, что ж.

Потом были бильярд, неловкие поцелуи в темном углу и обмен номерами телефонов. Мы встречались еще несколько раз, но чаще всего просто пересекались в баре. Я почитал за счастье быть для Валентины чудиком-студентом, которого иногда можно одарить вниманием. Она меня так и называла – «чудик». Говорила, что внешность добавляет мне харизмы.

Я на тот момент окончил Амхерстский филиал Массачусетского университета по специальности «Коммуникации» и был дважды должен за учебу. Она же окончила Амхерст-колледж – гораздо более престижный и дорогой, чем мой Массачусетский зоопарк. Мне казалось, что с завершением учебы наши пути разошлись навсегда.

Я перезвонил Валентине, мы коротко побеседовали. Она сказала, что разговор не телефонный, и я согласился обсудить все в ресторане на Бридж-стрит в Провиденсе. Валентина должна была прийти со своей подругой Клео.

Моя развалюха, оставшаяся еще с учебы, с трудом добралась до Куинси, штат Массачусетс. Коробка передач там была механическая, и пятую на шоссе приходилось удерживать физически, иначе рычажок вставал в нейтральное положение. На обратном пути я сдался и поехал на четвертой, на скорости семьдесят миль в час[1]. Скучаю по своей верной малышке, если честно.

Из-за столика в «Фиш компани» открывался вид на чернильную реку Провиденс. Небо в тот теплый воскресный день было пасмурное, к тому же обед мы уже пропустили, а для ужина было слишком рано. Так что заведение наполовину пустовало, и я без труда нашел Валентину и Клео, хоть и опоздал на пятнадцать минут.

Они сидели снаружи, во внутреннем дворике у причала, вдали от любопытных ушей. На столе лежала открытая папка черновиков и набросков, рассортированных по файлам. Позже я узнал, что Валентина сделала раскадровку всего фильма, кадр за кадром. На пустом стуле рядом с Клео лежал бумажный пакет из-под продуктов. При моем приближении она придвинула стул к себе, давая понять, что перекладывать пакет не стоит. Валентина закрыла папку и убрала в свой тактический рюкзак.

– Как жизнь, Чудик? – поприветствовала меня она.

Не считая шапочки поверх кудрей, Валентина внешне изменилась несильно. Но стоило нам немного поговорить, и я понял, что она повзрослела – во всяком случае, уже рассуждала взрослее меня. Нервный взгляд, манера отводить глаза, полуулыбка, как бы говорящая: «Я еще не знаю, кто я, но хочу нравиться людям», – все эти студенческие прибамбасы обрели форму, переросли в уверенность, целеустремленность – но не в разочарование. Не знаю, может, это была маска, мы ведь все их носим. Я занервничал: мне показалось, что предложение, каким бы оно ни было, будет сопряжено с ответственностью. Я не был готов к ответственности.

Клео была подругой Валентины по учебе. У нее были длинные рыжие волосы, огромные очки и громкий заразительный смех, который она едва могла сдерживать. Когда Клео не смеялась, взгляд становился пустым, и воспоминание об этом неудержимом смехе терзало, как ножом. Может быть, сейчас, по прошествии стольких лет, я преувеличиваю, но она определенно была из породы печальных и ранимых – но вовсе не легкой добычей, о нет. Клео боролась, и боролась упорно. Но если она не была сломана на тот момент, то определенно сломалась позже: мир ломает всех нас.

Пока мы ждали заказ, Валентина объяснила, что они с Клео снимают фильм: Валентина – режиссер, Клео – сценарист, и обе они в ролях. Они получили небольшой грант от штата и еще немного денег от местных инвесторов. Сумма была не ахти какая, но девушки сделали все, что могли.

Начать производство планировалось через несколько месяцев. Время для съемок было ограничено, потому что в середине лета собирались снести старую заброшенную школу, одну из будущих декораций.

Я был поражен, хоть и знал, что Валентина изучала в колледже кинематограф. Не помню точно, какая у нее была специальность, но настояли на ней родители: они считали, что так дочери будет проще найти работу. Мама Валентины была директором по маркетингу, а папа владел местной сетью автомоек и заправок. Поскольку родители полностью оплачивали ей огромные счета за обучение, то настояли на праве голоса в вопросе образования. Они называли это инвестицией.

Валентина была единственным ребенком в семье и, даже вскользь говоря о родителях, преисполнялась бурлящей смесью гордости и негодования. Специальность и диплом не значили ничего, ее страстью было кино. Я в студенчестве больше увлекался андеграундной музыкой, чем кинематографом, но, желая вникнуть в пространные рассуждения Валентины, провел перед теликом множество часов, смотря и пересматривая фильмы. Как-то мы ходили с ней на «Кабинет доктора Калигари», и позже в баре она, используя одни только салфетки, объяснила мне, что такое экспрессионизм: странный, мрачный дизайн декораций с искаженной перспективой, отражающий внутренний мир истории. Я помню, как из кожи вон лез, косил под умного, проводил параллели с антуражем панк- и арт-рок-групп 70-х и 80-х… К чести Валентины, она не стала говорить, что я несу брехню, и помогла мне провести связь с музыкой.

Это была та самая не слишком связная, но идеальная болтовня, которая возможна только между двумя молодыми друзьями, предвкушающими новые впечатления и открытия. До сих пор не понимаю, почему мне больше не удаются такие разговоры: то ли сам неспособен, то ли жизнь наглядно показала, что ничего мы не знаем.

Слушая про их идею создания фильма, я, наверное, больше дюжины раз сказал «вау» и «потрясающе», потому что не знал, что тут еще можно сказать. Но в конце концов набрался смелости и задал очевидный вопрос:

– Ну а я здесь зачем?

– Хороший вопрос. Клео, зачем он здесь? – явно переигрывая, всплеснула руками Валентина. – Спросим его?

Я принял это за шутку, но Клео не улыбнулась и не рассмеялась, а лишь таращилась этим своим взглядом. До сих пор чувствую, как он проползает, забирается под кожу, пробирает до костей… Похоже на взгляд гроссмейстера, изучающего доску, возможные ходы и ситуации и понимающего: в лучшем случае он сведет партию к ничьей, а в худшем – проиграет.

– Я думаю, да, – сказала она.

– Отлично, – хлопнула в ладоши Валентина. – В общем, мы хотим, чтобы ты сыграл одну из ролей. Одну из самых важных.

Несколько раз я переспросил каждую, не издеваются ли они. Девушки заверили, что нет. Я сказал им, что никогда раньше не участвовал в съемках, даже в начальной школе. Это была полуправда, а значит, ложь: на втором курсе колледжа я ходил на драматургию, и в качестве экзамена группе дали коллективное задание – написать и исполнить миниатюру. Но ни то ни другое не достойно упоминания, достаточно сказать, что занятия по драматургии я бросил.

– Это не проблема, – сказала Валентина. – Совсем не проблема. Мы выбьем из тебя то, что нужно.

– Звучит как угроза, – усмехнулся я. Девушки остались серьезными.

Ноги у меня тряслись, глаза дергались, сердце бешено колотилось, и я всеми силами подавлял желание сбежать. Уйдя в себя, принялся теребить этикетку от пивной бутылки, которая отслаивалась неаккуратными мокрыми клочками.

– Блин, ну не знаю, – сказал я. – Вам же неохота будет видеть на экране мою уродскую рожу.

Валентина закатила глаза и отмахнулась, словно не слыша, как я себя унижаю.

– Плюс это все такие нервы – учить реплики… Я могу спутать слова или начать говорить на автомате, механически. Это сойдет разве что для роли робота, Терминатора там, и то для прототипа, который на свалку отправили. Такому Скайнет ничего поручать не станет, и, если меня найдет на помойке человек или мутант, я максимум спрошу, не хочет ли кто-нибудь заказать пиццу. Ну или типа того. Вот, видите, я уже сбиваюсь. Вы меня прослушиваете сейчас, да?

– Как ни странно, ты близок к правде, – рассмеялась Клео.

– Чудик, все хорошо, – сказала Валентина. – Расслабься. Это важная роль, но она без слов. Экранного времени у тебя будет много, но реплики учить не придется.

Я и не собирался их учить, но все же был разочарован. Это говорило против моего персонажа.

– Ну разве что строчка-две в самом начале, – добавила Клео.

– Их можно было бы и на этапе пост-продакшена прочитать поверх кадра, – замахала руками Валентина. – Ну, если бы ты совсем не подходил. Но все не так плохо.

Клео поправила очки и посмотрела на меня так, словно, если я откажусь, случится апокалипсис. Теперь я часто подобное вижу, ну или, может, легче распознаю, а тогда… Тогда я был неопытен, привык держаться в тени, не отсвечивать, даже если самому некомфортно. И поначалу эти ее взгляды приводили в ужас, но к концу встречи неприкрытое внимание, пусть даже липкое и навязчивое, стало пьянить. Я согласился именно из-за Клео, хоть и не сказал этого вслух. У меня появился шанс перекроить себя, создать свою лучшую версию, которую я бы контролировал куда успешнее. Это, конечно, было нелепо, дико неправильно: да, я поменяюсь, но сам ли? Блин, я говорю как пафосный актер в свете софитов.

В общем, я много о чем промолчал и только выпалил:

– Ладно, но почему я?

– Нам нужен человек твоего роста, – сказала Клео.

– Воу. То есть я серьезно буду роботом и у меня будет костюм? – Я выпрямился и механическими движениями поднял и опустил руки. – Надеюсь, он не слишком тяжелый и не слишком жаркий. Однажды я надел на игру «Поусокса» костюм пиццы. Весь день потом вонял как черт.

– Ты не играешь робота, – сказала Валентина. – Нам нужен человек твоего роста и комплекции.

– Моего роста и комплекции? – Я на мгновение залился краской и заметил, что Клео тоже покраснела. Я пытался обратить все в шутку, но вышло нытье: – В смысле такой же дохляк, как я? Быть таким дохляком невероятно сложно, да. – Я напряг несуществующий бицепс.

– Так, отставить, – сказала Валентина. – Ты шикарно выглядишь. Просто для этой роли нужен высокий и… долговязый молодой человек. Которого можно было бы принять за студента или ученика. Ну, за экранного, понятное дело, они всегда немного старше. Лишь бы получилось не как в «Кэрри» Де Пальмы. Блин, да у некоторых актеров там морщины, когда они улыбаются. Вот такого не надо. А мы с Клео вернемся в ад школы вместе с тобой. Это будет весело.

– Да, звучит забавно.

– По сценарию тебя зовут Глист, – сообщила Клео. Улыбнулась, а потом, поморщившись, сказала: – Прости? – Интонация была почти вопросительная.

– Да не извиняйся ты. – Валентина легонько похлопала Клео по плечу.

– А нельзя назвать его Баскетболист? – уточнил я.

– Который уже человек пытается переписать сценарий, – сказала Валентина. – Садиться на диету тебе не нужно, но, если хочешь быть по-настоящему последовательным, по-настоящему узнать персонажа, надо будет на пару месяцев воздержаться от пиццы и пива. Может, даже сбросить пять-десять фунтов, тогда будет вообще идеально.

– Боже, Валентина! – воскликнула Клео.

– Что? Я просто говорю. Не на всю оставшуюся жизнь, а только на время съемок. На эту роль чем худее, тем лучше.

Я понятия не имел, что ждет меня на встрече с Валентиной, но представить себе не мог, что меня попросят похудеть. При росте шесть футов четыре дюйма[2] я весил около ста семидесяти пяти фунтов[3] и стеснялся своей вечной худобы. А стеснение – признак слабости. Я ненавидел свое тело за недоразвитость. Даже вспоминать не хочу травлю в школе и гору прозвищ, которые приходилось терпеть. Казалось, я обречен всю жизнь иметь прозвища типа «Чудик».

Конкретно это прозвище мне нравилось, но было сложно забить на остальные и не принимать их близко к сердцу. Имя моего персонажа было не то чтобы прозвищем, но очень похоже. Именно таким люди знали меня тогда и знают сейчас.

Мне снова захотелось встать из-за стола, убежать, не брать трубку, может даже отключить телефон, переехать и сменить имя. Но вместо этого я сказал:

– Пицца – это своего рода комплексный обед.

– Не слушай ее, – заявила Клео. В ее голосе было еще больше ужаса, чем в моем.

– Эй, я просто пошутила, – сказала Валентина. Но произнесла она это так, что я понял: ни черта она не шутила.

Повисло неловкое молчание. Валентина рассказала о фильме еще немного. По ее словам, мне нужно будет приходить на съемки в течение четырех недель. Максимум шести, если будут форс-мажоры.

– Сможешь взять отпуск? – спросила она. – Кстати, ты кем сейчас работаешь? Прости, наверное, стоило раньше уточнить.

Окончив школу, я уехал домой в Беверли. Родители развелись, и мама весной съехала в квартиру на другом конце города. Дом, в котором я вырос, был пропитан злобой и тоской, там постоянно ругались, ссорились, упрекали друг друга. И за четыре года моего отсутствия ситуация только усугубилась. Мне надо было уехать как можно скорее, а для этого нужна была работа. Последний семестр в колледже я не тратил на резюме и собеседования, соответственно, у меня не было ни зацепок, ни идей, чем заниматься по жизни. Печально, но никто не собирался платить мне за игры в Nintendo целыми днями. В итоге я обратился в службу поиска работы с просьбой подобрать что-нибудь связанное с физическим трудом, вроде упаковки и укладки обуви. Я уже четыре года подрабатывал каждое лето на обувной фабрике и пошел бы туда снова, если бы они не закрылись.

В этот раз меня назначили на продуктовый склад, и первую неделю я выгружал из грузовиков стофунтовые куски замороженной говядины и раскладывал по поддонам. Я не справился (точнее, подвела больная поясница), и меня перевели на маленькие склады в магазинах. Худшая работа, что у меня была, говорю на голубом глазу. Сборщикам платили не по часам, а сдельно. Мы бегали в лабиринте из холодильников, таская с собой поддоны на постоянно разряжающихся погрузчиках. Может прозвучать забавно, но нет. Это было похоже на «Дженгу» наоборот: мы забирали добычу, складывали на деревянный поддон, лепили этикетки, упаковывали шатающуюся «башню» в специальную пленку, привозили поддон в зону выдачи курьерам и отправлялись за следующим заказом. Приходилось биться за место под солнцем. Перерывы теоретически разрешались, но за них не платили денег. Другие сборщики были – или хотя бы выглядели – старше меня. Им не нравился тощий студентик, неуклюже ворошащий товар. Всякий раз, оказываясь на пути другого сборщика (что бывало очень часто), я видел в их глазах картинку: мое тело, нанизанное на вилы погрузчика. Я проработал на складе две недели. Зарабатывал при этом меньше установленного минимума, так как не выполнял норму по сборке и не ладил с коллективом. Затем вернулся в службу поиска работы, успешно сдал тест на машинопись, и меня назначили наборщиком в компанию по недвижимости. Я вбивал в их новую базу данных номера служб листинга и другую информацию, и на момент первой встречи с Валентиной и Клео отработал там около полутора лет. Я уже прошел стажировку, но все-таки недостаточно долго был зачислен в штат, чтобы просить об отпуске даже на две недели, не говоря уже про три или четыре. Но я сказал:

– Могу попросить длительный отпуск. Ну или уволиться. – Вот так я согласился сниматься в фильме, не давая прямого согласия.

– Уверен? – спросила Клео. – Не надо увольняться из-за этого проекта.

– А узнать, сколько мы заплатим, ты не хочешь? – добавила Валентина.

– Э… ну да, было бы неплохо знать.

– Две с половиной тысячи долларов.

Она говорила еще про какой-то процент, если удастся заключить контракт с дистрибьютором, но мне были важны только реальные деньги, первая цифра. За четыре недели работы наборщиком я получал меньше. Но хватит ли этого, чтобы уволиться и иметь финансовую подушку для оплаты аренды, пока я не устроюсь куда-то еще? Скорее всего, нет.

Тогда я мыслил максимум неделями и полагал, что в далеком будущем стану ответственным и опытным взрослым человеком, который сможет найти выход из любой передряги, куда способен угодить я теперешний.

Валентина и Клео говорили больше друг с другом, чем со мной, – в основном о декорациях, которые будут использоваться на съемках. Ничего такого они не сказали, но я вдруг подумал, что время для предложения девушки выбрали странное.

– Не то чтобы это важно, но я первый претендую на роль Глиста?

– Нет, – ответила Валентина. – Не первый. Пару месяцев назад у нас было прослушивание, и парень, которого мы утвердили, ушел… скажем так, по обоюдному согласию.

– Можно узнать почему?

Валентина и Клео переглянулись. Скрывать от меня что-то было бы западло. В конце концов Валентина сказала:

– У нас бы ничего не вышло. Возникли…

– …творческие разногласия, – закончила за нее Клео.

– Это вежливая формулировка, – заметила Валентина. – Я в курсе, что мы с Клео новички в этом деле. Мы знаем, что фильм понравится не всем, не говоря уже о том, чтобы сделать его идеально. Но это наше видение, и мы стремимся воплотить его в жизнь как умеем.

– Он хотел переписать целый ворох сцен со своим участием, – сказала Клео. – Его не… не совсем устраивали роль и сюжет.

– Ты слишком высокого о нем мнения. – Валентина закатила глаза. – Ему было некомфортно, что фильмом руководят две женщины. Он делал пометки в сценарии Клео, словно учитель английского. Дерьмовый учитель.

– Да, это был перебор, – сказала Клео. – Я перечитала кучу сценариев, ходила на курсы для сценаристов. Не говорю, что я эксперт, но осознаю, что мой сценарий… неортодоксален. Очень неортодоксален. – Мы рассмеялись в два голоса. – Но знаешь, фишка в том, что это умышленно. Мы с Валентиной почти два года думали и вынашивали детали, и я знаю, почему написала все именно так. В этом вопросе мы доверяем инстинктам друг друга. – Клео то пристально-непоколебимо смотрела мне в глаза, то вдруг начинала рассматривать обертку от своей трубочки. – Я не говорю, что каждый сценарий надо писать так, как я написала этот. Нет, определенно нет. Но с точки зрения этой истории, того, как мы хотим ее рассказать, – подача верная. Возможно, лучшая. Не пойми неправильно, мы открыты для конструктива и идей, особенно на съемочной площадке. Мы неоднократно объясняли это тому актеру, но он почему-то не мог с этим смириться.

– Ну, – замялся я, – никогда, гм, раньше не читал сценариев, поэтому не знаю, какой он там неортодоксальный. Разве что ты написала его цветными карандашами или вроде того.

– Отличная мысль, – снова рассмеялась Клео.

– Можно мне экземпляр? – спросил я. – Заберу домой и прочитаю как только смогу, обещаю.

– Я бы предпочла не давать его тебе, – сказала Валентина.

– Да, конечно. Что? Нет, стой. Что это значит? – В режиме монолога я практически ответил сам себе. – Вы не уверены, подхожу ли я на роль, и примете решение после встречи, когда я уйду?

– Мы хотим, чтобы ты сыграл эту роль. Она твоя, если хочешь.

– Я почти уверен, что хочу. Но разве не надо на всякий случай сперва прочитать сценарий? Чтобы удостовериться? – Я сидел и кивал, как курица, клюющая зерно. Эти дерганые птичьи повадки должны были убедить девушек соглашаться с любыми моими словами.

– Если ты настаиваешь на том, чтобы прочитать сценарий перед съемками, мы, разумеется, дадим тебе такую возможность, – сказала Клео. – Но у Валентины есть отличная идея, когда и как следует читать сценарий.

Валентина объяснила, что, поскольку я новичок в актерстве, а она хочет, чтобы я вжился в роль по-настоящему, до начала съемок я не буду знать историю своего персонажа. Сценарий мне будут давать по одной сцене. Чтобы я читал сцены вечером перед съемками, готовясь строго к этому дню. Таким образом я как бы окажусь в ситуации, в которую угодил мой персонаж. Буду проживать историю вместе с ним. Не будет вечного проклятия актеров – проклятия знания. Я не буду знать, куда вывернет и чем закончится история, чтобы это не повлияло на мою игру, на отношения с моим персонажем. Практически полное отсутствие реплик давало такую возможность. У меня не было острой необходимости иметь на руках полный сценарий. Валентина была уверена, что я сыграю лучше, если доверюсь им и соглашусь с этим планом.

– О’кей, – сказал я. – Думаю, в этом есть смысл.

Я не врал, меня будоражила такая перспектива. Но мысль о том, что не увижу сцены до предсъемочного вечера, беспокоила не на шутку. Я, словно бы споткнувшись, влетел в темную комнату, в которой никогда раньше не бывал, а потом включил свет.

– А что за фильм-то? – спросил я.

– Фильм ужасов.

Лаконичный ответ Валентины меня потряс. Я думал, она будет участвовать в каком-нибудь креативе, в создании авангардного произведения вне жанров.

– И это его название, – сказала Клео. – Во всяком случае, пока.

Подошел официант и принес заказ. Я попросил еще пива. Решил, что выпью его, когда вернусь в Куинси. Со ртом, набитым дымящейся картошкой фри (терпеть не могу ждать, когда еда остынет), я спросил Клео:

– А можно узнать, что в бумажном пакете?

– Могу показать.

НАТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА – ПОЗЖЕ

Четверо подростков проходят через дыру в искореженном заборе из металлической сетки. Лес сменяется на потрескавшийся асфальт заброшенного школьного двора, повсюду разбросаны осколки стекла.

Сломанные, покосившиеся качели свисают на ржавых цепях. Металлическая горка накренилась и искривилась, полотна на средней дорожке нет.

Полноценных дорог к этому двору не видно. Создается впечатление, что лес поглощает территорию школы. Вокруг осыпающегося кирпичного фасада вьется плющ.

Подростки идут к цементной лестнице, ведущей к боковой двери. Дверь серая, металлическая. Она открыта.

КЛЕО: Не жалеете, что ходили в эту школу?

ВАЛЕНТИНА: Мы все сюда ходили. Разве не помнишь?

Валентина хихикает над понятной всем ложью.

Карсон явно не в своей тарелке: одной ногой уже стоит на лестнице, но другой – на асфальте. Он склоняет голову, как потерявшийся щенок. Сейчас он чувствует себя именно так.

КАРСОН (вопросительно): Мы сюда ходили?

Валентина и Клео тараторят, продолжая друг за другом.

КЛЕО: Помнишь учительницу из первого класса, миссис Фанг?

ВАЛЕНТИНА: О да, конечно.

КЛЕО: Она пугала, правда?

ВАЛЕНТИНА: Когда она улыбалась, был виден желтый зуб.

КЛЕО: Ухмылялась, ага.

ВАЛЕНТИНА: Или хмурилась.

КЛЕО: Она говорила, что может им консервы вскрывать.

ВАЛЕНТИНА: Возможно, она все еще здесь, прячется в кабинете.

КЛЕО: Чистит зубы.

ВАЛЕНТИНА: И точит.

Подростки поднимаются по лестнице и входят в ШКОЛУ строем, как дети в класс после звонка.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КОРИДОР – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

В коридоре темно, пыльно, но мусора, как ни странно, нет.

Шкафчики и стены исписаны угрозами, одами новой любви, похабными шутками с грубыми натуралистичными рисунками, а также зашифрованными посланиями, понятными только автору.

Двери в пустующие классы распахнуты настежь. Слабый солнечный свет проникает в кабинеты, мимо которых проходят подростки.

Они идут по коридору к широкой лестнице. Их шаги отдаются эхом, словно воплощая призраков прошлого и не случившегося будущего.

Валентина и Клео вновь начинают возбужденно переговариваться.

КЛЕО: Помнишь мистера Шеллоу?

ВАЛЕНТИНА: У него так глубоко западали глаза.

КЛЕО: Когда он моргал, веки так влажно шлепали.

ВАЛЕНТИНА: А помнишь миссис Бутс?

КЛЕО: Она была самая страшная. Топотала по классу, как Годзилла.

ВАЛЕНТИНА: И шаркала ногами.

КАРСОН: Я помню мистера Кита. Из четвертого класса. Когда он спросил, почему я не выучил стихотворение «Крокодил», я сказал, что у меня сбежал кот. Я плакал. Но это было вранье, и когда он это понял…

ВАЛЕНТИНА: Мистер Кит скормил тебя киту!

КАРСОН: Нет. Он объявил при всех, что позвонили мои родители. Сказал, что кот вернулся. И спросил, как его зовут. Все уставились на меня, а я замер, не в силах придумать имя.

КЛЕО: Не волнуйся. Мистера Кита здесь нет.

ВАЛЕНТИНА: Твоего кота звали Рытш. Штырь наоборот.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, ЛЕСТНИЦА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Подростки останавливаются, глядя на нижний ярус широкой лестницы. Большие окна с трещинами парят над верхним ярусом, как две луны.

КАРСОН: Я не выучил стихотворение, потому что мне из-за него снились кошмары. Большой крокодил, похожий на мультяшного, заходил в мою комнату и съедал меня. Перекусывал пополам. Глупость какая, да?

ГЛИСТ (тихо, неуверенно): И вовсе не глупость.

КАРСОН: Что, если крокодил из стихотворения здесь? Поджидает нас, хочет поздороваться с мелкой рыбешкой, в улыбке пасть раскрыв? Надо же, я все-таки помню текст.

Валентина поднимается по лестнице первой.

ВАЛЕНТИНА: Ладно, хватит разговоров. Это и так будет достаточно сложно, так что не валяйте дурака.

КАРСОН: Я дурак, но я не валял дурака.

ВАЛЕНТИНА: Да я не об этом. Тш-ш.

Клео придерживает левой рукой БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ. Касаясь носком кроссовка первой ступеньки, она опускает правую руку в карман брюк, тело словно синхронизировано.

Ребята поднимаются по пыльной лестнице на первый этаж. Рука Клео так и остается в кармане.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, ВТОРОЙ ЭТАЖ, КОРИДОР – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

На втором этаже коридор пребывает в таком же состоянии, как и на первом.

Еще один туннель без света в конце. Вместо этого свет льется из открытых кабинетов. Эти двери – порталы в альтернативное прошлое и неопределенное будущее.

Ребята идут, шаркая ногами.

Валентина проталкивается вперед. Ныряет в дверные проемы налево, направо. Наконец она находит нужный класс.

Она указывает на открытую дверь, вытянув руку вперед, пустая часть рукава обвисает.

Ребята крадутся в класс. Глист заходит последним.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Линолеум на полу потрескался и местами завернулся.

На потолке вместо плиток кое-где виднеются дыры, гниющее нутро здания обнажено.

Слева – окна от стены до потолка, штор нет. Свет снаружи понемногу угасает.

Учительский стол перевернут вверх дном, ножки направлены в небо. Словно карикатура на мертвое животное.

На стене рядом со столом висит классная доска. Она цела, нет только подставки для мела. Доска вся исписана письменными и печатными буквами, свободного места нет.

КАРСОН (шепотом): Кажется, это бывший кабинет мистера Кита.

Клео похлопывает Карсона по руке, затем подходит к доске и читает написанное. От доски до ее глаз – всего несколько дюймов. Там явно какая-то важная информация, но расшифровать почерк Клео не может. Точнее, может, но требуется время.

Глист читает через ее плечо. Клео слышит всхлипы, такие тихие и невнятные, что неизвестно еще, раздаются ли они на самом деле, или только почудилось. В этом потерянном, отчаянном плаче она узнает звук, который всегда слышала в голове, оставаясь наедине с собой.

Справа от доски и учительского стола, у двери с надписью «ПОДСОБКА» стоят ученические парты.

Валентина первой вытаскивает парту из кучи и выдвигает на середину комнаты.

Карсон и Глист (чьего лица мы никогда не увидим) помогают Валентине разобрать завал парт.

Клео стоит у классной доски, читая хаотичные записи, сжимая в руках БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ. Она наконец понимает, ее глаза расширяются от ужаса, и она прикрывает рот рукой, сдерживая крик. Протирает под очками глаза.

Как только завал парт перед ПОДСОБКОЙ разгребают, Валентина открывает деревянную дверь, и та скрипит.

ИНТ. ПОДСОБКА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Валентина шагает внутрь.

Комната пуста: потолок, четыре стены, полки на одной стене и два крючка для одежды – на другой. На расстоянии вытянутой руки друг от друга здесь могут разместиться максимум два человека. Темнота и теснота подавляют.

ИНТ. КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Валентина выходит из ПОДСОБКИ и ногой придвигает единственную стоящую рядом парту со стулом, преграждая вход.

Она указывает на стул.

Стоящая у доски Клео указывает на стул.

Карсон дрожащей рукой неохотно указывает на стул.

Глист бочком подходит к парте и садится на крошечный стульчик, одним согнутым коленом упираясь в столешницу, а другое высвобождая.

Трое ребят окружают парту с Глистом.

Глазами Глиста мы видим, как КЛЕО открывает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ и достает МАСКУ. Зеленую, но ничего, кроме цвета, мы разглядеть не можем.

Клео протягивает МАСКУ Валентине.

Валентина поднимает МАСКУ над головой и медленно опускает на лицо Глисту, на лицо зрителю.

Мы ничего не видим. Мы боимся этого ничего, боимся, что это навсегда, что нам жить так теперь всю жизнь.

Затем прорези для глаз встают на места, и мы вновь видим, уже сквозь них. Ребята наклоняются и пристально смотрят на нас. Кадр теперь черно-белый. Не цветной.

Снова раздается всхлип, на этот раз громкий, стопроцентно узнаваемый, и под этот всхлип мы уходим из головы бедного Глиста.

Теперь мы видим МАСКУ.

Она серо-зеленая, покрыта чешуей, напоминает рептилию, инопланетянина, демона. Мелькает ассоциация с «Человеком-жаброй» из Черной лагуны, но чем больше мы смотрим и изучаем, тем очевиднее отличия.

У маски грубая, приплюснутая морда – почти как у млекопитающего, но не совсем. Рот закрыт, но огромная челюсть ясно дает понять, сколько там зубов и какие они огромные.

Смотрим. Смотрим.

Теперь маска напоминает горгулью, вырезанную из камня, о чем-то предупреждающую, отгоняющую злых духов и всех духов вообще. Выглядит нечеловечески, но создана совершенно точно человеческими руками.

Маска уродливая, гротескная и очень-очень знакомая. Мы не можем оторвать от нее взгляда, потому что все эти монстры – отражения нас самих.

Глава 4. Прошлое: Питч (ч. 2)

Клео приподняла маску, зажав ее макушку между пальцами.

– Выглядит так себе, я в курсе, – сказала она, просунув кулак внутрь, как в тряпичную куклу. Ее рука не заполняла пространство полностью, и черты лица на маске были вялыми, искаженными, словно на не совсем ожившей картине Мунка или Дали. – Но смотрится хорошо.

– Похоже, носить это предстоит мне, – сказал я.

– Да, – подтвердила Валентина.

– Весь фильм?

– Довольно долго.

О создании масок я знал даже меньше, чем о съемках фильмов. Но все же спросил, не нужен ли им слепок моей головы или лица, чтобы убедиться, что маска будет сидеть как следует.

– Возможно, тебе придется покороче подстричься. Но мы можем сделать другую прическу или выровнять длину, – сказала Валентина, улыбнувшись Клео.

– Точно! – почти крикнула та. – Другую замутим!

Клео передала маску мне. Латекс был холодным и липким. Хотя, может, холодными и липкими были мои руки, не знаю. Я ощупал маску. Клео заерзала.

О’кей, я был готов к тому, чтобы играть некое существо, – тем более что реплик, как мне сказали, не слишком много. Маска выглядела нелепой, ненастоящей, такие выставляют перед Хеллоуином во всех магазинах. Я собрался было опять спросить, не шутят ли девушки, но побоялся задеть их чувства. Хотел примерить маску, но мне показалось, что в руку вцепится Клео. Если раньше она сидела, опустив плечи, то сейчас склонилась над столом, готовая к атаке.

– Да, сейчас маска не особо впечатляет, – сказала Валентина. – Но когда кто-то ее надевает, это напрягает не на шутку. Расскажи ему.

– Это очень странно. – Клео едва успела договорить, как они обе расхохотались.

– Будь серьезной, – сказала Валентина.

– Я сама серьезность!

Я рассмеялся, хоть и не понял, чего это они. Решил, что надо мной издеваются. Выпустил маску из рук. Она упала на стол.

– Девчонки, вы стебетесь. Достали уже.

Они заверили меня, что не издеваются. Тогда я спросил, почему они смеются, и девушки расхохотались еще пуще. Наконец Валентина сказала:

– Потому что рассказ Клео о маске покажется тебе полным бредом. Но эта история полностью правдива.

И Клео рассказала. В 60-х и 70-х в их родном городе в Род-Айленде закрылся ряд предприятий и произошел отток населения. Тогда три начальные школы объединили в две. Опустевшая школа Маккея, та самая, которая должна была послужить одной из съемочных площадок, теперь притягивала по пятницам и субботам старшеклассников. Считалось, что это секрет, но на самом деле об этом знали все.

Клео, Валентина и еще один их друг, Карсон, который тоже удостоился роли в фильме, ходили туда по воскресеньям или по будням после школы, когда там никого не было. Иногда, обычно летом, Клео ходила туда одна. Она садилась в каком-нибудь классе и писала короткие рассказы, не более одного-двух абзацев, о тех, кто, по ее мнению, мог здесь учиться и учить.

Вернувшись из колледжа домой и узнав, что Валентина планирует снимать кино – короткометражное и, возможно, даже полнометражное, – Клео захотела написать сценарий, где местом действия была бы школа. Прошлой весной она впервые за много лет вернулась туда, ища вдохновение для сюжета. В одном из классов на втором этаже были свалены в центре комнаты оставшиеся парты. Большинство из них были безнадежно сломаны или искорежены. На улице было светло, но сквозь молочно-белые, покрытые катарактой окна проникало совсем немного света. В классе царил полумрак. Если прищуриться, груда бумаги на столе напоминала заросли голых веток. На полу среди остатков парт привлекал внимание темный комок, напоминающий голову. Клео обошла парты, приглядываясь, пытаясь убедить себя, что это не голова, но чем дольше она смотрела, тем отчетливее видела именно голову. И там, в одиночестве, в пустом классе заброшенной школы, в умирающем городе, в умирающем мире, ей показалось, что она увидела глаза. Ей показалось, что она увидела, как они моргнули.

Говоря об этом, Клео рассмеялась, но не так, как обычно. Смех бывает разный, правда? Она рассказала, как в панике ринулась прочь из школы, стуча и шлепая ногами, не смея дышать. А когда выбежала из здания, жизнь, казалось, разделилась на «до» и «после». Клео поправила себя: жизнь, конечно, осталась прежней – и здесь, единственный раз за весь рассказ, она запнулась, не в силах подобрать слов. Мир был прежним, но открылся с новой стороны. Даже если она видела не голову, голова вполне могла там быть.

Клео никому не рассказывала об увиденном, пока несколько недель спустя не показала Валентине первый вариант сценария. Вернувшись в дом, в котором выросла, в свою спальню, она целый день, а также все следующее утро убеждала себя, что не видела никакой головы, а если это и была голова, то ненастоящая, никогда не бывшая частью человеческого тела. И у ненастоящей головы, конечно, не было глаз, которыми та могла бы моргать.

На следующий день, ближе к вечеру, девушка вернулась в школу, но вместо тетради принесла фонарик, длинный и тяжелый, как дубинка. Клео стояла у подножия бетонной лестницы и смотрела на кирпичное здание, такое большое… а потом уставилась на щель в приоткрытой двери и вспомнила, как там пусто, как ужасно и прекрасно было чувствовать себя одной в этой пустоте. Так что она прокралась обратно в школу и стала слушать звуки, которых там больше не было, которые не услышит никто, кроме нее. С колотящимся сердцем она поднялась по лестнице на второй этаж и прошла в класс в другом конце коридора. Все было на своих местах, все было там же, где и раньше. Она сказала «извините», как бы ни к кому не обращаясь, и включила фонарик. Тот прожег темноту лучом, и голова оказалась маской.

Клео подумала, что под маской может до сих пор быть голова, что маска просто скрывает лицо, но и сама в это не верила. Она призналась, что разочароваться в маске было странно. Будто стало досадно, что голова не настоящая (я сказал, что это вовсе не странно). Клео разгребла ворох бумаг на столе, освобождая место в центре. На полу не было ни крови, ни следов от шеи (мы хихикнули над такой формулировкой, «следы от шеи»). Она постучала по маске фонариком, и та свалилась, обнажив белую шею… точнее, основание. Позже, уже дома, Клео осторожно сняла маску с безликой головы из пенопласта. Пенопласт был как мука: крошился в руках, расслаивался и распадался. В том классе пол между партами был покрыт толстым слоем пыли и усеян гранулами пенопласта. Там, где лежала голова, плитка была вся исцарапана, и чем дольше Клео смотрела, тем больше убеждалась, что царапины были нанесены намеренно.

Клео решила, что, раз она забирает маску и та послужит источником вдохновения, надо оставить вместо нее что-то вроде подношения, что-то от себя. Подарок за подарок. Она уложила пыль так, чтобы засыпать царапины на полу, а затем написала на пыли то, что, по ее мнению, должно было стать первой строчкой сценария. А когда месяц спустя привела в класс Валентину, парты остались нетронутыми, но надпись в пыли оказалась стерта.

Я не поверил в ее историю с маской, о чем и сообщил несколько раз. Девушки настаивали, что Клео говорит правду. Я вслух размышлял, не сцена ли это из фильма. Валентина сказала, что такая мысль у них была, но они передумали. Решили оставить маску загадочной, без точного происхождения.

Я взял маску в руки и еще раз осмотрел. Ничего похожего никогда не видел, но что-то знакомое в ней все-таки было. Я предположил, что Клео и Валентина сами ее и сделали, а историю про́клятой маски придумали, чтобы дополнить роль деталями.

– Кто сказал «проклятая»?

– Я не говорила «проклятая», – хором заявили они.

– Ну, я предположил. Все, что теряется в таком месте, проклято.

– Но ведь маска найдена, а не потеряна. И как она может быть проклята? – спросила Валентина.

Я пожал плечами. Настала моя очередь заикаться и запинаться, молоть всякую чушь, которую я вовсе не имел в виду. Возможно, мы снимаем фильмы, потому что слова часто подводят.

– Я… я не знаю… наверное, она была проклята, когда случилось то, что привело к ее потере.

– Маску не теряли, – сказала Клео. – Ее оставили там специально.

– По-моему, звучит еще гаже, – усмехнулся я. Надеялся, что они засмеются, но никто не засмеялся.

С момента съемок до 2008 года, когда Валентина организовала «утечку» в Сеть, прошло пятнадцать лет. Я серфил интернет часами, ездил по магазинам костюмов, но так и не нашел другой маски, выглядящей точно так, как эта.

Глава 5. Настоящее: Режиссер (ч. 1)

Несколько месяцев я провел в телефонных переговорах с самыми разными режиссерами, обсуждая потенциальную перезагрузку фильма. Они, как правило, задавали об оригинальном фильме одни и те же вопросы: об атмосфере на съемочной площадке и о работе Валентины. Никто из них не спрашивал о… скажем так, последствиях. Никто не спрашивал напрямую о Клео, хотя о сценарии и предлагаемых изменениях говорили. Я никогда не насмехался над их предложениями. Издевательство не входило в мои обязанности номинального помощника продюсера. Я знал, что моя роль в «команде перезагрузки» – проявлять энтузиазм, что бы они ни говорили, и играть роль талисмана, живой реликвии из времени, которого никогда не было. Мне нравится думать, что я исполнил эту роль по-своему.

Мимоходом проявил интерес и один крупный режиссер. Он начал разговор со слов: «Эй, брат, рад наконец познакомиться», – как будто всю жизнь ждал такой возможности. Подобный псевдоголливудский энтузиазм был обычным делом, как и «пошел ты» при рукопожатии. А у этого парня энтузиазм сочетался с безграничным эгоизмом, порожденным неоспоримым талантом, выросшим в колосса в оранжерее богатства и власти. Его самовлюбленность отличалась от той, что была присуща Валентине. Валентина была честнее, так как действовала из отчаяния, из желания бороться и воплотить идеи.

Режиссер подробно описал, что он хочет изменить, в том числе добавил пояснения: как развивается сюжет и почему именно так; как должен преобразиться мой персонаж. Сказал, что за мрачными странностями «Фильма ужасов» скрывается концепция высокого уровня, которая может выстрелить так же, как «динозавры на острове». Мол, она такого масштаба, что другие потенциальные режиссеры не справятся. На протяжении всего разговора он только и говорил: «Это концепция динозавра на острове». Я знал, что он имеет в виду франшизу «Парк Юрского периода» (ненавижу себя за многое, но одним из самых вопиющих преступлений против человечности считаю употребление слова «франшиза» для описания фильмов). Чтобы выяснить, насколько режиссер терпелив и готов работать с людьми, ну и просто подразнить, я сказал, что не видел фильм «Остров динозавров». Положил перед собой ноутбук и сообщил, что рейтинг кассовых сборов семейного приключенческого фильма 2014 года на IMDb составил 3,6/10. Наивно и тщеславно с моей стороны было полагать, что я отпугнул этого человека от нашего проекта, но мне нравится так думать.

Сегодня я первый раз увижу нашего нового режиссера Марли Бутон, она подписала с нами договор. Уроженка Канады, представительница поколения Икс, сняла на гранты три независимых фильма ужасов о сверхъестественном. Последним из них стала экранизация культового романа Элизабет Хэнд, ну того, про оборванца в заброшенном доме. В США фильм вышел в полный прокат. Учитывая сложность материала, фильм стал неожиданным хитом, да еще в период пандемии, когда почти никто не ходил в кино. Это принесло Марли славу. У нее репутация своего рода затворницы: она не любит внимание и не живет в Лос-Анджелесе постоянно.

Марли назначила встречу в своем доме в Лорел-Каньоне, знаменитом пригороде Голливудских холмов. Меня обеспокоила необходимость ехать в этот район. Дороги крутые, узкие, логистика совершенно непонятная, как варикозные вены. Дома стоят друг на друге, как мозаика, в горный ландшафт вписаны так, что поневоле задумываешься об оползнях и землетрясениях. Путь почти постоянно в гору, и движок моей малышки на четыре цилиндра бесконечно ревет. Я боюсь, что все на меня смотрят, все слушают, из-за штор и тонированных стекол втайне судят. После десяти минут насилия над рулем я как могу паркуюсь прямо на дороге и включаю аварийку. Думаю, как лучше повернуть колеса – к обочине или от нее, на таком-то крутом подъеме. Если вдруг пойму, что ошибся, придется исправлять.

Подхожу наконец к дому. Скромное одноэтажное белое бунгало с отштукатуренными стенами и гаражом под террасой. Марли здоровается со мной на крыльце и говорит, что ее напарница Кейт, автор и разработчик видеоигр, сейчас занята в «Зуме», так что нам придется пообщаться на заднем дворе. Следом за ней я обхожу дом, захожу в беседку, огороженную деревьями и кустарниками. Мы садимся за стеклянный столик на четверых. Зонтик раскрыт, хотя сейчас и не нужен: благодаря дому и деревьям в тени весь двор, и здесь как минимум на пять градусов прохладнее, чем перед домом. Мне жарко, как будто это я прошел полпути в гору, а не машина. Я усаживаюсь, а Марли исчезает и возвращается с двумя стаканами воды со льдом. Марли – белая женщина, спортивная, с седеющими каштановыми волосами, собранными в аккуратный боб. На ней черная рубашка, джинсы с высокой талией и шлепанцы.

Начинаем мы со светской беседы. Марли рассказывает мне, что они с напарницей живут в Ванкувере, но снимают дом здесь, как правило, на два-три месяца, в зависимости от расписания и задач. Кейт – астматик, так что качество воздуха для нее критически важно. Тоскливо выслушиваю что-то об индексе качества воздуха и о содержании твердых частиц.

После некоторого молчания Марли спрашивает, чем я занимался, кроме перезагрузки фильма.

– Две недели назад я подписал контракт на написание книги о моем опыте на съемочной площадке и за ее пределами, в том числе о том, что происходит сейчас со съемками перезагрузки и что может произойти потом. Так что считайте, что вы уже в книге. Сначала будет только подкаст, а если получится, то можем и в печать.

– Прошу, будьте ко мне снисходительны. И поздравляю!

– Спасибо. Само собой. Но я, похоже, откусил больше, чем могу прожевать.

– Я уверена, будет здорово, – говорит она. – Не то чтобы я что-то смыслила в написании книг, но… Можно спросить, чем вы занимались до подписания этого контракта? Простите, не хочу говорить как на собеседовании, мне действительно любопытно.

– Ничего стоящего упоминания, – отвечаю я. – Жил, как паразит, за счет чужой доброты. Кстати, о паразитах. Продюсер Джордж сказал, что в прошлую пятницу вы официально подписали договор.

Марли смеется. Громко, коротко, отрывисто. Я вспоминаю смех Клео.

– Я уже начала работать над сценарием, его почти не придется дорабатывать.

Я киваю, хотя вопросов мне никто не задавал. Она продолжает:

– Если серьезно, я планирую просто добавить немного основательности, нарастить соединительную ткань между некоторыми сценами. Там-сям фрагменты и, возможно, сделать подлиннее концовку. Хотя нет, «сделать подлиннее» тут не подходит. Как насчет небольшой ложки дегтя? Например, наложения большего количества текстур? Посмотрим, что я буду чувствовать, когда доберусь до финала. Я ничего не сокращаю, в том числе то, что обычно остается вне сценария. Я солидарна с Валентиной и Клео: актерам этого фильма тоже важно открыть для себя темные уголки сюжета. Думаю, именно в этом иногда и заключается жизнь истории. Режиссеру трудно такое признавать.

Я выражаю согласие и даже не вру.

– Я удивлен, что ваше мнение разделяют финансисты.

– Позвали канадского режиссера, а самим нужен только грант.

Я склоняю голову. Ошеломленный, завороженный, сбитый с толку.

– Простите, я всю неделю перешучивалась так с Кейт. Изначально продюсеры были заинтригованы, скажем так, моим послужным списком в получении грантов в Канаде. Но, как оказалось, студия оплачивает все счета. Они убеждены, что фэндом «Фильма ужасов» покажет себя с лучшей стороны.

– А вы что думаете?

– Мне удалось убедить студию, что фанаты объявятся, но только если мы максимально приблизимся к фильму, который они никогда не видели. Я настояла на использовании оригинального сценария. Как уже сказала, все изменения будут косметическими.

– Интересно и поразительно, честно говоря. Я думал, если фильм когда-нибудь снимут, нужно будет сгладить все неровности и острые углы, а в титрах будут яркое солнце и сияющие глаза.

– Я бы так не сняла.

– Ну это вы сейчас так говорите. Подождем пробных показов, ладно?

– Обсудим, когда придет время.

– Позвольте сыграть адвоката дьявола. – Я поднимаю руки, как бы говоря, что в рукавах ничего не припрятал, у меня и рукавов-то нет. – Вы беспокоитесь, что может получиться как у Гаса Ван Сента в его покадровом, посценном ремейке «Психо»?

– Не совсем. Если бы люди могли увидеть тот фильм, который сняли вы, я бы подошла к перезагрузке по-другому – и не факт, что вообще взялась бы за нее.

– Момент повторить невозможно, особенно потерянный. Правда?

– Речь не идет о воспроизведении конкретного момента. Фильм – любой, даже провальный – это разговор со зрителем, который сам выбирает, куда погрузиться. Этот фильм расскажет правду об эмоциях, которую можно передать только языком кино и ужасов. Если мы все сделаем правильно, фильм и сейчас заговорит с нами так, как это было бы тридцать лет назад. И как это будет через тридцать лет, если кто-то из нас все еще останется здесь, проецируя кино на стены разрушенных зданий.

Пока Марли разглагольствует, я наклоняюсь к ней, становясь таким же серьезным. Ставлю локти на стол и подпираю кулаками подбородок. Она несет претенциозный бред, и мне это нравится. Хочется поверить. Претенциозно – не значит лживо. Я откидываюсь на спинку стула.

– Слишком замысловато для слэшера.

Марли делает глоток воды.

– Продюсер Джордж сказал то же самое.

– Черт, забудьте, что я сказал. Беру свои слова обратно!

– Да уж, лучше возьмите. – Она смеется и теперь сама склоняется ко мне, прижимает ладони к стеклянной столешнице, растопыривает и разминает пальцы, похожие на паучьи лапки. – Если не возражаете, я спрошу. Вам тяжело? Так и должно быть.

Я мог сумничать и притвориться, что не понимаю, о чем это она. Но Марли этого не заслуживает. По крайней мере, пока.

– Не так тяжело, как раньше.

– Вы так думаете. Но что будет, когда вы окажетесь на съемочной площадке?

– Сейчас все это – абстрактная болтовня. Я не знаю, что ответить, пока не окажусь там.

– Если быть до конца честной… – Она делает паузу и ухмыляется.

– Началось.

– Я восхищаюсь и «Фильмом ужасов», и Валентиной Рохас, но мне трудно привыкнуть к работе с вами.

– Понимаю. Правда. Хотя именно вы пригласили меня к себе. Позвольте уж теперь зайти в дом.

– В мой дом вы не заходили.

– Образно говоря.

– Само собой.

– Не знаю, что сказать. Мне тоже трудно с собой работать.

Марли замолкает. Медленно принимает позу сидя, отлипнув наконец от стола. Выглядит практически царственно. Не знаю, что там у нее в голове… Хотя, может, и знаю. Думает, что я ужасный человек и общение со мной может ее запятнать, но создание фильма того стоит. Этот бартер, этот обмен ужасами необходим, чтобы фильм был таким, каким Марли хочет его видеть.

– Когда начнутся съемки, – добавляю я, – обещаю не нависать над вами, ежедневно все комментируя. Как часто я буду появляться на съемочной площадке, зависит от вас.

– Частью моего предложения к студии, – говорит она, – и, скорее всего, они поэтому и согласились в конечном итоге – было ваше участие в съемках.

– Что?!

Мозг взрывается. Тридцати лет как не бывало. Я снова за тем столиком в Провиденсе с Валентиной и Клео, и они снова просят меня стать Глистом. Я не могу сказать нет, не смею отказываться, выбора нет, выбор – это иллюзия. Я так и не встал из-за этого столика, и все, что произошло с тех пор, было сном, который до сих пор не закончился. И самая ужасная мысль: возможно, этот сон не закончится никогда.

– Простите, что обрушила это на вас так, – говорит Марли, – но я хотела рассказать об этом лично, прежде чем мы отдадим контроль продюсерам и менеджерам.

Я моргаю, ерзаю, провожу рукой по волосам и ерошу свою жесткую бороду.

– Ух. Хорошо. Да. Думаю, я понял. Я буду играть отца Карсона, верно? Не уверен, что голос достаточно грубый. Как вы знаете, в первый раз у меня не очень получилось.

– Нет. Вы повторно сыграете свою роль. Хотя бы отчасти.

ИНТ. КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глист вертит головой в маске во все стороны, дергается, как пойманный в ловушку жук, как богомол, свернувшись на стуле калачиком. Мы слышим, как он часто дышит.

Карсон и Валентина приседают перед ним. Они расшнуровывают его кроссовки, снимают их и носки. Затем встают, берут его за руку и осторожно помогают встать из-за парты.

Глист встает, но не в полный рост. Он согнулся в три погибели, но, похоже, готов бежать.

Клео достает из БУМАЖНОГО ПАКЕТА ножницы и протягивает их Карсону.

Карсон медленно берет нижнюю кромку рубашки Глиста и просовывает ткань между раскрытыми лезвиями ножниц, напоминающими клюв. Он делает надрезы, прорезая ткань вверх, до груди Глиста и дальше к шее.

Карсон режет, Валентина срывает рубашку, но непослушный воротник остается, не поддается ножницам.

Глист задирает голову к потолку, подставляя горло и нижние края МАСКИ.

Нижнее лезвие ножниц тупым концом прижимается к тонкой детской шее.

Руки Карсона сжимаются, трясутся от напряжения. Он пытается сомкнуть лезвия, пока наконец не раздается резкий щелчок и ножницы не прокусывают воротник.

Глист прижимает ладонь к шее, подносит к лицу, проверяя, нет ли крови. Он делает так несколько раз, словно не веря в то, что видит.

Ребята указывают на его джинсы и похлопывают по ним.

Он понимает их жесты. Расстегивает джинсы, позволяет им упасть, как занавеске, и выходит из штанин.

Клео собирает одежду и складывает ее в БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

Карсон прячет ножницы в задний карман.

Валентина отодвигает парту от двери ПОДСОБКИ.

На Глисте остались только МАСКА и поношенные темно-синие трусы-боксеры с ширинкой на пуговицах. Он не знает, куда деть руки. То складывает их перед промежностью, то прижимает к безволосой, покрытой мурашками и прыщами груди. Без одежды он кажется еще худее, почти истощенным. Ребра и ключицы торчат наружу. Острые плечи расслаблены, руки болтаются.

Трое ребят окружают Глиста, кладут руки на его поникшие плечи и осторожно поворачивают лицом к ПОДСОБКЕ.

Он сгорбился в защитной позе. Позвонки выпирают, как у динозавра.

Подростки медленно заталкивают его в ПОДСОБКУ и закрывают дверь. Он все так же стоит лицом к задней стене.

Ребята стоя наблюдают за дверью ПОДСОБКИ.

Они слышат, как руки Глиста шарят, стучат, как дребезжит и медленно поворачивается дверная ручка. Дверь со скрипом приоткрывается примерно на дюйм.

Валентина двумя руками с силой захлопывает дверь.

Они продолжают смотреть. Тянутся мучительные секунды. Дверь остается закрытой.

Спрятав Глиста, ребята выходят из класса.

Мы остаемся в КЛАССЕ, на общем плане – комната и доска.

Валентина и Клео продолжают болтать об учителях до тех пор, пока их голоса не затихают вдали.

КЛЕО (за кадром): Помнишь миссис Хорс?

ВАЛЕНТИНА (за кадром): Конечно!

КЛЕО (за кадром): А мистера Шарпа?

ВАЛЕНТИНА (за кадром): В его раздаточных материалах вечно были закладки и шпаргалки.

КЛЕО (за кадром): Он собирал нашу чертову домашку.

ВАЛЕНТИНА (за кадром): И никогда не возвращал.

Мы продолжаем смотреть на доску в другом конце комнаты, пока не затихают голоса ПОДРОСТКОВ.

Мы пытаемся прочитать надпись на доске, хотим знать то, что узнала Клео. Но кадр не фокусируется, слишком далеко. Мы ничего не видим.

Дверь ПОДСОБКИ с щелчком открывается, но всего на дюйм.

КАМЕРА медленно приближается к двери и щели в ней, будто зная, что нам не терпится заглянуть внутрь.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

Глава 6. Прошлое: Отель

Я был единственным актером и членом съемочной группы, кто тоскливо отсиживался в отеле «У Говарда Джонсона» на окраине Провиденса. Кто-то ездил на съемки сразу из дома, а другие останавливались в высотном бизнес-отеле класса люкс «Билтмор», который работал уже семьдесят лет. Номера там душили роскошью, но внутри было пыльно, а лампы светили тускло.

Валентина не хотела, чтобы я общался с другими участниками съемок: так вокруг меня создавался ореол загадочности. Как она объяснила, некоторая изоляция тоже поможет сосредоточиться на персонаже и актерской игре.

Накануне первого дня съемок я пять раз перечитал отрывки. Заканчивалось все тем, что ребята собрались у заброшенной начальной школы. Само собой, я не знал, как далеко все зайдет.

Никто не рассказывал мне, как исполнять роль, но представить себя Глистом было легко, и я представил. Я наделил его своим школьным прошлым, перечислил вкратце самые неприятные воспоминания, впечатления, беспорядочные вспышки агрессии (как во всех школах и подростковых сообществах), добавил личные неудачи и стремления, закодированные в ДНК… Эти раны не отболели до сих пор, но, чтобы вспомнить свою бытность подростком и воспроизвести атмосферу безразличия и уныния, пришлось потратить невероятно много усилий. Я верил, что найду Глиста именно там. В бесчисленных часах, которые я проводил в одиночестве перед теликом или молча с семьей, чьи жизненные трудности и социальное положение были далеки и чужды, словно другие галактики. В наушниках «Уокмен», нацепив которые я лежал в постели и слушал музыку, пялясь на пожелтевший потолок. В прыжках с баскетбольным мячом по неровной асфальтовой площадке на заднем дворе (и опять-таки в одиночестве). В то время я мечтал о спортивных достижениях, хотя уже пробовался в команду для новичков, но не прошел отбор и больше не пытался.

Я не думал, что Валентина и Клео рассчитывали на экзистенциальные переживания, на терзающие меня скуку и тоску, но решил, что это на пользу, ведь в первой сцене ребята идут по улице втроем, практически игнорируя моего персонажа. Действуя согласно логике эмоций, я вживусь в роль Глиста настолько, что стану им.

В перерывах между чтением я мерил шагами гостиничный номер. С весьма высокой вероятностью фильм окажется пшиком, совершенно незначительным событием в мире кино и в моей жизни. Но что-то внутри знало: завтрашний день станет судьбоносным. Сколько их у нас бывает? И как часто мы осознаем значимость таких дней до того, как они наступят? Я был в предвкушении и в то же время в ужасе.

Два вечера спустя Клео выдала мне отрывки со сценами в классе, где на Глиста надевают маску и запирают его в подсобке. Я не боялся, что маска будет неудобной или что ее придется носить слишком долго. Внутренности сжимались совсем от другого. От мысли, что я сниму рубашку и штаны перед камерой, у всех на глазах. Раздеться в классе, заброшенном или нет, – один из страшнейших моих кошмаров. И теперь этот кошмар стал явью.

Я позвонил в номер Валентины, но она не ответила. Позвонил Клео. Она трубку подняла, но говорила невнятно и невпопад, будто я разбудил ее с утра пораньше. Прощаться, однако, не торопилась.

– Какие-то вопросы по сценарию? – Она догадалась, зачем я звоню.

– Не совсем. – Я постарался замаскировать неловкость, вызванную требованием разоблачаться на камеру. Да, я сказал «разоблачаться», причем несколько раз, хотя слово это звучало нелепо. Клео, надо отдать ей должное, прекрасно поняла, что стоит за моими словами, и проявила все доступные ей терпение и доброту.

Но при этом она оставалась все той же недосягаемой Клео. Она не была бесчувственной, нет. Ей было не плевать на мои слова. Похоже, Клео, наоборот, переживала за меня слишком сильно. И недосягаемость выглядела больше как смирение: что бы любой из нас ни говорил и ни делал, она всегда отчетливо видела исход событий.

Клео сказала, что понимает мою неловкость, и уверила, что оголение необходимо для истории. Будь иначе, сценарий не требовал бы подобного. Формулировка была такая, словно обнаженной плоти требовал сценарий, а не автор.

Я промолчал, а она, видимо, тоже почувствовала себя неловко и зачастила, мол, на съемочной площадке никто не будет комментировать и ругать мою внешность, мы ведь тут все профессионалы. Подумала еще и сказала, что я прекрасно выгляжу, что мне нечего стыдиться и что она хотела бы завтра обсудить это лично.

Я поблагодарил Клео, хотя на самом деле был в панике. Я уж было понадеялся, что, выслушав мой протестующий лепет, она позволит накинуть еще хоть что-нибудь. Может, хотя бы шорты и майку? Я знал, что теоретически могу немного на нее надавить: скажу, что не приду на съемки, и им хана. Но эта угроза изначально казалась бы блефом. Думаю, Валентина и Клео понимали, что я не уйду, несмотря ни на что, – еще одна причина, по которой я получил эту роль. Ума не приложу, как они это поняли, может, на лице написано. Мне кажется, большинство из нас носит на лице отпечатки личности, характера, и их видно не хуже, чем открытые эмоции простодушных людей. Я сказал Клео, что согласен играть, не зная дальнейшего сценария, но мне нужны гарантии, что не придется «разоблачаться» дальше трусов. Вздохнул, поняв, что слишком легко и быстро сдался и теперь умоляю: «Пожалуйста, не унижайте». Клео пообещала, что трусы в любом случае останутся, хотя Валентина может попросить сменить темно-синие боксеры на белые слипы. Так Глист будет выглядеть еще более жалким. Она даже не запнулась на слове «жалкий» (наверняка и глазом не моргнула, я это почти представил). Я не согласился на смену гардероба, но и не опротестовал такое решение.

Решив / не решив вопрос с одеждой, мы несколько минут просто болтали, надеясь закончить разговор на позитиве. С Валентиной у нас было общее прошлое, пусть недолго и фрагментами, а вот с Клео нас не связывали никакие воспоминания.

– Нравится сниматься в кино? – спросила она.

– Да, – сказал я таким тоном, чтобы было понятно: сейчас никакой радости нет. – А тебе?

– Не знаю. Я пока еще не снималась.

Положив трубку, я опять походил по номеру. Разделся. Так вышло, что на мне были белые облегающие (когда-то) трусы. Я представил в красках, как действую на опережение, предлагая Валентине для сцены эти ношеные растянутые трусы, уже далеко не белоснежные и не обтягивающие.

Я стоял перед зеркалом в ванной отеля. Яркие желтые блики высвечивали мою безволосую грудь, упрямо лезущие прыщи, дряблые мышцы, покатые плечи. Я хаотично, механически поднимал и сгибал руки, крутил и вертел туловищем. Надеялся ощутить хотя бы частично, что это не мое тело, чужое. Не сработало.

Я посмотрел в зеркало и встретил взгляд, полный презрения, как и бесчисленное множество раз до этого. Я видел там того же, кого и всегда – и кого каждый день видят другие. Впрочем… возможно, в этот раз это было не совсем так.

Я вошел в номер и снова перечитал сцену. Пока на Глисте не было маски, на нем оставались штаны и рубашка. Я вернулся в ванную к зеркалу-рентгену, поднес руки к лицу, оставляя между пальцами щели. Я смотрел, тяжело дышал и воображал.

Что ж. Закрытое лицо все меняло. Благодаря маске, видя все остальное, люди не увидят моего лица. Это поможет не столько притвориться другим человеком, сколько скрыть личность, размыть, завуалировать, сделать ее «никакой». Но речь не о том, чтобы зритель что-то на меня проецировал, а…

В маске я могу стать непостижимым, а может, даже неумолимым.

Глава 7. Прошлое: Сцена в классе

Время близилось к ужину. Материал со мной уже отсняли, и я мог бы вернуться в отель, но решил остаться и досмотреть последние сцены на сегодня. Я до сих пор был без шорт и рубашки. На мне были только трусы, плюс в перерывах между съемками я надевал толстый синий халат. Перед началом я так себя истерзал, что, похоже, впал в апатию и оцепенение. Раздеться до поношенных растянутых белых трусов оказалось не так плохо, как я полагал. И в то же время – хуже, чем думал, но в этом я бы даже себе не признался.

Валентину внезапно пробило на «достоверность», и она попросила Клео сыграть запертого в подсобке Глиста. К ее чести, она заметила, что меня нервирует даже тишайший скрип двери.

Валентина выкрикивала простые односложные команды. «Свет! Камера! Мотор!» Она хотела закончить вовремя, чтобы не выбиваться из графика и не начинать завтра съемки на час позже (это правило профсоюза работало несмотря на то, что бо́льшая часть съемочной группы в профсоюзе не состояла). Так что вместо тележки Дэн аккуратно прокрался по классу с переносной камерой. Стояла напряженная тишина, разрядить ее болтовней было нельзя, и у меня возникло навязчивое желание выкрикнуть какую-нибудь чушь, расписать профессиональным кинематографическим языком, что часть истории – небольшая, но, возможно, самая важная – создается без меня. И тут раздался над нашими головами, словно в небесах, голос Валентины:

– Давай, Клео!

Замок подсобки щелкнул, дверь со скрипом приоткрылась на несколько дюймов, и я всем своим существом устремился туда, боясь, что там каким-то образом окажется еще один я.

– Снято, проверьте затвор, – сказала Валентина после третьего дубля. – На сегодня все.

Она хлопнула в ладоши, и съемочная группа подхватила эти аплодисменты. Это уже стало ежедневной традицией.

Клео выскочила из подсобки, красуясь, встряхнула рыжими волосами, безумно улыбнулась, замахала рукой в знак приветствия, захлопала глазами. Дэн сделал вид, что снимает, и крикнул под одобряющий смех остальных:

– Мотор!

Пока наша небольшая съемочная группа заканчивала работу и собиралась, Клео, теперь уже как сценарист, подсела к оператору-постановщику Дэну и делала пометки в большом зеленом блокноте.

Я переоделся под халатом (даже акробаты бы поразились). Карсон, гример, мастер по спецэффектам и последний из четырех главных героев, забрал халат и повесил на «адскую передвижную гардеробную стойку», как подписал кто-то из съемочной группы. С Карсоном мы так и не успели познакомиться. Он учился в той же школе, что и Валентина с Клео, но был на несколько лет старше. Он окончил колледж радиологии и до «Фильма ужасов» был рабочим сцены в Центре исполнительских искусств Провиденса. Я не знал, дружили ли Валентина, Клео и Карсон до съемок, но, скорее всего, да.

По части грима и спецэффектов Карсону помогала его двоюродная сестра Мелани, сокращенно Мэл. До того она занималась свадебными прическами и макияжем. Мэл была очень шумной и умела развеселить, когда атмосфера на съемочной площадке оставляла желать лучшего. Нанося грим очередному актеру, она часто щебетала о своей семье, перескакивая с пятое на десятое. В перерывах между дублями, когда Валентина и Клео сверялись со сценарием, а Дэн – с раскадровкой, Мэл общалась с Карсоном.

Тот в первый же день знакомства сказал, что поближе мы познакомимся на съемках, когда будут утром меня гримировать и делать слепок лица. Слепок стал для меня откровением, если честно.

Но утром вместо обещанной беззаботной болтовни Карсон, пряча глаза за длинной челкой, извинился «за вчерашнее». Я сказал, что извиняться не стоит, что он – не его персонаж. Тогда он извинился за то, что собирался со мной сделать.

Этот диалог повторялся так часто, что уже должен был превратиться в забавную традицию, но этого так и не случилось. Карсон оставался угрюмым и серьезным, ему было со мной некомфортно. Я подумал, что он, должно быть, действует так же, как я, и погрузился в роль Карсона на полную. Почему нет? Может, сам так решил, а может, Валентина дала четкое техническое задание по отыгрышу персонажа. А возможно, он и был тем экранным Карсоном. Клео вот говорила шутливо, что ей даже не приходится играть, а в его случае это могло быть правдой. Они ведь даже имена настоящие использовали именно потому, что отыгрывали какие-то свои альтер эго, пусть даже куда более темные.

Валентина взяла меня за локоть и отвела к доске, где было потише. Каждый вечер после съемок мы решили обсуждать отснятое. Я делился впечатлениями, а она потом торжественно вручала отрывки на следующий день.

Валентина рассмеялась и покачала головой.

– Что? – спросил я, тоже нервно смеясь.

Ее смех перешел в хитрую ухмылку.

– Чудик официально стал Глистом. Я верю и не верю, что у нас все-таки получается.

– Это все ты виновата, – сказал я. – Со своим немецким экспрессионизмом.

– Ты до сих пор не понял? Ты Чезаре.

Я заморгал, вытаращил глаза. А потом понял, что она имеет в виду персонажа из «Кабинета доктора Калигари».

– Ну конечно. А ты, значит, доктор Калигари?

– Я уж думала, не вспомнишь. Уже врезать хотела. Ты сегодня был великолепен. Правда.

– Я просто разделся и надел маску. Подумаешь.

– Прекрати, умей принимать комплименты.

– Ладно, так и быть, приму. Спасибо. Это было, гм, довольно приятно. Может, у меня и получится.

– Это был важный день. Запомни его. Запомни, чтобы завтра, послезавтра или на следующей неделе напомнить себе, что ты справляешься. Потому что дальше будет сложнее и, наверное, не так весело.

– Стоять почти голым в маске, как по мне, тоже не то чтобы весело. – Валентина приподняла бровь, а я покраснел и быстро добавил: – Уверен, остальные, глядя на меня, тоже не кайфуют.

Не обращая внимания на мое самобичевание, она сказала, что у меня завтра (и, возможно, послезавтра) выходной, так как они будут снимать сцены с другими тремя героями в своих домах.

– А посмотреть можно будет?

– Конечно. Спроси у Карсона про график и как добраться. Кстати, завтра и послезавтра отрывков из сценария не жди. Я не хочу, чтобы ты несколько дней мусолил следующие эпизоды со своим участием. Надо сохранить настроение, как сегодня, сыгранное и слаженное.

Клео и Дэн наконец закончили отсматривать дубли, и подружка подскочила к Валентине:

– Извините, что прерываю, но Дэн опять настаивал отснять сперва все школьные эпизоды, чтобы потом не пришлось ломать голову и переделывать.

– И ты отказала, так ведь?

– Да.

Мы с Клео обменялись быстрыми кивками и похвалили работу друг друга.

– Так, пока вы обе здесь, – сказал я. – Меня сегодняшняя сцена смутила. Я представлял себе несколько иное, когда вы рассказали про фильм ужасов. Я разве не главного гада играю? Я-то думал…

– Может быть, – ухмыльнулась Валентина.

– Ну вообще, – подхватила Клео, – мы все для кого-то гады.

– Как глубоко, Клео. – И девчонки начали перешучиваться.

– Как река.

– Или озеро.

– Нет, река.

– Большинство рек мелкие.

– Не все.

– Почему не океан?

– Слишком глубоко.

– Как насчет фьорда?

Я не хотел перебивать, но, если бы я молчал и дальше, они так и тараторили бы всю ночь.

– Эй, – сказал я, – мне тут идея пришла. Как думаете, я могу остаться здесь, в классе, на ночь? Понятия не имею, что там дальше по сценарию, все дела, но Глист, полагаю, остался тут, в школе. – Я сделал паузу, ожидая, что кто-нибудь что-нибудь скажет, но девушки молчали. – Да и просто… чтобы лучше войти в образ, как вы хотели. Может, мне стоит остаться здесь хотя бы на несколько часов, посидеть в одиночестве, собраться с мыслями. Я могу закрыть дверь, когда буду уходить. Это несложно. – Входы в школу и двери классов запирались на цепочку.

Валентина и Клео переглянулись.

– Тебе не обязательно идти на это, – сказала Валентина. – Ты усердно трудишься, мы знаем.

– Не думаю, что это хорошая идея, – добавила Клео и оглядела комнату, как будто боялась, что нас могут подслушать.

Я принялся разглагольствовать, что если останусь здесь хотя бы на несколько часов, то местные ребята не станут вламываться, увидев припаркованную машину. Может, даже свет оставлю.

– Никакого света, – сказала Валентина. – Генератор не может работать всю ночь.

– А, точно. Ну, если что, у меня есть фонарик.

– Не страшно будет остаться тут одному? – спросила Клео. – Я бы испугалась. Не выдержала.

– И это мне говорит девушка, забредшая сюда и нашедшая маску, да?

– Вот именно! – всплеснула руками Клео.

– Поверь мне, – сказал я, – когда станет совсем невмоготу, я уйду. Возможно, уже минут через десять. Слушайте, я должен попробовать остаться. Серьезно.

– Я согласна, – пожала плечами Валентина. – Чезаре хочет побыть у себя в кабинете?

– Кто такой Чезаре? – спросила Клео, и тараторки завели новую шарманку.

– Подруга, кино смотреть надо.

– Я их тонну посмотрела.

– Старые фильмы посмотри.

– Старые тоже смотрю.

– Фильмы 70-х – это не старые. Не считается.

– Считается.

– Черно-белые фильмы смотри.

– Я смотрела! «Молодой Франкенштейн».

– Не то.

– «Психо», «Ночь живых мертвецов», «Тварь из Черной лагуны»… – продолжала перечислять Клео, пока они двигались к выходу. В конце концов я остался у доски один.

ИНТ. ДОМ КЛЕО, СПАЛЬНЯ – НОЧЬ

Перед нами другая комната, но там тоже темно.

Клео щелкает настенным выключателем, тусклая лампа на потолке оживает, словно от дуг электрических искр в лаборатории Франкенштейна.

Девушка обходит комнату, включая ночники, по одному с каждой стороны кровати, и торшер в углу.

Комната маленькая. В целом тут порядок. Ну, порядок для подростка. Во всяком случае, кровать заправлена.

У окна стоит маленький деревянный столик. Он завален баночками с краской, кисточками, другими материалами. Судя по всему, среди них есть и человеческая голова. Мы мельком видим стол и голову на нем, пока внимательно осматриваем комнату.

Возможно, голова нам только мерещится. Внимание смещается на стены, просто залепленные полотнами. Но все они пусты. Пустые белые прямоугольники.

Девушка вынимает кнопки из нижних углов самого большого полотна, висящего на задней части шкафа. Закатывает нижнюю часть постера, демонстрируя рисунок на обратной стороне.

Клео рассматривает перевернутый постер с Кожелицым из фильма «ТЕХАССКАЯ РЕЗНЯ БЕНЗОПИЛОЙ». Лицо ее сосредоточено, она напряжена. Выглядит это все непонятно. Мы не знаем, о чем она думает, и не сможем узнать никогда. Ее разум – как и разум любого другого – это перевернутый постер.

Мы предполагаем, что остальные постеры в спальне Клео – тоже по мотивам фильмов ужасов. Должно быть, она скрывает их от своих властных и гиперопекающих родителей.

А теперь прикинем варианты посложнее. Может, она перевернула постеры, потому что фильмы ей не нравятся? Может, многие из них только тоску навевают? С отстойным кино ведь как: оно предсказуемое, шаблонное, и ты чувствуешь себя в безопасности, понимаешь, что все плохое там, на экране. Задача фильмов ужасов обратная, разве нет?

Но все-таки Клео смотрит каждый фильм ужасов, какой только может, снова и снова. Покупает постеры и рассматривает их до тех пор, пока не перевернет. Она надеется рано или поздно набрести на фильм, который изменит ее жизнь в совершенно неожиданную сторону.

В дверь спальни стучат.

Клео прикрепляет постер на место и откликается.

КЛЕО: Да?

Дверь остается закрытой. Девушка плюхается на кровать.

МАМА (за кадром): Ты поела?

КЛЕО: Попозже поем.

МАМА (за кадром): Только что звонила мама твоего друга. Спрашивала, нет ли его у нас.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КАРСОНА, КУХНЯ – НОЧЬ

КАРСОН (как будто отвечая маме Клео): Его здесь нет.

Кухня маленькая, выдержана в естественных тонах. Карсон сидит за кухонным столом, доедает рис с курицей и кукурузой, запивает все это шоколадным молоком из большого стакана. Он сидит спиной к дверному проему – порталу, ведущему в другие части дома.

Мы видим его из-за спины ОТЦА – нечеткой, размытой фигуры. Создается впечатление, что Карсон – маленький ребенок, папа же широкоплечий, с мощными ручищами. Он большой и страшный, как и все отцы. Возможно, в голову придет сравнение страшного ОТЦА с Минотавром, что бродит по дому, как по лабиринту.

ОТЕЦ: Ясен хрен, Шерлок недоделанный. Я не слепой. Но вы же с ним виделись?

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ ВАЛЕНТИНЫ, ГОСТИНАЯ – НОЧЬ

ВАЛЕНТИНА: После школы я его не видела, мама́.

Валентина что-то пишет в блокнот, даже не поднимая глаз. Она лежит на полу на животе, опершись на локти. Учебники и тетради разбросаны вокруг беспорядочно, как в тесте Роршаха.

Гостиная, как и весь остальной дом, огромная. Ковер, на котором лежит Валентина, вполне мог бы послужить спасательной шлюпкой посреди моря твердой древесины.

МАМА́ (за кадром): Ох. Я надеюсь, с ним все в порядке.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ЭКРАН ДЕЛИТСЯ НА ТРИ СЕГМЕНТА – ДОМ КАЖДОГО ИЗ РЕБЯТ

КЛЕО: Я тоже надеюсь.

КАРСОН: Я тоже надеюсь.

ВАЛЕНТИНА: Я тоже надеюсь.

В КАДРЕ ВИДНЫ ЛИЦА ВСЕХ ТРОИХ

МАМА (за кадром): Я уверена, все в порядке.

ОТЕЦ (за кадром): Я уверен, все в порядке.

МАМА́ (за кадром): Я уверена, все в порядке.

Мы не знаем, на кого смотреть внимательнее, кто врет лучше, чей взгляд ясно говорит, что ничего не в порядке, кому, может, даже не терпится расколоться и сказать правду. Мы не знаем, кому из ребят поверят родители. Мы не знаем, кто из них больше всех радеет за план, кому пришлось смириться, кто больше всех боится и кому больше всех стыдно.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КЛЕО, СПАЛЬНЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео закрывает лицо подушкой.

МАМА (за кадром): Папа спрашивает, говорила ли ты с тренером по теннису.

КЛЕО: Нет, мам. И не буду. Прошу, объясни папе, что значит «я ухожу».

МАМА (за кадром): Это значит, что ты поговоришь с ней завтра после школы, правда?

Клео не отвечает, указывая пальцем на дверь.

МАМА (з/к, прод.): Ну я же шучу. Пожалуйста, не забудь поесть.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КАРСОНА, КУХНЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

ОТЕЦ (за кадром): Не говори пока маме, если спросит. Она разволнуется и начнет тебя опекать еще больше. (Он смеется, хотя ничего смешного в этом нет. Его смех звучит как угрожающее фырканье.)

КАРСОН (с ноткой вызова в голосе): То есть я не могу позвонить маме?

ОТЕЦ (за кадром): Я бы не стал.

Силуэт отца до сих пор расплывается, это в целом расплывчатый персонаж. Это говорит о том, что отец всерьез разочарован в сыне, который совсем на него не похож и не собирается походить. Он сам-то не то чтобы образец мужественности, наоборот. Это его тяготит, и он мечтает реализоваться за счет сына.

Силуэт отца возникает в дверном проеме. Шаги его тяжелы.

Карсон неловко, устало встает из-за стола. Здесь какая-то ловушка, а растяжек не видно. Он выбрасывает недоеденную половину ужина в мусорное ведро и прикрывает бумажным полотенцем.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ ВАЛЕНТИНЫ, ГОСТИНАЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

МАМА́ (за кадром): Я купила тебе новые вещи, примерь-ка давай.

ВАЛЕНТИНА: Мама́…

МАМА́ (за кадром): Хорошенькие. А вдруг понравятся. И вообще, чего только в серо-черном ходить.

Этот разговор уже был у них миллион раз. Пути маминого воображения неисповедимы. Там что-то между благом и жестокостью, плюс постоянные увещевания на тему того, как должны одеваться девочки.

ВАЛЕНТИНА: Значит, я уже их ненавижу.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КЛЕО, СПАЛЬНЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео подходит к столу, держа в руках БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ с одеждой Глиста.

Теперь нам лучше виден творческий беспорядок на столе: палитра с засохшими красками под цвет МАСКИ, тюбики с гримом, бесформенные кусочки латекса (выкрашенные и невыкрашенные), чешуйки, как будто сброшенные маской в линьку, груда полароидных фотографий и зеленая голова из пенопласта, стоящая на шее.

Клео берет в руки фотографию: трое ее друзей, дурачась, стоят под высоким деревом, чей ствол напоминает великанью ногу. Глист в толстовке, надетой задом наперед, «стреляет» в камеру из пальца. Его лицо скрыто капюшоном.

Клео прикрепляет фотографию к голове. Открывает ящик стола и достает коробок спичек. Выходит из спальни, все еще держа БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

Мы остаемся в пустой спальне. Во всех подростковых спальнях царят пустота и одиночество.

Лампочка на потолке мигает.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КАРСОНА, ПЕРВЫЙ ЭТАЖ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Карсон бродит по первому этажу своего дома. Мы следуем за ним. Света нет.

Он поворачивает то налево, то направо вроде как хаотично, но ни секунды не колеблется и даже не сбавляет скорости, а значит, не задумывается.

Мы ходим и ходим за ним.

Невообразимо большой дом, однако. Так не бывает.

Мы начинаем узнавать некоторые комнаты, через которые Карсон уже ходил, но порядок как будто случайный.

Карсон все идет и идет.

ОТЕЦ (з/к, издалека, с чудовищным ревом): Карсон?

КАРСОН (непринужденно, вполголоса): Я лягу пораньше.

Мы все ходим и ходим за Карсоном, пока он блуждает по лабиринту, слыша время от времени зов Минотавра.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ ВАЛЕНТИНЫ, ГОСТИНАЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Валентина все еще лежит на полу и что-то пишет в блокноте.

Мама за кадром выбегает из гостиной, что-то бормоча себе под нос.

Мы не уходим вслед за мамой. Остаемся там, где она стояла, и смотрим на Валентину сверху вниз, как будто мы призрак мамы.

Медленно подплываем ближе, чтобы разглядеть блокнот. Там красуется грубый карандашный набросок, но это точно Глист в маске. Он скорчился, забившись в угол. Но не как чудовище, которое только и ждет возможности до тебя добраться. Он обхватил длинными руками колени, прижимая их к груди.

Мы знаем/понимаем этот рисунок, исходя из контекста. Знаем, где сейчас Глист и что с ним случилось.

Но мы смотрим не с той стороны, изображение как бы перевернуто. Не знай мы ситуацию в точности – могло бы показаться, что Глист взлетел к потолку отвязанным воздушным шариком.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КЛЕО, СПАЛЬНЯ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Спальня пуста, но кадр не статичен. Лампочка на потолке мигает, мигает… и гаснет.

Когда комната погружается в полумрак, наше внимание приковывает ГОЛОВА на столе и ОКНО за ним.

Снаружи, под окном, раздается приглушенный свист. Вспыхивает оранжевый огонек небольшого костра, переходящий в слабое зарево.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – НОЧЬ

Слева проникает сквозь окна лунный свет, отбрасывая на доску бледно-желтые полосы.

КАМЕРА вновь медленно приближается к двери ПОДСОБКИ и фокусирует кадр на щелке.

Глист там, внутри. Он не осмелился уйти. Сейчас мы как бы видим в нем себя: мы тоже следуем абсолютно любым правилам и указаниям.

Нас волнует вопрос, снял ли Глист маску. Сидит ли он, обхватив руками колени, как на рисунке Валентины? А может, спит и видит сны? Грезит наяву? Что занимает его мысли?

Нам не дано этого знать. Мы не знаем, о чем думают другие, даже когда они высказывают мысли напрямую.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД С ЗАТЕМНЕНИЕМ

Глава 8. Прошлое: Ночевка

Осветительное оборудование и ящики с кабелями сложили у двери класса. Маска и адская вешалка отправились в фургон Дэна.

Оставшись один, я почувствовал себя идиотом, но побоялся выглядеть еще глупее, если сбегу почти сразу. Окна класса выходили на потрескавшуюся асфальтовую площадку, служившую нам парковкой, и я наблюдал, как до одури уставшие водители, к тому же морально изнуренные объемом оставшейся работы, рассаживались по машинам и разъезжались. Моя развалюха теперь одиноко торчала во дворе. Эта куча хлама не отпугнет ни одного маргинала, если он сюда заглянет. Решит, что ее тоже бросили.

В классе было жарко и душно от спертого воздуха. Я прошелся по комнате. Пол скрипел под моим весом, и я все пытался понять, водя лучом фонарика в пыли: а почему я, собственно, остался? Кем это я себя возомнил, настоящим актером, что ли? А силенок-то хватит? Порыв остаться был минутным, возникшим почти в состоянии аффекта. Частая история для подростков. Я снова смутился и пообещал себе, что, если спросят, – опишу эту ночь совершенно честно, без экивоков. Я уже слышал, как Валентина пренебрежительно роняет «тусовался ночью один».

Я осмотрел пол в поисках следов, которые описывала Клео. Я не поверил в ее рассказ, но очень хотел поверить. Дошел в итоге и до открытой подсобки. Фонарик высветил множество царапин и выбоин на дальней стенке. Интересно, они были там раньше? Я не замечал. Неужели Валентина для фильма сделала? Или Клео? И как это соотносится со следами, оставшимися там, где Клео нашла маску? (На том этапе я не знал, что эпизодов о создании/нахождении маски не будет.)

Однажды в третьем классе замещающая учительница дала нам творческое задание: мы должны были закрасить чистый лист, хаотично водя черным карандашом. А потом заполнить пробелы любым цветом, каким захотим. Должен был получиться не какой-то определенный рисунок, учительнице нужен был абстрактный взрыв форм и цветов. Она сказала, что, когда мы закончим, распознает таящиеся в хаосе образы и научит нас их видеть. Я воспринял это задание как вызов и скреб, царапал, раскрашивал. Как мне казалось, там просто каляка-маляка – и ничего больше. Я показал учительнице лист. Она долго-долго-долго присматривалась. Я уже решил, что выиграл, но она вдруг сказала, словно досадуя на собственную невнимательность:

– Ах вот оно что! Птичка с тыквовидной головой высовывается из гнезда, похожего на кокон.

Я моргнул, не видя, не желая видеть картинку. Но потом тоже различил. Разноцветные пятна, похожие на артефакты в старом ламповом телевизоре, если сидеть близко к экрану, слились в птицу с широкой тыквовидной головой. Она выглядывала из гнезда, слишком маленького для нее. Похоже, птица сердилась, что ее потревожили. Я и сам злился, причем не понимал, на что именно. Сейчас понимаю: учительница наглядно доказала, что я не всегда способен видеть суть вещей.

Вспомнив эту чудовищную птицу, я пришел в ужас. Стоя в одиночестве в темном классе мертвой, обреченной школы, я не хотел знать, что скрывают царапины на стене подсобки. Я страшился увидеть ту птицу: а вдруг на этот раз у нее голова больше или клюв шире? Или она наконец вылетела из гнезда? Я еще раз осветил пол фонариком.

Проникаться ролью настолько, чтобы раздеваться до трусов, я не планировал. Хотел иметь возможность убежать в любой момент, так что лучше быть одетым.

– О’кей, – сказал я, прочистив горло, и сразу вышел из роли. Шагнул в подсобку, стараясь не касаться спиной исцарапанной стены. Закрыл дверь почти полностью, оставив щель шириной в дюйм или два, как в последнем кадре этого дня. Прижал фонарик к груди, направил луч сквозь щель на потолок, и по классу заплясал призрачный желтушно-белый свет. Я сосредоточился на вхождении в роль, медленно опустился на пол и сел, скрестив ноги. Потихоньку расслабляя спину, уперся в ту самую стену. Посветил по сторонам фонариком. Справа потолок и стена сходились ниже, и места было немного – туда обычно ставили коробки со старыми исписанными учебниками. Я на мгновение представил, как Глист в маске ложится, вытянув туда ноги, потому что не умеет спать сидя. Слева пространства было на пять футов больше. В задней стене было множество пустых полок, а напротив – два гнутых крючка для одежды на высоте роста ребенка.

– О’кей, – повторил я шепотом и выключил фонарик. Внезапно навалившаяся абсолютная темнота сбивала с толку. Я отчаянно заморгал, пытаясь избавиться от цветных пятен перед глазами. Неуверенно потянувшись, растопырил пальцы на грязном полу, решив на мгновение, что меня каким-то образом перевернуло вверх тормашками. Дышал часто, шумно. Сосредоточившись на сиплых звуках своего дыхания, я попытался «перенастроиться» и уставился туда, где, по идее, должна была находиться дверная щель.

Наконец глаза привыкли к темноте, и я различил льющийся в окна класса слабый свет. Когда заметил за дверью «темноту посветлее», дыхание восстановилось, стало размеренным. Но тут в стене за моей спиной что-то заскреблось.

По телу пробежали мурашки, страх будто облепил лицо и голову, увлекая меня на дно. Голова закружилась, я решил, что эти звуки издает существо, оставившее глубокие беспорядочные царапины и, что еще хуже, оставляющее их сейчас. Я чувствовал на похолодевшей спине вмятины и бороздки от когтей. Все внутри кричало: «Вставай и беги!» Я на мгновение представил безумный забег по школе и спасительный глоток свежего ночного воздуха. Но остался.

Я никогда не был храбрецом, даже сейчас. Не знаю, храбрость ли – остаться в крошечной подсобке, но я заставил себя остаться, притворившись кое-кем другим. Став им.

Глист прислушался к тому, как маленькие коготки пробираются вправо, к выемке в стене и дальше, а потом возвращаются и замирают. Звук не прекращался, при движении становился то тише, то громче, то выше, то ниже. Это вселяло уверенность если не в ситуации в целом, то хотя бы в ее реальности. Звук был реальным, а не воображаемым. Глист даже мог прикинуть, какие животные его издают. Теперь он мог сосредоточиться на других звуках: на резких скрипах и стонах, доносившихся с потолка и откуда-то из коридора, на тихом посвисте ветра, проникавшего в класс, и, что самое тревожное, на слабом звяканье цепочки на двери класса. Эти звуки объяснить было труднее, зато поверить во всякую чушь… Обстоятельства, в которых оказался Глист, и без сверхъестественного вмешательства были достаточно сложными и пугающими. Эта мысль стала своего рода утешением. Глист прислушивался и наблюдал, ожидая, что кто-то – может, один из его друзей или кто-то еще – появится где-нибудь в поле зрения. Он пожалел, что отпер дверь, оставил ее открытой. Возможно, звуки и сопровождающие их паранойя и страх были наказанием. Но за что его наказали? Что он такого сделал, чтобы заслужить подобное?

Глист почувствовал странное облегчение, когда царапающие звуки вновь приблизились. Он коснулся стены костяшками пальцев, увидел скребущегося грызуна (мышь? маленькую серую белку?) и замер, как бы признавая, что они оба напуганы, сбиты с толку и одиноки.

Глист не хотел больше слышать никаких посторонних звуков, поэтому заговорил охрипшим от долгого молчания голосом. Подивился вслух, зачем друзья творят с ним такое. Задумался, когда они придут за ним. Отпустят ли его домой после этой ночи? Будут ли спустя дни и годы обсуждать причины произошедшего? Глист спрашивал себя, почему остался, и пришел к тому, что сделает все, что велят друзья.

Я не помнил, как заснул. Проснулся на следующее утро рано, лежа на боку с вытянутыми ногами, судорожно сжатые холодные руки служили мне подушкой. Вечером я в какой-то момент разделся и теперь обнаружил, что моя одежда аккуратно сложена под классной доской.

ИНТ. СТАРШАЯ ШКОЛА, КЛАСС – НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Эта школа не заброшена, хоть и хотелось бы.

Близится конец учебного дня. Валентина, Клео и Карсон сидят в классе в последнем ряду. Остальные парты, коих, как кажется, бесконечно много, заняты.

Кроме той, что напротив Клео. Эта парта пуста.

На других учениках камера не фокусируется. Они что-то делают, спят, обмениваются записками, пялятся в одну точку – что угодно, но на троицу никто даже не глядит.

На Валентине по-прежнему ее шапочка. Она вытащила руки из рукавов и спрятала под толстовку. Если посмотреть на нее мельком, почудится, что она в смирительной рубашке. Один пустой рукав прикрывает грудь и живот, другой дохлой змеей свисает с рабочего стола.

Клео сидит идеально ровно, сложив руки на груди. На скулах периодически проступают желваки.

Карсон уже надел рюкзак, до комичного переполненный. Он свернулся на стуле калачиком и стал похож на ссутулившуюся черепаху.

Троица переглядывается и время от времени бросает взгляды на пустую парту, которая, похоже, принадлежит Глисту. Вообще это должно быть ясно из контекста, но некоторые явно не поймут. Тем не менее нельзя разжевывать и постоянно давать пояснения; только не в этом фильме, не в фильме для своих.

Звенит звонок. Занятия в школе заканчиваются.

ИНТ. СТАРШАЯ ШКОЛА, КОРИДОР – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Трое ребят идут по коридору через своего рода туннель из шкафчиков и силуэтов одноклассников. Те настолько размыты, что отдельные личности сливаются и претерпевают превращение, и это выглядит как единый амебоподобный организм, готовый прыгнуть и пустить в ход жгутики.

Ребята шагают осторожно, а не так, как обычно, растянувшись в ряд. Не как в первой сцене.

Они идут, тесно прижавшись друг к другу. Мы боимся за них, потому что они становятся стаей и защищают тех, кто, по их мнению, наиболее уязвим для хищников.

ПЛАВНАЯ ПОДМЕНА КАРТИНКИ

НАТ. ПРИГОРОД, ВТОРОСТЕПЕННАЯ УЛОЧКА – ДЕНЬ

Ребята шагают по сонной улице, той самой, в конце которой поворот в лесополосу.

Они снова идут шеренгой, хотя сегодня уже более расслабленно. Не разговаривают, не шутят и не подкалывают друг друга.

Карсон идет посередине, по бокам – Валентина и Клео. Он поправляет тяжелый рюкзак.

Валентина прижимает к себе БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

Клео несет желтое пляжное ведерко.

Подростки обгоняют неподвижную камеру и проходят мимо нее, оставляя за собой вид пустой улицы.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, ЛЕСТНИЦА/КОРИДОР НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ – ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ

Подростки пересекают коридор и направляются к основанию лестницы.

Клео поднимается последней, предварительно повесив пляжное ведерко на запястье и засунув руки в карманы, вместо того чтобы держаться за перила, как ее друзья.

Валентина первой поднимается на залитую солнцем площадку между этажами и наблюдает за тем, как друзья разбивают лагерь перед восхождением на вершину.

Она пропускает Карсона, но останавливает Клео, положив руку ей на плечо. Дергает ее за запястье.

ВАЛЕНТИНА (полушепотом): Знаю, ты любишь вот так идти по лестнице, но только не здесь. Если споткнешься и упадешь, это тебе не домашняя лестница, ковром покрытая. Это серьезно. Ты и правда можешь пораниться.

Клео кивает и вынимает руки из карманов.

[Будет трудно передать словами нижеследующее – если только мы не включим это в сцену, – но здесь важная информация о Клео, которую должны знать все актеры.

Ближе к концу зимы, через неделю после нахождения МАСКИ, не понимая, куда ее деть, Клео и Валентина сидели дома и слушали кассеты. Клео призналась Валентине, что уже довольно давно хочет умереть, но – важное «но» – она никогда бы не причинила себе вреда, потому что знает, как это опустошит ее родителей и друзей. Но если бы Клео погибла в результате несчастного случая, то была бы не виновата, и вот это приемлемо. Она даже размышляла, как повысить вероятность смерти от несчастного случая, совсем немного, не проявляя особой активности. Например, всякий раз, когда Клео поднимается или спускается по лестнице, она прячет руки в карманы. Таким образом, если она споткнется и упадет, то разобьет голову или сломает шею и умрет. Кто она такая, чтобы противиться воле случая, если ее руки готовы сыграть роковую роль? Валентина постаралась не выдать своей тревоги, но Клео все равно заметила: плотно сжатые губы всегда означали, что ее лучшая подруга расстроена. Клео извинилась и попросила Валентину не беспокоиться; она, как уже говорила, никогда бы не причинила себе вред намеренно. Валентина сказала, что думать и планировать вот так – уже значит проявлять активность. Клео ответила:

– Ну смотри. Говорят, многие умирают, поскользнувшись в душе или ванне, верно? Так вот, перед тем как принять душ, я как-то раз подумала намылить дно нашей ванны. Но не стала. Это уже слишком активное проявление воли. Это провокация, заигрывание, а не обычный фатализм перед лицом судьбы. Делать ванну более скользкой – это активность. Засовывать руки в карманы – нет. Видишь разницу?]

Валентина улыбается, слабо и печально, и в знак доверия поднимается на следующий пролет впереди Клео.

Клео снова засовывает руки в карманы и поднимается следом.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КОРИДОР ТРЕТЬЕГО ЭТАЖА, ВНЕ КЛАССОВ – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Ребята стоят перед закрытой дверью класса.

КЛЕО: Как думаете, он еще здесь?

ВАЛЕНТИНА: Да. Само собой.

КАРСОН: А что, если нет? (переходя на шепот) Отчасти надеюсь, что нет. Что, если он уже…

Клео тянется к нему и берет за руку.

Карсон сжимает ее ладонь, потом отстраняется и поправляет рюкзак. Там что-то звенит.

КАРСОН: Чертовски тяжело.

Валентина распахивает дверь в класс. Та скрипит.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Помещение выглядит так же, как вчера. Сквозь окна пробиваются лучи полуденного солнца. Здесь словно царят призраки прошлого.

КЛЕО (испуганно): Пахнет ужасно.

Она замечает на дальней стене мокрый след, а под ним – небольшую лужицу.

Ребята проходят к доске.

Карсон снимает с плеч рюкзак, и тот с тяжелым стуком падает на пол.

Клео ставит пляжное ведерко рядом, пока Карсон расстегивает рюкзак.

Валентина открывает дверь ПОДСОБКИ.

ВАЛЕНТИНА: На выход. Давай.

На Глисте до сих пор маска. С этого момента он всегда будет в маске. Он медленно выбирается из темной комнаты. Сгорбившись, съежившись, не стоит в полный рост. Все молчат, и Глист неуверенно поднимает руку в приветственном жесте, а маска тем временем одаривает их безумной ухмылкой. Исходные данные все-таки важны: если бы такой тип в маске приветствовал нас по утрам, ухмыляясь в темной спальне, вряд ли мы испытали бы подобную гремучую смесь из страха и жалости.

Троица показывает на угол за его спиной, угол стены ПОДСОБКИ и стены, где висит доска.

Глист послушно туда идет, двигаясь как в замедленной съемке. Он теперь ходит на полусогнутых. И только в углу выпрямляется во весь рост. Скрещивает руки на груди, затем аккуратно перемещает их, прикрывая трусы. Его безволосая грудь с каждым вздохом вздымается и опадает. На шее дрожит загнутый по линии подбородка низ маски.

Карсон подтаскивает рюкзак поближе, на расстояние десяти футов от Глиста – между учительским столом и дверью ПОДСОБКИ.

В рюкзаке полно бутылочных крышек, мелких камней, кусочков асфальта, сломанных/пустых зажигалок и даже осколков стекла. Все, что можно найти на заброшенном школьном дворе.

Непонятно, видит ли Глист, что в рюкзаке. Он замер статуей, единственное, что шевелится, – его вздымающаяся и опадающая грудь.

Каждый из ребят натягивает на руку тканевую садовую перчатку и выгребает из рюкзака мусор. Когда они раскрывают ладони, чтобы провести инвентаризацию хлама, на пол сыплются мелкие обломки.

Каждый выбирает по одному предмету голой рукой. Троица снова переглядывается, подтверждая, что готова осуществить задуманное.

Клео шагает вперед и бросает в Глиста пробку от бутылки.

Он не прикрывается. Пробка отскакивает от его груди.

Следующий Карсон. Он с силой бросает камень, и тот, отскочив от правого бицепса Глиста, с грохотом летит в стену.

Глист вздрагивает, шипит от боли и хватается за то место, куда попал камень.

Валентина бросает зажигалку. Она попадает Глисту в бедро.

После паузы ребята в едином порыве закидывают Глиста вещами, залезая в рюкзак за новыми, когда в ладонях ничего не остается.

Под непрекращающимся градом Глист забивается в угол, сжимается в комочек и обхватывает руками колени. Если даже он и кричит от боли, мы не слышим его из-за заполошного дыхания ребят и грохота летящих на пол предметов.

Их в рюкзаке сотни. Ребята в бешенстве кидают их, швыряют, бомбардировка продолжается, пока пустой рюкзак наконец не дрябнет, не теряет форму и не валится на пол.

Ребята стоят в изнеможении, уперев руки в колени, и хватают ртом воздух.

Глист дрожит и хнычет в углу. Он весь в красных рубцах и мелких царапинах. Пол вокруг него закидан чем попало.

Валентина достает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ, который принесла с собой, и высыпает содержимое на перевернутый учительский стол: бутылки с водой и газировкой, пакетик чипсов, всякие пирожные, шоколадные батончики и прочие сладости.

ВАЛЕНТИНА: С этого момента в туалет ходишь только в ведерко и в бутылочки, когда они опустеют.

Карсон быстро забирает пустой пакет, едва сдерживая слезы. Не в силах взглянуть кому-либо в лицо, он убегает.

Валентина твердо следует за ним, взгляд ее суров.

Клео сперва идет за ними, но возвращается, с хрустом шагает по стеклу и камням. Помогает Глисту сесть на корточки и наклоняется к нему как можно ближе.

КЛЕО (заговорщицким шепотом): Я вернусь ночью.

ВАЛЕНТИНА (за кадром): Клео, что ты там делаешь?

Клео стрелой отлетает от Глиста и бегом догоняет друзей, которые уже стоят в дверях.

Троица выходит и закрывает за собой дверь.

Глист снова присаживается и начинает осматривать царапины и ушибы.

ВАЛЕНТИНА (за кадром): Мы делаем это не из прихоти.

Глист лениво поднимает камень и бросает в сторону. То же самое он делает с бутылочной крышкой и осколком стекла, медленно расчищая путь.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. СПАЛЬНЯ КЛЕО, КУХНЯ КАРСОНА, ГОСТИНАЯ ВАЛЕНТИНЫ – ВЕЧЕР

ЭКРАН ДЕЛИТСЯ НА ТРИ СЕГМЕНТА – ДОМ КАЖДОГО ИЗ РЕБЯТ

КАМЕРА фокусируется на их лицах, они отворачиваются. Не хотят, чтобы их заметили и поймали.

Далее у детей и родителей идут одинаковые диалоги. Реплики родителей в кадре дополняют друг друга, складываясь в цельные предложения. Реплики подростков звучат в унисон.

МАМА (за кадром): Снова звонила его

ОТЕЦ (за кадром): мама. Он до сих

МАМА́ (за кадром): пор не пришел.

КЛЕО: И в школе не был.

КАРСОН: И в школе не был.

ВАЛЕНТИНА: И в школе не был.

МАМА (за кадром): Ты что-нибудь

ОТЕЦ (за кадром): слышал о нем?

МАМА́ (за кадром): Не знаешь,

МАМА (за кадром): где

ОТЕЦ (за кадром): он может

МАМА́ (за кадром): быть?

КЛЕО: Нет.

КАРСОН: Нет.

ВАЛЕНТИНА: Нет.

МАМА (за кадром): Какой

ОТЕЦ (за кадром): кошмар.

МАМА́ (за кадром): Ты в порядке?

КЛЕО: И да, и нет.

КАРСОН: И да, и нет.

ВАЛЕНТИНА: И да, и нет.

МАМА (за кадром): Чтобы завтра

ОТЕЦ (за кадром): после школы

МАМА́ (за кадром): сразу домой.

МАМА (за кадром): И

ОТЕЦ (за кадром): никаких

МАМА́ (за кадром): прогулок.

Дети никак не реагируют на это указание.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ВЕЧЕР

Глист сидит в том же углу, где мы его оставили. Но бо́льшая часть мусора раскидана.

На учительском столе лежат несколько фантиков, пустая бутылка из-под воды и еще одна бутылка, наполненная чем-то желтым – вероятно, мочой.

Из коридора слышны приближающиеся шаги.

Глист встает. Не зная, что делать, не зная, надо ли прятаться, он делает шаг к запасам еды. Еще один робкий шаг – в сторону кладовки. В конце концов он замирает.

Кто-то с фонариком входит в класс. КАМЕРА смотрит из-за его спины.

КЛЕО: Эй, это я. Все хорошо.

Клео подходит к Глисту и освещает его лицо фонариком. Садится, скрестив ноги, и похлопывает по полу. Фонарик направлен в потолок, основание смотрит вниз.

КЛЕО: Можешь сесть… пожалуйста.

Глист садится. Фонарик светит между ним и Клео. Они рядом. Он мог бы протянуть руку сквозь луч и схватить ее за рыжие волосы.

КЛЕО (выделяя фразу): Я не буду делиться историей полностью, но это я нашла твою маску. Теперь она твоя. Не спрашивай, где я ее нашла. Можешь представить, что в этой же комнате или в подвале какого-нибудь заброшенного здания. Это непременно должно быть что-нибудь заброшенное.

Клео снимает с плеча небольшую сумку. Не прекращая говорить, достает тонкую кисточку и баночку с краской – зеленой, как и маска. Рисует на полу между фонариком и скрещенными ногами замысловатый узор из петель и крестов.

КЛЕО: Что еще более важно, я обнаружила на маске пометки, символы. У меня не было ни фотоаппарата, ни даже блокнота, чтобы что-то записать, так что пришлось запоминать. Я заставила себя это запомнить, как бы ни нервничала, как бы ни боялась. Не уверена, что получилось идеально. Я не мастер, так, самоучка, но, думаю, все-таки справилась. Я беспокоилась, что малейшее отклонение от обряда ослабит его или изменит смысл, свойства. Но рисовала по памяти, снова, и снова, и снова, каждую ночь в течение многих недель, пока все не вышло как надо. Пока я всем существом не почувствовала, что это вот оно самое. Тренировалась и тренировалась, пока не научилась рисовать это даже во сне.

Клео вытирает кисть тряпкой и закрывает банку с краской. Дует на краску, чтобы та высохла. Символы окружены эллипсом в форме глаза. Она берет фонарик и подносит его к рисунку.

КЛЕО: На первый взгляд это может показаться случайным набором символов, но нет. Это наречие, на котором никто не говорит. Не знаю, древнее оно, старше наших языков, или, наоборот, новое – во всяком случае, для нас. Но одно совершенно ясно: у каждого символа свой смысл, и они обладают огромной силой. Ты почувствуешь это, даже если не будешь знать, как описать.

КАМЕРА не позволяет нам четко и подробно рассмотреть рисунок. Она скачет между Клео, рисунком и Глистом. В те краткие мгновения, когда удается увидеть рисунок, мы вроде как видим маску, заключенную в дугообразные петли. Кто-то не видит ничего, лишь полную ахинею, кто-то – ужасное и непостижимое будущее. А кто-то видит все сразу, причем понимает, что между этими восприятиями нет никакой разницы.

Клео вставляет фонарик обратно в подставку. Двое подростков по-прежнему сидят, прижавшись друг к другу, у импровизированного костра на батарейках.

КЛЕО: Тебе не обязательно ходить в туалет в бутылочки и ведерко. Ты можешь улизнуть в лес, если получится остаться незамеченным. Но не уходи далеко и сразу возвращайся в эту комнату. Обещаешь? Ты должен пообещать.

Глист еле заметно кивает.

КЛЕО: Как только краска высохнет (дотрагивается до краски, смотрит на палец) – уже почти высохла, – встань или сядь на этот символ. Вот как сейчас сидим, по-турецки (хихикает, но берет себя в руки). Чтобы это сработало, чтобы все было не зря, ты должен это сделать. Ладно? Не обязательно постоянно, но время от времени, понимаешь? Не могу точно сказать, как долго. Руководствуйся чувствами: как кажется правильным, так и делай.

Глист снова кивает. Протягивает дрожащую руку, чтобы коснуться символа. Смотрит на палец и вытирает его о бедро.

КЛЕО: Я буду приходить по ночам. Иногда.

Клео хватает фонарик. Встает, направляет луч прямо в маску Глиста. Он не вздрагивает, не прикрывает глаза.

Клео выходит из класса, и свет уходит вместе с ней. Ее шаги затихают, и мы остаемся наедине со сгорбившимся темным силуэтом Глиста.

Он касается символа пальцем, затем прижимает к нему ладонь. Проверяет, намокла ли рука. Дергано двигается и скользит вперед, пока не оказывается сидящим на нарисованном символе.

Затем мы оставляем и его.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 9. Настоящее: Feral FX (ч. 1)

Представляете, спустя столько лет маска все еще у меня.

Целую стену в студии Feral FX занимают кадры из оригинального фильма и подробные эскизы Глиста в разных позах. Группа гримеров гудит растревоженным ульем, пока возится со всякими там бюстами героев и репликами масок. Я вхожу, неся маску в смятом бумажном пакете из-под продуктов. Поднимаю пакет, словно фонарь, который должен освещать мне путь. Ну или словно голову горгоны, увидев которую вы изменитесь навсегда. Меня провожают настороженными взглядами и шепотками. Я давно привык быть либо невидимым, либо о-о-очень-очень-очень страшным, либо просто пугающим. Съемки начнутся только через две недели, но моя работа над перезагрузкой уже началась.

Жанель Ко – глава команды. Высокая, но пониже меня. На ней красная футболка «Твин Пикс: Сквозь огонь» и черные джоггеры. Ей где-то тридцать-сорок, не могу определить точнее. В любом случае это самые долгие десять лет. При виде меня она возбужденно хлопает в ладоши и говорит:

– Жду не дождусь увидеть ее, но, блин, пожалуйста, скажи, что ты нес ее не прямо в пакете. Иначе я арестую тебя за жестокое обращение с масками.

Я уверяю Жанель, что маска не просто в пакете, а в герметичной коробке и набита чистой тканью, чтобы держала форму.

– Я надеваю ее дважды в месяц по вторникам, – говорю я.

Люди вечно не понимают, когда я шучу. Меня это печалит.

Вся студия жаждет разоблачения. Жанель надевает латексные перчатки, открывает пакет и извлекает маску. Я жду разочарования: поникших плеч, покачивания голов, скрытых вздохов, нахмуренных бровей, какие у людей бывают, когда они сомневаются, стоит ли задавать вопросы. Маске не хватает живости, внутренней сущности. Она обретает их только тогда, когда ее надеваю я. В этом, собственно, весь секрет. Маска не просто ждет, когда ее наполнят, она высасывает из владельца что-то жизненно важное и демонстрирует это.

Но никакого разочарования на лицах Жанель и ее команды нет. Пока девушка рассматривает маску, все вокруг ахают и охают. Некоторые неуверенно, с трепетом тянутся к реликвии и спрашивают о ее происхождении. У меня нет ответа, так что я пересказываю историю Клео, нашедшей маску в заброшенной школе, историю, которая стала частью закулисного канона «Фильма ужасов». В 2019 году я дал интервью сайту Bloody Disgusting, где косвенно подтвердил, что это входит в лор фильма. Я рассказываю команде студии, что за годы, прошедшие после съемок фильма, восемь раз переезжал и каждый раз пытался расстаться с маской. Говорю, как важно двигаться дальше, несмотря на то что сейчас мы переснимаем фильм. Говорю, что после каждого переезда я все равно случайно находил маску в какой-то из коробок, когда распаковывал вещи. Рассказываю, как совсем недавно, после переезда в Лос-Анджелес, она нашлась в коробке с посудой, в закрытой кастрюле. Лежала там, глядя на меня пустыми глазницами. Говорю, что найденный предмет – всегда про́клятый. Эта приукрашенная правда (но не ложь, обратите внимание) дополнительно дискредитирует историю Клео, но я на этом и строю расчет. Вера в подобное должна даваться трудно, должна требовать преодоления сомнений.

Кстати, я вовсе не говорю, что Клео все выдумала. Она никогда не признавалась, что нашла маску как-то иначе.

Младшие гримеры не знают, как ко мне относиться, да я и сам не знаю. Жанель почти не слушает меня, она аккуратно примеряет маску на слепок лица молодого актера, имя которого я не помню так же намеренно, как имя продюсера Джорджа. Без маски этот актер не похож ни на меня, ни на того, кем я когда-либо был. Нос недостаточно острый, подбородок слишком крупный. Простите уж, но он хотя бы половину фильма должен пробыть Глистом. Я уверен, что он прекрасный актер, ну или хотя бы умеет на экране выглядеть красиво. Но имя Глиста этот человек примеряет и носит по несколько часов в день. Когда съемки закончатся, Глист не станет неотъемлемой частью его сущности. Он забудет Глиста так же легко, как забудут в старости его самого, ничем не примечательного.

– На мне она выглядит лучше, – говорю я. Раздаются смешки, хотя это была не шутка.

Жанель ведет меня в глубину студии. Я не могу удержаться и оборачиваюсь, чтобы кинуть через плечо взгляд на маску. Может, даже дважды.

Но я пришел в студию FX не только продемонстрировать маску. Я пришел сделать слепок головы, лица и груди. После моих многочисленных уточнений, что я никогда через такое не проходил, коллеги Жанель объяснили, что перед тем, как нанести силикон от ключиц и выше, они наденут на меня резиновую шапочку. Ноздри, однако, оставят неприкрытыми, чтобы я мог дышать. Жанель перебивает, мол, с моими ноздрями и носом будет работать только она. Говорит: «Я профессиональный носовик-затейник с долгими годами опыта. У тебя ведь нет клаустрофобии? Если что, ты этого не слышал». После силикона они наложат гипс, создавая внешнюю оболочку, которую будут снимать в два этапа. А мне надо только снять футболку, облачиться в мусорный пакет, а дальше сидеть спокойно и дышать.

Я надеялся, что в студии будет раздевалка, но пришлось обойтись. Возможно, у меня просто разыгралось воображение или сработало проклятие знания, но, пока я снимал футболку, гомон в студии затих, а лампы стали светить ярче и холоднее. Мне дали пакет, но теперь заныривать в него, чтобы скрыть то, что все видели, уже как-то поздно.

Я делаю вид, что ничего ужасного не происходит, что никакого проклятия нет. Я уже знаю, о чем меня будут расспрашивать, и игнорирую взгляды окружающих. А черный пластиковый пакет тем временем медленно опускается и накрывает меня.

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ

Нарезка кадров:

– Новый день, тот же класс, ребята таращатся на пустую парту. Студентка по имени ШЭРОН, сидящая впереди, поворачивается и печально смотрит на них.

ШЭРОН: Сожалею о вашем друге.

ВАЛЕНТИНА: Спасибо, Шэрон.

– Ребята идут по школьному коридору. Другие оглядываются на них и пялятся.

– Ребята идут по пригородной улочке.

– Ребята в заброшенном классе, изо всех сил закидывают стоящего спиной Глиста хламом.

– Ребята сидят вечером дома и морозятся от родителей.

Клео плачет в спальне, хватается за голову или смотрит в пустоту. Она переворачивает постер очередного фильма ужасов так, чтобы видеть картинку. Фильм непонятен, картинка – цветовой взрыв.

Валентина сидит на полу в гостиной и рисует Глиста в блокноте. (Позже, когда мы вернемся в ее гостиную, рисунок будет другим, с намеком на будущую сцену; последним будет грубый набросок Глиста со спины с широко раскинутыми руками и устремленными кверху коленями. Он словно парит.)

Карсон выходит из кухни, блуждает по темному лабиринту дома, поворачивает без всякой логики, на одних эмоциях, а комнат становится все больше.

– Новый день, дословно повторяются сцена в классе (но сочувствие выражает другой одноклассник), сцена в коридоре (случайные прохожие машут троице, говорят «сожалею» и «вы в порядке?») и сцена на пригородной улочке.

– Ребята в заброшенном классе орут на сидящего Глиста, поливая его гадостями.

– Дома, вечер, все как раньше.

– Новый день, в классе все то же (несколько человек с печальными лицами выражают сочувствие), аналогично в коридоре (троица ходит гордо, принимая соболезнования кивками и взмахами рук) и на пригородной улочке.

– Ребята стоят к Глисту спиной, смеются, разговаривают, отлично проводят время.

– Дома, вечер, все как раньше.

– Новый день, тот же класс (троица постоянно слышит слова сочувствия, на задних рядах многолюдно, парты стоят плотно; один из учеников роняет записку под парту Шэрон, но та не замечает ее, а Валентина замечает и прижимает записку ногой), дальше сцена в коридоре (ребята останавливаются, их обнимают и хлопают по плечу), потом опять пригородная улочка.

– Глиста избивают пластиковыми игровыми битами.

– Дома, вечер, все как раньше.

Сцены идут одна за другой, замыкаются в петлю, кадры ускоряются, набирают темп. Мы боимся, что это никогда не закончится, и у нас потихоньку оформляется мысль: а что, если все герои находятся в личном аду, даже если не осознают этого?

Затем шаблон, пусть и всего на миг, ломается…

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ

Камера смотрит на дверь класса изнутри. Это вид не с точки зрения Глиста, а с нашей. Мы как будто остались с ним на ночь, как будто остаемся каждую ночь, чтобы убедиться, что он покорился, что он все еще здесь. Мы делаем с Глистом то же, что и троица друзей. Мы соучастники.

Дверь открывается. Входят остальные.

Глист сидит на своем месте, на символах. Может, он возвращается спать в подсобку, а может, так и сидит вечно на рисунке.

Кожа вся в синяках и царапинах. Он устало поднимает голову.

Маска на его шее больше не болтается. Резиновые складки, которые когда-то почти комично трепыхались у подбородка, будто срослись с кожей. Между маской и шеей Глиста больше нет резких линий и жестких границ.

Если подростки это и видят, то никак не реагируют. Они окружают Глиста и садятся рядом.

Рюкзака в этот раз ни у кого нет.

Валентина извлекает из кармана пачку сигарет. Карсон достает зажигалку и протягивает ее Валентине.

Глист остается сидеть на своем месте с символами.

Валентина прикуривает, заправски затягивается, кашляет на выдохе и хихикает.

Без предупреждения она тушит сигарету о плечо Глиста.

Он визжит от боли – чертовски страшно визжит. Медленно поднимается на ноги и отступает в ставший уже родным угол.

Подростки тоже встают и снова полуокружают Глиста.

Карсон прикуривает сигарету, не кашляя, и тушит ее о живот Глиста.

Клео следует его примеру и прожигает грудь Глиста, пока тот пытается прикрыться.

Когда кто-то тушит сигарету, остальные прикуривают заново. Они тушат сигареты обо все части тела Глиста.

Крики и плач затихают, как будто стрелки часов прямо перед тем, как остановиться. Глист больше не защищается от подлых атак бычками.

В классе дым стоит коромыслом. Троица кашляет, хрипит, хрюкает и продолжает обжигать Глиста. Сцена невероятно долгая и муторная: если первые ожоги вызывали шок и волнение, то теперь мы не знаем, чего ждать и сколько придется терпеть. Но пачка сигарет наконец пустеет.

Трое выходят из задымленного класса.

Глист, как и положено, остается. Он весь в красных рубцах, свидетельствах жестокости. Пол у его ног усыпан окурками.

Глист выходит из своего угла, конечности трясутся. Он осматривает руки, ноги и туловище. Прикрывает ладонями глаза и дрожит. Затем выгибает спину, поднимает голову к потолку, словно волк, воющий на луну.

Глист поворачивается лицом к доске и пишет на ней мелом.

Он знает все, что здесь написано: и то, что было, и то, что будет.

Глист читает, позволяет себе читать. Мы следим за текстом, вместе с ним вращая головой. Он останавливается где-то посередине, смотрит на свою левую руку, а затем размазывает и стирает текст на доске.

Под конец ладони Глиста белы от мела. Он съеживается и, шаркая, уходит в подсобку, с виноватым видом закрывает дверь.

Он знает, что его поступок повлечет последствия.

И что гораздо хуже, наказание будет произвольным. Он не может сделать ничего, чтобы остановить или изменить грядущее.

Глава 10. Прошлое: Сигарета

Большинство порезов и синяков были настоящими. Гример Мелани сказала, что я, должно быть, легко получаю синяки, и ткнула меня пальцем в плечо, чтобы это проверить.

– Синяка нет, – говорит.

– Ага. Но рука завтра отвалится.

Мэл и Карсон нанесли мне несколько фальшивых порезов и отметин. Затем – грим на лицо и шею. А когда я уже был готов, выяснилось, что никто не взял на съемки пачку сигарет.

Упс.

Каждый переводил стрелки на другого, мы словно оказались в каком-то фарсе в духе загадки запертой комнаты. Когда гомон немного поутих, я попытался разрядить обстановку, глухо сказав через маску: «Курите то, что есть». И мне кажется, смеха было больше, чем хмурых лиц. Ну или просто память милосердна.

Валентина надвинула шапочку на лоб, испепеляя меня взглядом. Я ответил взглядом маски, но внутри съежился. Ее волновала не плохая шутка, а то, что я вообще заговорил. Глист заговорил! Я отошел от правила «если в маске, значит в образе». Валентина была очень зла и – возможно, в первый и последний раз – сильно волновалась. Она сорвала с головы шапочку и метнула ее в окно, а затем начала нарезать круги по гримерной.

Дэн, наш голос разума, сказал, что в пятнадцати минутах езды есть супермаркет и он пошлет кого-нибудь из своих помощников туда. Официальный помощник у нас был всего один, но Дэн использовал множественное число. Он бросил Марку ключи от фургона, когда тот выходил из класса. Если хотите прочувствовать момент, представьте молодого скучающего Джейкоба Марли, который идет по школьному коридору в черной футболке и джинсах, цепочка бумажника звенит, отсчитывая наши грехи. Марк был классным чуваком, прекрасно разбирался в железе, закончил инженерный факультет и был одним из немногих, кто говорил со мной даже в маске. Обычно пытался впарить пиратские кассеты, красная цена которым – пять баксов. У него могли найтись концерты любой группы, какую бы вы ни назвали.

Еще Дэн очень громко заявил, что если это худшее, что случится на съемках, то мы просто божественные счастливчики. Клео пробормотала, что нужно постучать по дереву. Мы действительно боялись суеверий и проклятий. Так что я постучал себе по голове. Не дано мне шутить, ну и ладно.

Дэн достал смятую, почти опустевшую пачку сигарет и сказал:

– Похоже, сегодня я смогу покурить на съемочной площадке. Впервые.

Я хотел рассказать Дэну и остальным, как моя мама целыми днями дымила, а потому постоянно гоняла меня за сигаретами. Я бежал за ними через оживленную коварную улочку в ларек «Белая курица». Мама всегда давала достаточно денег, чтобы мне хватило на пачку бейсбольных карточек. Хотел рассказать, что в десять лет она позволила мне покурить, прекрасно зная, что я пью средство, с которым сигареты не сочетаются, что меня будет тошнить, что мне будет плохо, что я заболею и никогда больше не захочу попробовать снова. Но когда я был в маске, никому не хотелось – и не нужно было – знать что-либо обо мне настоящем.

Валентина попросила Дэна подождать с перекуром, потому что он будет к месту минут через двадцать. Она уже пришла в норму и объявила, что расписание меняется: первый на повестке дня – Глист, раненый, с ожогами, скрывающийся в подсобке.

Пришлось вновь сесть в гримерное кресло. Карсон запротестовал, говоря, что потом ожоги придется снимать и позже снова накладывать.

– Это проблема? – абсолютно ледяным голосом спросила Валентина. Карсон покачал головой и пожал плечами. Из всех нас ему было наименее интересно участвовать в этом проекте. Я бы очень хотел вернуться в прошлое и спросить почему, спросить, знал ли он что-нибудь.

Клео заранее дала Мелани и Карсону подробную «карту» моего тела с уточнением мест, где должны быть ожоги. Они начали наносить на мою кожу небольшие красные круги, мрачно и сосредоточенно работая, не задавая никаких вопросов, только комментируя, что они делают и что я сейчас могу почувствовать.

Валентина подошла и оглядела меня с ног до головы. Я тогда решил: что-то не так. Сейчас, с высоты опыта, понимаю, что она меня оценивала на будущее.

Она позвала Дэна и Клео и сказала, что хочет обсудить завтрашние утренние эпизоды в средней школе. Дэн окончательно убедил Валентину, что снимать сцены по порядку смысла не имеет – ни практического, ни финансового, никакого. На завтра планировались все школьные эпизоды, и массовка в виде учеников нужна была только на день.

Валентина вытерла лицо, но под глазами остались мешки от недосыпа.

– Вчера вечером мне кое-что пришло в голову, и я хочу обсудить это с вами. – Она вкратце описала план монтажа, прописанный в сценарии. Эти эпизоды я не читал и не прочту до 2008 года, пока она не выложит сценарий в Сеть. – Наверное, для сюжета хорошо, что у наших подростков есть небольшая эмоциональная арка. Им нравятся сочувствие и внимание, которые проявляют одноклассники из-за пропажи друга. Но вот не знаю. Сейчас мне кажется, что это как-то слишком. Возможно, слишком психологично. И уж точно слишком киношно.

Я видел Валентину, Дэна и Клео в прорези маски, и реальность сейчас то ли выделялась четче, то ли, наоборот, уходила на задний план. Я не мог понять, был наблюдателем, зрителем, а не действующим лицом. Как и во всем фильме. Их фильм – тот, который они создали в голове и постоянно мысленно просматривали, – отличался от того, который видел и в котором жил я. Не знаю, понимали они это или нет.

– Что значит «слишком киношно»? – спросил Дэн.

– Зрители будут ждать, что одноклассники поднимут шум, а главные герои от этого подпитаются. Типичные подростки-неудачники, которые просто хотят внимания. Но это ведь не настоящая их цель, правда? Хотим ли мы нести такую мораль? Они поступают так с Глистом не потому, что жаждут внимания или авторитета. Возможно, монтаж «как есть» продемонстрирует зрителям ложную мотивацию, а возможно, просто все запутает. Фильм-то не про мотивацию, нет. Да, некоторые подумают, что ребята издеваются над Глистом из-за одноклассников. В принципе, нормальное восприятие, но у нас с Клео нет задачи показать мотивацию. У нас подростки делают это просто потому, что могут, их просто подмывает. Зритель будет бесконечно задаваться вопросом «почему», но не получит внятного ответа. Это по-настоящему страшно, и поэтому я хочу снять этот фильм. Нам вроде как нужно нагонять жути, а я хочу быть в чем-то чудилой. – Валентина посмотрела на меня. Я не был уверен, проверка это или нет, ведь в маске у меня не было права голоса, я должен был покорно сносить все, что со мной делают, – по крайней мере, до уведомления об обратном. Но под ее пристальным взглядом я все-таки пожал плечами.

Мэл, работавшая в зоне груди, ткнула меня и велела не двигаться. От нее пахло пачули.

– Хм, а можно сделать ему ожог на соске? Я хочу ожог на соске.

– Нет, – хором сказали Валентина и Клео.

– Так, хорошо, – обратилась Клео к Валентине. – Что может быть еще страннее? Даешь чудаковатость.

– Ожог на соске, – прошептала Мэл.

Карсон, наносящий ожоги где-то ниже колен, рассмеялся. Мне захотелось присоединиться.

– А что, если в монтаже, – предложила Валентина, – их школьные будни останутся прежними, без каких-либо изменений? Одноклассники по-прежнему избегают и игнорируют их. Мы видим те же самые кадры и сценки. Тогда получится, что они застряли в петле – застряли в аду, как ты написала, Клео, – и единственное, что отличается, – то, что они делают с Глистом.

Валентина встала между Дэном и Клео, обсуждая важные нюансы моей роли. Никто ничего не сказал, но неловкое молчание не повисло. Валентина продолжала:

– Никакого дерьма типа мини-арок персонажей, никаких изменений в реакции и поведении, все идет своим чередом – это более неожиданно, более ужасно, более безнадежно для всех.

Клео пролистала сценарий. Затерявшись где-то в страницах, она была, как всегда, непостижима. Я всегда говорил: если я ума не приложу, о чем она думает, то другие – тем более. Нелогично, знаю. Учитывая, что случилось потом, мои слова – это, пожалуй, не более чем жалкая попытка защитить себя.

Валентина уставилась на меня. Я сглотнул и уже почти заговорил из-под маски. Я боялся, но мне показалось, что она хочет знать мое мнение. Оно у меня было.

– И все они, по сути, монстры, – сказал я.

– Точно. – Валентина ткнула в меня пальцем. – Чертовски верно. – Она отошла от Дэна и Клео и направилась ко мне. Дэн и Клео старались не смотреть друг на друга – бросали взгляды то на меня, то на сценарий.

Валентину беспокоило, что эти двое спелись. И хотя я прежде не был вовлечен в обсуждение сцен без участия Глиста, но понял, что Клео встала на сторону Дэна в вопросе о внезапной рокировке планов. Валентина чувствовала себя в меньшинстве, и ей нужно было восстановить баланс сил на съемочной площадке, пусть и символически. У меня не было никаких претензий ни к Дэну, ни к Клео, но в тот момент я хотел только одного: блеснуть чем-нибудь в поддержку Валентины. Но тут вмешался Дэн.

Он сказал, что ему нравится текущий сценарий, потому что он реалистичный. Зрителю, который уже привык сопереживать, будет интересно разорвать шаблон. Сказал, что зрителям всегда нужно развлечение.

– К черту развлечение, – ответила Валентина. – Пошло оно в задницу. – Она рассмеялась, я тоже.

– Ну, ты посылаешь развлечение, – сказал Дэн, – а зритель посылает фильм.

– Да и зрителей к черту, – сказала Валентина. – Мы не для них снимаем.

– А лучше бы для них, – заметил Дэн.

Дальше пошли взаимные подколки по поводу целей, мнений, самовыражения, финансовых реалий. А может, и не подколки. Клео, вечный миротворец, вклинилась в дискуссию и сказала, что видит плюсы в обоих подходах к монтажу.

Удовлетворенная Валентина предложила собраться после съемок или завтра утром и принять окончательное решение. «Утром» подразумевало, что Валентина рассчитывала вечером занять Клео основной ее работой.

Внезапно в прорезях маски возникла Мэл в красной футболке с желтым пятном и такими широкими рукавами, что они постоянно трепыхались.

– Мой шедевр, – заявила она и взмахнула кистью, как рапирой.

На левом соске у меня теперь красовался схватившийся ожог из грима.

* * *

По настоянию Валентины мы сняли сцену с дымом за один дубль. Главным образом потому, что у Дэна было всего три сигареты, чтобы наполнить дымом наш уголок. Потом мы, чтобы успокоить дуэт гримеров, несколько раз сняли, как я отнимаю руку от груди и демонстрирую ожог. Этот ожог я по сценарию получу позже, когда на меня нападут с сигаретой. Марк вернулся с пачкой, и мы закончили эту сцену.

Мы сняли, как подростки входят в класс, опять же одним дублем. Затем потратили кучу времени на оттачивание сцены с нападением. План состоял в том, чтобы с резким переходом сделать кадры, как на меня кидаются люди с зажженными сигаретами. Они должны были подойти как можно ближе – не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы создать такую иллюзию камере. Я должен был хвататься за те места, которые якобы обжигали, закрывая нетронутую кожу.

Репетиция прошла в лучшем случае удовлетворительно. Мы не могли попасть в тайминг. Я слишком рано хлопал по коже, или другой актер слишком долго затягивался незажженной сигаретой… в итоге я раздавил несколько штук. Валентина велела нам остановиться, когда репетиция уже почти превратилась в тупой обмен пощечинами.

Все, хватит. Просто снимаем и смотрим, что получится. Благодаря Дэну мы научились «посылать фильм».

Позже, гораздо позже, в наш последний съемочный день, Дэн вручил Валентине и Клео черные футболки с гордой надписью: «Да пошел этот ваш фильм». Валентина с криком «шикарно!» нырнула в импровизированную гардеробную, чтобы переодеться.

Я сел на пол там, где было отмечено. Ребята расселись вокруг. Валентина зажгла сигарету, затянулась. Дым обрамлял ее кудри. Она ткнула зажженным концом в мое плечо – достаточно близко, чтобы я почувствовал жар. Я завизжал и отскочил в угол комнаты. Снято.

Дэн стал настраивать свет для следующего кадра. Пока мы ждали, Валентина вскользь упомянула, что последнюю неделю экспериментировала с окурками на свиной шкуре, надеясь, что это поможет при съемке крупного плана.

– Этот кадр есть в раскадровке? – спросил Дэн.

– Нет, – ответила Валентина. – Я не включила его, потому что не была уверена, что он выйдет правильно.

– Если бы ты предупредила меня, я бы что-нибудь придумал, – сказал Карсон, как всегда обиженный. – И кстати, где ты взяла гребаную свиную шкуру? В гастрономе?

Валентина махнула рукой, как бы говоря «ерунда».

– Знакомый татуировщик дал. Новички и подмастерья практикуются именно на свиной шкуре.

– О, бекон, – сказала Мелани, держащая в руках картонку с сигаретными ожогами.

– И как выглядит? – спросила Клео.

– Жутковато. Но мы никак не можем сделать кожу бледной, как у Глиста. – Она раздраженно махнула в мою сторону.

Я вздрогнул и представил Валентину в номере отеля, поздно ночью, уже почти утром. Она не может заснуть, даже не мыслит об этом, курит и втыкает сигарету за сигаретой в свиную шкуру, в кожу Глиста, в мою кожу. И дело вовсе не в испытании спецэффектов, просто она готовится к двойной роли – режиссера и Валентины-героини. Границы между ними размываются и стираются.

Дэн сказал, что может попробовать поколдовать с освещением, но Валентина сомневалась. Сетовала на то, что не удалось снять такой простой, но эффектный кадр. Вспомнив слова Дэна, сказала, что это именно тот реализм, которого он хотел, ведь этот фильм в основном про насилие. Все говорила и говорила об этом, не просила меня идти на безумство, не просила разрешения обжечь меня сигаретой, но я знал, что она хотела именно этого.

Не могу объяснить, почему я позволил им это. Разве что… будь вы там в маске, в этой маске, и чувствуй вы то, что я чувствовал я – уже и без маски тоже, – вы бы сказали то же самое и именно так, как сказал я.

– Слушайте, один раз можно. Одна сигарета… ничего страшного.

Самое смешное, они поняли, что я не шучу. Хотя прежний мой юмор не удавался. Стали говорить «нет», просили прекратить, заткнуться. Но я не замолчал. Сказал, что ничего страшного не случится, если они быстро затушат ее, если не будут слишком долго держать на коже. «Нет» стало больше, но протестующих – меньше.

– Да ладно, кто не тушил сигарету о кожу? – спросил я. Никто не ответил.

Я решил таким образом сделать вид, что уже пробовал это делать. На самом деле нет, поэтому мои слова были заведомой ложью. Но не в полной мере, потому что Глист в моей голове прошел через это множество раз. Мы с ним уже читали эту сцену, а значит, она уже случалась с ним, с нами. Я повторил, что бычок просто нужно отнять достаточно быстро, корчил из себя эксперта по ожогам, говорил, что это будет ожог первой-второй степени, а такие заживают без шрамов, если не увлекаться.

Возражения прекратились. Все задумались, а Валентина сказала:

– Ты не обязан этого делать.

Вот что я думаю: и забытая пачка сигарет, и обсуждение переноса монтажа, и уточнение моего мнения по этому поводу, и байка со свиной шкурой – все это было задумано заранее с целью взвинтить меня и заставить предложить вариант с настоящим ожогом. Я не злился тогда и не злюсь сейчас. Это была не манипуляция, а задание вектора, в котором нуждался Глист.

– Это сделаю я! – сказала Мэл.

– Черт, нет, это должна быть Клео. Ее персонаж быстрее все провернет, вряд ли будет вдавливать сигарету в кожу.

Валентина закатила глаза и передернула плечами, словно завидуя сестре, которой можно то, что ей нельзя.

Клео моргнула и уставилась на меня изучающим взглядом. Я приготовился к протестам и долгим спорам, но она спросила только:

– Ты уверен?

Может, она разозлилась на то, что я поддержал Валентину касательно изменений в монтаже. Может, иногда все довольно просто.

– Само собой, – ответил я.

Дэн с камерой велел мне сесть в угол. Валентина пристроилась рядом, заглядывая ему через плечо. Марк держал над моей головой микрофон. Клео прикурила сигарету. Ее глаза расширились, она смотрела только на участок кожи, который мы договорились обжечь, – левую сторону груди, над сердцем.

После этого дубля я снова должен был весь день молчать, если на мне маска. Да и вообще до конца съемок, кроме тех случаев, когда мне было больно или я мог ответить на вопрос одним словом или мычанием. Одним из последних полных предложений, которые я произнес в маске, было:

– Не волнуйся, я не почувствую.

Клео затягивалась сигаретой, пока угольки не стали краснее ее волос. Валентина велела ей не спешить, притвориться, что она ловит сачком бабочку. Клео подошла медленно, медленнее всех, и вдруг замешкалась. Не знаю, видел ли кто-нибудь еще это замешательство, но я жил и до сих пор живу этими съемками. Я заглянул ей в лицо – не первый и не последний раз, – и она теперь смотрела уже не на пятно на груди, а мне в глаза, в глаза маски. Да, я знаю, как до невозможности скучно описываются выражения лиц, так что не буду вдаваться в подробности. Но на самом деле я трус, раз решил не описывать этот взгляд. Не сейчас. Пока нет.

Возможно, Клео колебалась, потому что не хотела этого делать. Или, наоборот, хотела и растягивала удовольствие. Так или иначе, я шагнул к ней и подался к сигарете.

И почувствовал. Я и сейчас чувствую вспышку жгучей боли. Нервы будто наэлектризовались, боль комком сформировалась в груди и разлилась по всему телу. Я задыхался, пытаясь выпустить ее на свободу, в мир. Вздрогнул и отступил обратно в угол.

Клео выронила сигарету, закрыла рот руками и попятилась, налетев на Дэна. Валентина помогла ему и камере устоять.

– Без паники, я все запечатлел, – сказал Дэн, хотя его никто не спрашивал.

Через несколько минут (а может, через полчаса, я уже не помню) настало время снимать остальное безумие с сигаретами. Все собрались у доски и прикурили, чтобы надымить в комнате.

Ожог на груди пульсировал в такт сердцебиению. Я подавил желание прикоснуться к омертвевшей коже, как бы нажать на кнопку. Этот ожог ознаменовал начало остальной части съемок, момент, когда фильм вырвался на волю и канул в вечность. Нападение с сигаретой – одна из трех сцен, которые Валентина выложила на «Ютуб». Ролик длиной полторы минуты выглядит так, словно мы часами тщательно отрабатывали каждое движение, а мы справились за один дубль благодаря качественному и логичному монтажу без выпендрежа. Сцена со мной и Клео тоже туда вошла. Когда я смотрю и пересматриваю этот ролик, то не вижу, как касаюсь сигареты грудью, и этого почти хватает, чтобы затмить мою память о произошедшем. Почти. Но я знаю, что так и было. Этого не изменить и не отредактировать. Многие в Сети начали дискутировать о том, когда именно Валентина смонтировала эту сцену и две другие, как будто точное определение времени съемок и применяемых технологий привносит в мир какой-то порядок. Мне сказали, что эту сцену тяжело смотреть, хотя в Интернете она набрала более двадцати миллионов просмотров.

Сигаретный дым затуманил переднюю часть класса, а я так и сидел в углу. Затаил дыхание. Я смог.

Мелани протянула мне свою сигарету и сказала:

– Можешь вставить ее в отверстие маски, если хочешь помочь тут надымить.

Я встал, выпрямился во весь рост и слегка склонил голову. Едва уловимо, настолько незаметно, что камера при съемке могла бы и не зафиксировать это движение.

Мелани передумала, отодвинула руку, а улыбка на ее лице увяла, умерла… и возродилась под моей маской.

Глава 11. Прошлое: Конвент (ч. 1)

Разумеется, вы уже слышали про Клео.

Карсон погиб в автокатастрофе в декабре 1998 года. По следам от шин на улице и обочине полиция решила, что он уснул за рулем и проснулся, когда уже улетал в кювет через ограждение, катясь вниз по крутой насыпи. В его организме не было найдено ни наркотиков, ни алкоголя. Я узнал о его гибели уже после смерти Валентины от рака поджелудочной железы в 2008 году, когда фанаты ужасов обнаружили выложенные ей материалы из нашего фильма.

Мелани стала пловчихой на длинные дистанции в тридцать с небольшим лет. В начале 2000-х годов она участвовала в четырех соревнованиях всеамериканского уровня и занимала места в первой десятке. В 2006 году она в одиночестве тренировалась в водах у Ньюпорта, Род-Айленд, и предположительно утонула. Ее тело так и не было найдено. Дэн летом 1999 года продал продюсерскую компанию и занялся политикой. Он был сенатором штата Род-Айленд на втором сроке и еженедельным гостем на местной радиопередаче, когда умер от обширного инфаркта во сне в феврале 2007 года. Дэну было пятьдесят лет, у него остались жена и трое детей. После смерти Валентины я остался единственным живым создателем «Фильма ужасов».

Смерти подпитывают к нему интерес, «Фильм ужасов» обрастает легендами. О фильме существуют десятки сайтов, блогов, каналов на «Ютубе», тредов на «Реддите». Там и теории заговора о том, что произошло на съемочной площадке, и обсуждение сценария, актеров, персонажей. Особенно, конечно, Глиста. Художники выкладывали фан-арты: Глист-гот, Глист-эмо, Глист в образе младшего брата Джейсона, Фредди, Майкла и Кожелицего. Глист, идущий под ручку с Валентиной, Клео или Карсоном. Я избегал фанфиков, тем более слэшевых, а особенно избегал возникшего позже в соцсетях обсуждения «большой ли член у Глиста и крепкий ли». Люди, что с вами не так? В 2017 году популярный подкаст на тему тру-крайма NPR рассказал о Клео, нашем фильме и обо всем, что было потом. Я отказался от интервью, что бросало на меня тень в глазах некоторых людей. Я отказался и от интервью для предполагаемой документалки «Про́клятые фильмы». После выхода подкаста наш фэндом стал расти в геометрической прогрессии. «Фильм ужасов» прославился тем, что не был снят, как «Дюна» Ходоровского. Глист стал героем мемов.

Семья Клео подписала контракт с одним из крупнейших голливудских агентств, чтобы закрепить авторские права на ее сценарий и заставить «Ютуб» по закону удалить десятки неудачных любительских интерпретаций. В том числе и три дерьмовых «полных версии» фильма. Мой имейл был переполнен просьбами дать интервью и сообщениями от агентов, писателей, режиссеров и продюсеров, которые хотели обсудить фильм, хотели, чтобы я помог им с перезагрузкой. Я нанял менеджера, Кирстен Биллингс. Чуть за сорок, миниатюрная. Хвасталась, что у нее пять одинаковых пар джинсов на будни, и ругалась, как персонаж фильма Тарантино. Первым делом она организовала мне платное выступление на региональном конвенте фанатов ужасов в Вирджинии. А потом убедила, что это будет стоить потраченного времени и средств.

Август 2019 года. Я восемь часов тащился в душный сетевой отель, где проходило «Лето ужасов». Оплата была символической, но Кирстен обещала, что после первого выезда ее поднимут. Пандемия на несколько лет поставила крест на живых встречах, но теперь, когда мы пережили ковид, слова Кирстен начали сбываться. Еще она сказала, что, торгуя автографами на распечатанных фанатами кадрах с Глистом, я озолочусь. Я собирался брать по сорок баксов, Кирстен предложила пятьдесят. Отчасти поэтому я поехал на машине и отказался от бесплатного перелета: я не доверил бы почте отеля коробки с фото, за которые выложил хорошие деньги, и уж точно не доверил бы свою маску. Я планировал брать двадцать баксов за автограф и двадцать – за фото с поклонником. Кирстен опять же велела просить больше, но я сомневался. Был уверен, что в любом случае понесу убытки после печати фото и баннера над моим столом.

Я прибыл около часа дня, зарегистрировался и получил неоново-розовый браслет, бейдж гостя и шнурок. Отнес коробки с вещами в общий зал, где пока были только знаменитости. Гостей должны были начать пускать через час.

Столы с киношниками выстроились вдоль стен. Белые или бежевые столешницы, черные шторы и такой же неброский безвкусный ковер. В центре зала сгрудились небольшим прямоугольником писатели. Киношники и авторы толпились и болтали, они ведь уже знали друг друга. Мой столик был между кем-то из Джейсонов Вурхизов и женщиной, которая в подростковом возрасте снималась во «Вратах» со Стивеном Дорффом.

Я разложил вещи на пустом столе, покрытом черным войлоком. Выложил черные, белые и серебряные маркеры, а затем выставил три глянцевые фотографии, которые собирался продавать и подписывать. На одной из них Глист стоял зажатый в углу класса, весь в ожогах от сигарет. По фото не было видно, где настоящий ожог. В ночь перед конвентом Кирстен предложила спекулировать на этом, если дела пойдут тухло, и предложить угадать за пять долларов, какой ожог настоящий. Я напомнил ей ее же слова, мол, все будет бодрячком. «Черт, черт, черт», – зачастила она, притворилась, будто что-то со связью, и бросила трубку.

На втором фото Глист стоял в дверном проеме в дальнем конце длинной затемненной комнаты. Это самый страшный образ и эпизод, если хотите знать мое мнение. Маску и какие-либо детали не разглядеть, но все равно жуть берет. Мне неприятно было смотреть на этот снимок. В качестве третьего взяли не то фото, которое Валентина выложила в Сеть и которое в комментариях называли «невозможным», а новое, где я держу в руках голову манекена и надеваю на него маску. Этакий второсортный Гамлет с Йориком. Кирстен настояла на том, чтобы сделать этот снимок, и рассылала по всему Голливуду именно его.

Разложив фотографии и прайс-лист, я вынул маску, которая находилась в прозрачном акриловом футляре. Я не разрешал кому-либо прикасаться к нему или брать в руки, но если захотят сфоткаться со мной, держащим футляр, то пожалуйста. Наверное, стоило включить это в прайс. Я мог здесь принимать оплату и картами, и наличкой, под которую был специальный ящик.

Если честно, я вообще не понимал, что здесь делаю. Пятьдесят лет, карьеры нет, весь какой-то неорганизованный, потерянный. И это началось сразу после съемок, если не раньше. В голову пришла мысль все собрать и спрятаться в номере на все выходные. Но вместо этого сражался с баннером, который категорически не желал вставать нормально, и пока ощутимо ему уступал.

Писатель за столом напротив спросил, не нужна ли мне помощь. Я ответил: «Вся, что можете оказать». На его баннере жутким шрифтом было написано: «Писарь Кошмаров». Отзывы в буклетах были не от Стивена Кинга, а от неизвестных мне людей и журналов, которые объявляли этого автора следующим Стивеном Кингом. На фотографии он был одет во все черное, а сзади парили отфотошопленные призраки. Да, пошловато, мать его. Но мне ли судить? Я даже не знал, как установить собственный баннер.

Писатель быстро водрузил баннер на место. Выглядел тот неплохо. Черный матовый фон, название «Фильм ужасов» белым шрифтом Arial, чуть ниже – мое имя и в кавычках «Глист». На баннере были оригинальные уцелевшие кадры. Трудно было не чувствовать себя мошенником, учитывая, что никто никогда не видел этот фильм, но в то же время он существовал. Мы потратили пять недель на его создание. Фильм был деревом, падающим в лесу, и тот факт, что никто его не слышал и не видел, не означал, что дерево не падало.

Я поблагодарил автора за помощь, представился и пожал руку. Он был на голову ниже меня, черные волосы явно красил, козлиная бородка подстрижена так, словно он в торте испачкался. Одет был так же, как на своем баннере. Спросил, впервые ли я участвую в подобном съезде.

– Неужели так очевидно? – задал я риторический вопрос.

Он взглянул на мой стол и сказал, что фотографии быстро разберут. На таких выставках новички всегда добивались успеха.

Писатель хотел поговорить еще, и мы мило болтали, но я уже чувствовал себя как в ловушке, а впереди были часы и дни за этим столом. Еще до фильма мне было некомфортно под давлением, и в этом смысле я не изменился. Был способен справиться с толпой, но только когда мог в ней спрятаться. Я откланялся, сходил в туалет, побрызгал водой лицо, вернулся, купил чай и быстрым шагом прошелся по залу. Мне кивали и махали, если случалось встретиться взглядами. Это, как я понимаю, была обычная дежурная вежливость по отношению к гостю, а вовсе не признание. Ну или недоумение от того, что я, такой вот мелкий, здесь нахожусь. Но знаете что? Пошли они к черту. Я упорно работал над этим фильмом, оставил частичку себя в этой заброшенной школе, и, как и у всех остальных участников съемок, моя жизнь с тех пор как минимум необратимо изменилась. И что с того, что никто не увидел финальную версию, да и вообще никакую? Это не значит, что я смухлевал, или слился, или не заслужил фэндом, возникший сам по себе, без какой-либо инициативы с моей стороны. Во всяком случае, сейчас не значило. Это был бы чертовски хороший фильм. Пятьсот тысяч фанатов Глиста (или около того) не могут ошибаться.

В любом случае давайте лучше опишу, кто пришел. Там были Свенгули, Джо Боб Бриггс, множество знаменитых жертв слэшеров, великий актер Том Аткинс в футболке с карикатурой на себя же (блестяще, я бы купил такую, если бы носил что-то кроме белых футболок), два персонажа из первых сезонов «Ходячих мертвецов» и парень, который играл Фукса из «Нечто» Джона Карпентера. С Фуксом я хотел поговорить, но времени было в обрез. Я поспешил вернуться к своему столику.

За пару минут до начала я играл с фотографами в «найди даму», и тут справа раздался громкий удар. Я чуть из кожи не выпрыгнул на хрен. Джейсон ударил по столу мачете в ножнах, как судья молотком, и объявил, что до открытия зала осталась одна минута. Люди засмеялись и зааплодировали.

Писарь Кошмаров прошептал через стол:

– Привыкайте. Он будет делать это по крайней мере раз в час.

Как только двери открылись, поток людей к моему столику стал почти непрерывным. Первыми фанатами стали молодые мужчина и женщина, предположительно пара, оба, видимо, родившиеся уже после съемок «Фильма ужасов». Фанаты. Правильно ли называть их фанатами? Фанаты чего именно? Фанаты фильма, который существовал только в их воображении? Насколько это отличается от фильмов, которые мы видели? После просмотра они тоже существуют только в голове. Назовите это дешевой философией или критикой, но я мог бы употребить эту фразу, столкнувшись с циничным ненавистником.

У пары были одинаковые круглые очки в черной оправе и черные футболки в стиле афиш «Фильма ужасов». Они стояли и смотрели не мигая. Кирстен велела мне быть добрым, терпеливым и отзывчивым, она не хотела видеть в Сети всякое дерьмо о том, что я мудак. Но, как и десять лет назад, я услышал, что должен быть загадочным, «иметь ореол тайны», не выдавать всего (а что я должен был выдавать?), относиться к каждому диалогу как к лайт-версии первого свидания и показывать, что очень хочу второго. Блин, ну хорошо.

Самым разлюбезным и открытым тоном я спросил парочку, где они купили футболки. Отличная, по-моему, первая фраза, располагающая к диалогу.

– В интернете, – проблеяли они, словно ожидали, что я их отругаю. Затем я поставил футляр с маской на стол поближе к ним. Парочка ничего не сказала. Я не был уверен, трепещут они или разочарованы.

– Маска выглядит лучше, когда я ее надеваю. – Злодейская фраза, если это можно так назвать. Фанаты нервно хихикнули и сказали, что маска потрясающая. Они задали вопрос, на который я отвечал весь день: готовится ли перезагрузка фильма? Я сказал, что оригинальный сценарий одобрили и понемногу дорабатывают. Она подпрыгнула на цыпочках, он зааплодировал, и оба заверили, что ждут не дождутся. Каждый купил по фото, и, раз так, я не взял денег за селфи, в том числе с маской.

Джейсон держал фанатку в захвате, а наконечник его мачете был направлен ей в шею. Конечно, ему было весело, и фанатов была волна, но мне он не понравился. Был несносный и самодовольный, хотя играл готового персонажа. О, смотрите-ка, полупрофессиональная ревность…

День пролетел незаметно. Я подписывал фотографии и фан-арты, а некоторые фан-арты мне дарили. Застенчивый подросток, косплеящий Карсона, подарил мне детальный карандашный рисунок, на котором Клео смотрит в пустоту, мимо зрителя, и несет на руках Глиста. А под другим углом там был знаменитый кадр из «Твари из Черной лагуны», где Тварь несет на руках Кей Адамс в белом купальнике. Взгляд Клео каким-то образом переходил во взгляд Твари. Я дрожащим голосом поблагодарил художника. Я не мог долго на это смотреть, пришлось спрятать в ящик для денег. Но потом я разрыдался в голос и подозвал косплеера Карсона поближе. Джейсон снова хлопнул по столу мачете. Я бросил на него неодобрительный взгляд. Торговля шла бойко, безнал работал. Я пожимал руки и заставлял себя улыбаться на селфи. Писарь Кошмаров пробился через очередь и подарил мне три свои книги с автографом. Я поблагодарил его и сделал вид, что получить от него книги – суперклассно. Женщина за сорок спросила, поддерживаю ли я после случившегося связь с Валентиной. Я сказал правду: в основном нет, но навещал за несколько недель до смерти. Писарь Кошмаров снова заглянул, пересказал сюжеты книг и заверил, что они почти-почти стали фильмом. Я пожелал ему удачи. Какой-то нервный паренек показал татуировку на руке – Глиста, сидящего в углу комнаты. Выглядело почти точно как в памяти. Он спросил, снимался ли я еще в каких-нибудь фильмах, и упомянул, что на IMDb написано «готовится к съемкам». Я сказал, что они ошиблись. Писарь Кошмаров принес бутылку воды и спросил, есть ли у меня агент или менеджер. Я подумал, что он будет впаривать свои книги Кирстен.

Следом подошла молодая женщина с малышом в коляске. Ребенок рассеянно грыз голову плюшевого Ктулху. Женщина сказала, что неплохо было бы скрыть лицо и размыть силуэт, чтобы было как в фильме. Она все повторяла «как в фильме», и я еле сдерживался, чтобы не ответить: «Не было никакого фильма», – лишь бы отвязалась. Но женщина все не уходила. Я давал неловкие ответы на риторические вопросы и постукивал по столу, мол, уходите. Она не ушла, пока не накупила всего по одному и не сделала селфи с ребенком, а мне пришлось притворяться, что я собираюсь его съесть. С нее я содрал по полной. Потом было еще несколько человек, затем опять Писарь Кошмаров. На этот раз он сказал, что его менеджер позиционирует его не как сценариста, а как автора идеи. Сценаристов в Голливуде не уважают. Джейсон услышал это, рубанул мачете по столу и прорычал: «Хороший автор – мертвый автор!» Кто-то из моей очереди прошептал: «Рановато». Писарь Кошмаров расхохотался в голос. Я проигнорировал недоноска Джейсона, сочувственно вздохнул и сказал:

– Тяжело, должно быть, так жить, эти фестивали и конвенты выматывают.

На этот раз Писарь не вернулся за свой столик, а просто слегка подвинулся, чтобы не задерживать очередь. Он продолжил монолог, мол, актерам вроде меня все легко дается. Мне это не понравилось, и я спросил Писаря, хорошо ли он подумал. Я подписывал фотографии, а Писарь Кошмаров рассказывал про своих друзей. У одного исчезло упоминание с постера, у другого фильм вышел через стриминговый сервис, и сервис попытался отжать права на сиквел фильма и книги, третьему студия и режиссер-эгоист запороли издание книги, посвященной фильму. Это услышал парень, которому я подписывал фотографии. Он сам оказался молодым писателем и проникся историями о нелегкой доле автора. Может, даже тешился втайне тем, что теперь сможет загнаться по поводу мировой несправедливости и повариться в этом. В итоге он проследовал к столу Писаря Кошмаров. Хм, отличный ход…

Много раз я видел на лицах людей потрясение и отвращение, много раз мимо моего столика пробегали, перешептываясь. Тот откровенно враждебный фанат (наверное, не стоит называть его фанатом, да?) был не последним за день, но для красоты истории могу притвориться, что был.

Он пришел не один. С ним были двое, мужчина и женщина лет двадцати, оба с пирсингом и татуировками повсюду. Они были рады пообщаться со мной, веселы и обаятельны, вели себя дружелюбно и ни капли не вызывали неловкости. Честно говоря, я впервые за день чуть расслабился, подумал: «Ладно, все не так уж плохо, я справлюсь». Затем вмешался их друг. На нем была серая футболка с принтом лабиринта и красная бейсболка задом наперед. С одной стороны, он был среди немногих, кто надел не черную футболку. С другой, бейсболка была тревожным звоночком, прямо красным флагом. Парень смотрел насмешливо и пренебрежительно, как люди, которые лучше всех на свете все знают, и им не терпится поделиться этим знанием с миром.

– Не возражаете, если я взгляну на вашу руку? Вблизи. – Он скорее утверждал, чем спрашивал.

ИНТ. ДОМ КЛЕО, ЛЕСТНИЦА – УТРО

Клео, надев пустой рюкзак, тихо и медленно ходит туда-сюда по покрытой ковром лестнице, засунув руки в карманы.

Клео умоляет судьбу прекратить это, прекратить то, что они делают и собираются сделать в будущем.

В какой-то момент она спотыкается, но быстро реагирует и выставляет ногу вперед, чтобы не упасть и не скатиться по лестнице кубарем.

Клео вздыхает, глядя на свои ноги. Благодаря скорости реакции она отделалась легким испугом, но все-таки топала достаточно громко, чтобы услышали все.

МАМА (з/к, открывая дверь спальни, медленно шаркая ногами в тапочках): Клео? Что ты творишь? Сегодня суббота. Зачем ты так рано встала?

КЛЕО (замирает на полпути): Пойду к Валентине. У нас большой проект, надо доделать.

МАМА (за кадром): Ну… ладно. Но на лестнице ты как оказалась?

КЛЕО: Забыла кое-что в комнате, пришлось подняться обратно.

МАМА (за кадром): В который раз?

НАТ. ДОМ КАРСОНА, ЗАДНИЙ ДВОР – УТРО

Карсон закрывает заднюю дверь и дверь-ширму, стараясь не разбудить отца-Минотавра. Останавливается на крыльце рядом с полными мусорными баками и прислушивается к звукам в доме.

Карсон идет по узкой потрескавшейся асфальтовой дорожке к ветхому покосившемуся гаражу. Над сдвоенными заколоченными дверями висит обветшалое, никому не нужное баскетбольное кольцо с щитком.

Он медленно поднимает одну дверь, ржавые петли жалобно звякают – но не так громко, как если бы Карсон махнул дверью со всей силы.

Мы оказываемся в темном, пыльном, заросшем паутиной гараже и наблюдаем, как Карсон поднимает дверь. За его спиной от гаража идет узкая подъездная дорожка, по одну сторону от нее – дом, по другую – пестрые ветвистые кусты высотой в шесть футов.

Мы смотрим в другом направлении, туда, где выход на улицу. Там виден размытый силуэт Клео.

Карсон оглядывается через плечо, видит ее и вместе с нами входит в уютную тьму гаража.

НАТ. БОЛЬШОЙ ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ, ДВОР – УТРО

Валентина стоит на тротуаре в тени большого, великолепно ухоженного дома в колониальном стиле – хоть сейчас на выставку. Она молча рассматривает дом, не волнуясь, что ее кто-то увидит.

Валентина зарылась пальцами в записку, похожую на предсказание из печенья. Эту записку она перехватила на уроке несколько дней назад. На бумажных лепестках написаны цифры и названия цветов. На лепестке с цифрой 1 написано: «только для Шэрон!!!»

Валентина молча выбирает число и двигает лепестки. Говорит вслух «синий» и снова двигает лепестки. Разворачивает выбранный и видит сердечко в зачеркнутом круге. Наплевав на правила игры, открывает другой лепесток, видит там имя Гейб и смайлик с глазами-сердечками. Открыв еще один лепесток, видит пенящееся пиво. На следующем видит слово «вечеринка!!!», на следующем – «на тех выходных!!!».

Она сминает записку и засовывает в задний карман. Пересекает лужайку перед домом и идет в другую часть двора, отсеченную огромной непроницаемой стеной кустов. С другой стороны не то сад, не то открытый внутренний дворик, а может, есть даже бассейн: над живой изгородью виднеется беседка.

Валентина подходит к стене зелени, погружает руки до локтей, пытается раздвинуть ветви, сделать тайный проход, но не может.

Она идет вдоль живой изгороди по периметру в сторону заднего двора и вдруг осознает, что за ней наблюдают. Она разворачивается.

За спиной Валентины на улице стоят Карсон и Клео. Клео ей машет.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПОСЛЕ ТОГО УТРА

Мы снова видим изнутри закрытую дверь класса.

Дверь открывается. Входят трое подростков.

В передней части комнаты никого нет. Подростки смотрят на измазанную, мутную доску.

КЛЕО (печально, но без удивления, мы не знаем, было ли это действие записано на доске): Он все стер.

Валентина сердито топает к двери.

ВАЛЕНТИНА: Эй! Эй, выйди сюда! Сейчас же!

Дверь подсобки открывается со скрипом, знакомым любому ребенку, на которого накричали.

Глист, сгорбившись, вываливается наружу. Будь у него хвост, тот метался бы между ног.

Глист смотрит на ребят и отводит взгляд. Снова на них – и снова отводит.

Нам его жаль. Мы боимся за Глиста, переживаем о том, что с ним может случиться. Но хотим увидеть, что ребята с ним сделают. Нам нужно это увидеть. Возможно, на нас повлияли неписаные правила фильма. В любом случае мы согласны, что его проступок нельзя оставить без внимания.

Маска по-прежнему вплотную прилегает к шее Глиста. Зеленая чешуйчатая плоть спускается ниже, чем раньше, мимо адамова яблока, почти до самого основания, до перехода в грудь. Кожа, оставшаяся белой, испещрена ожогами. Кадр пролетает быстро, но два ожога похожи на зеленые пятна.

ВАЛЕНТИНА (показывает на доску): Зачем ты это сделал? Кто сказал, что тебе можно это сделать? Кто сказал, что ты можешь делать что хочешь?

Глист трусливо садится в угол, качая головой, как бы говоря «нет-нет», и закрывает голову руками.

КАРСОН: Надо ли…

КЛЕО (перебивая): Нет. Мы уже знаем, что будет.

Подростки не без труда переворачивают учительский стол, ставя его на ножки. Он неустойчив, немного шатается.

Карсон отходит в угол, хватает Глиста за руку и тащит к учительскому столу. Его неожиданная грубость пугает.

КАРСОН (взрослым голосом, почти наверняка его ОТЕЦ разговаривает так же): Это ты виноват. Это из-за тебя мы сейчас делаем то, что должны.

Его слова – ложь: логика наказания – всегда ложь. Почему ребята принесли то, что принесли, если не знали, что Глист все стер?

Глиста волокут, он ударяется о стол. Оглядывает комнату диким взглядом, но молчит.

Карсон тянет правую руку Глиста через стол, одновременно ставя его на колени. Теперь Глист сидит на собственных пятках.

Клео расстегивает рюкзак, достает два грязных банных полотенца и пару гигантских садовых ножниц, хищный клюв которых захлопнут.

Валентина берет ножницы, раскрывает их, закрывает. Лезвия и ручки издают «щелк». Удовлетворенная, она передает ножницы Карсону.

Глист вздрагивает, но не двигается, не убирает со стола руку.

Это будет быстро. Надежда и неверие не успеют им овладеть.

Карсон раскрывает ножницы, кладет нижнюю часть одного лезвия и одну ручку на стол горизонтально.

Валентина хватает правую руку Глиста и сжимает ее в кулак с оттопыренным мизинцем. Затем ставит первую фалангу мизинца вровень с лезвием.

Карсон берется за ручки, дважды разминает руку.

И со всей силы толкает верхнюю ручку вниз.

«Щелк!»

Половина мизинца, фонтанируя кровью, отлетает от ножниц.

Глист падает, сворачивается в клубок, катается и извивается, истекая кровью, и кричит, кричит, кричит. Это самый ужасный звук, какой большинство из нас когда-либо слышали.

Глист кричит то пронзительно, то низко-гортанно, с невероятным разбросом октав, причем без плавного перехода.

Тем не менее Глист кричит как человек. Ни разу не прозвучало животных ноток. Все очень по-человечески, просто до ужаса.

И что хуже всего, в его истошном агонизирующем вопле можно разобрать: «Господи», «Почему?» и «Простите меня».

Клео бросается к Глисту с одним из полотенец и плотно-плотно обматывает его раненую руку. Сжимает, передавливает, и на полотенце темнеет кровь.

Глист все еще кричит. Может хоть что-нибудь заставить его остановиться?

Валентина берет со стола половинку мизинца и подносит к полу, туда, где нарисован ритуальный рисунок. Она держит мизинец так, чтобы кровь капала на символы. Капли падают как попало.

Карсон и Клео поднимают Глиста и опускают на окровавленный пол.

Что бы это ни было, ничего еще не кончилось.

Глист все еще кричит.

Он пытается упасть на спину, но Карсон крепко держит его в сидячем положении. Клео фиксирует голову.

Глист все еще кричит.

Валентина медленно вставляет отрезанный мизинец в раскрытую прорезь маски, в рот.

Глист замолкает и трясет головой. Ребята пытаются удерживать его на месте.

Валентина толкает, продавливает, запихивает мизинец в рот маски, пока он не исчезает там полностью.

Глист кашляет, задыхается, хрипит, заходится в жутком приступе кашля, а потом затихает и замирает.

Его тело и рот маски забрызганы/вымазаны кровью. Он смотрит прямо перед собой, не видя никого вокруг.

Клео распеленывает правую руку Глиста и отбрасывает пропитанное кровью полотенце в сторону, а затем быстро заматывает его руку другим полотенцем.

Она заканчивает, и подростки покидают класс.

Мы остаемся с Глистом, но смотрим из задней части класса.

Глист неподвижен, будто прирос к полу.

С нашего ракурса – с другого конца класса – лицо и маску не разглядеть, а красное пятно вокруг рта похоже на улыбку. Белая кожа теперь окрасилась в красный.

Мы смотрим и смотрим. Не обманывайтесь, Глист тоже смотрит. Он знает, кто мы и что мы такое, и это пугает.

ПЛАВНАЯ ПОДМЕНА КАРТИНКИ

Глава 12. Прошлое: Больница

В одном из интервью я рассказал об отсутствующем пальце. Сейчас и вам расскажу, как раз перечитал для книги записи этих интервью, чтобы понять, что и почему тогда говорил.

Мало что помню о том утре на съемочной площадке, о хаосе при аварии и после. Даже не помню, кто отвез меня в больницу. Не помню, кто забрал отрезанную половину мизинца. Помню только, что Клео сидела со мной на заднем сиденье и держала за здоровую руку, пока вторую перевязывали. Она расспрашивала об улице, на которой я вырос, о том, какое у меня любимое мороженое, о группах, которые мне нравятся. Когда я иссяк, она рассказала, как в пятом классе нашла на заднем дворе брошенного, хилого бельчонка. Он был таким худым, что голова казалась огромной. Тельце как будто не могло выдержать такой вес, поддерживать такую голову. Она попыталась его выходить, вылечить. Поместила его в большую картонную коробку, обложив дно салфетками и газетами. В один из углов самодельной клетки положила пластиковую миску с водой, траву и немного зерна. Родители не разрешили ей держать коробку с бельчонком в доме, и Клео унесла ее в гараж. В ту ночь она ужасно спала и наутро встала затемно. А ночью ударили заморозки, и в гараже она нашла бельчонка мертвым.

Судя по всему, именно этот гараж потом попал в сценарий. Когда Клео это рассказывала, из глаз у нее текли слезы. Она сказала, что не знает, зачем рассказала мне это. Я спросил, не стал ли теперь таким бельчонком. «Нет конечно, – сказала она, – ты ведь уже совсем взрослый».

Мы рассмеялись. Мне так кажется, ну или я просто хочу так помнить. Я верю, что мы контролируем память в плане «вспомнить-забыть» куда больше, чем нам кажется.

Меня осмотрели, оказали первую помощь и поместили в отдельную палату в ближайшей больнице. Часы для посетителей заканчивались в семь, но Валентина и Клео явились после восьми. Я был истерзан и не вполне пришел в себя после обезболивающих. Ту беседу в палате я помню урывками, как сны, и логика разговора может быть нарушена. Далее представлена реконструкция, нечто вроде судебной экспертизы. Что мы могли сказать и что, должно быть, сказали.

Валентина извинялась пять минут без остановки, обещала оплатить эти и будущие счета за медицинское обслуживание вне страховки, взяла на себя всю ответственность за «производственную травму», заявив, что безопасность и забота о всех нас на съемочной площадке – ее главная задача. Да, мы сняли кадр, где мои пальцы извиваются между лезвиями, но лезвия были надежно зафиксированы. К чести Валентины, она не спросила, как там оказался настоящий палец, если мы прикрепили к кулаку фальшивый с фальшивой же кровью в трубочке. Не спросила, как мой настоящий мизинец попал неведомым образом в опасную зону, когда лезвия схлопнулись. Если бы она спросила (а может, и спросила, и именно поэтому поссорилась с Клео), я не смог бы ответить. Клео и Валентина спорили насчет фильма. Клео сказала, что съемки нужно прекратить, Валентина спросила, надолго ли, и сказала, что они могут снимать другие эпизоды, пока я выздоравливаю. Клео ответила, что прекратить нужно навсегда и что я теперь никак не смогу дальше сниматься. Надавила на то, как расстроился Карсон, мол, он тоже не хочет продолжать. В какой-то момент я перебил их, сказал, что вот-вот придут врачи, чтобы сообщить, вернут ли мне половину мизинца. В этом случае, конечно, придется восстанавливаться дольше, но шансы невелики, тело может отторгнуть старый кусок. Я не сказал, что уже решил остаться без мизинца – лишь бы не откладывать съемки из-за нескольких недель на восстановление. Без мизинца я, образно говоря, был бы готов к съемкам хоть завтра. Может, кстати, я и сказал это вслух, потому что помню хитро-настороженное лицо Валентины и растерянно-испуганное – Клео. Валентина сказала, что они меня дождутся, а я ответил, что дождусь их (бессмыслица, я не это имел в виду). Но они, видимо, поняли это так, что я буду продолжать съемки и ни за что не уйду, что пожертвовал слишком многим, чтобы бросить. Сказали дежурные «ладно» и «хорошо», успокоили меня и замолчали, как будто я накричал на них. Тяжелая тишина струилась, как песок в часах, но разговор все-таки продолжился – теперь уже не о фильме. Я позволил себе расслабиться и погрузиться в размышления, чтобы собрать разрозненные куски воедино. За каламбур не извинюсь. Интересно, Валентина настояла на втором кадре с настоящим пальцем и незакрепленными лезвиями? Похоже на нее? Думаю, да. Солгала, что они зафиксированы, пока мой палец находился внутри металлического клюва. (Именно так выглядели для меня раскрытые ножницы – пастью гигантской птицы, той самой, что обнаружилась на каляке-маляке в третьем классе. Эта параллель между моим «магическим» мышлением и обстоятельствами необъяснимым образом успокаивала.) Разве есть такая функция у обычных ножниц – блокировка лезвий в раскрытом состоянии?

Это звучало лучше, чем то, что я зачем-то сунул под лезвия настоящий палец, планируя убрать его за наносекунды до того, как лезвия схлопнутся, до того, как закроется клюв. И все ради того, чтобы стать Глистом по-настоящему на несколько лишних секунд, самых достоверных секунд.

Может, потому я и подставил мизинец вместо фальшивого. Может, это не имело никакого отношения к Глисту, а просто я хотел увидеть и почувствовать, что произойдет. Я сказал Валентине, что не виню ни ее, ни кого-либо еще, что это был несчастный случай. У меня пересохло во рту от ощущения, что в горло просыпался песок из часов, рука пульсировала в такт биению сердца, и я решил разрядить обстановку. Сказал, что в худшем случае виноваты Дэн с командой, они нас прокляли.

– В смысле «прокляли»? – спросила Валентина.

Я напомнил ей, что, когда мы снимали сцены с сигаретами, Дэн сказал: если худшее, что с нами случится, – забытая пачка, то мы божественные счастливчики.

Клео согласилась. Мы абсолютно точно были прокляты.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПОЗДНЯЯ НОЧЬ

Мы одни в темном классе. Дверь в подсобку слегка приоткрыта, но Глиста не видно.

Словно пробуждаясь от кошмара, мы моргаем, привыкая к темноте, и ждем, затаив дыхание. Ждем, всматриваемся, прислушиваемся к звукам, предвкушаем и боимся – как будто репетируем.

В коридоре гулко отдаются приближающиеся шаги – мягкие, но решительные. Мы смотрим на дверь не отрываясь. Дверь открывается, и входит Клео.

При ней фонарик, трехлитровый кувшин с водой и рюкзак. Она идет вглубь класса.

Светит фонариком на ритуальный рисунок на полу. Зеленый символ почти полностью залит кровью. Трудно разобрать, что там было нарисовано изначально.

Клео садится, скрестив ноги. Она не идет к доске – смотрит на дверь подсобки.

Дверь со скрипом открывается на несколько дюймов, затем еще на несколько, а потом замирает. Проем достаточно велик, чтобы в него можно было проскользнуть, повернувшись боком.

Что внутри, не разглядишь: слишком темно.

Клео сидит и смотрит. Она моргает и щурит мгновенно уставшие на свету глаза. Она запаслась терпением и знает, что рано или поздно увидит его.

КЛЕО: Можешь не выходить, если не хочешь. Тут ты сам себе хозяин. Правда.

От Глиста ни ответа ни привета.

КЛЕО: У меня есть теория.

Она замолкает.

Клео не считает свою теорию новаторской, революционной или еще какой-то в этом духе. Хуже того, она боится, что это рационализация случившегося, рационализация запущенных процессов. Если честно, она никогда не думала, что все зайдет так далеко. Думала, что кто-нибудь это все остановит. А она сама почему не остановила? Мысли и события имеют свойство накатываться друг на друга, как снежный ком, плюс мозг всегда выбирает развитие, а не статус кво.

«Моя теория в том, что мы в аду. Кто-то из нас демон, а кто-то создает новых демонов, не зная, чем тут еще заняться», – хочет сказать Клео.

Она знает, что это звучит по-подростковому пафосно, но ведь все равно может быть правдой.

КЛЕО: Неважно. Глупая теория. Она бы никому не помогла, даже будучи правдой.

Клео смотрит на подсобку. Она по-прежнему не видит и не слышит Глиста.

Жалость и сочувствие к Глисту переходят в страх за Клео, за то, что может с ней случиться. Мы смотрели все фильмы ужасов и знаем, что должно произойти.

Клео расстегивает рюкзак, достает оттуда немного еды (в том числе лоснящийся пакет с фастфудом), мутный полиэтиленовый пакет (похоже, там косметика, кисти и кусочки латекса) и, наконец, аптечку.

КЛЕО: Давай я перевяжу тебе руку, наложу там и сям латекс и пойду. Нас с ребятами несколько дней не будет.

Глист просовывает правую руку в дверной проем. Рука завернута в полотенце. Она длинная, тянется, как телескоп в небо.

Клео встает с рисунка и идет к его вытянутой руке. Ставит фонарик на пол так, чтобы он освещал руку. Разворачивает ладонь раной к себе. Ткань полотенца застряла в сгустках крови. Как будто снимая пластырь, Клео отрывает кусок полотенца.

Окровавленная рука Глиста дрожит.

Клео промывает рану перекисью водорода и заворачивает руку в марлю, пеленая искалеченный мизинец, но не трогая остальные пальцы.

Она осторожно выводит Глиста из подсобки на пару шагов. Он стоит почти вплотную к фонарю. Его тело в неверном свете кажется тонким, как очертания призрака. Маска остается в тени.

Клео накладывает небольшие квадратные кусочки зеленого латекса на руки и грудь Глиста, скрывая старые следы от ожогов и царапин. Используя более крупные полоски латекса, а также кисть и палитру, она «гримирует» основание шеи, спускаясь к ключицам и плечам.

Нам не удается увидеть результат. Но похоже, что Клео хорошо справляется, несмотря на плохое освещение.

КЛЕО: Готово.

Глист отступает в подсобку, закрывая дверь на защелку.

Клео подходит к двери, берется за ручку, но решает не открывать. Склоняется к двери, прижимаясь к ней лбом.

Ей снова есть что сказать. Она хочет процитировать Глисту героя-убийцу из романа Питера Страуба «Коко». Демоны созданы для того, чтобы любить и быть любимыми.

Но Клео просто оставляет ему еду, собирает вещи, нарочно наступает на окровавленный символ на полу и уходит.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА – НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ, ПОЛДЕНЬ

Трое подростков снова идут, растянувшись в ряд, к лесополосе – той самой, мимо которой всегда ходят.

ВАЛЕНТИНА (нетерпеливо, дразнясь): Где он?

КАРСОН: Увидишь.

ВАЛЕНТИНА: Уже добыл?

КАРСОН: Ага.

ВАЛЕНТИНА: Долго же ждать пришлось.

Карсон показывает ей язык и издает неприличный звук.

Ребята хихикают.

ВАЛЕНТИНА: Расскажи, как достал. Купил у отца в магазине, да?

КАРСОН: Не твое дело.

ВАЛЕНТИНА (закатывая глаза): Ты меня убиваешь.

КАРСОН: А меня убивает мой отец.

ВАЛЕНТИНА: Еще бы. (переводя взгляд на Клео) Он тебе рассказал как?

КЛЕО (со смехом): Нет!

ВАЛЕНТИНА: Тьфу.

Клео и Карсон снова заливаются смехом.

НАТ. ЛЕСНАЯ ТРОПА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Карсон идет впереди. Валентина и Клео следуют за ним вплотную.

ВАЛЕНТИНА: Надеюсь, ты не врешь. Времени в обрез.

Карсон переходит на бег и сперва бежит по тропе, а потом внезапно ныряет в густой кустарник сбоку.

Валентина и Клео окликают его и бегут догонять. Останавливаются там, куда Карсон нырнул.

ВАЛЕНТИНА (глядя в кусты, но не идя туда): Карсон! Перестань, это не смешно.

Она прислушивается, но слышит только дыхание Клео и щебетание птиц.

Клео похлопывает Валентину по плечу.

КЛЕО (шепотом): Я сказала ему, что он может выйти из комнаты и пойти в лес, если потом сразу вернется в класс. Может…

Белая ФИГУРА (не Карсон) поднимается из кустов в нескольких дюймах от Валентины.

КАРСОН (за кадром): РАААААААУРРРРР!

Фигура оказывается мужским манекеном в натуральный рост. Карсон держит его перед собой как щит.

Скример, который хорошо вписался в сюжет, – единственный дешевый прием во всем фильме.

Мы подскакиваем. Клео, хоть и все знала, тоже подскакивает.

Валентина, однако, остается невозмутимой и даже не моргает.

КАРСОН (выглядывая из-за манекена): Попались!

Он нерешительно трясет манекен.

КАРСОН (тоненьким голоском): Ррр?

Валентина бьет манекен, тот выпадает из рук Карсона.

КАРСОН: Полегче! Он хрупкий.

Карсон подбирает объемный манекен. Ребята смеются и идут вперед по тропинке, в сторону школы.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Подростки выходят с лесной тропинки на потрескавшийся асфальт школьного двора. Глист наблюдает за тем, как они хохочут и пританцовывают, со своей «смотровой башни» – из класса на втором этаже.

Он замечает манекен, и мы вместе с ним спрашиваем себя: зачем? Неужели он заменил им Глиста?

И Глистом, и нами невольно овладевает мысль, что все мы – заменяемые, расходный материал.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глист отходит от окна и на полусогнутых пробирается через весь класс. Садится на окровавленный рисунок.

В ожидании он водит пальцем по полу, как скучающий ребенок, которому надоело сидеть, надоело ждать.

За кадром ребята топают по лестнице и выходят в коридор.

Наконец они входят в класс.

Глист выпрямляется и замирает.

Карсон несет манекен неуклюже (тот выше его). Он задевает манекеном дверной косяк и, выругавшись, заходит, волоча ноги манекена по полу.

Карсон несет его вглубь и кладет на учительский стол. Мы понимаем, что стол – это алтарь, а манекен – жертва.

Но манекен – это компас: голова указывает на Глиста, а ноги – на окна.

Глист протестующе мотает головой. Но довольно медленно.

Маска захватила новые области и распространилась по телу. Плечи теперь тоже зеленые и… чешуйчатые. На месте ожогов повсюду наросла чешуя. Эти чешуйки выглядят куда реальнее, чем те, что наносила Клео, но мы все равно видим (или считаем, что видим), где поработал гример-любитель.

ВАЛЕНТИНА: Встань. Пожалуйста.

Глист повинуется. (Он встает не в полный рост, а скрючившись: ноги расставлены, колени согнуты. Это поза испуга или стыда.)

Валентина осматривает его чешую и другие дефекты. Довольно кивает.

Карсон достает из заднего кармана джинсов плоскую отвертку. Рабочая часть длиной с его руку. Заляпанная рукоятка обмотана малярным скотчем: видимо, пользовались ей часто.

Карсон протягивает отвертку Глисту.

Глист вздрагивает и отступает.

Но Карсон быстрее: он хватает Глиста за правую руку и вкладывает рукоять отвертки в забинтованную ладонь.

Глист не успевает сомкнуть пальцы на рукоятке, и отвертка со звоном падает на пол.

Карсон поднимает ее и снова вкладывает в руку Глисту. На этот раз он сжимает инструмент четырьмя здоровыми дрожащими пальцами.

КАРСОН: Иди. Иди сюда.

Карсон подводит Глиста к манекену на учительском столе и подталкивает вперед.

Глист стоит у стола и, похоже, находится в замешательстве. Он смотрит то на манекен, то на отвертку и в конце концов разводит руками. Не понимаю, мол.

В нас, даже если мы и сами не знаем, чего хочет Карсон, вспыхивает агрессия. Как это Глист не понимает, что делать?! Наша темная сторона, которую некоторые мастерски скрывают, нашептывает: «Он это заслужил».

Карсон показывает на манекен и вздыхает разочарованно, как взрослый, как его отец, когда не выходит объяснить, что ему надо.

Глист съеживается, сжимается, его тяготит то, что он не может понять, не может угодить.

КЛЕО: Наверное, надо продемонстрировать ему.

ВАЛЕНТИНА: Да, продемонстрируй. (как бы намекая на ад)

КАРСОН: Серьезно?

Он снова вздыхает. Непонятно, то ли из-за шутки, то ли из-за того, что Глисту все надо показывать. А вернее всего, и то и другое.

КАРСОН (полушепотом, испуганно): Если я ему покажу, сработает ли потом затея?

КЛЕО: Сработает.

Карсон пожимает плечами и осторожно забирает отвертку у Глиста. Его спокойствие и аккуратность поражают.

КЛЕО: О, чуть магнитофон не забыли.

Клео подходит к столу с ручным магнитофоном, ставит его около головы манекена и нажимает на PLAY.

Около пяти секунд слышится шипение, а затем раздаются женские крики, протяжные, с паузами, все на одной ноте.

ВАЛЕНТИНА (обращаясь к Клео): Это ты?

КЛЕО: Возмо-о-ожно.

Валентина, поджав губы, кивает. Длительность и реалистичность криков впечатляют ее.

С отверткой в руках Карсон подходит к манекену. Он держит ее как нож. Обводит всех присутствующих взглядом, а затем погружает шлиц и стержень отвертки в пластиковую грудь манекена.

Карсон отступает, отвертка утоплена по самую рукоятку. Он смотрит на Глиста. Тот смотрит в никуда.

Карсон возвращается к манекену, извлекает отвертку, а затем бьет резко, как кобра, нанося манекену несколько ударов в одну и ту же область. Он что-то яростно хрипит, но трудно разобрать слова и звуки. Хотя нам слышится «иди нах-х-х». Эта ярость нам понятна.

Атака окончена. Карсон тяжело дышит. В магнитофоне вместо криков уже снова шипение. Карсон пристально смотрит на Глиста. Тот отводит взгляд.

Карсон указывает отверткой на манекен.

КАРСОН: Давай. (сперва он говорит громко, как отец, но потом тушуется и замолкает) Только сосредоточься. Меньше эмоций и меньше шума.

Карсон возвращает отвертку Глисту. У обоих трясутся руки.

Клео возвращается к столу, перематывает запись и нажимает на PLAY.

Глист медленно подходит к столу, держа отвертку забинтованной рукой. Он обходит стол, закрывая нам вид. (Постановка здесь очень важна и будет заменена позже.)

Из магнитофона снова раздаются крики.

Трое ребят плечом к плечу отходят на пару шагов назад.

Дырки в груди манекена идут кучно: вместе они образуют большую дыру, которую соединяют только несколько волокон и обрывков.

Глист смотрит так, словно может заглянуть внутрь манекена, увидеть его небьющееся пластиковое сердце. Он медленно поднимает правую руку и наносит удар. Отвертка, вместо того чтобы продырявить манекен, выпадает из забинтованной руки. Глист подскакивает от боли и шока и прячет забинтованную руку под здоровой левой.

Клео быстро наклоняется и поднимает отвертку, возвращая ее Глисту.

КЛЕО: Все хорошо. Попробуй еще раз другой рукой.

Прежде чем снова взять отвертку, Глист стучит себе по лбу раненой ладонью, мол, «ну не дурак ли?». Крик на записи снова обрывается.

Ребята невольно хихикают, стараясь не фыркать слишком громко. Так сдерживают смех, услышав, как маленький ребенок ругается матом.

Глист повторяет жест, всей душой желая их одобрения. Но ребята больше не смеются.

Клео перекладывает отвертку в его левую руку и снова перематывает пленку. Нажимает на PLAY.

Глист обходит стол, встает лицом к манекену и спиной к нам. На этот раз рука не дрожит.

В магнитофоне раздается крик. Глист поднимает отвертку и быстро, резко опускает ее. Раздается глухой звук.

Звук удара громче, чем у Карсона. Сила удара неожиданно пугает.

Глист выпрямляется во весь рост. Он занимает весь экран и даже немного не влезает. Смотрит на проделанную в груди манекена дыру. Отверстие – шириной с рукоятку. Он нанес такой мощный удар, что отвертка прошла насквозь и застряла внутри манекена.

Глист склоняет голову, не отрывая взгляда от отверстия, а из магнитофона по-прежнему раздаются крики.

Мы понимаем, что он склонил голову совсем иначе, чем когда сбит с толку или чувствует себя виноватым. Как-то по-новому.

Глист хватает манекен за шею и отрывает от стола, отвертка дребезжит внутри пластикового тела. Магнитофон падает на пол и отключается. Глист держит манекен так, что голова оказывается на несколько дюймов выше его.

Худая рука Глиста не дрожит и вообще не выдает напряжения. Тяжелого дыхания тоже не слышно. Он вообще дышит?

Ребята молча наблюдают, как Глист осматривает манекен, а затем – минимальным движением, минимальным усилием – бросает его в доску.

БАБАХ!

От удара одна из ног манекена отлетает, а тело падает на пол.

Глист поворачивается к ребятам, все еще склонив голову. Затем поднимает забинтованную руку и смотрит на нее, медленно сгибая.

Клео подходит к нему, осторожно берет под левую руку, и мы видим, видим наконец, насколько она ниже Глиста. Клео ведет его в подсобку.

Глист не сопротивляется и почти безропотно заходит внутрь.

Клео закрывает дверь.

Карсон уже поднял манекен и теперь неловко держит одной рукой ногу, а другой – тело.

Девочки смотрят на него.

КАРСОН: Что? Помогите мне подлатать его.

Какое-то время они пытаются починить манекен, но сдаются.

Магнитофон тоже сломан.

Валентина несет ногу. Карсон – остальное тело. Отвертка дребезжит при ходьбе.

Ребята молча выходят из класса.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 13. Настоящее: Режиссер (ч. 2)

– Повторно сыграю свою роль? – переспрашиваю я. Да, я сказал это с недоверием, еще бы. Я не могу вернуть все как было, даже если захочу. – Я понимаю, подбор дублеров, все дела, но я уже староват для роли подростка, даже если до сих пор ощущаю себя им.

– Без обид, но вы уже слишком взрослый, чтобы играть подростка. – Марли скрещивает руки на груди.

– Очевидно. Но вы сбили меня с толку. Вообще-то я привык так жить, но сейчас супермегасбит с толку.

Марли допивает воду. Стакан звякает о стеклянную столешницу, а мимо дома проносится роскошный автомобиль – выше по холмам, туда, где особняки еще дороже. В любой картинке важны детали (особенно те, которые мы упускаем).

– Молодой исполнитель роли Глиста для первой половины фильма у нас есть. Вы возьмете на себя роль Глиста в маске с определенного момента – уже после начала превращения.

– В какой конкретно момент?

– Я не до конца решила, – говорит она. – Не стоит заново прогонять вас через сцены с сигаретой или отрезанным пальцем. – Марли делает паузу и демонстративно ждет, как я отреагирую.

Я киваю, сам не зная чему, и прикрываю правую руку, на которой не хватает половины мизинца.

– Скорее всего, это будет сцена тренировки с манекеном, – продолжает Марли. – Рука к тому времени будет уже в повязке, а тело отчасти покроется ожогами и чешуей. То, что вы повзрослели, придаст дополнительный эффект, которого мы иначе не добились бы никак.

– Повзрослел… Хорошо вы намекнули, что взрослый я внушаю куда больший ужас.

– А это разве проблема? – спрашивает она. – Вы не обязаны делать то, чего не хотите.

Последняя фраза не соответствует действительности. Марли тоже это знает. Мы уже читаем реплики, разыгрываем сцену. Это мое прослушивание. Мысль о том, чтобы снова надеть маску по-настоящему, пугает и опьяняет. Я стараюсь не подавать виду, что хочу этого, нуждаюсь в этом, мечтаю об этом, потому что сейчас меня проверяют. Если я проявлю нетерпение, отчаяние, она передумает.

– Прихвастнуть взрослым телом, надев маску, – не проблема.

Теперь очередь Марли кивать. Не знаю, ожидала ли она такого ответа или разочаровалась. Возможно, и то и другое.

– Есть версия фильма с молодыми актерами, подходящими по возрасту, – говорит она, – а есть версия с актерами, которые прославились подростковыми ролями в 90-е. Два полных набора актеров на все роли. Затем при монтаже я делаю интершум, меняю их местами, сцену за сценой, а может, и кадр за кадром. Чтобы показать, какими мы были и какими стали. Может быть, к концу фильма мы убьем ностальгию как концепт.

– Мне нравится, – говорю я. – Но вы ведь не подавали им эту версию?

– Нет, черт возьми, – смеется Марли. – Но от другой моей идеи студия в безумном восторге.

– От идеи привлечь меня.

– Да. Это именно то, что нужно.

Этот фонтан откровенности одновременно освежает и отталкивает.

– Мечтаю, чтобы меня использовали, прямо-таки жажду, – говорю я как бы в шутку.

– Ну хорошо. Кажется. – Ее улыбка вспыхивает, но тут же исчезает. – Вы не будете играть Глиста до конца. Молодой актер Джейкоб – очень талантливый мальчик, я с нетерпением жду, когда вы познакомитесь, – вернется в финальной сцене с убийством. Ваше участие в ней было бы… неуместным.

– Я согласен, – отвечаю я. Непохоже на искренний тон, лучше бы молчал.

Марли хмурится, понимая, что я не намерен сдерживать слово. Говорит:

– Я за ваше участие, но только до определенного момента. И это не шутка, я отношусь к этому фильму и всему, что с ним связано, очень серьезно.

– Я ценю это. И буду делать или не делать все, что от меня требуется, э-э, делать. Простите за жутко много «делать».

– Очень-очень много. Спасибо вам. – Марли выдыхает, кладет руки на колени и снова улыбается. Обычно эта улыбка означает, что разговор окончен, но она спрашивает:

– У вас есть ко мне вопросы? У меня к вам – целая куча, но они могут подождать.

На фразу «у меня куча вопросов, но они могут подождать» я давно выработал защитную тактику: заранее давать косвенные ответы о том, что произошло на съемках и позже на суде. Знаю, что вы в курсе и что это признаки сильной паранойи, но я ведь могу быть собой?

Но здесь, на заднем дворике нового режиссера, я веду себя нетипично и спрашиваю:

– Как помощник продюсера, могу спросить, каков будет бюджет?

– Вы этого не слышали, но миллионов двадцать – двадцать пять.

– Срань господня! – Если бы я сейчас пил, забрызгал бы водой все.

– Какое точное описание.

– Гребаный Голливуд. Не поймите меня неправильно, снимайте фильм как считаете нужным, главное, мне заплатите. – Я делаю паузу и тихо смеюсь. – Сумма кажется прямо-таки невероятной, учитывая, как мало нам понадобилось, чтобы снять или почти снять первую версию фильма. Если только вы не упоролись по компьютерной графике. Не надо, я плакать буду.

– Я потрачу эти деньги на декорации, поездки в места съемок, актеров – включая нынешнюю труппу, конечно, – и практические эффекты. Снимать мы будем на пленку. А цифровые эффекты я хочу свести к абсолютному минимуму.

Я не знаю, как реагировать. Я не планировал стричь на этом фильме купоны. Марли тем временем продолжает:

– Такой бюджет позволит нам сделать все, как задумывали Валентина и Клео. В том числе снять полную сцену в доме Карсона, как написано в сценарии, а не так, как вы в итоге сняли.

– Валентина никогда в этом не признавалась, – говорю я, – но могу сказать, что она была недовольна компромиссом с перерезанием горла. Надеялась реализовать изначальную задумку, используя свет и гипсовые головы. Даже пошла против своих правил и показала мне раскадровку. Как только я увидел ее, то понял, что они никак не смогут воспроизвести написанное Клео… ну, если не хотят выглядеть полными идиотками.

– Можно признаться? Я тоже боюсь, что наши задумки будут выглядеть по-идиотски. Но хочу попробовать. Я хочу снять этот фильм по многим причинам, в том числе ради этой сцены. Если позволите, нынешний отснятый вариант сцены разочаровывает. Завязка такая невыносимо напряженная, пугающая, не дающая расслабиться ни на секунду. Если смотреть ее в правильных условиях, можно забыть обо всем на свете. Но в итоге сцена убийства скатывается в полный треш. – На мгновение глаза Марли распахиваются, шоры слетают, и вот перед нами восторженная фанатка «Фильма ужасов». Но потом она осознает, что и как сказала, и приходит в ужас. Тянет руки ко рту, чтобы поймать вылетевшие слова, но поздно, поздно.

– Говорите как неформалка. – Я перехожу в наступление, пока она не начала извиняться или пытаться смягчить углы. – Как те суперфанаты, которые доставали на конвенте. – Я улыбаюсь и даю понять, что смеюсь над кем-то другим, а не над ней.

Марли облегченно машет рукой, мол, «сгорел сарай, гори и хата».

– Не сказала бы. Впервые увидев этот эпизод на «Ютубе», я сочла его великолепным, просто влюбилась. Я была им одержима, пересматривала много раз. Но потом, прочитав сценарий, увидела, какой могла бы быть эта сцена, и захотела дать ей достойное воплощение. Сделать законченной. Я до сих пор ее пересматриваю, но только до момента перерезания горла. Даже момент там кажется неправильным.

– Все правильно. Как тонко, однако. В монтажном листе нет прорех по непрерывности повествования, но как будто пара кадров упущена.

– Да, именно так.

– Думаю, Валентина специально все так устроила.

– Это она вам сама сказала?

– Нет. – И я не то чтобы лгу, просто не помню, говорила ли она что-нибудь на эту тему. Так что да, это правда без пары кадров. – Но она все делала целенаправленно. В том числе выложила эту сцену на «Ютуб». Если бы сцена разочаровала Валентину по-настоящему, то не увидела бы свет.

– Возможно. Я, конечно, не знала ее так, как вы, но хороший режиссер порой с гордостью демонстрирует, где недотянул, а где провалился. Думаю, Валентина знала, что после просмотра этих сцен люди будут обсуждать их смысл и достоинства.

– Целью было поделиться с миром идеей фильма, ее фильма, поселить эту идею в головах людей, – добавляю я. – Дать ей право на жизнь, воплотить в полной мере.

– И похоже, сработало, – говорит Марли.

– Еще не до конца. Но я чувствую, что мы близки к этому.

– Ладно. – Она качает головой. – Я хочу спросить про сцену с вечеринкой. Как вы ее снимали? Там же, кажется, никак без подъемного крана.

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ

Пятница. Вы знаете, где сейчас ваши дети?

– Кадр летит по тихим улицам и тротуарам небольшого городка. На телефонных столбах и деревьях, а также на дверях магазина висят плакаты «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Люди ходят за покупками, не обращая на них внимания.

Имя и фотография Глиста в кадр не попадают, а если все-таки возникает такая необходимость, картинку и надпись размывают. Так что мы не можем разглядеть его лица. Безликого проще продавить на что-то ужасное. И бояться его тоже проще.

– Школа. Полицейский стоит у входа в класс. На доске что-то нацарапано, но не видно, что именно. Офицер спрашивает, есть ли у кого-нибудь информация о пропавшем мальчике.

– Клео стоит у своего шкафчика, рядом одноклассники обсуждают грандиозную вечеринку, которая состоится этим вечером. Но они не замечают Клео.

– Город, еще больше плакатов «РАЗЫСКИВАЕТСЯ».

– Полицейский у входа в другой класс рекомендует ребятам не гулять одним ночью, чтобы не искушать судьбу.

– Карсон, спавший с лица, сидит в кабинете медсестры. Ему меряют температуру.

Медсестра говорит, что он в порядке. Все нормально.

– Еще больше плакатов «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Они расклеены по всей школе, развешаны на стенах и досках объявлений.

– Класс. Валентина, поставив учебник вертикально, прячет за ним лицо. Она возится со скомканным секретным посланием, которое перехватила на той неделе. Открывает лепесток с надписью «вечеринка!!!».

– Усталый, скучающий полицейский сидит после уроков в классе с блокнотом в руках. Не считая учительницы, здесь только Карсон, Клео и Валентина, которых он о чем-то спрашивает. Ребята сидят на своих обычных местах. Они пожимают плечами и отрицательно качают головами.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КЛЕО, СПАЛЬНЯ – РАННИЙ ВЕЧЕР

Клео переворачивает постеры с фильмами картинкой наружу, чтобы видеть их все. Здесь есть как хорошие классические фильмы, так и проходные и ужасные. Последние преобладают.

Когда она закончит, стены будут усеяны жуткими буквами, ухмылками, ножами, монстрами, бензопилами, окровавленными пастями и несчастными кричащими жертвами.

Клео перекидывает рюкзак через плечо, выходит из спальни и закрывает за собой дверь, на мгновение оставляя нас в логове всех наших любимых монстров.

ИНТ. ДОМ ВАЛЕНТИНЫ, КУХНЯ – РАННИЙ ВЕЧЕР

Кухня Валентины большая, яркая, сверкает чистотой.

Валентина стоит к нам спиной и как можно незаметнее открывает ящик. Достает что-то и кладет в холщовую сумку.

Она берет из ближайшей банки печенье и без особого энтузиазма откусывает. Затем пересекает кухню и подходит к задней двери.

ВАЛЕНТИНА (кричит): Я пойду к Клео!

Откуда-то из дома доносится голос мамы, но Валентина закрывает за собой дверь, и мы не успеваем понять, что мама говорит, точнее, пытается сказать.

Валентина идет по двору и ест печенье.

ИНТ. ДОМ КАРСОНА, ПЕРВЫЙ ЭТАЖ, РАННИЙ ВЕЧЕР – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Карсон бродит по первому этажу своего дома, погруженного в полумрак. Свет горит в большинстве комнат, но он так же слаб, как дух Карсона.

КАРСОН: Папа? Папа, ты где?

Мы уже блуждали по этому лабиринту. В его доме все так же легко потеряться. Цвета обоев, ковров и пола диссонируют, не вписываются ни в какие цветовые схемы, как будто каждая комната – часть разного дома.

Карсон не идет куда-то целенаправленно, а, похоже, блуждает, иногда возвращаясь в комнату, в которой мы были несколько минут назад. Все это выглядит как нелогичный бред, уследить за которым невозможно.

Но мы все же следуем за Карсоном, и он по-прежнему зовет отца.

Карсон останавливается в дверном проеме длинной столовой. Свет не горит. Маленький – слишком маленький для этой комнаты – деревянный стол с пятнами стоит посередине, стулья придвинуты так, что их спинки прижимаются к столешнице.

В глубине темной комнаты высится арка дверного проема. За аркой, в нескольких футах, находится стена. Слева от дверного проема горит тусклый свет.

КАРСОН: Пап, ты здесь?

В арку входит отец. Он невысок, но настолько широк, что заполняет все доступное пространство. Мощные руки, ноги, торс – он напоминает быка.

ОТЕЦ: Что? Чего ты хочешь?

Голос глубокий, вибрирующий, проникающий сквозь все заслоны прямо в сердца.

КАРСОН (вопросительно): Мы с Валентиной хотели пойти к Клео?

ОТЕЦ: Ты утверждаешь или спрашиваешь? Мама говорит, что негоже гулять одному по ночам. (Похоже, он совсем не беспокоится, его только раздражает необходимость общаться с сыном.)

КАРСОН: Спрашиваю. И еще кое-что. Папа Клео просил взять бензопилу, спилить несколько гнилушек. Ты не против?

Отец тяжело вздыхает. Этот бык вот-вот взорвется.

КАРСОН: Ну мне хотя бы не страшно будет одному ходить. У меня же будет бензопила, понимаешь?

Мы смеемся. Как по заказу.

БЫСТРЫЙ РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА – ВЕЧЕР

Трое подростков медленно бредут по знакомой дороге. Уличные фонари освещают им путь.

Они шагают, как рок-звезды, играет музыка:

Buzzcocks – What Do I Get?;

Dead Kennedys – Forward to Death;

PJ Harvey – 50ft Queenie;

Elastica – Connection.

Гордый Карсон вышагивает посередине с бензопилой. Широкая улыбка, грудь колесом.

Клео выглядит веселой.

Валентина не то опустошена, не то раздражена. Она поправляет шапку и волосы.

Кадр замедляется, музыка резко обрывается.

ВАЛЕНТИНА: Мы не будем использовать сраную бензопилу. Ты под кайфом? Ты чем думаешь?

Карсон уязвленно опускает руки.

Мы снова смеемся – возможно, в последний раз. Музыка снова включается, и ребята бредут дальше по знакомой улочке к своей общей судьбе.

Колесо сансары уже не остановить.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Мы видим переднюю часть класса, камера висит над местом ритуала на полу, лицом к задней стене. Как будто ребята оставили нас здесь, чтобы мы тоже изменились.

Дверь открывается, и мы видим только два ярких глаза фонариков. Пятна света пляшут, как огромные светлячки, пока не фокусируются на том месте, с которого мы смотрим.

КАРСОН (с грустью, тоской и безнадегой): Ночью здесь чертовски жутко.

Дальше мы смотрим глазами ребят. Лучи их фонариков освещают класс, и мы видим окровавленный символ на полу, учительский стол, доску, с которой все стерто – предвестник грядущих неприятностей, – и открытую дверь подсобки.

ВАЛЕНТИНА: Черт. Он там? Где он?

КЛЕО: Может, он в лесу.

КАРСОН: Что нам теперь делать?

Клео крадется вперед, и друзья следуют за ней, направив фонарики на открытую дверь и возникшее там пустое пространство. Почему нас всегда тянет туда заглянуть и узнать, что внутри? Почему мы решили, что должны это знать?

Из тьмы материализуется забинтованная рука Глиста и хватается за дверной короб.

Невыносимый шорох волочащегося тела не прекращается и звучит где-то в основании черепа.

В кадре наконец-то появляется голова Глиста. ПОД тем местом, откуда выметнулась рука.

Мы понимаем, что он умудрился влезть в миниатюрный левый отсек подсобки. Мы не знаем, насколько там мало места, но вполне можем представить, даже невольно. Мы вспоминаем разные темные углы и неизведанные пути на дороге жизни и задаемся вопросом: что могло бы там жить? Что могло бы предпочесть это место?

Что хуже всего, Глист оставил дверь открытой. Он хотел, чтобы ребята видели и знали, где он затаился.

Глист в конце концов поднимается на ноги и выходит из комнаты.

Он больше не подгибает колени, не горбится трусливо. Он стоит во весь рост. Его конечности длинные, как у паука.

Глиста высвечивают фонари. Грим Клео и латексная чешуя захватили примерно половину его тела. В слабом, почти стробоскопическом свете обнаженные участки настоящей белой кожи выглядят фальшиво. Более реальной и живой выглядит маска. Ткань словно ожила.

Клео подходит к Глисту, светя фонариком на пол, медленно берет за правую руку и ведет к символам на полу, хотя в этом уже нет необходимости. Она знает это, но ей комфортнее проявить ответственность и продолжить ритуал.

Глист подчиняется. Его грудь вздымается и опадает, но дыхания не слышно.

Клео оставляет его стоять на месте. Она подходит к Карсону и поворачивается к нему спиной с рюкзаком.

КЛЕО (Карсону): Убери это и достань из моего рюкзака скотч.

Карсон смотрит на бензопилу в руках так, словно не понимает, откуда она у него взялась. Затем подходит к учительскому столу и швыряет ее туда. Лениво вытирает руки о штаны, как будто бензопила оставила какие-то следы.

Глист поворачивает голову и пристально смотрит на Карсона.

Карсон заходит Клео за спину и роется в ее рюкзаке.

КЛЕО (почти шепотом): Должен быть сверху.

КАРСОН: Я ничего не вижу.

Глист стоит неподвижно, не шелохнувшись.

Карсон достает рулон скотча, подбрасывает в воздух и ловит, как бы показывая, что ничего страшного не происходит, что ситуация под контролем.

Валентина достает из сумки мясницкий нож. Лезвие в тени кажется продолжением ее руки.

ВАЛЕНТИНА (Карсону): Ты поможешь?

КАРСОН: Ага. Да.

Карсон обходит Глиста сбоку, стараясь не подходить слишком близко.

Клео светит фонариком на забинтованную руку Глиста. Бинты грязные, покрыты коркой. Пальцы не шевелятся и не покрыты чешуей, как остальное тело.

Валентина вкладывает в забинтованную ладонь Глиста рукоятку ножа. Свет фонаря Клео, неудачно попавший на лезвие, дает солнечный зайчик и ослепляет нас. Мы слышим, как Карсон отрывает кусок скотча.

Валентина берет податливые пальцы Глиста и двигает ими, смыкая вокруг рукоятки, крепко держась за его предплечье.

Карсон накладывает на руку и рукоятку скотч, не торопясь обматывает вокруг, аккуратно разглаживает неровности.

Закончив приклеивать нож к руке Глиста, ребята возвращаются к своим делам.

Глист, руки которого поначалу висели плетьми, поднимает правую руку, и лезвие ножа снова сверкает солнечным зайчиком, ослепляя нас.

Валентина мастерит записку-предсказание, зарывшись пальцами в складки бумаги.

ВАЛЕНТИНА (Глисту): Какой твой любимый цвет?

Молчание.

КЛЕО: Его любимый цвет – синий.

ВАЛЕНТИНА (перебирая пальцами бумажные лепестки): С-И-Н-И-Й.

На мгновение останавливается.

ВАЛЕНТИНА: В кого ты тайно влюблен?

Глист молчит, он неподвижен.

Ребята переглядываются, будто раскрывая друг другу карты.

Валентина открывает и закрывает записку, произнося имя одними губами. Можно было бы попробовать разобрать, но она слишком быстро его произносит, и мы не успеваем.

ВАЛЕНТИНА: Выбери число от 1 до 4.

Глист вдруг проявляет активность, поднимая три пальца левой руки.

Валентина меняет складку, разворачивает лепесток и показывает его Глисту.

КАРСОН (шепотом): Разве он не должен выбрать…

Клео толкает его локтем.

Мы не видим лепестка, но можем предположить, что там.

Валентина сминает записку и выбрасывает ее.

ВАЛЕНТИНА: Пойдем. Ты с нами.

Ребята одновременно вскакивают и врезаются друг в друга. Сейчас нам не смешно, мы чувствуем их страх, панику и волнение. Они шепотом извиняются друг перед другом, и Карсон неловко кладет скотч обратно в рюкзак Клео. Они медленно бредут к двери класса.

Глист за ними не идет. Он остается там же, где и был.

Троица до самой двери не замечает, что его нет.

Ребята направляют на Глиста оба фонарика, лучи на таком расстоянии рассеиваются, класс обретает призрачный флер.

Мы ждем и смотрим, смотрим на его маску, внезапно поняв, что ее черты могут дергаться, шевелиться.

КАРСОН (шепотом, вроде бы ни к селу ни к городу): Это точно класс мистера Кита. Хотел бы я забыть «Крокодила».

ВАЛЕНТИНА (раздраженно, с волнением в голосе): Чувак? Ты в норме?

КЛЕО (Глисту): Эй, все хорошо. Пора.

Глист размеренно шагает вперед с ножом в руке. Мы видим, как он идет к двери класса, и задаемся вопросом, что сейчас будет.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 14. Прошлое: Дома у Валентины (ч. 1)

В середине апреля 2008 года, спустя пятнадцать лет после неожиданного звонка и предложения сняться в «Фильме ужасов» от Валентины и Клео, на автоответчике появилось новое сообщение. Валентина прислала его на мобильный по голосовой почте.

После заседания мы не общались. Не знаю, как она узнала мой номер на этот раз. Она никогда не говорила мне об этом.

Я, конечно, не узнал номер телефона, с которого пришло сообщение по голосовой почте, но узнал голос Валентины, несмотря на то что он был хриплым, слабым и далеким. Она говорила словно с дальнего конца большой комнаты (вроде столовой Карсона). Мне трудно не связывать все произошедшее с фильмом, особенно сейчас.

Валентина сказала в сообщении, что у нее ко мне предложение. Рассмеялась было, но смех перешел в кашель. Она не извинилась ни за смех, ни за кашель. Добавила, что предложение серьезное. Хитрюга повторяла свое же сообщение от 1993 года. Самое удивительное: я не помнил, что именно она сказала, пока не услышал те же слова. Мы словно угодили в альтернативный сценарий, но осознанно повторяли то, что произошло тогда.

Оглядываясь назад, можно сказать, что Валентина даже на смертном одре думала только о кино.

* * *

Я не знал, как сложилась жизнь Валентины после «Фильма ужасов». Даже удивился, что она до сих пор живет в родном городе. Учитывая все случившееся на съемках и после них плюс ее сложные отношения с родителями, я думал, что она сбежит из города, как жертва от маньяка. Может, Валентине в какой-то степени нравилось быть парией, плохим примером. Но задиралась она при этом редко. Именно такое сочетание всегда меня восхищало.

По пути к ней я заглянул заодно и в заброшенную школу из фильма. Я ожидал увидеть руины, груду обломков или пустой участок, выставленный на продажу. Но кирпичное здание школы перестроили в кондоминиум с многоквартирным домом, а на месте школьного двора воцарилась парковка.

Нельзя остановить прогресс, нельзя остановить перемены. Мне стало интересно, кто живет в классе, в котором мы учились, чем стала подсобка и что может скрываться в ее углах.

Я подъехал к дому Валентины, скромному мысу в полумиле от дома ее родителей и в трех кварталах от улицы, на которой проходили основные городские съемки.

Я припарковался на обочине. Здесь не было бордюра, который отделял бы дорогу от потрескавшегося узкого тротуара. Снаружи дом был выкрашен в желтый цвет с белоснежной отделкой, причем краска была свежей. Соседние дома, куда крупнее, примыкали к дому Валентины, как бы поддерживая. На грязном дворе уже росла ранняя весенняя трава. Крыльцо было выложено красным кирпичом. Я вытер ноги о соломенный коврик и позвонил в дверь.

Валентина открыла, и я отступил на шаг, шокированный тем, как она выглядит. Она всегда была невысокой, и я не ждал, что за годы она подрастет, но Валентина стала совсем уж махонькой. Исхудавшее тело обтягивали клетчатые фланелевые пижамные штаны, сверху была накинута серая толстовка с капюшоном. Длинные темные кудри исчезли, рыжую зимнюю шапочку она носила на явно лысой голове. Щеки обвисли ниже скул и впали. Кожа была бледной, желтушной. Глаза размером с луну уставились на меня, но лицо ничего не выражало. Пустота, смертельная, поглощающая пустота. Это было не просто неузнавание – Валентина вообще не понимала, насколько несправедливо обошлось с ней время. Я уж думал спросить, одна ли она дома, ведь как вообще можно оставить ее одну в таком состоянии. Тут Валентина, приложив немыслимое усилие, наконец ухмыльнулась (подозреваю, пришлось нехило покопаться в памяти), и я узнал хотя бы бледную тень ее прежней эмоциональности.

– Знаю, знаю. Красавица – слов нет, верно? – сказала она. В голосе были и гнев, и печаль, и грубость, и юмор висельника, и, может, даже потеха. Валентина вытянула руки и повернулась на каблуках, позируя, как супермодель.

Мне хотелось плакать, но я был немного зол, что она позволила увидеть ее такой больной после стольких лет, что мои наивные иллюзии – мол, все с ней в порядке – разрушились. Валентина должна была стать единственной выжившей.

– Привет, – сказал я. – Рад тебя видеть, но черт возьми…

– Ага. Прости, надо было предупредить. – Она замолчала и посмотрела на меня почти с той самой улыбкой со съемок. Возможно, она мной до сих пор манипулировала.

– Хотела надеть хотя бы джинсы, но в итоге меня почти все утро рвало. Заходи. – Она отошла и придержала дверь. Ни одного жеста приветствия: ни объятий, ни рукопожатия.

Я наблюдал, как Валентина медленно ходит по чистому и ухоженному, но очень скромно обставленному дому. Единственной неубранной комнатой был кабинет, который я увидел мельком. Мне показалось, что среди коробок и кип бумаги вижу катушечный проектор, и я хотел было остановиться и посмотреть, но она провела меня в гостиную. Там были телевизор, мини-уборная, деревянный кухонный стул, а также мягкий диванчик на двоих и раскладной диван-кровать, застеленные простынями и одеялами. На тумбочке стояла бутылка «Педиалита», несколько бутыльков с рецептурными лекарствами и полупустая пластиковая упаковка соленых крекеров. Запах в комнате забыть не могу до сих пор.

Валентина опустилась на диван, а я устроился на деревянном стуле.

Она рассказала, что у нее четвертая стадия рака поджелудочной железы, который пускает метастазы практически везде. Ей осталось жить около двух месяцев, но узнала она об этом всего месяц назад. Решила устроить хоспис прямо в своем доме, и родители смогли ей это оплатить. Обычно здесь были ее мать и медсестра-сиделка, но Валентине удалось убедить их уйти, чтобы побыть со мной наедине.

Я сказал, что мне очень жаль. Не знал, что тут еще сказать. Мне ничего не было известно о слишком коротком взрослом периоде жизни Валентины. Так что казалось неправильным заваливать ее вопросами: кем она стала, что сделала… Не теперь, когда ее прошлое и будущее мертвы. Но я все равно задал ей вопрос, чтобы потянуть время: что же у нее там за предложение.

Валентина рассказала, что после всего – тут она выдержала паузу, как бы подчеркивая наш опыт, – переехала в Денвер и работала администратором в магазине детских игрушек и развивающих игр. Затем переехала в Сан-Диего и стала работать в зоомагазине. В промежутке вышла замуж и развелась с неким Джереми, который оказался, по его собственным заверениям, «то низко-, то высокофункциональным алкоголиком». Чудовищем он не был, но постоянно жить в таком водовороте было невозможно. Они общались и после развода. Насколько могла судить Валентина, Джереми стало лучше. После развода она вернулась на восточное побережье и осела в Провиденсе. Работала на отца, помогая управлять автомойкой, и это оказалось не так ужасно, как ей рисовалось.

А дальше начались самые печальные новости. Рак у нее обнаружили прошлым летом, уже на третьей стадии, и никакое лечение не мешало агрессивной болезни проникать все глубже и распространяться. Глаза Валентины теперь выглядели слишком большими, способными увидеть много всего, но бо́льшую часть времени она не могла сфокусировать взгляд. Родители хотели, чтобы Валентина переехала домой, чтобы они могли помогать ухаживать за ней. Она предпочла бы ступить под автобус, но им об этом не сказала. Аренда этого дома стала компромиссом.

Почти каждый день она начинала с рыданий в ванной. С каждым днем эти приступы угасали, как и она сама.

Откровение Валентины шокировало меня, но в то же время я был спокоен. Как чувствовал, что она говорит все это не просто так. Она поблагодарила меня за возможность высказать то, что не могла сказать матери. Но поблагодарила без души, как работодатель соискателя за потраченное время.

Закончив излагать биографию, Валентина спросила:

– Ну, услуга за услугу, логично? Как твоя жизнь сложилась, чем занимался?

– Не высовывался. Скитался по земле, – сказал я.

Она снова улыбнулась. Это выглядело и прекрасно, и ужасно.

– Точно. Скитался по земле. Ты Каин или Кейн?

– Наверное, и тот и другой. Несколькими тропинками хожу, – сказал я.

– Как и все мы, не так ли? – Валентина сложила на груди тонкие руки и покачала головой. – Я никогда не винила тебя. В конце концов, я сама виновата. Не смогла сделать все более безопасно.

– Я все еще виню себя. – Хотел бы я сейчас спрятаться за маской. Но это ложь, потому что маска существовала не для тех, кто хочет спрятаться.

– Я знаю, что ты несколько раз пытался выйти на связь, – сказала она, – но я игнорировала не тебя лично. Просто хотела… мне было нужно…

– …забыть. Тебе нужно было забыть. Что невозможно. И тогда, и сейчас. Но я прекрасно понимаю…

– Благословляю и проклинаю твою долгую жизнь, друг. Препарируй это сожаление хоть постоянно, – оборвала меня Валентина. – Но нет, я не хотела забывать. Уж точно не в том смысле, в котором ты сказал.

– Не уверен, что понимаю.

Валентина отмахнулась, мол, неважно.

– Находясь практически на пороге смерти, я порой выдаю нечто вроде пророчеств. – Она ткнула в меня пальцем. – Но не пустую претенциозность.

– Само собой, не пустую!

– И раз уж мы об этом заговорили, хочу кое-что предложить. Снова. К тому же я хотела увидеть тебя, посмотреть, сильно ли ты изменился.

– И как? Каков вердикт?

– Выносить вердикт слишком рано, но очевидно, что ты растолстел. Хорошо, не облысел.

– И слава богу! – чересчур восторженно сказал я и почувствовал себя виноватым: Валентина-то была лысой. – Я в том плане, что пока не слишком стар.

– Ну, в целом, как по мне, ты скорее остался прежним.

– Это разве хорошо? Звучит как-то жалко. – Самоуничижение – не мой конек: я всегда лепил правду-матку без оглядки.

– Посмотрим.

– Мило.

– Ладно, прости, но мне надо в туалет… – Валентина попыталась встать.

– Не извиняйся. – Я тоже встал. – Нужно что-нибудь…

– Нет. Ничего не нужно. – Выпрямившись, она закрыла глаза и глубоко вздохнула, затем поднялась с места. – Если что-то понадобится, просто зайди на кухню и возьми сам, ладно? И не гони вперед паровоза. Я просто посижу на унитазе и подумаю, продлевать ли договор аренды этого места.

Я стоял, раскинув руки, словно собираясь ловить Валентину, когда она будет падать.

– Иди, пожалуйста, – махнула она рукой.

Поняв очень доходчивый намек, я поплелся на кухню и налил себе стакан воды из-под крана. Вместо того чтобы пытаться угадать, каким будет ее предложение, я на цыпочках прокрался к ее кабинету. У двери прислушался, не возвращается ли Валентина из ванной, но все было тихо. Я вошел внутрь. На длинном и загроможденном деревянном столе стояли два компьютера Mac, причем один монитор был вдвое больше другого. На столе и на полках вокруг были разбросаны провода и прочее оборудование, включая проектор с катушечным магнитофоном и стопки коробок, громоздящихся под потолком, как в тетрисе. Я пристально уставился на катушечный магнитофон на верхней полке, этакую горгулью. Снаружи он был из металла светло-коричневого цвета и выглядел очень прилично, если не считать нескольких ржавых пятен на подставке. Пустые катушки располагались вертикально над и под объективом проектора. Я ни в чем не был уверен, но по внешнему виду предположил, что он не работает и стоит здесь чисто для эстетики, хотя и черт знает где. Решил, что его поместили слишком уж «на отвали». Валентина дорожила проектором, но не хотела, чтобы кто-то еще знал, как она им дорожит. Возможно, это была часть тщательно продуманного плана, чтобы я перед нашим разговором задумался о кино. Позже, вернувшись к себе, я поискал проекторы на “eBay” и нашел модель 1940-х годов для 8-мм пленки – похожую, но не точно такую же.

Я пересел за захламленный рабочий стол и увидел стопку листов печатной стороной вниз. Не решаясь поставить стакан с водой на стол, я перевернул стопку одной рукой, случайно задев незаметную в беспорядке мышь. Оба экрана пробудились с громкой, крещендообразной нотой из какой-нибудь пафосной классики. Напуганный звуком, я отпрянул от стола, расплескав воду на ковер. Я затер мокрое пятно ногой и прислушался, нет ли Валентины. Как по команде, раздался шум спуска воды в бачке. Черт. Я бросил быстрый взгляд на пачку листов в руках и увидел характерный шрифт титров «Фильма ужасов». На полях были красные подчеркивания, кружочки и пометки, текст был выведен заглавными буквами.

Я вернул сценарий на место. На светящихся экранах был один и тот же рабочий стол, беспорядочно заполненный папками, названными по римским цифрам и строчным буквам.

Я быстро вернулся в гостиную. Валентина уже устроилась в своем кресле.

– С возвращением, – сказала она. – Провела бы тебе полную экскурсию по дому, но сам понимаешь…

Я вновь присел на деревянный стул, чувствуя себя в ловушке. Причем не просто в ловушке, а в капкане.

– Прости. Не удержался, – сказал я. – В кабинете классный проектор. – Как будто она не знала, что у нее где. – Он работает?

– Да. У меня не так много материалов на 8-мм пленке, чтобы на нем смотреть, но работает, да.

Я задумался, откуда у Валентины проектор. Приобрела недавно для себя? Случайная покупка в Сети? Может, кто-то из ее родителей подарил на новоселье? Звучит ужасно, хоть и вроде бы с заботой. Мы вынуждены постоянно придумывать истории, придающие смысл хаосу в нашей жизни. Если бы мы снимались в кино, Валентина рассказала бы, что Клео подарила ей проектор за несколько дней до начала съемок, как бы поздравляя. Будь мы в фильме ужасов – обычном, шаблонном, спокойном, где принято раз в десять страниц сценария вяло дергать нервную систему или типа того, – Валентина вспомнила бы, как смотрела на проекторе раз за разом, будто одержимая, последнюю сцену убийства из «Фильма ужасов».

– Маска все еще у тебя? – спросила она.

– Да, конечно.

– Я надеялась, что ты скажешь «да». Но и надеялась, что скажешь «нет».

Возможно, это она так меня осуждает? Вероятно, справедливо, но мне не хотелось в это углубляться.

– Я просто не смог заставить себя выбросить ее, – сказал я.

– Тебе не нужно объяснять, зачем ты что-то хранишь.

– Славно. Потому что я не могу.

– Ты не хочешь объяснять или…

– …или не стану, – закончил я, перебивая. – Может, так и надо. Если честно, мысли по этому поводу каждый день новые.

– Вполне справедливо. Она в хорошем состоянии?

– В первозданном. – Я наслаждался произведенным эффектом.

– Она у тебя случайно не с собой?

– Если бы ты попросила, принес бы.

– Это ответ на мой вопрос?

Я поднял стакан с водой и продемонстрировал пустую руку.

– У меня ее нет.

Я бы описал выражение лица Валентины как «недоверчивое». Откуда я знаю, спросите вы? Отвечаю: я проецировал. Назвал это выражение недоверчивым, потому что сам себе не доверял.

– Я чуть не попросила, – ответила она. – Жаль, что не сказала вслух.

Ее желание было подобно небрежно брошенной в фонтан монетке, и она словно бы нырнула за этой монеткой, отключившись. Валентины больше не было со мной в комнате, она обмякла на подушках кресла, и я забеспокоился, что она может свалиться. Я окликнул ее и начал подниматься со стула.

– Я в порядке. – Она пришла в себя и снова заерзала в кресле. – Просто голова немного кружится. – Она отпила «Педиалит» из бутылочки.

– Ты уверена? Может, медсестру позвать? Принести что-нибудь?

Валентина покачала головой и выпила раствор электролитов флуоресцентного цвета.

– Если ты еще не понял – а похоже, что понял, раз сохранил маску, – то я не забыла и не хочу забывать фильм. Я хочу закончить его. Всегда хотела закончить.

Я отставил свой стакан в сторону и спросил:

– Сколько отснятого материала у тебя осталось?

– У меня есть все, что мы наснимали.

– Я думал, в полиции потребовали все сдать. Вернули? Или это копии?

– Я потратила годы, чтобы признаться, чего хочу на самом деле, – махнула рукой Валентина. – Наконец я снова начала работать над фильмом, оцифровала в начале прошлого лета все пленки, которые у меня были, а через несколько месяцев мне диагностировали рак. Рак, конечно, уже засел внутри, а я об этом даже не знала. – Она склонилась ко мне и улыбнулась, но это больше напоминало скалящийся череп. – Кто знает, может, рак возник в тот момент, когда я пересматривала первые кадры? Может, фильм проклят? – Она очень ждала моего ответа.

– Ну ты же в это не веришь, правда? – уточнил я.

– В то, что фильм проклят? Нет. Но очень многие поверят и захотят поверить в это, особенно когда я его выложу.

– Куда?

Валентина не ответила.

– Можно наспех собрать корявую, почти полную версию фильма, но без вашей с Клео финальной сцены. Это единственный фрагмент, который я не смотрела и не буду пересматривать. Не могу. Хотя я пыталась, въедливая же до ужаса. Едва раскопав все пленки, села смотреть эпизоды и кадры с самого начала. Хотела глянуть и эту последнюю сцену, включить ее в фильм, чтобы уважить нашу общую упорную работу, наши кровь, пот и слезы, понимаешь? Я нашла и оцифровала последнюю сцену, но выключила, едва услышав в начале свое «мотор!». Не могла на это смотреть.

Валентина, тяжело дыша, замолчала, и я понял, что она недоговаривает еще что-то. Я представил, как она наматывает круги по кабинету, возвращается в кресло, снова нажимает «Воспроизведение», потом «Стоп», ныряет под стол, вынимает вилку из розетки и садится обратно во внезапно наступившей тишине.

– Без этой сцены фильм и близко не полноценен, – продолжала она. – Ну и зачем тогда все это собирать? Ну то есть какой в этом смысл? Но я все равно хочу. Хочу, чтобы люди когда-нибудь, как-нибудь увидели этот фильм. Поэтому я придумала новый план. План, работающий вдолгую, хотя времени у меня совсем уже нет. Хотя есть ли оно у кого-нибудь? Не отвечай, вопрос риторический. Я вырезала, смонтировала и закончила три сцены: ожог сигаретой, вечеринку и сцену в столовой Карсона. Даже минимальное звуковое сопровождение на синтезаторе наиграла. Много времени и сил потратила, которых у меня не было. Я не Трент Резнор, но, по-моему, вышло неплохо. Первые две сцены выглядят так, как я ожидала. Немного непричесанные с производственной точки зрения, конечно, но это ничего. А сцена прибытия на вечеринку – вообще волшебство. Дэн был гением, но я до сих пор не знаю, как мы это провернули, как добились того, чтобы это смотрелось так хорошо, как ты сделал этот прыжок. Помнишь его?

Я помолчал, анализируя, что Валентина хочет услышать, затем добавил туда правду, смешал, но не взбалтывал.

– Если честно, я мало что помню о съемках после сцены с пальцами. Помню только сам фильм, как будто был его героем. Жил в нем.

– Ты стал Глистом. Мне нравится. Хороший подход.

– У меня был отличный режиссер.

Она склонила голову и продолжала:

– Третья сцена, с Карсоном, почти идеальна. Думаю, это удел режиссера, и это шикарно. Именно поэтому я и хотела снимать кино. Чтобы быть почти идеальной. Мы не могли снять то, что было в сценарии, помнишь? Но технология теперь существует. Кто-то другой сможет снять эту сцену как надо, если захочет взяться.

– Кто-то другой?

– Я выложу эти три сцены на «Ютуб», а потом размещу их вместе со сценарием на всяких бордах, в блогах о хорроре, в личном блоге. Я знаю фанатов ужасов, такое вызовет ажиотаж в Сети. Переполох с эффектом снежного кома. И это, наверное, даже лучше для второй жизни фильма, более органично. Полагаю, пройдут годы, которых у меня нет, но у тебя есть, – и легенда о нашем про́клятом фильме разрастется, заживет своей жизнью. Буквально заживет, понимаешь? Никаких оговорочек по Фрейду. Люди будут обсуждать и разбирать сцены и гениальный сценарий Клео. Все узнают, каким она была талантищем, поймут хоть чуть-чуть, кем она была. Может, запомнят именно сценарий, а не то, как она умерла. И если повезет, если ты поспособствуешь, легенда будет разрастаться, пока однажды кто-то не снимет этот фильм, потому что не может иначе. Вот мое предложение. Мне нужна твоя помощь, чтобы снять наш «Фильм ужасов».

Я не сказал ни да, ни нет. Спросил только: «Как?»

Валентина рассказала о конвенте «Рок и Шок», на которой была осенью. Он проходил в Вустерском центре. Фанатов ужасов в черных футболках набилось туда как сельдей в бочке. Помимо продавцов мерча, много стендов занимали актеры из фильмов ужасов категории «Б». Раздавали автографы, продавали футболки и фотографии. К стенду каждого актера выстраивалась очередь, даже к самым малоизвестным, даже к одетым как бомжи, даже к поблекшим на фоне других. Валентина сказала, что решение пришло внезапно. Она будто увидела меня на конвентах и подобных мероприятиях. Наванговала, мол, интерес фанатов к проклятому фильму и неоднозначному Глисту будет так зашкаливать, что Голливуд не сможет игнорировать фэндом. Сказать «нет» заработку, который сам идет в руки? Пф… Продюсеры будут звонить мне и умолять участвовать, а семья Клео продаст права на сценарий, чтобы почтить ее память, исполнить последнюю волю. Да и деньги будут нехилые, грех отказываться. От моего участия зависит все. Мне придется перестать скитаться по земле, придется выйти из укрытия и стать публичной личностью (но не слишком, не балагурить, просто поддразнивать ореолом тайны). Пусть люди думают, что я хитрый, ненормальный и опасный. Выложенные сцены, конечно, привлекут людей, они будут обсуждать их и копаться в возможных мотивах, но внимание неизбежно перейдет в конечном итоге на Глиста, а больше всех будут обсуждать его лицо. Маску. Валентина сказала, что знает, о чем меня просит. Знает, что это будет трудно и ужасно. Знает, с чем мне придется жить. Сказала, что люди будут считать меня упырем, зарабатывающим на смерти Клео, а некоторые будут и обвинять, и ни словом, ни делом тут не поможешь. Но все это, по ее словам, даст импульс к пересъемке фильма. Неостановимый.

Возможно, память что-то приукрасила в ее словах, все-таки много лет прошло. Если отступить на шаг и честно проанализировать… Нет, пожалуй, нет. Скажи она все хоть чуть-чуть иначе, фильма бы не было. Значит, все верно. Я слышал именно так. Я помню именно так.

Закончив, Валентина дрожащей рукой подняла бутылек.

Я не был провидцем, но надеялся, что новое (и последнее) предложение Валентины как-то связано с фильмом. Я не стал задавать вопросов, не стал пространно рассуждать. Не ответил ни «да», ни «нет». Да и не нужно это было.

– Я… Я сейчас вернусь, – сказал я, вставая.

– Буду ждать.

Я прошел дом насквозь, выскочил через парадную дверь и бросился бежать, спасаясь от того, что осталось за спиной, отчаянно стремясь к чему-то другому. Остановился у двери машины… или машина остановила меня. Я ударил распахнутыми ладонями по заднему стеклу. Открыл багажник.

Притормозил, отдышался и убедился, что вот именно за этим и прибежал. Именно за этим.

И осторожно извлек на свет божий маску.

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА – ВЕЧЕР

Наша троица идет по знакомой улице. Мы ходили с ними уже бесчисленное множество раз. Мы знаем эту улицу наизусть, даже в темноте.

Мы смотрим из того же положения, что и обычно. Но на этот раз ребята удаляются от школы, от лесополосы и от нас.

Они ведут какой-то неслышный разговор.

В кадр вбегает Глист, крадясь в десяти шагах позади подростков или около того.

С нашего ракурса видно, что он вдвое выше их.

С нашего ракурса видно, что их будущее в его руках.

Налепленные кое-как латексные чешуйки отслаиваются и отваливаются от спины и ног. Как бы хорош ни был грим, теперь он смотрится дешевой подделкой.

Глист одет в нечто, что мог бы сшить разве что ребенок. Это вызывает некоторую жалость.

Но к его руке приклеен нож. И мы видим длинное сверкающее лезвие.

Тот, кто увидел героев впервые, не прошел с ними весь этот путь, точно решил бы, что Глист преследует ребят и что сейчас прольется кровь.

Клео оглядывается, чтобы убедиться, что Глист идет за ними.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

НАТ. БОЛЬШОЙ ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ, ДВОР – ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ

Мы переносимся в ЧАСТНЫЙ ДОМ, тот самый, огромный, с длинной и высокой живой изгородью, отделяющей не то внутренний дворик, не то сад, не то даже бассейн.

Над живой изгородью видна беседка, освещаемая белым и оранжевым светом.

Подъездная дорожка и улица забиты машинами: приехали потусоваться подростки. Марки нас не волнуют, но даже мельком заметно, что машины хорошие, лучше учительских и уж точно лучше тех, на которых ездят родители Клео и Карсона.

Но если здесь столько машин – сколько же там людей? Слышны музыка, смех, ребята явно веселятся. Но нас на вечеринку не приглашали, нам не достанется дешевого пива, вина, коктейлей, а для самых искушенных – вискаря, травы и прочего крепкача.

Мы смотрим снаружи, с края двора, где стоят троица и Глист.

КАРСОН (без юмора, без зауми, искренне боясь): Ну вот мы и пришли.

ВАЛЕНТИНА: Пришли.

КАРСОН (шепотом, чтобы Глист не слышал): А нам надо объяснять ему, что делать? Не надо же, правда?

КЛЕО (Валентине): Как он туда ворвется? Если через живую изгородь, то повредит чешую, а то и маску.

Клео поворачивается к маячащему за их спинами Глисту и осматривает свою работу с гримом и чешуей.

Глист, игнорируя Клео, смотрит на живую изгородь (вероятно). Он – идол, на которого мы проецируем себя. Свои эмоции, цели и страхи.

ВАЛЕНТИНА: Не знаю. (пауза) Может, нам и правда нужна бензопила Карсона.

КАРСОН: Чтоб я сдох…

КЛЕО (перебивая): От бензопилы?

КАРСОН: Я оставил ее в школе. Черт, я не могу… не могу оставить ее там.

Он говорит это с облегчением, понимая, что теперь есть повод уйти. Ему не очень хочется идти в школу одному, но он уже сто раз туда ходил. Карсон прекрасно знает дорогу, да и надо всего лишь забрать оттуда бензопилу. Он заберет ее, пойдет домой и больше никогда не выйдет на улицу.

КАРСОН: Я могу за ней сходить. Это не займет много времени. Я бегом. Вернусь раньше, чем кончится вечеринка.

ВАЛЕНТИНА: Да поздно уж.

Они снова смотрят на живую изгородь. В доме слышен хохот.

Глист несется к дому через лужайку.

Никто не представлял, что он способен на такое. Долговязый, далеко не атлетичный, руки и ноги – шпалы… Но он дико, неудержимо рвется вперед на предельной скорости.

Ребята потрясенно молчат. Они даже не успевают подумать, одолеет ли он живую изгородь, хватит ли его бешеной прыти, чтобы прорваться на другую сторону.

Они делают первые шаги по лужайке.

Мы вместе с ними наблюдаем, как Глист бежит под уклон. Из-за ракурса он вначале кажется выше изгороди, но чем дальше от нас, тем ниже. А когда он почти подбегает к ней, когда, казалось бы, вот-вот врежется, то подпрыгивает.

Прыгает.

Устремляется вверх.

Буквально выстреливает собой вверх. Руки распахнуты на манер крыльев.

Ноги сгибаются, складываются, подворачиваются под тело, а Глист все еще летит вверх, оказывается над изгородью, и наконец, когда он падает обратно, его ноги разгибаются, тянутся к земле, а затем и ноги, и остальное тело исчезают из нашего поля зрения где-то по другую сторону.

Теперь назад дороги нет. И никогда не было.

Ребята продвигаются по лужайке еще на шаг или два, и камера смотрит на них. Мы не увидим, что произойдет теперь, когда Глист оказался на другой стороне.

В доме по-прежнему гремит музыка, но смеха и криков все меньше, меньше, гораздо меньше…

Кто-то что-то кричит фальцетом, и раздается смех, нервный смех. То, что он нервный, слышно даже отсюда.

И сразу после него раздаются крики. Нестройный хор пронзительных криков, которые либо захлебываются, либо переходят в стоны. Звон стекла, всплеск воды, снова крики, треск ломающихся вещей. Музыка обрывается, и ничего, кроме криков, не остается.

Почему-то слышать это тяжелее, чем видеть.

Беседка трясется, лампы дребезжат. Сперва перегорают одна или две, а потом выключаются все разом.

Продираясь сквозь живую изгородь, мимо Клео, Карсона и Валентины пробегает целая толпа тех, кто пришел повеселиться.

Камера перемещается за спины наших героев, мы больше не смотрим их глазами, мы же не вуайеристы. Троица переглядывается – видимо, они в шоке и напуганы, – но мы не видим лиц. Как не видели и резни на вечеринке. Ибо недостойны.

С обочины и дороги доносятся крики и вопли, тусовщики бегут к машинам и резко дают по газам, визжа шинами. Камера следит за автомобилями. Они рыскают, виляют и едва не врезаются в деревья, заборы и друг в друга.

Мы возвращаемся во двор. Глист идет по лужайке перед домом.

Мы не знаем, как он вернулся с заднего двора, зато знаем, что теперь он может быть где захочет, в каком угодно виде.

Виден только силуэт, но и так понятно, что Глист изменился, пережил апофеоз.

Вид с края лужайки выворачивает наизнанку то, что мы видели до этого. Теперь Глист прибавляет в росте по мере приближения к нам.

Кто-то сразу обратит внимание на руки и увидит, что ножа больше нет. Вместо него – невероятно длинные пальцы, увенчанные когтями. Щеголяя ими, Глист разводит руки в стороны.

Наконец он оказывается всего в паре шагов от камеры, в самом фокусе. Стоит во весь рост, возвышаясь над всеми нами. Никаких больше уловок перспективы. Никаких больше обманов камеры. Он во-о-от такой высокий. Как этого раньше не замечали?!

Его тело целиком покрыто чешуей и пятнистыми наростами, от прежней кожи, прежней личности не осталось ни единого следа.

И дешевого грима Клео на нем тоже больше нет.

Глист стал таким, каким сулила маска – теперь, после крещения в крови.

Он ужас и страх для троицы – хотя они именно этого и хотели (или думали, что хотят).

Валентина и Карсон медленно отступают, а вот Клео шагает навстречу Глисту.

КЛЕО: Погодите. Привет, А…

ВАЛЕНТИНА (кричит, перебивая): Нет! Не называй это имя!

Клео снова пятится, оказываясь плечом к плечу с друзьями.

Они просто стоят и смотрят.

Криков не слышно. Они прекратились… пока что.

КЛЕО: Давайте вернемся в класс. Ладно? Давайте просто пойдем туда?

Никто не уточняет, что ответ отрицательный, да это и излишне.

Карсон ломает строй и бежит прочь, на улицу.

Теперь, когда единство утрачено, Клео и Валентина неизбежно врезаются друг в друга.

Глист хватает Валентину и швыряет ее через лужайку к изгороди. Она приземляется с тяжелым шлепком.

Клео замирает.

Глист пробирается вперед, мимо нее, и выходит на улицу. Он все еще видит убегающего Карсона.

Глист преследует его размашистыми, плавными, уверенными шагами.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 15. Настоящее: Режиссер (ч. 3)

– Когда я говорю, что для сцены вечеринки нам понадобился только удачно расположенный мини-батут, мне никто не верит. А ведь все дело в перспективе, дальности и угле обзора камеры.

– Вы правы, – говорит Марли. – Я вам не верю.

– Вы же не думаете, что прыгнуть и совершить кульбит так сложно?

– Ха! Простите, нет. Я просто уверена, что там были еще какие-то манипуляции.

– Ну, сцену вечеринки мы снимали в доме ее родителей. Не в доме родителей ее персонажа, а в доме настоящей Валентины, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Ей удалось уговорить маму и папу немного подрезать верхушку живой изгороди, чтобы мы смогли снять сцену.

– Правда?

– Да. Но прыгать все еще было опасно. Съемка с высоты была чистым экспромтом Валентины. Мы ничего не оттачивали. Съемочная группа спорила, одолею я изгородь или нет. Дэн Кэрролл, наш оператор-постановщик, считал, что даже если одолею, то идея провалится, эпизод будет выглядеть паршиво. Но я справился. Вряд ли кто-то видел, но ценой стреляющей боли в пояснице я даже удачно приземлился с другой стороны. Мой звездный час, не попавший на пленку. Не знаю, как я это сделал. Адреналин? Демоническая сила?

– Потрясающе. Что ж, мы воспользуемся краном и не будем полагаться на демоническую силу.

– Не стоит ее недооценивать.

Я не упоминаю, что после истории с мизинцем неписаное правило не разговаривать, пока я в маске, вернулось. Карсон избегал меня, как будто это по моей вине Глист потерял мизинец. Даже Марк перестал подсовывать свои бутлеги. Я приходил сразу в образе и уходил в нем же. Возвращался в отель, забивался в номер, читал отрывки сценария на следующий день, ел, спал. Все. И чтобы смириться с происходящим, оставалось только вжиться в то, что происходит с персонажем.

Но тот прыжок через изгородь – я гордился им и, как и все, поражался успеху. Хотя сомневался до последнего. Клео перед съемками все время спрашивала, смогу ли я. В маске я не мог говорить, так что просто кивнул и показал большой палец вверх. И хотя родители Валентины подрезали сверху не меньше фута, изгородь все равно была на несколько дюймов выше меня.

Валентина крикнула «мотор!», но я замешкался, так что ей пришлось повторить. На улице было темно, плюс я был в маске, так что разглядеть что-то было почти невозможно. Это развеяло все сомнения и сняло все запреты, которые могли бы помешать во время этого безумного, стремительного рывка. Я даже не понимал, насколько это все невозможно. Я мчался быстрее, чем когда-либо. Мог себе это позволить, потому что был не собой, а Глистом. И оттого частично преобразился. Не было никаких сомнений, что я добегу до кустов. Скорее всего, меня подстегнули чистые вера и решимость.

Я прыгнул на батут и выстрелил собой вверх, вверх… по неведомой, неподвластной траектории. Взмыл над изгородью, причем так высоко, что даже подумал: а может, я сейчас улечу дальше, в холодную вечную ночь? Наверное, это был бы достойный, справедливый конец.

Но теперь в монтажной комнате памяти из прыжка нарезали фильм. Я вижу ребят с вечеринки, они смотрят, как я устремляюсь вверх, их глаза сияют, прекрасные лица становятся еще прекраснее. На лицах – благоговение и обожание. Если бы пришлось, они бы склонились передо мной, но я уже и так выше их. А потом я снова вижу изгородь и лечу мимо нее обратно, к жалкой, проклятой земле. Резиновая рукоятка ножа, прицепленного к руке, тяжелеет, обретает плоть, как и я. И ребята с вечеринки знают, что их ждет, что с ними по-настоящему случится. Их лица наполняются ужасом и отчаянием. Они знают, что их глаза вот-вот погаснут и будут принадлежать мне.

Согнуть колени, готовясь к приземлению, я уже не успел. Внезапно оказавшись на земле, я снова стал мыслить обычными категориями. И первый неприятный сюрприз преподнесла поясница: она болела чуть ли не сильнее, чем после той адской работы на выгрузке мяса.

А на заднем дворе не оказалось никаких подростков с сияющими глазами. Там был только Марк, который страховал меня, чтобы я не упал. Хотя, наверное, сделать кульбит после падения было бы лучше в плане смягчения последствий. Век живи – век учись.

Несмотря на боль в спине, я смеялся, сдернув маску, вопил и ликовал. Мы с Марком обошли изгородь и вернулись во двор, а он все говорил, какой это был невероятный прыжок. Увидев меня, зааплодировала вся съемочная группа, а я поклонился, ликуя в том числе и потому, что сейчас не обязательно быть Глистом.

Марк без предупреждения побежал к изгороди. Я сразу понял, что у него не получится: он бежал как пьяный, а перед прыжком на батут затормозил… И да, Марк упал, и его пришлось вытаскивать из кустов. Я же направился к фургону, припаркованному на той стороне улицы. Я знал: когда Мелани закончит «шрамировать» массовку, то поможет с образом и мне. Остальные готовились снимать вечеринку и разбегающихся гостей. Дэн подбежал, пожал мне руку, глянул искоса, покачал головой и сказал:

– Невероятно. Я был уверен, что ты не справишься.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Но не надо ради этого рисковать жизнью. Оно того не стоит.

– Стоит, – возразил я, все еще на адреналине, все еще наслаждаясь мимолетным звездным часом.

Я кратко рассказываю Марли, как мы снимали потом Марка, и добавляю:

– Держу пари: если бы мы туда смотрели, увидели бы, как ломается изгородь. Забавно, хотя Валентина не одобрила бы.

– Хотела бы я увидеть заготовки Валентины по этой сцене, – сказала Марли.

– Это была одна из немногих сцен, которую я читал, хоть и не появлялся в кадре. Валентина снимала дословно по сценарию. Вы вот говорили, что будете использовать подъемник. А Глиста на вечеринке покажете? Многие фанаты жанра скулят, что в фильме не хватает собственно ужасов, крови, убийств.

– Нет, я буду держаться точки зрения героев. Важно, чтобы зрители знали только то, что знают эти трое. И потом, если снять эту сцену, получится повтор «Кошмара на улице Вязов 2», где Фредди врывается на вечеринку у бассейна. К тому же…

– К тому же что?

Марли делает паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем, осторожно подбирая слова, начинает:

– Сюжет будет разворачиваться в начале 90-х годов. Я планирую снимать на пленку и даже использовать камеры той эпохи, если смогу их достать. Но фильм выйдет, если позволят кинобоги, в середине 2020-х. В мире, где в школах стреляют, да и вообще люди заново адаптируются к социуму, снимать слэшер про подростков, создавших монстра, который вырезал кучу других подростков… как по мне, это тонкая грань между социальной сатирой и низкопробной карикатурой. Не то чтобы массовые смерти были против правил слэшера, но… Думаю, оригинальный сценарий, написанный и снятый за шесть лет до Колумбайна, если не был пророческим, то во всяком случае интуитивно вскрывал язвы общества. Поэтому незримое насилие оказывает в каком-то смысле более сильное воздействие. Не знаю, хорошо ли я сформулировала. Это трудно выразить словами. Возможно, в этом и есть разница между развлечением и искусством. Но не подумайте, что я зашорена: один из моих любимых фильмов – «Зловещие мертвецы 2». К тому же если люди жестоко умирают в реальном мире, то в искусстве тоже могут. Но я не буду снимать ту сцену на вечеринке, не буду добавлять ничего от себя. Я хочу снять именно этот фильм. Мне и в сценарии, и в потенциальной пленке нравится аспект недосказанности. Это вгоняет меня в такое радостное детское волнение-смущение – не описать словами.

– Хорошо сказано, – замечаю я. – Как любил говорить Дэн, наш оператор-постановщик, «да пошел этот фильм».

Марли хохочет. Я тоже.

– Я сейчас уже от вас отстану, – говорит она. – Не подскажете, когда вы последний раз видели Валентину?

Я коротко, в самых общих чертах рассказываю ей о визите.

– Она тогда и сказала, что выложит сценарий и некоторые эпизоды?

– Точно. И выложила в надежде, что однажды кто-нибудь доведет их до ума. Она была бы очень довольна вашей потенциально идеальной перезагрузкой.

Марли не отвечает на комплимент. Погрузившись в раздумья, она смотрит в пустоту позади меня. Через какое-то время спрашивает:

– Вы перечитали сценарий, который Валентина выложила?

– Да, почти сразу. И за последнее время еще несколько раз, чтобы подготовиться к фильму.

– Я работаю исходя из сценария в Сети. Семья Клео, как вы знаете, договорилась об опционе на права, но они не дали нам копию сценария. Я знаю, что у них есть несколько блокнотов с набросками идей, но полного сценария не сохранилось. Клео писала его на бумаге по старинке, и цифровых копий нет.

– Цифровой каменный век начала 90-х, – вклиниваюсь я.

– Точно. Сейчас такое даже представить невозможно. Я знаю, вы в курсе, что было в варианте семьи Клео, а чего не было. Простите, что спрашиваю об этом только сейчас, но меня давно мучает один вопрос. Валентина выложила оригинальный сценарий, с которым работали вы? – Прежде чем я успеваю ответить «да», она продолжает: – Вы заметили какие-нибудь различия, большие или мелкие, между выложенным сценарием и тем, с которым работали на съемках?

– Воу. Да нет, не думаю. Память ни за что не зацепилась. Но вы должны понимать, что в 1993 году я читал не весь сценарий. Мне давали необходимые отрывки накануне съемок конкретных эпизодов с моим участием. По словам Валентины, это должно было помочь мне войти в образ, поскольку я не профессиональный актер. Я никогда не узнаю больше того, что делал мой персонаж на протяжении своего пути. Простите за пафос, Валентина никогда не использовала слово «путь». Заметно, что я со слишком многими продюсерами в последнее время общаюсь? В общем, мне так и не дали полную копию оригинального сценария, и я прочитал лишь несколько сцен, в которых не участвовал.

– У вас сохранился хоть один отрывок, который вам давали?

– Нет. Осталась только маска.

– Интересно, как много Валентина изменила или добавила с момента окончания съемок и до смерти. Она говорила что-нибудь о редактуре сценария? Такой вопрос возник, потому что в одной из сцен, где ребята идут по улице и у Карсона в руках бензопила, представлена музыка, которая могла играть в этот момент. Одна из перечисленных песен, “Connection” группы “Elastica”, вышла только в 1995 году. Клео не могла ее туда вписать. – Марли смотрит на меня широко раскрытыми глазами, она такая же фанатка «Фильма ужасов», как и некоторые пользователи «Ютуба» и «Реддита». Те, которые все свободное время рассуждают, исследуют, ищут ответы, зная, что не найдут никогда. Они жаждут, чтобы вымысел оказался реальностью, а реальность подчинялась предсказуемым правилам и приемам вымысла.

– Да, – говорю я, – слышал в Сети неоднократно, мол, дата выхода не совпадает. – Я изучил вопрос и потому лучусь спокойствием. Насколько я знаю, Валентина почти ничего не редактировала, так что конспирология – не универсальный ответ миру. Но я не рассказываю Марли, что нашел на столе Валентины сценарий с правками. Возможно, зря. Если рассказать ей об этом, доверие между нами вырастет. Однако есть риск, что она, узнав об этом, начнет искать оригинальный сценарий и попадет в кроличью нору долгих бесплодных поисков. Фильм опять отложится, а я этого не хочу. Хватит уже задерживать. Пришло время наконец снять его. И моя работа – контролировать процесс. Я выполняю ее с готовностью.

– Порой на “eBay” всплывают копии якобы оригинального сценария, – говорит Марли. – Я даже купила одну… ну, две, захотелось мне. В них были различия, идиотские дополнительные сцены, явно написанные не Клео, но неопровержимым доказательством их фальшивости стало упоминание той песни. – Она выдерживает паузу, чтобы я мог дать ответ. Я молчу, и она продолжает: – Мелочь, знаю, но в сценарии, например, часто упоминается, где стоит камера, и порой для обозначения этого места используется местоимение «мы». С некоторых пор я постоянно, каждую свободную минуту спрашиваю себя, сколько из написанного принадлежит перу Клео и Валентины.

– Допускаю, что могли быть косметические правки, но в плане сюжета между оригинальным и сетевым сценариями разницы нет, – пытаюсь успокоить ее я.

– Тот абзац про лестницу и руки в карманах в первом акте написала Клео?

– Да. Я помню, что читал его в 1993-м.

– А та безумная сцена в доме Карсона? Ее тоже Клео написала? – спрашивает Марли, самодовольно усмехаясь.

– Черт, да, это она написала. Утром на съемках я взял в руки текст, открыл и сказал: «Серьезно?» А Клео так неприятно засмеялась и по-злодейски потерла руки. Это, без сомнения, был один из самых длинных отрывков. На съемки этой сцены ушло какое-то безумное количество дублей – особенно учитывая, что она короткая и по большей части представляет собой статичный кадр. Больше десяти дублей. Может, двадцать. Черт, может, и больше.

– На одну сцену? Зачем так много?

– Возможно, она хотела, чтобы мы с Карсоном… утомились, вымотались… испытали изнурение – понятно излагаю? Это развитие идеи фильма – кульминация долгого ожидания для зрителя. Не помню, чтобы кто-то настаивал на определенном количестве дублей. Мы просто снимали сцену снова и снова, и нам казалось, что это будет длиться вечно, весь этот набор действий. Забавно, что я либо забываю эпизод на съемочной площадке, либо помню в мельчайших кошмарных подробностях. А после определенного момента почти не помню съемки. Только фильм и видение фильма из прорезей маски. Не знаю, странно это все. Но я точно помню, что после окончания съемок не мог снять маску и одежду сам, их снимали другие.

Мы замолкаем и смотрим на часы. Марли то ли разочарована, то ли взволнована, то ли измучена – непонятно. Но мне в любом случае пора уходить. Марли говорит, что ей вот-вот позвонят. Обменявшись дежурными фразочками вроде «с нетерпением жду случая поработать с вами», мы выходим на улицу, где предательски палит солнце. Марли благодарит меня за визит, а я ее – за приглашение.

– Надеюсь, денег на сцену с живой изгородью хватит? – спрашиваю я, стоя на подъездной дорожке. – Я все еще в шоке от бюджета и от того, что этот мрачный, ужасный фильм переснимут по оригинальному сценарию.

– Вы хотели сказать, перезапустят?

– Заметьте, я не жалуюсь. Но это бессмысленно.

– Вы правы. Бессмысленно. Мне кажется, это будет самая долгая сцена из всех, но… не знаю, как сказать. Я выразила желание снять этот фильм, сказала, что по-настоящему получится только так, и они согласились. – Она пожала плечами, качнула головой. – С энтузиазмом работают, между прочим.

– Такое ощущение, что все было предрешено, – говорю я, глядя в необъятные голубые небеса Южной Калифорнии. Поднимаю руки. – И звезды сошлись. Наконец-то сошлись.

Глава 16. Прошлое: Конвент (ч. 2)

– Прекрати! Хоть сейчас веди себя нормально, – шепнули друзья идиоту в красной бейсболке. Его самодовольная ухмылка стала только шире.

– В прайс-листе такого нет. – Я спрятал руки за спину, поддерживая загадочность. Вообще, зная, о чем порой болтают в Сети, я удивился, что это первый бестактный чудик, желающий осмотреть мой мизинец.

– Я заплачу́. Секретное блюдо, которого нет в меню, да? – Идиот-в-бейсболке скрестил руки на груди. Меня это выбесило. Я представил его на месте жертвы в каком-нибудь слэшере, умирающего в жутких муках.

За спиной стояли его друзья и не знали, куда деться от смущения.

– Простите его. Он постоянно выпендривается.

– А ты, значит, готов заплатить? – Я хотел выдать какую-нибудь пафосную фразу о том, что порой люди готовы платить, не представляя страшной цены. Но вместо этого просто сказал: – Сорок баксов.

– Идет. Картой оплатить можно?

– Нет. Секретные блюда вне меню – только за наличные.

Идиот-в-бейсболке вздохнул. Гребаная жизнь. Ему пришлось занять у друга двадцатку, но в итоге на стол легли сорок долларов.

Держа правую руку за спиной, я выставил вперед левую, пошевелил пальцами.

– Никаких козырей в рукаве, – сказал я и схватил две двадцатки.

Идиот-в-бейсболке хотел перехватить купюру, но не успел.

– Вы прекрасно знаете, что я имел в виду правый мизинец! – закричал он. – Я знал, что вы мошенник! Аферист!

Гневным, резким движением руки он рубанул по аккуратным стопкам фотографий, разметав их, будто разрушив карточный домик.

Его буйство заметил один из амбалов-охранников. Я попытался успокоить охранника, сказал, что справлюсь, но он все равно держал руку на пульсе. Друзья Идиота-в-бейсболке принялись раскладывать фотографии по стопкам.

В зале воцарилась тишина. Джейсон и остальные прервали фото- и автограф-сессии, глазея на мой столик. Писарь Кошмаров достал блокнот. Похоже, придется убеждать его не вписывать эту сцену в те бульварные книжонки. Это должен рассказать я, строго в своей бульварщине. Кстати, спасибо, что читаете. Расскажите обо мне своим друзьям.

Но наша с Идиотом-в-бейсболке игра еще не закончилась. Тем более что первый ход сделал он.

– О’кей, – спокойно произнес я. – Что тебя так возбудило и взволновало при виде моего мизинца?

Тот как будто сдулся. Понял, что я победил, ответил на сетевую конспирологическую теорию, суть которой в том, что мизинец все еще со мной. Он говорил ломано, несвязно, мекал, укал, через слово шло «типа»… Хуже дошколенка, честное слово!

Давайте я переведу его несуразицу на нормальный язык. Он сказал, что я не лишался мизинца во время съемок. Никто из актеров и членов съемочной группы никогда не подтверждал публично, что такой несчастный случай вообще имел место. Даже на суде. Он спросил, почему адвокаты не раскрутили тему с потерянным мизинцем, не пришили преступную халатность и нарушение техники безопасности. Сказал, что медицинских свидетельств о моей травме найдено не было (дурачок, медицинские записи конфиденциальны). Ну а в качестве главного козыря предъявил фотографии, на которых я выхожу из здания суда после разбирательства по делу о причинении смерти по неосторожности, и на этих нечетких снимках издалека (простите уж, подчеркну этот момент) на правой руке виден размытый, но, похоже, целый мизинец.

Идиот-в-бейсболке поднял телефон и показал это фото остальным. Мельком. Затем показал другое фото: якобы я в нулевые. Я расхохотался.

– Этот парень не имеет ко мне никакого отношения. Я тогда был гораздо красивее.

Если до этого момента на меня смотрели косо, то теперь настроение поменялось. На снимке этот «не-я» стоял за барной стойкой и, оттопырив мизинец, держал уморительно маленький пивной бокал – видимо, пародировал чаепитие. Вспышка фотоаппарата отразилась голубым цветом в зеркале над правым плечом бармена. Он был одет в белую футболку, на голове красовалась ужасная прическа в стиле Джорджа Клуни начала нулевых – короткие волосы, зачесанные вперед.

Ладно, бармен действительно был очень похож на меня – на меня прежнего. Когда я говорю «прежний», имею в виду «в молодости». Когда-то у меня даже была такая же стрижка. О чем мы тогда только думали?

Идиот-в-бейсболке немного растерял пыл, но продолжал. Говорил, что та история с потерей фаланги мизинца на съемках – просто байка, легенда для интервью, а на самом деле под повязкой у меня здоровый палец.

– Таким образом, вы замотали руку, чтобы обеспечить себе алиби. А придумали все это, чтобы как можно больше заработать на своей типа известности. Ну давайте. Докажите, что я неправ.

Моя правая рука ушла так далеко за спину, что я, можно сказать, сам себе ее заломил. Неподалеку облокотившийся на стену Джейсон бесстыдно пялился на мою спрятанную конечность. Вот прохвост.

– Нет, вы слышали? – Я не стал кричать, а просто перехватил внимание зала. Поняв по моему голосу, что я бодр и весел, зал хохотнул в ответ. Тогда я поднял обе руки над головой, демонстрируя правую руку и повязку телесного цвета на верхней половине мизинца. Я быстро развернул ее, обнажая вместо верхней фаланги кусок зеленого пенопласта. Кстати, оттенок зеленого был и остается таким же, как у маски. Когда понимаешь, что окажешься перед публикой в свете софитов, важен стиль.

– Давайте похлопаем этому гостю, – сказал я и вежливо хлопнул в ладоши. Затем демонстративно уставился на свою правую руку, сжал пальцы в кулак и разжал обратно. – Вы когда-нибудь сидели вот так, шевеля пальцами, сгибая-разгибая их и дивясь сложности всего этого механизма? Всех этих сухожилий, мышц, суставов, костей, нейронов, работающих в полной синергии? Если долго смотреть на сгибающиеся пальцы, можно поверить, что рука живет своей жизнью, а не является частью вашего организма. Попробуйте как-нибудь, представьте, что смотрите фильм с собственной рукой в главной роли. – Я перестал играться пальцами и раскрыл правую ладонь. – Я так иногда делаю, когда меня плющит.

Посетители были – ладно, еще один каламбур – в моих руках. Многие схватились за телефоны и стали снимать. Вообще-то это было против правил, но их никто не останавливал (и меня это вполне устраивало). Скоро это разнесется по всем соцсетям, и меня еще до выходных засыпет приглашениями на крупнейшие конвенты.

Идиот-в-бейсболке окончательно стушевался. Охрана взялась было его вывести, но я ведь еще не закончил.

– Раньше у меня были протезы «под живую руку», – сказал я, перегибаясь через стол. – Но они были совсем не как живые, и я их ненавидел. Потом один человек через десятые руки напечатал для меня этот протез. Я думал, что буду ненавидеть и его, что он будет неудобным. Я ошибался. Он мне нравится и сидит так хорошо, что совсем не ощущается. Но после того, как я начал его носить, произошло кое-что странное.

Я сжал кулак, отставив мизинец в сторону, и постучал Идиоту-в-бейсболке по груди.

– Вы снимете его? – спросил он. – Покажете нам?

Сначала я держал правую руку распахнутой, словно собирался приложить к груди, а затем изобразил тот пустяковый трюк с «отсутствующим пальцем», заслонив левой рукой костяшку согнутого большого пальца правой. Люди ожидаемо забурчали.

– Простите, не смог удержаться, – сказал я, снял зеленый кусок пенопласта – толпа ахнула – и показал, что да, верхней половины мизинца нет. Положил кусочек пенопласта на стол, так, чтобы торчал вверх. – Не волнуйся, друг, на твой век конспирологии хватит. – Я чувствовал себя на коне и решил добить его: – А может, я родился таким. А может, потерял мизинец в детстве. Ах да, фотографии… Ладно, может, я лишился мизинца по глупой случайности, но уже после съемок. Это было бы поэтично. Можешь придумать какой угодно несчастный случай. Дверь машины. Газонокосилка. У меня ее никогда не было, но вдруг я подрабатывал ландшафтным дизайнером и имел дело со всякой кусачей техникой. Или нет, стой, стой. Чего мы мусолим, вот же шикарный вариант. Что, если я специально отрезал себе мизинец? Удивительно, правда? Представь: я дома, в грязной однушке, нет, в студии, стою на кухне. Лампочка мигает, потому что я настолько в депрессии, что не способен приложить усилия и поменять лампочки. Разве не атмосферно, не интригующе? На стойке у раковины, полной посуды, стоит полупустая бутылка виски. Или полуполная, если ты оптимист. В руке у меня мясницкий нож, ведь ничего другого тут и не надо, так ведь? Есть же поверье, что палец разрезать не труднее, чем морковку. Не просто же так? И вот я стою там, накачавшись вискаря, собираюсь немного пошуметь. Кладу палец на грязную разделочную доску – нет, прямо на столешницу, у моего персонажа, наверное, не было бы разделочной доски, – и тут лезвие отбрасывает солнечный зайчик, и нож мгновенно прорезает мой палец чуть выше средней фаланги. Вот так, пожертвовав куском плоти, я решил подзаработать на фальшивой известности, как ты и сказал. Разве не прекрасно? И как бы это меня характеризовало? Кто бы мог так поступить?

Я протянул ему подписанную фотографию.

– Сорок баксов уплочены. Не хочу, чтобы ты ушел с пустыми руками.

Я расписался и добавил: «Дражайший мой Идиот-в-бейсболке, поостерегись. Или я отрежу и съем не только твой мизинец. Всего наилучшего. Глист».

Идиот-в-бейсболке забрал фотографию, но взглянул на нее лишь мельком. Он не прочитал адресованное ему сообщение – по крайней мере стоя у моего столика.

– О, кстати, – сказал я, сжимая руку в кулак. – Я не договорил по поводу странности. Врачи осмотрели мой палец после травмы и сказали, что все хорошо, но они не понимают, почему культя выглядит так. – Я показал кончик мизинца всем, кто собрался у моего стола. – О’кей, не осматривал мой обрубок настоящий врач.

– Господи… – сказал Идиот-в-бейсболке, которому я сознательно позволил заполнить паузу. – Это вы тату набили, что ли? Или чем-то покрыли, пластиком например?

Покрытый рубцами, закругленный кончик моего мизинца был бугристым, твердым, как акулья кожа, и… зеленым. Таким же зеленым, как моя маска.

Я оскалился. Оскал – это совсем другой вид улыбки.

– Он вырос таким. Странно, правда? Хочешь пощупать? Давай. Я не укушу.

НАТ. ДРУГАЯ ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА, ВЕЧЕР

Карсон бежит по центру улицы, которую мы прежде ни разу не видели. Его поступь – тяжелая и какая-то обреченная.

Он оглядывается через плечо – и не видит никого и ничего позади себя. Каждая такая «оглядка» замедляет его и без того отягощенный полубег, сбивает с темпа напрочь.

Карсон ступает так, словно борется с зыбучими песками в разгаре ночного кошмара.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ДВОР ДОМА, ГДЕ ИДЕТ ВЕЧЕРИНКА, ВЕЧЕР

Пока Глист преследует Карсона, Клео возвращается во двор и бежит к Валентине, распластавшейся ничком на газоне. Она лежит лицом в траве, прижав руки к животу.

КЛЕО: Валентина? Ты в порядке?!

Клео переворачивает Валентину на спину. Когда к подруге возвращается дар речи, та с трудом подает голос – хриплый, скрипучий.

ВАЛЕНТИНА: Я… нормально… дух немножко вышибло.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ДРУГАЯ ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА, ВЕЧЕР

Мы всего на несколько шагов отстаем от Карсона. Он явно не в форме для марафонского забега. Ему все труднее дышать, он окончательно теряет темп.

Встав на дороге, Карсон слегка пятится, чтобы как можно лучше рассмотреть улицу позади себя. Он отодвигает со лба половинки своей темной челки – и его дикие, полные отчаяния глаза сканируют местность. По щекам Карсона текут слезы.

Он сплевывает и припускает усталой, покорной трусцой, что-то бормоча себе под нос по-детски тонким голосом.

Он поворачивает налево.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ДОМ КАРСОНА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Дом всегда был для Карсона последним местом, где он хотел бы находиться, но ему больше некуда пойти, и это – лишь один из множества ужасов, представленных в фильме.

Карсон перепрыгивает сразу через две ступеньки лесенки, ведущей к парадному крыльцу, открывает скрипучую входную дверь и дергает ручку второй двери. Заперто. Мы уже и так знали, что она будет заперта.

Он колотит в дверь раскрытой ладонью и зовет отца. Он не ждет, пока тот ответит.

Карсон пересекает маленький, очертаниями напоминающий почтовую марку дворик перед домом и бредет к ПОДЪЕЗДНОЙ ДОРОЖКЕ.

Он ненадолго останавливается у этой последней развилки в своей жизни. Слева – высокие кусты, справа – дом, а в конце пути – огромный, пребывающий в зримом запустении гараж.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ПЕРЕДНИЙ ДВОР, ДОМ, ГДЕ ИДЕТ ВЕЧЕРИНКА, ВЕЧЕР

КЛЕО: Он преследует Карсона!

Валентина теперь сидит, жадно хватая ртом воздух.

ВАЛЕНТИНА: Беги. Со мной все в порядке.

КЛЕО: Но…

ВАЛЕНТИНА: Да беги уже. Давай! Я нагоню.

И Клео бегом пересекает двор – спеша на улицу, в ночь.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ПОДЪЕЗДНАЯ ДОРОЖКА К ДОМУ КАРСОНА, ВЕЧЕР – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Карсон полубегом, полушагом движется по узкой подъездной дорожке, ужасно клаустрофобной с виду.

Справа от него – темные проемы окон дома. Легкий ветерок шевелит кусты слева. Подъездная дорожка не может быть настолько длинной и узкой, верно ведь?

Карсон пуглив, как загнанный кролик; он дико озирается в поисках опасностей, стерегущих на каждом шагу. Капкан вот-вот сомкнется на нем – и парень не в силах переломить эту ситуацию, вырваться из тисков рока.

Когда Карсон уже почти доходит до конца дорожки, дверь гаража медленно ползет вверх. Ржавый механизм громко стучит и лязгает. Карсон не может отвести взгляд от прямоугольника тьмы, растущего на глазах между краем поднимающейся двери и потрескавшимся асфальтом.

Карсон поворачивается и взбегает по шатким ступенькам черного хода. Он распахивает тонкую, как мушиное крылышко, сетчатую дверь.

За спиной Карсона гараж открывается с грохотом, похожим на звуки трубы архангела, возвещающие Апокалипсис.

Наконец Карсон открывает деревянную заднюю дверь и кое-как проскальзывает внутрь дома – и внезапно камера подходит вплотную к нему, берет самый крупный план. Действие фильма сосредотачивается на том, что случится дальше.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. ДОМ КАРСОНА, ПЕРВЫЙ ЭТАЖ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Карсон поворачивается в тесной ПРИХОЖЕЙ, захлопывает за собой заднюю дверь. На ней нет засова – только маленький никчемный замочек с ручкой, которую он сжимает трясущимися пальцами и поворачивает.

Карсон, спотыкаясь, идет на КУХНЮ. Свет выключен. В доме не горит ни одна лампа.

КАРСОН: Пап! ПАП! Ты где? Помоги!

Мы следуем за Карсоном, пока он, задыхаясь, бредет по темному первому этажу.

Проходя через каждую комнату, он включает свет и бросает взгляд через плечо, чтобы оценить обстановку. Однако свет не помогает ему разглядеть то, что находится впереди.

Карсон продолжает звать отца.

(Мы видели дом Карсона снаружи, поэтому знаем, что он двухэтажный; но Карсон никогда не доберется до лестницы и не найдет ее.)

Этажом выше раздаются тяжелые шаги, и его отец кричит.

ОТЕЦ (за кадром): Карсон! Боже, ну что там опять? Что ты на этот раз учудил?

В этом путешествии по лабиринту Карсон натыкается на одну темную комнату за другой, включая свет в каждой из них по мере прохождения.

КАРСОН: Пап! Надо прятаться! Он идет! Зови на помощь!

Отец что-то бессвязно кричит где-то на втором этаже.

Карсон бежит в следующую затемненную комнату, и, когда он включает свет и оглядывается, мы узнаем в ней ту, где он уже был несколько секунд назад. Как он может так плохо ориентироваться в собственном доме?

Карсон останавливается в дверном проеме, ведущем в соседнюю комнату, ждет и прислушивается.

Щелк.

Кто-то щелкнул выключателем на стене, где-то у Карсона за спиной. В комнате становится темно.

Щелк.

Свет снова загорается.

Карсон не осмеливается оглянуться и бежит из комнаты в комнату, а мы следуем за ним по пятам. Когда он входит, в каждой комнате царит темень, но после каждого щелчка (где-то позади) включается свет.

Карсон мечется по комнатам, а свет то вспыхивает, то гаснет.

Карсон плачет и зовет отца.

Этот безумный вояж заканчивается в длинной СТОЛОВОЙ.

Здесь горит подвесной светильник, имитирующий люстру со свечами, – две из шести узких лампочек не работают. Из всех пройденных Карсоном комнат эта – первая, где свет включен.

Карсон останавливается, сделав всего шаг в столовую. Мы уже были здесь раньше, тем же вечером, когда Карсон шутил о том, что нормально ходить по улицам одному с бензопилой.

Посередине стоит маленький – слишком маленький для этого протяженного помещения – деревянный стол. Стулья к нему придвинуты так, что их спинки упираются в столешницу.

Единственный звук – прерывистое дыхание Карсона.

Он тянется к выключателю на стене справа от себя.

Щелк – свет гаснет.

В тот же миг с верхнего этажа доносится топот, достаточно громкий, чтобы Карсон затравленно задрал голову к потолку.

Он смотрит наверх, а шаги и глухие удары продолжаются, нарастают и странно множатся, как будто целая толпа людей в панике носится по второму этажу.

Сердитые вопли отца переходят в захлебывающиеся вопли.

Безошибочно угадывается последний звук: чье-то тело с глухим полустуком-полушлепком падает на пол.

Теперь пол наверху скрипит под тяжестью шагов кого-то одного. Вскоре эта странная поступь достигает лестницы.

Затем наступает тишина, нарушаемая прерывистым сопением Карсона.

Из столовой вглубь дома ведет арочный проем. За ним – в нескольких футах впереди – виднеется простая белая стена. С левой стороны на порог арки ниспадает тусклый свет.

Карсон смотрит через столовую – в проем и вглубь дома, – ожидая, что кто-то вот-вот появится там, впереди.

Он ждет; вместе с ним – и мы.

Карсон не убегает. Дело не в том, что он принимает типичное неверное решение, которое всегда принимают жертвы фильмов ужасов. Он отнюдь не заблудился в этом лабиринте. Он знает выход, но не хочет идти туда, потому что выхода все равно нет. Мы и сами поймем это к концу сцены.

Как и нам, Карсону нужно увидеть, что может появиться на пороге арки. Встретиться с неизбежным лицом к лицу.

Ожидание – сущая мука. Каждая секунда – это вызов. Когда же в проеме в дальнем конце столовой появится Глист?

Может, в эту секунду?

Или в следующую?

Или СЕЙЧАС?

Мы предвкушаем. Предвкушение – это первая ступень ужаса в этой переходной сцене ожидания.

Внутри мы напряжены, и нам нужна разрядка. Это же фильм ужасов, а у жанра ужасов есть правила, не так ли? Нам нужно исполнение обещания, подтверждение; даже если мы думаем, что знаем, что увидим, нам все равно нужно это увидеть.

Кто-то в такие моменты прикрывает глаза, смотрит сквозь пальцы. Кто-то напрягается, вжимается в спинку кресла. Кто-то предпочитает отвлечься на беззаботные мысли, потому что не может справиться с тем, что вот-вот увидит. Кто-то, конечно же, бравирует – смеется и ведет себя так, будто что-то подобное видел тысячу раз.

Мы ждем появления Глиста уже двадцать секунд.

Картинка на экране практически статична: темная столовая, арочный проем, украшенный лепниной, и в этой рамке – все та же простая оштукатуренная стена и тусклый свет, идущий от какого-то источника вне поля зрения.

Дыхание Карсона замедляется и приходит в норму.

Мы начинаем задаваться вопросом, не упускаем ли чего-нибудь из виду, и вместо того, чтобы смотреть на арку, пристально вглядываемся в темные углы комнаты; ищем кого-то или что-то вдоль стен, за обеденным столом и даже на потолке. Что-то, должно быть, прячется там, ухмыляется в темноте, наблюдает за нами без нашего ведома, и нам снова становится страшно, по-настоящему страшно. Но мы не видим ничего, кроме огромной комнаты и пустой арки.

Мы гадаем, что произойдет в первую очередь: нам все же покажут Глиста, появляющегося в арке, или кто-нибудь из зрителей сморозит что-нибудь остроумное во всеуслышание? У кого окажется меньше очков в этой игре «на слабачка»? Пока что из зала не раздается ни единого возгласа – но это пока. Потом, конечно, кто-нибудь хихикнет, разрядки напряжения ради. По залу гуляет тихий ропот. И вот один парень кричит из недр зала: «Бу-у-у!» Кто-то удивленно ахает, большинство – смеется. Большинство, но не все. Кто-то все еще глядит на статичный кадр, понимая, что что-то происходит уже не просто на экране, а в зрительном зале.

Мы по-прежнему смотрим в арку, венчающую купающуюся в полумраке комнату. Это просто кадр из фильма ужасов. Один из миллиона кадров в одном из тысячи подобных фильмов.

Мы смотрим и ждем целую минуту, и по меркам кинематографа это уже грех. Целая вечность прошла – и?..

Кто-то, конечно, начнет злиться. Что это за артхаусная претенциозная чушь? Все говорят, что фильм хреновый, так дайте нам этой самой хреновости. Мы хотим крови, кишок и сисек, а их пока почти не было. Да, сцена с пыткой Глиста была недурная и все такое, но теперь Глист – монстр, или маньяк, или еще какая-нибудь хрень, а значит, настало время для резни. Убейте уже этого сосунка Карсона. Расхерачьте в кашу!

Кто-то, вполне возможно, задается резонным вопросом: а не «затупил» ли кинопроектор на этом кадре? Мы изучаем это изображение на экране, пытаясь определить, движется ли оно. Может, нужно постучаться в будку киномеханика? Кто-то из нас хоть на одном показе так делал?

Кого-то уже тянет в туалет – возможно, уже давно, – и кто-то все-таки встанет и пойдет вдоль ряда, переступая через протянутые ноги и извиняясь; пойдет вопреки тому, что друзья скажут: «Да ладно тебе, потерпи, ты же самое интересное пропустишь». Но что тут интересного, в самом-то деле? Вы серьезно, друзья, или прикалываетесь? Нельзя же так долго терпеть, вредно это. Да и всего на минутку… И кто-то уже бежит по проходу со всех ног – будто статичный кадр преследует его, подстегивает.

(Ладно, кого мы обманываем? Если кто-нибудь и посмотрит этот фильм, то, скорее всего, не в кинотеатре, а дома на кассете. У любого видеокассетного плеера есть, будь она неладна, кнопка перемотки – из-за нее вся магия разрушится, если зритель потеряет терпение. С другой стороны, есть ведь категория зрителей, которым важно, чтобы фильм производил именно тот эффект, какой задумали его создатели? Разве же такой полный пиетета к искусству синемаголик дозволит себе промотать затянувшуюся сцену вперед и испортить тщательно выверенный эффект, столь грандиозно, серьезно и амбициозно спланированный скример?)

Меж тем мы ждем уже долгих две минуты.

Зал к этому моменту может начать швырять в экран попкорн, кричать «ФУ-У-У» и получать грозное «ш-ш-ш» от зрителей постарше и поцивилизованнее. Кто-то может просто уйти. Для кого-то уход – это манифест, защитный прием, выражение праведного гнева потребителя, оправдание, чтобы отказаться от зрелища, задурившего голову. Уйдет один – и за ним тут же непременно последует кто-то другой, потому что есть люди такого склада, что всегда следуют за уходящими, даже если сами искренне хотят досмотреть сцену.

Кто-то заводит разговор, перешучивается с друзьями, сам пытается отыграть роль отсутствующей пугалки – ледяными после стакана с колой руками хватает друга или подругу за шею и в ответ слышит либо смех, либо раздраженное «Эй, да брось»; возможно, удостаивается тумака. Но как только эта возня уляжется и внимание вернется к экрану – окажется, что статичный кадр все еще там, будто ждет, когда мы уже разберемся со всеми отвлекающими делами. Без звука мы все еще осознаем силу, сокрытую в изображении, и свой страх перед ним. Кто-то уже ноет: «Да они серьезно, что ли?», – но недовольная интонация призвана скрыть удивление и оторопь. Пребывая в замешательстве, иные зрители правомерно злятся на столь вопиющее нарушение правил кинематографа: жизнь ведь и сама по себе сложная штука, так почему бы не снять прямолинейный и простой фильм, без фиги в кармане, никого не вводя в заблуждение своими новаторскими правилами игры? Кто-то испытывает настоящий, неподдельный ужас – и очень рад, что не смотрит это странное дерьмо в одиночестве. Кто-то заявляет, что тупее фильма попросту не видел, а кто-то – что это лучшая фигня со времен «Прибытия поезда».

Кто-то смотрит этот фильм на кассете – дома, в полном одиночестве. Ему/ей, вполне может статься, скучно, и он/она читает текст на обратной стороне кассетной коробки; сверяет время показа со светящимися циферками встроенного в видеопроигрыватель таймера. Кино, получается, уже больше часа идет – да ладно, правда, что ли? А вообще, не растянули ли хитрые создатели фильма эту сцену до самых титров? Почему тогда тот парень за стойкой видеосалона порекомендовал эту ерундистику? Он что, подшутил так? Ну почему люди так любят подшучивать друг над дружкой? Это попросту жестоко!

Кто-то, сидя дома в одиночестве, включает свет и думает про себя, что смотреть этот фильм перед сном было ужасной, никчемной, дурацкой затеей; было бы неплохо прекратить прямо сейчас, потому что усталость берет свое, да и завтра на работу рано вставать. Может, как-нибудь потом, по оказии, досмотрится… а сейчас лучше подозвать к себе питомца (если он есть); кому-то придется встать, пересечь комнату, помочь старой кошке или собаке забраться на диван; питомец смерит хозяина растерянным взором – о, братья наши меньшие никогда не поймут, что за прихоти нами движут, – и выйдет так, что кнопка «стоп» все еще не будет нажата.

Мы ждем уже три минуты.

Кино не для всех. Кино для отдельно взятых…

В кинотеатре царит непринужденная болтовня, как будто все собрались на вечеринке. Кто-то не разговаривает – или уже наговорился. Мы снова оглядываемся на незнакомцев рядом с собой, наблюдаем за ними, как за персонажами кинофильма, и решаем, что кто-то из них посимпатичней других будет; и как же странно, что мы сейчас собрались вместе здесь, в темноте, расселись по рядам и смотрим невесть что! Кто они, все эти люди? Кто они на самом деле? Они хорошие люди? Как протекает их повседневная жизнь? Какие у них секреты? Мы задаемся вопросом, сколько людей в кинотеатре совершили ужасные, неописуемые поступки. Интересно, много ли тут, с нами, потаенных монстров. Наверняка же хоть один найдется.

Многие ли из них с радостью поступили бы с нами так же, как с Глистом?

Кто-нибудь непременно попробует взглянуть на себя как бы со стороны; как на незнакомца. Боится ли этот незнакомец из гипотетической параллельной реальности нас? Нужно ли ему нас бояться? «Хороший человек» – это, собственно, кто или что вообще?

Затем мы смотрим на наших друзей; девушки – на парней, парни – на девушек, болтающих и забывших про происходящее на экране. Мы удивляемся, насколько хорошо их знаем, и, не формулируя это прямо, думаем, что наши близкие, сидящие в большой темной комнате, – это метафора того, до чего же они на самом деле непостижимы. Мы задаемся вопросом об их секретах. Гадаем, а не совершали ли они ужасные поступки, как подростки в фильме. Прикидываем, насколько хорошо нас знают наши друзья и близкие. Если бы они взаправду хорошо знали нас, захотели бы по-прежнему быть рядом с нами? Преодолен второй порог ужаса. Вышеописанные мысли, думаем, никто не назовет приятными или вдохновляющими, и, чтобы отделаться от них, только и остается, что снова обратиться к экрану, несмотря на то что мы уже устали от него. Там застыло изображение, неизменное и статичное. Мы долго и пристально смотрим на него, и поначалу оно кажется частью театральной декорации, будто глядишь в окно – и понимаешь, что предстающий глазам ландшафт находится где-то в другом месте; что до него, вопреки впечатлению, не рукой подать.

Кто-то из нас (дома, либо в одиночестве, либо игнорируя разговоры вокруг) пристально смотрит на экран, и уже даже кажется, будто видны едва заметные изменения: вроде бы тени еле заметно колеблются, их контуры неуловимо меняются, и словно бы даже понимаешь, откуда вот-вот покажется монстр, – но нет, стоит моргнуть, и осознаешь, что ничегошеньки не изменилось. Кадр статичен.

Мы ждем уже четыре минуты.

Кому-то из нас везет – и это слово выбрано здесь не с намеренной иронией, хотя можно легко возразить, что знание правды не приравнивается к везению, – оказаться в кинотеатре, или у себя дома, или в квартире друга, где все спокойно. Действо продолжается достаточно долго, чтобы детишки могли поиграть, разрядить нервное напряжение, поделиться шуткой-другой, – все это необходимые аспекты непрерывного опыта, и вот мы, зрители, уже снова готовы к участию в дикой игре.

Кто-то из нас находится в шумном замкнутом пространстве и не обращает внимания на звуки вокруг, но не потому, что так хочет, а потому, что так надо.

Мы пристально смотрим на изображение и экран. На данный момент кто-то уже непременно забыл о Карсоне, думает только о себе. Все всегда зависит от нашей перспективы, и тут-то мы и понимаем, что одиноки, даже если это вроде бы не так.

Кто-то пытается проанализировать образ: пустая арка, пространство между ней и зрителем, тусклый свет на другом конце, омут тьмы, из глубин которого мы смотрим. Кто-то увидит здесь метафору, скрытые смыслы; на деле смысл всего один.

Кто-то пребывает в инстинктивном страхе перед тем, что образ окажется слишком прилипчив. Что потом, когда придет пора вернуться домой, лечь в кровать, выключить свет, он все еще будет стоять перед глазами. Возможно, образ явится позже в кошмарном сне – и там-то черная магия, положенная в его основу, раскроется в полную силу, ведь сны свободны от оков «правил жанра» и «хорошего тона». Хуже всего будет, если эта назойливая страшная картинка останется с нами и после пробуждения, когда придет черед открыть глаза среди ночи в темной, полной фантомов спальне.

Мы слишком долго смотрели на нее – как же ей исчезнуть после окончания фильма? Нравится нам этот фильм или нет, после такого мы его никогда не забудем.

Кто-то из нас еще помнит, что Карсон смотрит на то же изображение, а оно смотрит на него так же, как и на нас. Что оно видит? Мы ведь не хотим знать, что оно видит, не так ли?

Наконец, вот сейчас, когда время ожидания приближается к пятиминутной отметке, грядет преодоление третьего порога ужаса.

Мы знаем, что Карсон умрет в конце этой сцены, когда бы она ни закончилась. Мы знаем – он и сам знает, что умрет. Независимо от того, считает ли кто-то из нас, будто Карсон заслуживает того, что с ним произойдет, это случится с ним в любом случае. Мы знаем, что зрелище, наблюдаемое нами и переживаемое, – это подготовка к казни. Мы знаем, что смерть рано или поздно – еще через секунду, еще через минуту, еще через год… – появится в дверном проеме и посмотрит на Карсона в ответ, как однажды уставится и на нас тоже.

Мы знаем, что дом-лабиринт Карсона – это еще и наш дом. Мы чувствуем правду и знаем – возможно, более интуитивно, чем когда – либо прежде, – что умрем. Образ перед глазами символизирует изменчивую во времени смертельную ловушку, в какую попадемся мы все. Мы можем смотреть на нее, отводить взгляд и притворяться, что ее нет, – без разницы. Смерть рано или поздно загородит собой проем. Кому-то ее приход покажется совершеннейшей неожиданностью – до самой последней секунды. Кто-то устанет ждать ее, а кто-то захочет, напротив, чтобы она поскорей наступила, – давай, приди уже, черт возьми! – и все равно будет бояться ее прихода.

И вот…

Наконец-то.

Длинный силуэт Глиста медленно вползает в арку. Поначалу мы обманываемся, думая, что это не он, а просто какая-то новая тень, возникшая в результате изменения освещения.

Но это он, собственной персоной.

Его появление – почти облегчение, бальзам на душу. В то же время оно пугает, ибо мы уже начали верить и бояться, что ожидание может никогда не закончиться. Не такой-то он, оказывается, и желанный, этот приход монстра после паузы, показавшейся вечностью. Кому-то из нас его внешний вид покажется гораздо более ужасным, чем мы себе представляли. Нет-нет, уберите его с глаз долой! Зря мы так долго ждали!

Глист, в силу роста и комплекции, заполняет арку почти целиком – стены за ним почти не видно. Невозможно не узнать его кошмарную фигуру.

Ожидание закончено.

Глист входит в столовую, направляясь к Карсону.

КАРСОН (дрожащим, надломленным голосом): Мыть хвост до блеска крокодил ничуть не устает – льет воду он из речки Нил на чешую и трет…

Карсон цитирует стихотворение, которое, будучи в младшей школе, отказался зачитать.

Он не убегает. Он устал бегать. Да, он сдался. Поражение имеет множество обличий – вот лишь одно из них.

Глист надвигается плавно, не спеша. Он не делает резких движений и не горбится. Он – как экран для проекции всех персональных страхов и кошмарных снов. Каждый зритель сам найдет, какими индивидуальными чертами наделить этот образ, – и у каждого зрителя опыт затянутого ожидания чудовища в столовой будет в чем-то да отличаться от переживаний всех остальных. Кому-то запомнится его жуткая походка – и он/она будет еще долго искать фильм или книгу, которая сможет произвести если не то же самое дикое впечатление, то что-то наподобие. Кто-то особо отметит, что Глист неумолим. Он своего добьется, несмотря ни на что.

КАРСОН (продолжая): С улыбкой бодрой он живет – ког… (сбивается, сглатывает ком в горле) …когтищи распустив.

Руки Глиста, кажется, достаточно длинные, чтобы достать аж до другого конца комнаты. С кончиков его когтистых пальцев капает кровь – смазка во всех механизмах Вселенной. С каждым шагом он будто увеличивается в росте.

По мере приближения Глиста мы видим все больше деталей его трансформации. Тени залегли в бороздах и складках между его чешуйками и роговыми пластинами; заполонили впадины глаз.

Его лицо-маска осталось тем же, но рот – другой.

Рот открывается, и в нем полно острых зубов.

КАРСОН (завершая): Рыбешку мелкую грызет… в улыбке пасть раскрыв.

Ракурс съемки меняется, и теперь мы смотрим из-за спины Карсона. Глист, частично скрытый силуэтом парня, высится над ним грозной башней.

Рот Глиста открывается широко-широко, будто в чудовищном зевке. Складки кожи в уголках этой непомерной пасти ходят ходуном, трепещут, натягиваясь и расслабляясь.

Глист не нападает, как змея. Он медленно кладет руки на плечи Карсона, впивается в них когтистыми пальцами, наклоняет голову с раззявленной пастью вперед, к его шее, доставая до самой левой лопатки зазубренным краем…

И только потом – клац!

*Ремарка: изображение смерти Карсона выходит за рамки нашего бюджета на спецэффекты, да и любого другого бюджета в принципе. Приведу тут лишь краткое описание, сугубо для передачи атмосферы сцены. Можно заменить подробную сцену расправы демонстрацией рваной раны на горле Карсона или перерезанием горла – чем угодно, что мы сможем достоверно реализовать, имея на руках те ресурсы, какие имеем.*

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

Глава 17. Настоящее: Feral FX (ч. 2)

Да, здесь меня видят все.

Я сажусь на стул, и Жанель приказывает мне поднять руки и просунуть их в мусорный мешок, служащий на манер пончо. Она натягивает и поправляет мешок так, чтобы грудь – на несколько дюймов выше линии сосков – оставалась оголенной. Они смотрят на мою грудь, на мое лицо и отворачиваются. Иногда мне тоже невыносимо на себя смотреть.

Жанель отступает на шаг, окидывая меня взглядом. Да, я знаю, что высокий.

– Наверное, я слишком сильно похудел для этой роли, – говорю я. – Это ад – быть пятидесятилетним подростком.

– Худел строго под присмотром врача, надеюсь, – говорит Жанель.

– Не. Врачи злятся и очень расстраиваются, когда я не могу предъявить полис.

– Если это не шутка, – отвечает она, – не уходи сразу, я дам тебе контакт человека, который помогает начинающим актерам с медстраховкой.

– Так я новичок или развивающийся?

– И то и другое, очевидно.

– Туше.

– Наверное, вопрос глупый, – говорит она, – но чешуйки – это же что-то типа татуировок, да?

Я отвечаю утвердительно, не говоря при этом «да»:

– Изначально они скрывали след от ожога, а потом мне понравилось, как это выглядит, и теперь они закрывают еще и шрамы от прыщей.

Чешуя украшает мою грудь, да и вообще торс, и часть бедер, так что я на четверть монстр и только на три оставшихся четверти человек. Перепроверять не советую.

– Но теперь я жалею об этом, – добавляю я.

Не знаю, заметил ли кто-нибудь из присутствующих, насколько честно я ответил на вопрос, избежав главной правды. Но слушайте, я же не могу выдать все на-гора. Порой для этого нужно потрудиться, заслужить знание.

Учитывая слухи о том, что в смерти Клео виноват я, и о том, что я лишился мизинца во время съемок, широкой публике не надо видеть эти чешуйки. Столько вопросов и тайн в одной моей фигуре – да они рехнутся от невозможности сложить два и два. Встревожатся, потом рехнутся. Будут говорить, что человек, прошедший через подобное, никогда не решится делать себе чешую, начнут придумывать, что меня к этому подтолкнуло… «Эй, тут не сходится что-то», – будут они судачить. Потому что это я.

– Шикарная работа, – говорит тем временем Жанель. – Выглядит как настоящая чешуя. Маленькие, твердые, ребристые чешуйки. Цвет и тени выглядят очень реалистично, почти объемно. Кто твой мастер?

Я называю вымышленное имя и город, где никогда не был. Флер загадочности, помните?

Жанель хочет попросить потрогать одну из чешуек (почему бы и нет, это же ожог от сигареты?), желая ощупать неровности и выступы. Но у нее тоже есть татуировки, и она знает, что по этикету нельзя просить трогать чужие тату.

Сперва я надеваю резиновую шапочку, и ее фиксируют по линии роста волос. Я шучу, что, если потеряю хоть один свой роскошный локон, это будет ад.

– А в аду – парик, – отвечает Жанель.

Работа кипит, и в студии снова воцаряется беззаботное настроение. Мне нравятся Жанель и другие гримеры Feral FX. В отличие от большинства голливудцев, они не гонятся за ветром, не придумывают, как выжать из меня побольше. Не спрашивают, видел ли я актера X или режиссера Y. Они задают простые вопросы обо мне, на которые легко ответить. Я тоже задаю им вопросы. Светская беседа налажена. Мы болтаем о музыке и концертах, на которых бывали.

Но пора погружать меня в силикон. Они напоминают, что я не смогу видеть и разговаривать около полутора часов. Говорят, чтобы поднимал руку, если трудно дышать, и две, если вот-вот сойду с ума. Один из гримеров дает мне блокнот без обложки размером с ладонь и зеленый маркер, чтобы я мог написать «чешется поясница» или «бездна никогда не моргает и всегда голодна».

Жанель и два ассистента быстро покрывают мои голову и грудь слоем вазелина, и теперь я совсем хлюпкий. Затем они наносят первый слой силикона из трех. Жанель придает форму и лепит вокруг ноздрей – странное ощущение, я борюсь с желанием потереть нос тыльной стороной ладони. Но каждый раз дискомфорт проходит довольно быстро, плюс гримеры мастерски отвлекают вопросами, на которые не нужно толком отвечать, достаточно рыкнуть или показать палец вверх. Они рассказывают, что сейчас происходит и что будет дальше. Но смущают тяжесть и давление в области глаз, когда они наносят силикон. Ненавижу, когда глаза трогают. Но справлюсь, ладно уж.

Силикон не теплый и не холодный. Бо́льшую часть времени мне на удивление комфортно. Свет проникает сквозь аппликаторы и веки, так что во мрак я тоже не погружен. Наносятся второй и третий слои, силикон застывает, облегает горло, давит на глаза, и свет (или ощущение света под закрытыми веками) тускнеет.

Я не теряю над собой контроль только благодаря болтовне и записям в блокноте. Жанель хвалит мой неразборчивый, размашистый почерк. Я шучу в ответ: «Но я же не врач».

Когда поверх силикона накладывают гипс, наступает полная темнота. Голова, шея и плечи болят от нагрузки, и я сосредоточенно дышу носом, не думая, насколько малы эти дыхательные отверстия. Гипс пахнет теплом и сыростью, как должен пахнуть пышущий жизнью класс. А не то мертвое уродище, где я провел несколько недель.

Что, если меня оставят на ночь под гипсом, чтобы вставить в «Фильм ужасов» новую бонусную сцену? Я подумываю о том, чтобы начеркать картинку в блокноте, попытаться повторить свой случайный рисунок птицы с распахнутым клювом, выглядывающей из гнезда-кокона (а возможно, это была вовсе не птица, а что-то другое), который сделал в третьем классе. Гримеры, похоже, чувствуют мое напряжение и беспокойство. Они прекращают болтать, похлопывают меня по руке и говорят, что я молодец. Я похлопываю в ответ, но сейчас мне кажется, что я никогда не выйду из этого кокона. Может, и к лучшему. Я как жук в янтаре, который проведет в стазисе века. Или надежно похоронен в леднике, но лед растает, потому что тает все, и как только я выйду на свободу… берегитесь.

Я пытаюсь изогнуть губу или дернуть веком и не могу. Интересно, есть ли возможность сделать в гипсе отверстия для глаз и ноздрей? Хотя, очевидно, уже слишком поздно. Если бы я сидел с открытыми глазами, это было бы все равно как надеть еще одну маску. А я привык носить маски.

Гипс застывает, и ощущение ловушки усиливается. Я обещаю себе, что, когда это закончится и фильм доснимут, сбегу, буду бродить по миру, покорять расстояния и заполнять пустоты. Я обещаю себе, что обрету свободу.

Когда я уже собираюсь подать сигнал «невмоготу», мне говорят, что через три минуты начнут снимать гипс.

– Засеките время! – кричит кто-то.

Гримеры говорят, что по традиции рисуют на гипсе, пока ждут, когда субстанция окончательно затвердеет. Кто я такой, чтобы мешать традициям? Я не чувствую толком, что они вытворяют при помощи своих мастихинов, красок и кисточек, но даже под несколькими слоями одежды чувствую, как они орудуют своими чудо-инструментами, что-то скребут, формуют и царапают. Держу пари, вы знаете, что всплывает у меня в мозгу по ассоциации с хаотично расчерченным листом.

Наконец срабатывает таймер и приходит время меня освободить. Гримеры начинают резать сзади, между лопаток. Ножницы прогрызают гипсовый шов, идущий посередине головы. После некоторой возни гипс сваливается.

Я пока еще не способен видеть, но свет уже возвращается. Настает очередь силикона. Он опадает быстрее, я шевелю головой, извиваюсь и отдираю его. Он тянется и выдирает у меня несколько волосков. Оставлять часть себя – входит в сделку, так было всегда.

Мне дают полотенце, чтобы я мог вытереться, и говорят, что перед уходом можно зайти в душ. Однако я остаюсь в кресле.

Жанель заглядывает в гипсовую форму и молчит. Молчат и другие гримеры, один из которых сует руку внутрь и быстро отдергивает.

– Что? – спрашиваю я.

– Вышло здорово, – говорит Жанель, – но грудь неровная. Гипс вдавлен, как будто вместо татуировки у тебя выпуклая чешуя. Так не бывает.

Они уносят сделанную с меня отливку, мою новую свежесодранную кожу. Я мог бы бросить им вслед что-то вроде: «Ну, в коконе все меняются. Чего вы ждали?» Но это прозвучало бы глупо. Как неуклюжая фраза из плохого фильма ужасов.

Я могу придумать какую-нибудь ерунду, мол, мой выдуманный татуировщик сделал тонкое шрамирование, чтобы чешуйки вспучились, стали выпуклыми, как сказала Жанель.

Вот только… я не хочу.

Глава 18. Прошлое: Дома у Валентины (ч. 2)

Багажник закрылся – будто черно-белая «хлопушка» сомкнулась перед началом съемки очередной сцены.

Мотор.

Это был не тот пригородный район, где мы снимали изначально, но через прорези для глаз в маске все выглядело так же. Я подошел, меся ногами грязь, к входной двери – дрожа от страха перед возможным фиаско. И перед тем, что задачка окажется выше моих возможностей, – а это, конечно же, не то же самое, что страх перед фиаско. Фиаско – это когда ты стремился к победе, но не вывез. Только убедившись, что руки больше не трясутся, я решился войти.

Приходилось ли вам когда-нибудь подолгу – в смысле, реально подолгу – носить чертову маску? Таскаться в этой хреновине на голове не час и не два? Лучший и единственный способ привыкнуть к дискомфорту из-за того, что у вас замотана голова – и к дезориентации, сопровождающей сужение поля зрения, – это научиться жить по-другому. Нет, это не дешевый инфоцыганский лозунг а-ля «спаси себя сам с помощью многоуровневого маркетинга» – но во что бы то ни стало заставьте своих друзей и коллег купить мою аудиокнигу. Так им будет легче взойти на следующий уровень осознанности. Если вы в маске – дайте тому, что полагаете своим «я», как бы отступить на второй план, сместиться. Тогда маска сама выступит на первый план – и покажет вам, как дышать по-новому.

Я открыл входную дверь и прошел по дому, оставляя за собой следы, которые кому-то придется замывать. Дом Валентины не казался лабиринтом. Я уже знал, как здесь ориентироваться. Я вошел – не то уверенно, не то робко – в гостиную, ставшую хосписом. Поскольку Валентина ничего не сказала, когда увидела меня, я поплыл по течению к деревянному стулу и сел напротив нее.

Выражение ее лица было пустым, вялым – еще одна маска, – но глаза безошибочно нашли мои в прорезях. Уголок потрескавшейся верхней губы был прикушен зубом. Я решил, что, пока меня не было, Валентина улыбалась – вот и сохранилась эта странная, неудобная гримаса.

Я хотел сказать ей, что все в порядке; что это старый добрый я, а не Глист. Но на ней тоже была маска, а значит, над нами довлел обет молчания. Чем дольше мы сидели в тишине, тем больше я понимал, что прийти к Валентине – это ошибка, еще одна из серии ужасных ошибок. Но, возможно, еще не слишком поздно. Если бы я снял маску, то смог бы предотвратить все остальное. Выбор, являющийся реальным и иллюзорным одновременно, – тот еще ужас. Весьма прекрасный и возвышенный вид ужаса.

За мгновение до того, как я снял маску – клянусь, я собирался это сделать, – Валентина встала и посмотрела на меня сверху вниз. Ее прикушенная губа наконец-то высвободилась – и она сказала:

– Давай. Давай уже разберемся со всем.

Я встал. Она обхватила мою руку сухонькими, как ветки мертвого дерева, пальцами. Не жест привязанности – и уж точно не демонстрация потребности в физическом контакте. Взявшись за руки, мы просто последовали внутренней команде. Валентина потянула меня за собой, и мы побрели в ее кабинет. Я снова испугался. Я бы вырвался из ее хватки, будь сильнее. Жаль, что не был.

Валентина включила верхний свет. Стены кабинета были выкрашены в красный. Я не замечал этого раньше. Не знаю, важная это деталь или нет. Возможно, когда я снимал маску, стены были другого цвета. Я последовал за Валентиной к креслу на колесиках, стоявшему у ее стола. Она отпустила мою руку и села. Со свистом вырвался воздух – будто она задерживала дыхание.

– Встань за моим креслом. Прямо за ним. Положи руки на подголовник.

Я сделал, как она просила. Представлял, что обращусь в статую, в сувенир, в воспоминание о ее короткой карьере в кино, превратившееся в артефакт. Как проектор на полке – не то чтобы забытый, но и не совсем памятный. Так и буду торчать в этой комнатушке – дни и ночи напролет, до конца, до ее конца.

Валентина пошевелила компьютерной мышью. Оба монитора взорвались светом и звуком. Я вздрогнул. Она открыла браузер, вошла в свою учетную запись на «Ютубе» и загрузила файл с именем «Сигарета, сигарета». Я смотрел, как бегает по кругу анимация загрузки, и улыбался под маской. Задвоенное имя файла – это, наверное, отсылка к песенке группы “Smithereens”. Мы с Валентиной обсуждали эту группу, когда учились в колледже, во время одного из вечеров в «Хьюго». Сколько мы их провели вместе, этих вечеров? В моей памяти число то растет, то уменьшается. Мне эта группа нравилась больше, чем Валентине, потому что для нее они были слишком «попсовыми», но она призналась, что ей понравилась одна песня и строчка о том, как вовремя сгорает сигарета. И я – может быть, в последний раз – страстно захотел перестать быть Глистом и стать тем, кем являлся раньше, несмотря на то что старый «я» мне никогда не нравился; но так, по крайней мере, мы с Валентиной могли бы поговорить о песне и обо всем прочем. О сгоревшем времени нашей былой жизни.

Я молча стоял, пока она грузила еще два видео. Мы их не смотрели. Позже я сделаю это один. Загрузка сценария в виде обычного текста и распознанного PDF-файла, а также фотографий на ее блог и веб-сайт прошла куда быстрее. Затем она оставила ссылки на все подряд на уйме форумов фанатов ужастиков, покидала их каким-то аккаунтам в соцсетях в личные сообщения.

Дело сделано. Споры выпущены на свободу.

Валентина не без труда поднялась и снова взяла меня под руку.

– Идем наверх, – сказала она.

Мы вышли из кабинета. Лестница, ведущая на второй этаж, примыкала к входной двери. Ступени были недостаточно широки, чтобы мы могли идти бок о бок. Валентина не отпустила мою руку, повернулась и медленно стала восходить вверх. Мне пришлось пригнуться, чтобы не удариться о потолок первого этажа на краю первой из двух лестничных площадок. Добравшись до второго этажа, мы остановились на верхней площадке, чтобы Валентина могла перевести дух. По другую сторону узкого холла находилась ее спальня – ну, то есть не прямо-таки полноценная спальня, а теперь уже просто комната, где она спала до того, как перебралась с концами на этаж ниже. Половицы заныли под моим весом, когда мы пересекли коридор и вошли туда.

Комнатка оказалась маленькая, плохо освещенная, с низким потолком и спартанской мебелью. В углу справа от нас стояла двуспальная кровать. Вдоль стены напротив входа, под скошенным под карниз оштукатуренным потолком, стояли комод и старомодный новоанглийский сундук для приданого – оба до ужаса пыльные.

Валентина указала на кровать – или на узкое пространство под кроватью – и отпустила мою руку. Я уже было наклонился к полу и припал на колено, когда Валентина остановила меня, снова схватив за руку.

– Нет, ты не пролезешь под ней, – бросила она. – Ложись. Придется так.

И я лег на спину поверх одеяла. Валентина опустила шторы на окнах. Она сказала: «Представь, что ты под кроватью», – и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Когда дверь закрылась на задвижку, мрак поначалу показался мне всецело непроглядным, неодолимым… но вскоре глаза привыкли, и я смог различить очертания предметов. Тогда сразу захотелось уставиться в потолок. Дерево и штукатурка здешних стен никак не могли скрыть от меня тяжелое дыхание Валентины, доносившееся из коридора.

Она дважды постучала в дверь, чтобы убедиться, что я все еще обращаю на нее внимание, и изложила, как собирается помочь мне с продумыванием легенды о нашем фильме, с углублением его темной сути. Рассказала мне, что мы собираемся предпринять дальше. Мои ноги ослабли от накатившей волны тошноты, и, ощутив подступающую к горлу желчь, я тихонько заскулил. Чтобы не вырвало, сосредоточился на запоминании деталей плана Валентины, как будто это были реплики, которые я так и не смог произнести перед камерой. Затем она открыла дверь.

Валентине больше не нужно было вести меня за руку. Я последовал за ней вниз по лестнице и обратно в гостиную. Она взяла со столика один из своих рецептурных флакончиков, и мы прошли в маленькую кухню, с ее дубовыми шкафчиками и белыми кафельными столешницами будто застрявшую в стиле девяностых. К стене справа от нас был придвинут круглый стол с четырьмя стульями, один из которых оказался зажат между столом и стеной. Столешницу крыла темно-синяя скатерть. Валентина выдвинула стул – тот, что стоял спинкой к остальной части дома, – и предложила мне сесть. Я сел.

Пройдя к раковине, она наполнила высокий стакан ледяной водой, маленькую чайную чашку – горячей, затем поставила то и другое на стол рядом с рецептурным пузырьком. Если смотреть сквозь оранжевую пластиковую оболочку, белые таблетки казались толстыми, как ватные шарики. Затем Валентина порылась в ящиках, покуда не выудила пластиковую соломинку. Она положила ее на стол вместе с тремя кухонными полотенцами для рук, висевшими на ручке дверцы духовки: красным, белым и синим. Затем достала разделочную доску – серую, толстую, испещренную порезами – и мясницкий нож.

Когда мы были наверху, Валентина объяснила, что в одном из ее рецептов прописаны таблетки оксиконтина с двенадцатичасовым действием. Так была указана колоссальная доза – сто шестьдесят миллиграммов. Открыв флакон, она вытряхнула одну таблетку на ладонь.

– Эта – мне, на удачу, – сказала она и отправила кругляш в рот. Сделала большущий глоток воды из высокого стакана – ее впалые щеки раздулись – и дважды запрокинула голову. Наконец проглотив, выдохнула, положила руки на стол и объяснилась: – Знал бы ты, как трудно эти булыжники есть.

Валентина вытряхнула на ладонь еще таблетку, привычным движением закрыла флакон и положила лекарство на разделочную доску. Ручка мясницкого ножа была большой и заканчивалась округлой выпуклостью. Валентина прессовала и разминала таблетку в порошок, и та окончательно утратила форму – белая пыль, даже крошек почти не осталось.

Слегка запыхавшись, она дрожащей рукой подняла разделочную доску и высыпала белый прах в чайную чашку. Помешала воду соломинкой по часовой стрелке, затем против часовой стрелки.

– Ну вот, – сказала она, – твой коктейль «Одурение» готов.

Я осторожно взял чашку, стараясь не расплескать мутную водицу. Мне не понадобилась помощь, чтобы просунуть соломинку в прорезь для рта маски. Я пил, посасывая, пока чашка не опустела, пока соломинка не начала издавать те глупые чавкающие звуки, неизменно забавлявшие нас в пору безоблачного детства. Ощущения на языке были такими, будто я наелся песка и перхоти, да еще и пыльными катышками закусил. Но, как ни странно, это были не такие уж и неприятные ощущения. Вынув соломинку, я прижал язык к нёбу, смакуя их.

Валентина сказала:

– Дай знать, как только вдарит. Много времени не займет. Но вообще я не знаю, сколько времени у нас в запасе.

Здесь я делаю паузу в пересказе, дабы подчеркнуть очевидное: размышляя о своем последнем визите к Валентине, я иногда пытаюсь скорректировать свои воспоминания о том, что произошло. Например, представляю, что мы с ней снимаемся в фильме – другом, короткометражном, до отвращения вычурном, претенциозном, где только мы с Валентиной сидим у нее на кухне, и иногда я в маске, а иногда нет, а когда я без маски, то моего лица все равно не видно, потому что такова моя воля, и Валентина говорит: «Я не знаю, сколько времени у нас в запасе», – и повторяет это несколько раз, переигрывая, меняя интонацию и акценты на словах, покуда суть сказанного не забита в самые мозги.

Она выпила свой стакан воды. Я наблюдал. Моя тошнота прошла и сменилась общим ощущением спокойствия и хорошего самочувствия. Хотя сказать, что это ощущение возникло, создалось, было бы неверно. Не действие, а противодействие тут играло роль. Мои страхи и тревоги были разъяты на безвредные составляющие и брошены дрейфовать, а затем утонули в океане меня самого. Я тоже был там, плавал мало-помалу, и расстояние между мной и тем, что было снаружи, за прорезями маски, росло.

Я не помню, чтобы сказал Валентине о том, что начал чувствовать действие препарата, но в какой-то момент она встала со стула и подошла ко мне. Подняла мою правую руку со стола. Ее пальцы были холодными и костлявыми. Она сжала мою ладонь в кулак, мизинец при этом оставив оттопыренным. На коленях у меня было расстелено синее кухонное полотенце. Край разделочной доски находился на одной линии со столом передо мной. Валентина расположила мою руку так, чтобы мизинец был прижат к разделочной доске, а остальная часть ладони находилась под ней; тыльные стороны сжатых в кулак пальцев были при этом вжаты в изогнутый внешний край стола.

Валентина взяла мясницкий нож – лезвие длиной аж с ее предплечье! – и произнесла:

– Не двигайся. Прошу.

Я, конечно, все еще качался на волнах, но был пришвартован.

Она прижалась бедрами к столу, и тот задрожал, и мои внутренние воды покрылись рябью, но рука осталась там, где была. Я не мог пошевелить ею. Рука моя стала как каменный причал, способный противостоять штормам на протяжении многих поколений. Валентина наклонилась над столом, крепко сжимая нож одной рукой, другой – перехватив мое запястье; сделала три размеренных вдоха и, осторожно опустив лезвие, навалилась на него всем телом. Ее губы напряглись в гримасе, обнажив стиснутые зубы, будто каменную стену, за которой она кричала, – и вот я стал ощущать давление. На лезвии и на коже показалась кровь. Сначала боль была просто сопротивлением, какой-то смутной весточкой с периферии телесных ощущений. Понятное дело, долго мой мизинец сопротивляться не мог – ибо плоть слаба, как принято говорить, – а сам я не мог прийти ему на помощь, потому что был где-то далеко-далеко и не мог заступиться ни за эту свою частичку, ни за любую из других. И в какой-то момент мизинец сдался. Лезвие с громким стуком вонзилось в разделочную доску. Боль от давления ушла, и теперь на кончике моего пальца вспыхнуло пламя, едва только хлынула кровь. Из-под маски понеслись пронзительные визги. Я мог бы притвориться, что эти звуки издаю не я. Валентина уронила нож на стол и ахнула, как будто от удивления. Она накрыла мою руку белым кухонным полотенцем и прижала к кровоточащему обрубку мизинца – но не сильно, так как уже потратила всю свою мощь. Огонь на кончике моего пальца быстро поглотил бо́льшую часть кислорода и превратился в тлеющие угли, достаточно горячие, чтобы расплавить железо. Валентина приподняла полотенце, чтобы взглянуть, и это было ошибкой, потому что крови потекло больше; да и отрезанный палец, как выяснилось, упрямо оставался прикрепленным к руке посредством тонкого, как паутинка, кусочка кожи. Валентину передернуло от рвотных позывов, но, к ее чести, она закончила работу быстрым движением ножа, прежде чем повернуться к раковине и блевануть в нее. Я кое-как замотал руку мокрым полотенцем. Кровь на разделочной доске блестела и чарующе переливалась, как разлитая ртуть или нефть, как последствие какой-нибудь экологической катастрофы, стремительно расширявшей зону бедствия – вон, уже и на скатерть вытекло.

Я взял отнятый кусочек себя левой рукой, сжал в кулаке, словно защищая. Он был все еще теплый в моей ладони. Напоследок мой порядком удивленный мозг решил послать ампутированному мизинцу приказ немного пошевелиться. Не знаю, как бы я воспринял, если бы палец вдруг реально скрючило. Полагаю, никак.

Валентина вернулась от раковины спокойная. Может, она просто сумела-таки отрешиться от всего этого дерьма. Она туго обернула мою руку красным кухонным полотенцем и закрепила повязку двумя полосками клейкой ленты. Я не заметил, откуда взялась клейкая лента. Я встал со стула, чуть пошатываясь, но с уверенностью, что не упаду. С падениями было покончено. Ощущение безопасности вернулось: боль притупилась, будто я шмыгнул за укрепленный редут. Худшее было позади. Возможно, впереди таилось что-то похуже, но это «что-то» будет позже, и я смогу подумать о нем потом.

Валентина сполоснула нож в раковине. Завернула разделочную доску и два других кухонных полотенца в скатерть и выбросила сверток в мусорное ведро. Опрыскала кухонный стол чистящим средством, протерла – и все, никакой крови. Будто ничего и не было.

Она положила руку мне на поясницу и легонько подтолкнула к выходу из кухни. Я думал, Валентина собирается отвести меня обратно в тот кабинет и поставить в угол, чтобы я снова стал артефактом, но она вернулась в гостиную, и я не пошел за ней, потому что не должен был этого делать. Я предположил, что она забралась на раскладной диван-кровать, потому что пружины каркаса жалобно скрипнули.

Если бы я рассказывал историю, если бы все это выдумывал, то сказал бы, что она бросила: «До свидания» или, что более соответствовало ее юмору и характеру, «Быстро не гони, а то потом медленно понесут». Но у Валентины не нашлось для меня прощальных слов в реальности, она просто оставила меня в покое.

Я выплыл из дома и направился к своей машине на автопилоте, на том же самом автопилоте, что потом доставит меня в больницу. Я нежился на сиденье, будто достиг трансцендентности простым нахождением за рулем. Вдруг мне вспомнилось, что работа еще не закончена. Вспомнилось без тревоги – просто еще одно задание, безобидный пунктик в списке дел, который можно вскоре вычеркнуть и надолго обрести покой в душе.

На мне все еще была маска, а отрезанный мизинец я сжимал в кулаке. Раскрыл ладонь: ну и ну, а пальцев-то, оказывается, так много, как я раньше не замечал. Мизинец выглядел таким маленьким, но в то же время безупречно вылепленным, красивым. Красивым, потому что когда-то он принадлежал мне – я его на себе вырастил, как фруктик. Мякоть не казалась вялой. Господи, ну и хорош же он на ощупь. Тактильный кайф.

Я с любовью положил мизинец на бедро и потянул за край маски, пока не освободил нижнюю часть лица. Порыв холодного воздуха не доставил мне удовольствия, но с этим пришлось смириться. Я уже скучал по безопасности и теплу маски. Я положил мизинец в рот, стараясь держать его подальше от зубов. Моим зубам нельзя было доверять. Они всегда горели желанием что-то молоть и жевать. Приложив мизинец к кончику языка, я надавил на него, прижимая к нёбу, и палец пришелся мне по вкусу, как будто ему было самое место там, а не на моей руке. Я почувствовал вкус меди и соли, и мне это не понравилось. «Может, он еще шевельнется?» – вопросил мозг снова и еще раз послал ту команду в никуда. И палец снова не откликнулся… но даже если б и откликнулся – повторюсь, это бы меня не удивило и уж точно не остановило.

Я сглотнул, потому что так было предписано в сценарии. У меня пересохло в горле, слишком пересохло, и, восставая против моих действий, оно попыталось отторгнуть мизинец. Он застрял, и я понимал, что не могу из-за него дышать, но паника не накатила. Я знал, как быть.

Я снова натянул маску. Мой рот вошел в нее – и стал ртом Глиста. Мое горло мгновенно расширилось – не только для того, чтобы вместить мизинец, но чтобы я мог, если возникнет на то желание, проглотить весь мир.

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛИЦА, ВЕЧЕР – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео бежит по улице. Она одна.

Ее движения – плавные, уверенные; можно подумать, что так она сможет мчать всю ночь напролет, если потребуется.

НАТ. ДОМ КАРСОНА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео останавливается перед домом Карсона, у ПОДЪЕЗДНОЙ ДОРОЖКИ.

Далеко впереди – гараж, его широкая дверь поднята вверх до отказа. Она напоминает чей-то зев, огромную пасть – и Клео беспомощно смотрит туда, не в силах отвести взгляд. Но это не взгляд оленя, застигнутого врасплох лучами фар на лесной дороге. В нем есть что-то от очарованности, от странного восторга.

Мы боимся за Клео – но также боимся и того, что она может сделать, что способна показать нам.

КЛЕО (нерешительно, зная по фильмам ужасов, что это ошибка, но все равно выкрикивая его имя): Карсон?

И тут в поле зрения появляется Глист – судя по всему, он только что покинул ДОМ. Он встает перед ГАРАЖОМ.

В руках у Глиста – все, что осталось от тела Карсона. Он несет его так, будто это тренировочный манекен, который Карсон принес в заброшенную школу.

Теперь, хорошо видимый, Глист небрежно забрасывает тело в гараж. Мертвый Карсон с грохотом врезается в банки из-под краски и пустые ведра – его приземление незаметно в темноте, царящей внутри гаража.

Клео закрывает рот и нос руками, пока звуки, идущие из гаража, не прекращаются. Она плачет, но не безудержно.

Глист остается в дальнем конце подъездной дорожки.

КЛЕО (шепотом): Ну давай же. Теперь – мой ход.

Глист начинает угрожающе приближаться к Клео.

Она выжидает – секунду, другую, может быть, даже третью, – и тут, на этой третьей секунде, впору задаться вопросом: «Что она делает? Что, так и собирается стоять? Смирилась с судьбой – совсем как Карсон?»

И вот наконец-то она бежит прочь.

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео бежит, но то и дело сбивается на шаг. И дело не в том, что она устала, – просто хочет убедиться, что Глист не отстает.

Дома, мимо которых они проходят-пробегают, отвлекают Глиста. Его манит свет в окнах, ведь если горит свет – значит жильцы на месте. Значит, можно зайти в эти дома и учинить то, ради чего Глист был создан, чему его учили.

Он замедляет шаг и обводит долгим взглядом обе стороны улицы. Он больше не сосредоточен на Клео, и она замечает это.

КЛЕО (терпеливо, подстегивая): Ну же! Сцапай меня!

Глист неохотно подчиняется.

Клео срывается на бег, держась спиной к Глисту, пытаясь походить на приманку – на кролика, подстегивающего борзую к потаканию охотничьим инстинктам.

Она ускоряет шаг единственно для того, чтобы заставить Глиста бежать быстрее.

НАТ. ОКОЛОТОК ПРИГОРОДНОЙ УЛОЧКИ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Теперь они на той стороне улицы, что оканчивается уже знакомой нам лесной тропой, ведущей к заброшенной школе. Круг замкнулся.

Клео пробегает мимо дома, где горит свет. Каждое окно – манящий маяк, приглашение порезвиться.

Глист замедляется, переходя на запинающийся шаг. Он смотрит на дом так, будто может сейчас заглянуть в будущее, увидеть всю кровь, его стараниями прольющуюся на мир… Он снова теряет след Клео – и, пошатываясь, направляется к дому.

Кто-то внутри, на втором этаже, задергивает занавеску и выключает свет. Это действие словно активирует в мозгу Глиста какой-то протокол. Он шагает к дому нетерпеливо, целеустремленно, с явным азартом.

КЛЕО (кричит): Нет! Фу! Пока – нельзя!

Глист не слушается ее. У него новая цель.

Тогда Клео издает Фирменный Крик Жертвы из слэшера. Это тот же крик, что и на магнитофонной записи, но только на этот раз это никакая не запись. Это – гортанный, полный ужаса крик человека, чья жизнь вот-вот оборвется.

Но как только крик стихает, лицо Клео вмиг становится спокойным и решительным.

Глист замирает при звуке, будто собака Павлова.

Клео снова кричит.

Глист отворачивается от дома и бросается на Клео.

Клео бежит.

Наконец-то у этих двоих – самая настоящая погоня.

НАТ. ТРОПА ЧЕРЕЗ ЛЕС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Погоня продолжается в лесу. Это знакомая нам ситуация, ведь нечто подобное мы видели в сотнях других фильмов. Мы даем себе успокоиться и сосредоточиться на привычном и неизбежном: топоте и трескотне веток и кустарника, звуках тяжелого дыхания, чередующихся кадрах с Глистом и Клео, а также съемке со стороны, когда мы видим обоих персонажей на экране одновременно. Глист опасно близок к Клео, он у нее прямо за спиной – высокий и страшный. Сам собой на ум приходит вопрос: и как только он ее еще не поймал? Впрочем, мы понимаем: пока что нужный момент не настал. Мы принимаем правила игры в кошки-мышки.

Когда Глист собирается схватить ее, Клео, вместо того чтобы нырнуть под сломанную ветку, склонившуюся поперек тропы, хватает ее обеими вытянутыми руками и сгибает, как бы ставя тем самым силок без приманки. Клео на мгновение замирает, прежде чем отпустить ветку. Та врезается Глисту в голову, оглушая его и замедляя. Это важный момент: в нем Клео восстанавливает зыбкий контроль над погоней.

И они снова мчатся – дальше, дальше…

НАТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео выбегает из леса первой – пригибаясь, чтобы быстро пролезть в дыру в сетке забора. Первые шаги по покрытому инеем, растрескавшемуся асфальту пустыря даются ей не без труда. Она спотыкается – но не падает.

Глист без особых усилий проскальзывает в ту же щель в заборе и оказывается примерно в пяти шагах позади Клео.

Клео взбегает по бетонной лестнице к открытой боковой двери школы.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, ПЕРВЫЙ ЭТАЖ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Вбегая в школу, Клео пинком отбрасывает кусок бетона, подпирающий дверь, и пытается захлопнуть ее за собой.

Глист перехватывает дверь до того, как та закрывается.

Клео изо всех сил дергает дверь, пытаясь закрыть ее и зацепить крючком за дверной косяк, но противник слишком силен – он распахивает ее настежь мощным рывком.

Клео, спотыкаясь, бежит по пустому, похожему на пещеру коридору к лестнице.

Глисту надоело бегать. Он идет за Клео, но идет ужасающе быстро – в силу одного лишь роста.

Клео взбирается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Кое-кто – возможно, лишь немногие – в этот момент может подметить, что она держится одной рукой за перила, а другую, поднимаясь, резко выбрасывает вперед. Это как будто бы даже осознанные движения – они только кажутся отчаянными и бессмысленными.

Часть нашего мозга, отвечающая за интерпретацию всего, что происходит на экране, может воспринять это как некое физическое проявление ее отчаянного желания жить – равно как и признание того, что Клео не так хорошо контролирует происходящее, как она сама и мы думали. Из-за этого мы еще больше боимся за нее.

Мы также боимся того, какие у Клео планы на финал.

Глава 19. Прошлое: Конец

Поскольку в последние недели мы работали не покладая рук и даже несколько раз оставались на ночь, всем казалось, что съемки будут окончены строго по графику. Небольшое чудо. Ну или чудо среднего калибра. Следует отдать должное организаторским способностям Дэна и Валентины – лидеры из этой парочки что надо. Сокращающиеся бюджетные резервы также для всех послужили отличным стимулом. Наконец-то завершив съемки сцен ночной погони, мы должны были начать в 14:00 в последний день съемок.

Парой дней ранее, во время короткой встречи после ночных съемок, Клео настояла на том, чтобы мы сначала сняли заключительную сцену, а уж потом – предпоследнюю. Ей казалось, что было бы уместно закончить съемки нашего фильма в классе, а затем отпраздновать там. Она также прагматично отнеслась к вопросу подготовки ресурсов: постановочные эффекты с убийством явно потребовали бы больше времени на подготовку; лучше уж снять все с толком и расстановкой сейчас, а потом уж с легкой душой добить не напрягающий ничем финал. Валентина, конечно же, не стала перечить этому настоятельному предложению, граничащему с требованием: она ведь безоговорочно доверяла Клео в таких делах и уже даже шутила о том, что ее мечта провести съемки в соответствии с хронологией сценария «погибла безвозвратно».

Активное составление дневного расписания от Клео стало первым из двух необычностей, предшествовавших нашему последнему дню (с переходом в ночь) на съемочной площадке. Вторым событием было приглашение Клео на поздний завтрак.

Я встретил ее в маленькой закусочной в Северном Кингстоне, в получасе езды от школы. Утром вторника в заведении было немноголюдно. У главного прилавка и в кабинках битком набилось седовласых старожилов, хлебавших кофе и клевавших тосты по крошке за час: куда спешить, если еще свежая газета не прочитана? Нам милостиво дозволили сесть где угодно, так что мы выбрали кабинку в глубине зала.

Мы тесно сотрудничали почти пять недель, но все это время я был надежно спрятан за маской. Я нервничал и не знал, как себя вести и что сказать теперь, когда нужно-таки заговорить. Я чуть было не спросил у Клео, разрешила ли Валентина нам позавтракать вместе.

Клео спасла дохлый в зародыше разговор, спросив, что я хочу заказать. Я сказал, что буду яичницу-болтунью из двух яиц, может быть, тосты, но ничего слишком жирного. Похлопал себя по несуществующему пузу и заявил, что мне еще нужно в последний раз примерить костюм. Пошутить так хотел – ну смешно же. Но Клео отреагировала остро, припечатав:

– Не пойми превратно, но ты выглядишь так, что в гроб краше кладут. Ты сильно похудел и прошел через уйму всего. Может, для твоего организма это уже слишком. – Она замолчала, посмотрела в окно и покачала головой. – Ах, ладно, прости.

– Не извиняйся. Все путем. – Но я, конечно, бравировал. Лиловые мешки у меня под глазами походили на патчи из чернослива. Предыдущие две недели прошли как в тумане, и прошлой ночью я проспал что-то около двух часов.

Клео снова покачала головой.

– А мне вот не кажется, что «все путем». Все устали. Я уверена, что тоже дерьмово выгляжу. Не то чтобы ты выглядел дерьмово… лучше забудь, что я тебе тут наговорила. Заказывай что хочешь.

Клео не выглядела дерьмово, но в глазах у нее читалась та же усталость, что тяжким камнем лежала на моей душе. Конечно, все, что я тут описываю, порядочно искажено призмой памяти – но Клео была обречена сохраниться в моей голове ярким, вытравленным образом. Она выглядела так же, как и тогда, когда я впервые встретил ее: непроницаемая и властная, созерцающая возню с высоты, но не мнящая себя лучше остальных – и всегда готовая снизойти со своих высот и вступить в игру.

Я заказал «завтрак лесоруба»: французские тосты, яйца, сосиски, картошку фри по-домашнему. Клео предпочла греческий омлет. Еду принесли быстро, и в не менее бодром темпе мы все уничтожили подчистую.

– Что-то я, оказывается, проголодался, – заметил я.

– Ну да, впечатлена твоей гастрономической прытью.

Когда я был с Клео, мне все еще казалось, что я нарушаю правила фильма. Я не знал, куда деть свои беспокойные руки теперь, когда отпала надобность в спасительных ноже и вилке.

– Может, еще чего-нибудь хочешь? – спросила Клео. – Время еще есть, да и я угощаю, не забыл?

– Тебя не затруднит? Спасибо. Ну, может, кока-колу… кофеинчику чуть подбавить, – предложил я.

– А может, нормальный кофе? Или чай покрепче?

– Уволь. Я ненавижу кофе. В принципе – не очень жалую горячие напитки. Ем горячее, запиваю холодным – такие у меня правила жизни. – Флегматично разведя руками, я как бы признал: хоть и с виду взрослый, а все-таки я до сих пор тот еще недоросль.

– Какой же ты монстр, если не любишь кофе?

Подошла официантка и ухмыльнулась в ответ на мой запрос о кока-коле. Мы с Клео посмеялись – над ее глупой ухмылкой и надо мной. Я сказал:

– Не могу поверить, что фильм почти закончен. Я никогда не забуду этот опыт.

– О, держу пари, не забудешь.

– Значит, скоро придется искать новую работу. Уф.

– А твой актерский талант – он что, улетучится, как съемки пройдут? Ты что, не собираешься покорять Лос-Анджелес?

Я не мог понять, это такая тонкая ирония (надо мной или над фильмом), или она серьезно.

– Нет… думаю, не собираюсь, – признал я. – А ты? Что планируешь?

– Не уверена, – ответила Клео. – Вот уже больше года я полностью сосредоточена на этом фильме. Жизнь после него я очень плохо представляю, понимаешь? Наверное, стоит впасть в спячку на месяц-другой, а потом уже, нормально отдохнув, что-то планировать.

– Да, спячка пришлась бы кстати. Я почти не спал прошлой ночью – знай себе зубрил свою сцену. Ну, последнюю.

– Последнюю, – эхом откликнулась Клео и кивнула.

– А можно задать тебе, э-э, неловкий вопрос?

– Конечно. Валяй.

– Клео в сценарии… в какой степени это ты сама?

– Она – это я, – сказала Клео с таким видом – более отчетливым, чем когда-либо, – будто ей сейчас хочется вскочить и убежать далеко-далеко, туда, где ее нипочем не найдут. – И в то же время она – не я, – добавила Клео. – Вот, например, в старших классах она играла в теннис. А я все свободное время проводила в драматическом кружке. – Тут Клео рассмеялась так громко, что навлекла на себя недоуменные взгляды посетителей и прикрыла рот рукой.

– А знаешь, – сказал я, – может, стоит забить Глиста теннисной ракеткой? Уф-ф-ф…

– А что, хорошая идея! – одобрила она. – Теннисная ракетка Чехова…

– Полный улет.

– Да… эх, гм, не знаю, какие слова подобрать, чтобы не прозвучало резко, но… – Мне было неловко смотреть на Клео, не занимая чем-то руки, и я знал, что никогда не смогу спороть что-нибудь по-настоящему резкое. – В общем, весь ее образ сводится к тому, что она вроде как не ищет смерти, но и не то чтобы ей препятствует. Типа, раз случится – так тому и быть. Так вот, эта часть персонажа… она тоже – от тебя?

– И да, и нет. – Она потерла глаза под очками, и я попытался извиниться, но она оборвала меня. – Нет, все в порядке. Тронута твоим интересом. Смотри, в чем дело: я боюсь быть кем-то, кто мог бы делать то, что делает героиня Клео, и я боюсь думать, как она… боюсь, что буду думать так, как она, всегда. Могу ошибаться, но, сдается мне, все мы в какой-то момент жизни, особенно в подростковом возрасте, чувствуем, что хотим умереть, и в то же время жутко боимся этого… Это же просто этап… часть нашей жизни – верно говорю?

Официантка заполнила паузу, подав мне газировку в высоком прозрачном пластиковом стаканчике. Я не знал, как реагировать на ответ Клео, и поэтому сделал глупость. Щедро отпив через соломинку, сказал:

– Трудно вести серьезный разговор о проблемах бытия, когда кто-то пьет кока-колу. – Чтобы сделать довод нагляднее, я рыгнул.

– Фу. – Клео закатила глаза. – Надо было подать тебе эту штуку в стакане со специальной крышечкой-непроливайкой. Ну, знаешь, как детям подают.

– Черт, да, крышечки не хватает. – Я отхлебнул еще раз, а затем позволил-таки себе обещанную слабенькую бестактность: – Ну что ж, получается, у тебя нет никаких суицидальных настроений?

– Нет. Прямо сейчас – точно нет.

– Ну вот и хорошо.

– Хватит уже воспринимать этот сценарий буквально, – сказала Клео. – У нас с Валентиной была славная заброшенная школа на примете, и мы хотели снять фильм ужасов, как-то задействовав ее в качестве декорации. Я написала о том, что меня пугает. Даже если не могу полностью описать, что же меня пугает. То, что я сказала минуту назад, – только часть того, что меня пугает. Сценарий – это полноценное объяснение, ну или исследование. Кто сказал, что при написании сценария нужно доверять своему подсознанию? Никто, но именно это я и сделала. Существует так много типов фильмов ужасов, много разных подходов к ним. Мои любимые ужастики похожи на лихорадочные сны – те, что на первый взгляд противоречат логике повседневной жизни, но каким-то образом раскрывают то, что на самом деле прикрыто этой логикой. Это кино до того жизнеподобное в своей абсурдности, что пугает не на шутку… и при этом – ну, не знаю, очаровывает, располагает к себе.

– Уверен, от твоего фильма все будут в восторге.

Клео показала мне язык:

– Учти, на мои деньги ты пируешь в последний раз.

– Прости, я… Я просто хотел сказать, что это достойная работа. Без каких-либо кривотолков, честно.

– Какой же ты несносный. – Клео порылась в сумочке в поисках наличных, чтобы оплатить счет. – Я понимаю, тебе в голову запал персонаж Клео… но, вообще-то, всех остальных тоже придумала я. Даже если Валентина – почти та самая Валентина из жизни, а Карсон – это Карсон… и отец его – по большей части не Минотавр, но все-таки узнается… и Глист – ну, ты понимаешь, к чему клоню… в общем, все эти персонажи – тоже продукты моего ума. Они – это тоже я.

– Именно этого я и боюсь.

– Чего?

– Ты хорошо знаешь Валентину и Карсона. И их персонажи носят их же реальные имена. Но ты ведь совсем не знала меня, когда работала над образом Глиста. – Я сделал паузу, потому что уже потерял нить разговора и не смог бы объяснить, как недели в маске и пребывание в отеле в одиночестве изменили меня. Итак, я выдал ей одну из своих фирменных шуток: – Боюсь, что я – плод твоего воображения. Что ты меня создала.

– Не вини меня. Вини маску. Она проклята – ты же не забыл?..

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, ВТОРОЙ ЭТАЖ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Клео добегает до верхней площадки лестницы. Лунный свет льется через большие окна позади нее. Школа при этом свете очень уж напоминает развалины церкви или готического собора.

Клео запыхалась, но у нее в запасе еще достаточно сил, чтобы пробежать по коридору второго этажа. Она больше не оглядывается через плечо. Она и так знает, что он никуда не делся.

Глист поднимается по лестнице следом. Он нагоняет ее.

Клео нужно миновать еще один порог, и когда она ныряет в класс, то даже не утруждает себя закрытием двери за собой.

ИНТ. ЗАБРОШЕННАЯ ШКОЛА, КЛАСС – ПРОДОЛЖЕНИЕ

Мы уже в классе – ждем ее, ждем их. Такое чувство, что мы не были здесь уже много лет… а возможно, никогда отсюда и не уходили.

Клео бросается вперед, к учительскому столу, где лежит бензопила, оставленная Карсоном.

Глист медленно входит в класс, наполняя его грозной аурой неминуемой беды.

На видавшем виды лезвии бензопилы отражается ночной свет, льющийся через окно. Клео берет бензопилу со стола (вынимает меч из камня) и один раз дергает за шнур, но та… не заводится!

Глист уже близко; он кажется ужасно большим, его руки жутко длинные, а маска – словно морда доисторического безымянного хищника.

Он хочет, чтобы Клео снова закричала. Он хочет, чтобы она закричала по-настоящему.

Клео возится с бензопилой: где-то у нее должен иметься предохранитель, нужно просто его отщелкнуть. И вот она его находит. Вторая попытка! Бензопила «чихает» облачком дыма… и с ревом оживает. Она – тоже своего рода воплощение древнего хищника: безмозглая, разрушительная, не знающая жалости. Ее стальные зубы лязгают, двигаясь в ритуальном танце, их поблескивающие очертания расплываются, сливаются в одну смертоносную дугу.

Глист останавливается, когда оказывается на расстоянии вытянутой руки от Клео.

Они – как две точки на окружности: вращаются вместе, образуя свою собственную петлю, собственный ритуал; и на полу между ними алеет кровавый символ.

Вот этот вот зловещий танец двух древних хищников Валентина заставила нас отрепетировать столько раз, что пришлось даже заправить бензопилу по новой. Комната пропахла жженой смазкой и бензином. Даже приоткрытые окна в задней части класса не помогли, потому что, несмотря на поздний час, было ужасно жарко и влажно. Боже, эта бензопила работала так чертовски громко, что мы не слышали, как Валентина кричит «снято»! Пришлось тогда ей всякий раз вбегать в поле нашего зрения – и проводить ребром ладони по горлу, чтоб мы остановились. Мне от этого ее жеста стало не по себе, но уже после девятого дубля я подцепил его. Теперь, когда конец был близок, я хотел освободиться – и побыстрее; это чувство разделяли почти все остальные. Одна только Клео казалась исключением – как всегда, услужливая и добрая, но все-таки неумолимая. Остальные актеры и съемочная группа почти не болтали между собой: всех подавляло отнюдь не радостное ожидание достижения невероятной цели. Мы были на пределе, содрогаясь под тяжестью будущего, которое не могли предвидеть. Мы предчувствовали бедствие – и были готовы сообща противостоять ему.

Для сцены, где Клео и Глист кружат по комнате, мы решили оставить цепь, несмотря на возражения Дэна насчет безопасности. Это было лишь первое из многочисленных возражений. Валентина настаивала на том, что нужно показать вращающуюся цепь крупным планом хотя бы в сцене подготовки к финальной битве. Нужно запечатлеть ее в сознании зрителей до того, как все их внимание перетянет на себя реальный экшн.

Что ж… ей удалось запечатлеть зубастую цепь в моем сознании.

КЛЕО (из-за рокота бензопилы ее голос едва слышен): Мне жаль.

Она прыгает на Глиста, выбрасывая оружие вперед, метя ему рабочей частью бензопилы в живот.

Он ловко уклоняется, изгибаясь всем телом, и уходит от удара пилы. Отскакивает – и делает поистине безрассудный выпад, метя тяжелой рукой Клео в голову. Она пригибается.

Их «боевой круг» разорван, они по очереди наносят друг другу удары, уклоняются и парируют.

Их атаки необузданны, непредсказуемы. Все их защитные приемы продиктованы отчаянием. Выпад вовсе не обязательно следует за выпадом. Хореография их противостояния весьма хаотична – за действом трудно уследить. Вообще, создается впечатление, будто эти двое катятся с холма, а не стоят на твердой земле, до того их движения порывисты и слепы.

И пока еще никто никого не ранил.

Не раз и не два они, впрочем, были к тому близки – но разошлись буквально в миллиметр.

Несмотря на то что мы исполнили столько дублей с «танцем по кругу», пришлось сделать еще больше – для изнурительной сцены схватки. Возможно, если бы Валентина не настояла на том, чтобы перед убийством было так много дублей, я бы не чувствовал себя таким утомленным. Мир плыл у меня перед глазами, я реагировал на все с задержкой и чувствовал, как во мне нарастает тупое раздражение. Невероятно несправедливо с моей стороны… но иногда я хочу чувствовать себя именно так. Независимо от того, какой груз вины я могу свалить на себя, всегда есть что-то еще. Я максимально честен с вами.

Марк снял цепь для сцены драки. Пила звучала по-другому, когда у нее не было зубов, и было очевидно, что Валентине это не понравилось, хотя она и не говорила о том вслух. Она сняла первые кадры противостояния, направляя и детализируя наши движения для конкретных кадров. Выходило у нас не то чтобы блестяще, и она с досадой бросила нам:

– Да раскочегарьтесь уже, вы оба!

Она хотела, чтобы мы не думали, а действовали и реагировали.

В перерывах между съемками я прислонялся к стене, потому что не должен был сидеть в пропитанном по́том костюме. Я не пил воду через соломинку, потому что мне бы приспичило в туалет, и вскоре иссох, как осенний лист. Пытался отдохнуть, стоя у стены, и вообще не обращал внимания на разговоры вокруг. Я не мог сказать, как все шло, как у нас дела.

Во время нашей импровизированной схватки Клео случайно задела мою руку лишенной зубов рабочей частью, а один раз мазнула ей же по ребрам, и я живо вообразил, как ощущается удар этой штукой, когда цепь на месте. Я наносил удары рукой на уровне ее плеча или ниже, на случай, если случайно попаду в нее. Когда Клео уклонилась от прямого выпада в голову, у нее с носа слетели очки. Она удержалась на ногах и вцепилась в пилу; отшутилась – и, когда я потерял бдительность, сделала вид, будто выпотрошила меня, вонзив бензопилу мне в живот.

Примерно в середине съемок сцены схватки кто-то – может быть, Дэн, я не помню – спросил, достаточно ли у нас отснятого материала. Вопрос ничуть не риторический – но он был задан так, будто сам по себе служил и ответом.

– Мне нужно столько дублей, – заявила Валентина, указывая на меня и на Клео, – сколько они смогут выдать. – Забавное слово «смогут» – звучит так, будто у нас есть выбор, будто есть какое-то стоп-слово. – Очевидно, лезвие выглядит очень беззубо, когда им не размахивают – или когда камера прямо на него направлена, – добавила она. Если бы мы не знали Валентину получше, впору было подумать, что она в пассивно-агрессивной манере просит нас вернуть этот убойный элемент на место. Но я не думаю, что ей хотелось чего-то столь радикального. Перво-наперво, у Валентины не было никаких проблем с тем, чтобы прямо заявлять о том, чего ей хочется и что, по ее мнению, скажется на окончательном монтаже фильма лучше всего. Хотя я готов допустить, что она говорила от имени фильма, или сам чертов фильм говорил через нее, сообщая о своих желаниях и требованиях. Для тех, кто никогда не работал над крупным совместным проектом, мои слова прозвучат той еще чушью. Но масштабные, алчные потребности такого проекта порой перевешивают любую заботу о том, что может быть лучше для отдельно взятых участников, поверьте мне. Ничего в этом неправдоподобного нет. Вспомните такие явления, как патриотизм или организованная религия. Или капитализм с его лозунгом: «Корпорации – это тоже люди».

Валентина добавила:

– Мне нужно как можно больше дублей, потому что так у меня будет больше шансов склеить из них что-то мало-мальски правдоподобное.

Перед следующим дублем (или это был тот, что после следующего? Да, я сбился в итоге со счета) Клео положила бензопилу на стол и развела руками. Она шепотом спросила, как у меня дела.

Я сделал в ответ неопределенный жест: мол, так себе.

– У меня сейчас руки отвалятся, – пожаловалась она в ответ.

Наконец, оказавшись в безвыходном положении, Клео и Глист отступили друг от друга, вернувшись в круг – с символом на полу в центре между ними.

Клео явно устала: она сутулится, тяжело дышит, ей определенно трудно держать рычащую бензопилу высоко.

Глист стоит неподвижно, как статуя. Его руки безвольно опущены вдоль тела.

Клео внезапно бросается вперед и поднимает бензопилу над головой.

Атака застает Глиста врасплох. Он не уклоняется и не отступает. Все, что он может сделать, – выпростать обе руки и схватить Клео за запястья, отведя оружие в сторону от себя, лезвием в потолок. Бензопила теперь – это некий фэнтезийный меч с именем; и меч этот может обрушиться на голову любого из них… на голову любого из нас.

Пила не встает на чью-либо сторону. Она непривередлива и неразборчива.

Клео издает новый вопль – вопль отчаянной адской фурии на одном из множества известных этой вселенной полей боя, – и рокочущая пила опускается все ближе к голове Глиста. Ничего нельзя прочесть по застывшему выражению его лица в маске горгульи – но что-то есть в его почти застенчивом или смущенном наклоне головы вперед.

Впору подумать, что он и не против победы Клео. Но, по сути, неважно, за нее он или против себя. Мало кто задумывается об ужасе, насылаемом этим упрямым монстром, но кто-то почти наверняка злится на Глиста за то, что он проявляет слабость; за то, что он не является суровой природной силой, за какую мы всегда готовы принять зло. Кто-то, пожалуй, задумается о том, что превращение Глиста в такое кошмарное чудовище – не роковая случайность и не сознательный выбор, а нечто посередине.

Когда жужжащее лезвие почти касается головы Глиста, он убирает одну руку с плеч Клео – и бьет ее тыльной стороной ладони в правое плечо.

Клео падает влево и роняет бензопилу. Оружие скользит по полу и врезается в стену под классной доской.

Очки слетают с лица девушки.

Двигатель бензопилы глохнет.

Тишина в комнате будто становится новым персонажем.

И тогда Глист сам берется за бензопилу.

Клео приседает на корточки – как бегунья на стартовой позиции.

Мы все знаем, что убийца в маске – монстр – никогда не говорит. Но кто-то из нас хотел бы, чтобы монстр все же молвил свое веское слово. Кому-то хотелось бы, чтобы он сказал: «Мне жаль», – повторяя реплику Клео, когда она впервые пустила в ход пилу. Кто-то просто гадает: а что именно этакое чудовище могло бы сейчас произнести?

Какое-то время они остаются на своих местах: Глист с бензопилой в руках и Клео, готовая к прыжку.

Лицо Клео без очков превратилось в другую маску – или, может, ее наконец разоблачили? Монстры могут раскрыть, кто мы такие на самом деле.

Глист дергает шнур и возвращает бензопилу к жизни. Он поднимает ее на головокружительную высоту над головой. Он не издевается над Клео, повторяя, подобно обезьяне, ее недавнюю позу, – нет; так он отдает ей дань уважения.

Клео бросается вперед, становится размытым пятном, и, возможно, на мгновение на ее лице мы видим оскал.

Помните, оскал – это совсем другой вид улыбки.

Настала очередь Клео схватить Глиста за руки и поднять бензопилу в воздух между ними.

Двигаясь по инерции, Клео вытесняет и себя, и своего врага из начертанного на полу символа, и они оба движутся по направлению к учительскому столу.

Глист, неотвратимый, как сила притяжения, отталкивает Клео.

Кроссовки Клео скользят по покоробленному линолеуму, покуда она не упирается лодыжкой в стол.

Глист усиливает натиск; он склоняет Клео назад – и она оказывается распластанной на спине, прижатой к столу.

Учительский стол – это жертвенный алтарь. Так оно было всегда.

Залитые потусторонним светом, руки Клео и Глиста по-прежнему крепко держатся за бензопилу.

Решение снова прикрепить цепь к пиле для кульминации сцены убийства было принято неделей ранее – и без моего участия. Не говорю, что однозначно проголосовал бы против, но мне нравится думать, что поступил бы именно так. Условились, что, если после того, как я наглядно потренируюсь в съемках с манекеном вместо Клео, затея не покажется последней безопасной, мы от нее (от затеи, само собой, не от Клео) откажемся.

Сцена эта была вдохновлена той самой схваткой на кухне из «Техасской резни бензопилой» – оригинальной, 1974 года выпуска. Клео души не чаяла в этом фильме. Камера должна была располагаться позади меня и немного ниже уровня стола, чтобы зритель мог видеть часть тела Клео, но не ее голову и лицо. Мое тело скрывало бы то, что не удавалось скрыть с помощью ракурса съемки.

Марк и Дэн прикрутили к столу стальную пластину высотой почти в фут. Она должна была служить Клео своеобразной защитной маской для лица. С другой стороны к пластине крепился деревянный брусок толщиной в шесть дюймов и длиной около фута. Клео должна была улечься на стол так, чтобы правая сторона ее головы находилась в нескольких дюймах от пластины. Кроме того, она должна была надеть сварочные очки для защиты от летящих опилок и искр. Камера не «цепляла» в кадр пластину, так что я просто наклонялся над ее телом и пропиливал древесину с другой стороны «защитного экрана». Но зрителю должно было показаться, что я режу именно Клео; этот эффект усиливался из-за изменения угла наклона бензопилы по мере того, как она вгрызалась в древесину.

Прикрепленный брус был длиннее, чем необходимо для съемки, поэтому я смог сделать несколько тренировочных распилов. До той ночи я всего один раз в жизни пользовался бензопилой. Я расскажу эту историю, потому что она короткая (и заодно отсрочит повествование об остальном).

Когда мне было четырнадцать, зимний северо-восточный ветер повалил почти засохшую сосну на нашем заднем дворе. У нас не имелось бензопилы, поэтому отец одолжил ее у парня, с которым работал на заводе. Папа сказал мне, что того парня звали Левша. Я спросил, почему его назвали Левшой. Папа поднял бензопилу и выразительно поиграл бровями. Я подумал, что это забавная шутка, а мама сразу напряглась. Учитывая, что прозвище отца звучало как «Упс» – из-за его склонности ронять предметы, ударяться о них и сшибать, – у матери, держу пари, случился мини-инфаркт, когда родич с оптимизмом принялся за дело. Мы с ней стояли у заднего крыльца, примерно в двадцати футах от дерева, и она не подпускала меня ближе. На маме было зимнее пальто поверх пижамы, и она выкурила полпачки сигарет. Мне тогда жутко повезло: ей приспичило в туалет, и она вернулась в дом. Я в ту же секунду бросился к папе и стал на все лады умолять его и мне дать попробовать попилить. Снег вокруг сосны был весь испещрен темными следами от разлетевшихся щепок и коричневыми пятнами от выхлопных газов бензопилы. Я просунул свои худые руки в слишком большие и теплые отцовские рабочие перчатки и поднял пашущую на холостом ходу пилу. Я чувствовал, что она тяжелее меня, тощего молокососа, каким я в ту пору был. Папа встал у меня за спиной и запустил механизм. Мои руки дрожали, мощность была слишком велика, но я хихикал, радуясь бодрящему осознанию того, что что-то может пойти не так. Будучи в плену у пилы (помните, в сценарии Клео описывала ее как живую), я слепо повиновался ее мощи и вгрызся лезвием в толстый ствол – слишком поспешно и под неудачным углом. Как только лезвие вошло в контакт, пила отскочила назад, как будто дерево выплюнуло пилу и меня заодно. Я бы, наверное, упал, если бы папа не стоял у меня за спиной. Смахивая слезы ужаса, он направил меня к тонкой ветке, чтобы я мог успешно срезать ее. И я это сделал.

Пила у нас на съемочной площадке оказалась поменьше той, одолженной папе Левшой. Да и я с тех пор прибавил в габаритах. Костюмные «варежки» сидели на мне лучше, чем рабочие перчатки отца. Я вполне мог сам справиться с предохранителем и натяжным шнуром, несмотря на резиновые когти на кончиках пальцев. Я лучше знал, как использовать свой вес и куда направить удар, чтобы не было отдачи (или чтобы как минимум уменьшить ее риски). Одна беда – зрение. Из-за ограниченного маской обзора приходилось держать голову определенным образом, чтобы полностью видеть то, что я пилю. Я не стал распространяться о проблемах со зрением, потому что… ну, не знаю. Не то чтобы я боялся разочаровать всех больше, чем причинить боль Клео. Честно говоря, я не верил, что она может получить травму, когда ту стальную пластину – защитный экран – у меня на глазах прикрутили в нужное место. Как и все прочие в съемочной команде – люди в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, – я верил, что мы бессмертны. Несмотря на то что мы снимали фильм с уймой смертей.

Мой первый тренировочный разрез пришелся на два дюйма в сторону от конца деревянного бруска. Как говорится, как ножом по маслу.

Дэн спросил:

– Почему он так держит голову?

Он знал, что я плохо вижу при таком освещении, но даже тогда следовал правилам. Не задал мне вопрос напрямую – обратился в таком вот безличном ключе, чтобы кто-то еще (Валентина, возможно) ответил.

И Валентина ответила:

– Давай подумаем об актерской игре после того, как он попрактикуется.

Подошел Марк и водрузил манекен на стол, чтобы я попрактиковался в наклоне над телом Клео во время работы пилы. Я сделал еще два разреза – с чувством, с толком, с расстановкой, никуда не торопясь; все же подход «семь раз отмерь – один отрежь» жутко полезен, даже при съемке ужастика.

Я выключил пилу и поднял большой палец вверх.

Завязался оживленный разговор.

– В кадре это будет смотреться потрясающе, признаю, – заявил Дэн, – но мне все равно не очень нравится эта затея. Если уж вы так хотите провернуть этот трюк – даю вам один дубль, не больше.

– Один так один. Как скажешь, – не моргнув и глазом, согласилась Валентина. Марк казался напуганным, но он был по уши влюблен в Валентину и старался изо всех сил поддержать ее, когда только мог.

– Защитный экран отменный вышел. Свою задачу выполняет! – сказал он и провел по лицу манекена рукой. Затем потер ладони друг о друга – так и не сказав, почувствовал ли опилки.

Карсон и Мэл тоже вмешались, выразив беспокойство и сомнения, но по итогу ничто не сыграло решающей роли. Никаких четких слов – одни только «ну, мне кажется…» и «что-то как-то стремно». А стоило им, наверное, рубить правду-матку в лицо.

Клео сказала, что чувствует себя в безопасности, уверена в себе и готова к съемке. Дэн снова поинтересовался, как у меня дела с обзором; предложил вырезать отверстия для глаз побольше, раз уж это будет последний «выход» монстра и маска нам больше не понадобится. Но Валентина и Клео отказались уродовать реквизит. Они настояли на том, что я прекрасно вижу.

Я бы тоже высказался против идеи портить маску, если бы мог. Знаю, что это трусливо с моей стороны. Разве в тот момент правила касательно того, могу я говорить, находясь в маске, или нет, имели значение? Конечно, я мог что-то сказать, или сделать, или отказаться. Но я не стал.

Обсуждения продлились еще долго, и я не помню, кто там что говорил, но никто не признался вслух, что настолько обеспокоен или даже напуган этой затеей, что стоит плюнуть на нее. Шаг за край был сделан, дальше – только свободное падение; да и груз скопившихся за неделю неверных решений тянул сугубо вниз. Мы не смогли выдернуть парашютный шнур: нас зачаровало то, как земля величественно устремилась нам навстречу.

Никто не верит мне, когда я говорю, что снаряжение и трюки были менее опасными, чем наше коллективное стремление. Господи, мы жуть как хотели доснять фильм. Самую сложную сцену – в один дубль. И Клео этого хотела – гораздо больше, чем кто-либо из нас.

Валентина, запыхавшись, вбегает в класс.

У нее нет при себе никакого оружия. Мы не знаем, как она собирается остановить этот кошмар. Может статься, она не сумеет его остановить. А может, даже и не собирается.

Валентина не бросается к столу. Не хватает Глиста за бока и не пытается оттащить его.

Она выходит на середину класса, затем останавливается и опускается на колени.

Ее лицо тоже чем-то походит на маску.

Руки Клео и Глиста по-прежнему безумно крепко сцеплены на рукоятке бензопилы.

Клео не отталкивала пилу от себя. Не отталкивала меня. Ее прикосновение было таким легким, что я его даже не заметил.

Я сосредоточился на деревянном брусе за выкрашенной в черный цвет (на случай, если какая-то ее часть все же засветится в кадре) защитной пластиной. И на лезвии бензопилы: один неверный рывок или сдвиг – и грудь Клео попадет под удар. Положение ее тела на столе было иным, чем в случае с манекеном. Ее тело занимало больше места на столе, а я согнулся сильнее обычного, и пришлось еще больше выгнуться, примеряясь к будущему месту распила. В этом диком положении надолго задерживаться не хотелось. Нужно было сработать и быстро, и вместе с тем – без спешки.

Валентина скомандовала:

– Снимаем.

ВАЛЕНТИНА (жалобно вскрикивает, и после событий сцены мы еще раз оценим, как прозвучал этот крик, что он значил, что он значит): Клео?!

Нам не дают длительный крупный план лиц Глиста и Клео. Мы не видим их последних выражений – они так и остаются достоянием противоборствующих сторон.

Все происходит быстро.

Клео теряет хватку. Дает слабину.

Сознательный ли это выбор, или она просто лишилась сил – решать зрителю.

На пленке – а я был вынужден снова и снова пересматривать эту сцену в залах суда – Клео перестала удерживать бензопилу одной рукой. Левой – это я хорошо запомнил. Она просто убрала ее и спрятала в карман. Действуя не по сценарию.

Я застыл в нерешительности. Я не мог видеть, как она выкинула этот фортель, но все же какая-то часть меня почувствовала, как Клео запустила руку в карман. Я знал, что что-то не так, что-то пошло наперекосяк. Затем Клео слегка потянула за бензопилу – как рыба, клюющая на приманку на конце лески, – и этого усилия оказалось достаточно, чтобы лезвие дрогнуло. Я повернул голову и посмотрел ей в лицо – потому что она этого хотела.

Все, что я мог видеть сквозь прорези для глаз в маске, – ее лицо, это лицо талантливой, доброй, странной, пугающе умной молодой особы, одной из двух людей, завладевших моей жизнью за последние пять недель съемок. Я едва знал Клео, и все же, прочитав бо́льшую часть ее сценария и наблюдая за ее действиями на съемочной площадке – когда она теоретически была кем-то другим, – узнал о ней слишком много.

Склонившись над столом, держа в руках рычащую бензопилу, я был самим собой, но в то же время – Глистом. Мой персонаж увидел героиню Клео, и ее вид необъяснимо сотворил со мной ужасные вещи. Вгрызаясь пилой в дерево, я все никак не мог отделаться от мысли, что кромсаю ее шею.

Я смотрел на Клео не очень долго – возможно, секунды две на видео, а это сильно отличается от двух секунд в реальном времени.

Глист вонзает бензопилу в шею Клео и протаскивает ее оттуда вниз, к верхней части груди.

Он делает один длинный и глубокий разрез. Звук пилы меняет тональность, переходя в низкий, гортанный рокот – тот, что ощущается самым человеческим нутром, отдается в нем.

Клео дергается и мелко трясется вместе с пилой, а когда Глист вытаскивает лезвие – перестает двигаться.

Глист не поддается безумному желанию продолжать резать и раскраивать ее, залить кровью весь класс.

Он швыряет пилу на пол за столом, и та глохнет, издав напоследок протяжный болезненный визг.

Глист возвышается над телом Клео. Он устал, изможден, возможно, сожалеет… но не так, как сожалели бы мы.

Рукой он легонько ударяет по безжизненно свисающей со стола ноге Клео. Кто-то наверняка воспримет этот жест как выражение извращенной привязанности; Глист в этот момент – будто ребенок, спрашивающий, закончили ли они наконец играть. Из-за съемки от первого лица кто-то может успеть осознать, что на самом-то деле даже и не видел, как лезвие проникло в плоть жертвы. Кто-то разочарован отсутствием луж крови и не думает ни о чем и ни о ком, кроме себя. Кто-то вполне может надеяться, что Клео лишь притворяется: сейчас она вскочит со стола, схватит лежащую там пилу, возьмет реванш, станет героиней сиквела, триквела, еще какого-нибудь ужастика…

Клео не двигается.

Она мертва.

Я жил и умирал, снова и снова, за эти две секунды. Знайте, что я никоим образом не приравниваю то, через что мне пришлось пройти, к смерти Клео. Я бы не стал обесценивать эту невосполнимую потерю. Лишь использую эти слова, чтобы описать свой опыт, потому что есть много способов умереть.

Как я мог объяснить или передать то, что увидел в выражении ее лица? Я мог бы написать что-нибудь содержательное и остроумное для этой гребаной аудиокниги, что-нибудь напоминающее о том, что я писал раньше, например: «У нее было лицо парашютиста, забывшего дернуть за кольцо и глядящего в ступоре, как земля несется навстречу» или «В тот момент я по-настоящему превратился в монстра – или, возможно, был им всегда»…

Но – нет, не дождетесь. Точка. Я отказываюсь описывать, детализировать, расшифровывать или экстраполировать значение выражения лица Клео. Я просто не могу. Не доверяю своей памяти. Не верю в то, что произошло, и в то, что творилось со мной с тех пор. Оно всегда там, ждет меня, в тихие моменты и в шумные – зрелище, извечно обрамленное прорезями для глаз, ибо с тех пор я ношу маску.

Клео сказала: «Мне жаль». Я услышал это, и, несмотря на рычание пилы, в ее голосе послышалась душераздирающая нотка, отчаянная нотка сожаления о будущем поступке и его последствиях.

Она произнесла это недостаточно громко для микрофона, который Марк держал над столом. Марк был ближайшим членом съемочной группы к нам с Клео, и позже он засвидетельствовал, что видел, как Клео что-то мимолетно произнесла, что-то вроде «мне жарко», но он плохо расслышал… Возможно, сейчас уже существует технология, способная разложить звукозапись на все ее составляющие, стереть рев бензопилы и извлечь ее слова из бездны… но в середине девяностых, уверяю вас, ничего подобного не водилось.

Но я ее услышал.

И именно это – «мне жаль» – она сказала.

Затем Клео снова потянула за пилу. Потянула сильнее, резко наклонив лезвие вниз, и одновременно с этим – села. На кадрах отчетливо видно, как она тянет за собой бензопилу – и садится.

Я инстинктивно наклонился ниже, удерживая равновесие, прежде чем смог осознать, что происходит, и вернуть инструмент в исходное положение. Я был так осторожен, чтобы избежать резких движений, что не приложил требуемого усилия. У меня не осталось времени отойти в сторону или перещелкнуть этот чертов рычажок предохранителя. Все эти мгновенные решения – они ведь ни разу не «мгновенные». Они требуют еще какого времени. Но вскрывается эта правда о них только при тщательном, покадровом анализе видеозаписи.

Я не знал и не видел, что Клео села. В моем ограниченном поле зрения ее лицо становилось все больше, по мере того как расстояние, разделяющее нас, сокращалось. То, что я видел, не имело смысла и сбивало с толку, потому что казалось, будто я по неизвестной причине падаю на нее.

Я осознал произошедшее лишь спустя несколько сумбурных минут, когда Мэл стала стаскивать с меня орошенный кровью костюм: он прилип ко мне, будто не хотел сниматься. Наша небольшая группа осталась ждать прибытия полиции, а я плакал и повторял: «Это она, она сама, она дернула эту гребаную пилу». Мэл подтвердила это. Она сама тогда знай себе твердила, раз за разом, как заевшая пластинка: «Она подскочила! Зачем она подскочила?»

Так или иначе…

Бензопила вонзилась в правую часть шеи Клео. Я не хочу это подробно описывать, честно. Описаниями я ничего не исправлю и никого не оправдаю, включая вас, моих слушателей. Мои руки, мои настоящие руки в перчатках, почувствовали, как бензопила пробороздила кожу. Я больше ничего не боюсь, кроме воспоминаний о том, как работающее на всех парах лезвие проехалось по ее шее. Нет никаких сомнений в том, что Клео покончила с собой, сделав этот роковой шаг нарочно: все это заснято на пленку, да и сценарий полон ее суицидальных мыслей. И ее семья, и суд – все неохотно согласились с этим. Конечно, как, я уверен, вам хорошо известно, нас с Валентиной все равно наказали за халатность и несоблюдение правил безопасности на съемочной площадке – как юридически, так и граждански, если так можно выразиться. В любом случае чего я боюсь – так это вспомнить или обнаружить, что какая-то часть меня велела мне на долю секунды вжать зубцы глубже… совсем чуть-чуть.

Пила перерезала яремную вену Клео. Кровь брызнула мне на лицо и руки, и Клео упала спиной на стол. Прежде чем истечь кровью, она сунула и другую руку, правую, в карман джинсов. Я бросил орудие убийства на пол, за стол. Наступила ужасная тишина, и я мог видеть только одним глазом, потому что в другой попала кровь. Я пытался зажать зияющую рану на шее Клео, чтобы остановить алый поток, хлеставший до последнего слабого удара ее сердца… его я тоже почувствовал. Ее веки затрепетали, полуприкрытые. Дэн заснял и эту подробность на пленку – и на последних кадрах, перед тем как он уронил камеру и запись оборвалась, виден лишь я – монстр… чьи когтистые руки обхватывают ее шею.

А потом все разом бросились к Клео, выкрикивая ее имя, и оттеснили меня. Дэн прижимал полотенце к ее шее, и все кричали, спорили, плакали наперебой. Каким-то образом был достигнут консенсус: Валентина, Дэн, Карсон и Марк отнесли обмякшее – и вероятно, уже мертвое – тело Клео в фургон и помчали в больницу.

Стальная пластина и деревянный брус упорно оставались прикрепленными к столу. Мы еще долго верили в надежность этих хреновин. В то, что они все еще смогут защитить кого-то от других наших придумок.

Я стоял рядом со столом, весь в крови, и смотрел на то место, где только что лежало тело Клео, пока Мэл не схватила меня за руку и не потащила прочь.

Глист больше не трясет Клео за ногу. Просто смотрит на нее, ждет неизвестно чего. Он мог бы стоять так и смотреть на нее вечно, будь это необходимо, но Валентина берет его под руку.

ВАЛЕНТИНА (ласково): Давай. Пойдем отсюда.

Валентина берет его под руку и медленно уводит – прочь от стола, прочь от Клео.

Глист сопротивляется. Он замирает, поворачивается и смотрит в одну точку на полу.

Валентина тоже туда смотрит.

Нарисованный и покрытый коркой крови символ исчез, как будто его там никогда и не было.

Валентина тянет его за локоть, и Глист повинуется. Они проходят через весь класс, и Глист еще раз оглядывается на Клео, чтобы убедиться, что она все еще здесь, что она останется тут навсегда.

Они выходят из класса.

Мы задерживаемся на мгновение в этой сцене – достаточно долго, чтобы взрастить надежду на другой финал. Но конец, нравится нам это или нет, уже наступил – так что и нам пришла пора уходить.

РЕЗКИЙ ПЕРЕХОД

НАТ. ПРИГОРОДНАЯ УЛОЧКА, НОЧЬ – НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ

Глист и Валентина идут рука об руку по середине улицы – будто скорбящие на чьих-то похоронах.

Мы следуем за ними, чтобы почтить память тех, кто ушел из жизни.

ПЛАВНЫЙ ПЕРЕХОД

ИНТ. СПАЛЬНЯ ВАЛЕНТИНЫ, НОЧЬ – НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ

Хотя спальня Валентины больше и чище, чем спальня Клео, это все еще типичное подростковое логово. На стенах висят постеры нескольких групп и фильмов, а также иллюстрации, нарисованные ей самой. На одной большой картине изображен поперечный разрез лайма, обнажающий зеленую мякоть. На обратной стороне закрытой двери висит большой календарь. Почти все дни месяца в нем аккуратно зачеркнуты крестиком. Сегодня – последний день месяца, и она должна была уже сорвать лист и перейти к следующему; но Валентина забыла, или ей уже все равно, или просто не хочется зачеркивать все предстоящие дни.

Рядом с ее кроватью стоит тумбочка с маленькой лампой под абажуром. Лампа включена. В комнате горит только этот свет.

Дверь открывается, и Валентина вводит внутрь Глиста.

Она закрывает за ними дверь, отпускает его руку и указывает на свою кровать.

ВАЛЕНТИНА (холодно, спокойно, поучающе, как бы подводя итог разговору, в который мы не были посвящены): Залазь под нее.

Глист знает, что делать. Он опускается на четвереньки на деревянный пол и ползет к кровати. Он все еще в крови.

Глист ложится на живот и забирается в темное пространство под кроватью Валентины – и вот его уже не видно. На полу остается красный отпечаток. Он не такой уж бесформенный: хоть и не является точной копией, но у него очень много общего со знаком, который Клео нарисовала в классе. Этот символ вполне узнаваем. Хотя, возможно, это просто обман зрения.

Валентина равнодушно затирает кровь банным полотенцем, затем запихивает его под кровать. Если полотенце – дар, то этот дар принят.

Валентина забирается в постель, ныряет под одеяло и выключает свет. Мы слышим, как она беззаботно, глубоко сопит.

Мы слышим, но не видим, как Валентина засыпает.

Мы заглядываем под кровать.

Мы ищем там силуэт Глиста, но не можем разглядеть его в темноте – пусть даже и знаем, что он совершенно точно затаился там… и что он всегда будет где-то рядом.

ЗАТЕМНЕНИЕ

Глава 20. Настоящее: Конец

Наверное, мне стоит закончить аудиокнигу на смерти Клео. Остальная часть, скорее всего, вызовет разочарование. Верно же? БУА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Ну, посмотрим. Назовем это «развязкой» – и вот уже будто бы оправдание дальнейшим словам имеется и с художественной точки зрения.

Я хотел бы, чтобы у меня было для вас еще одно откровение, что-нибудь вроде истории происхождения маски. Я мог бы придумать, например, что каким-то образом заранее пронюхал о планах Валентины снять фильм ужасов – и сделал маску, используя козью кровь и книгу «Изготовление масок-убийц для чайников на основе доступной оккультной информации», и отправил ее ей, но это было бы ложью. Я здесь не для того, чтобы лгать вам. Да, я понимаю, что так вполне мог бы сказать заправский лжец.

Итак, больше информации о маске вы не получите. Вы знаете столько же, сколько и я, и, честно говоря, так и должно быть. Что у меня есть для вас здесь, в конце, так это перезагрузка.

Съемки почти закончены. Почти. Съемки перезагрузки порядком разочаровали меня. Совсем не то, что я себе представлял. Хотя оправдать мои истинные ожидания, полагаю, было попросту невозможно. По правде говоря, я более чем подавлен всем этим.

Не поймите меня неправильно, вас ждет отличный фильм. Вы все его увидите. Большинству из вас он действительно понравится. Вы будете в восторге от этого зрелища, а затем примете участие в шумихе – в обсуждении на форумах, в социальных сетях (я использую слово «шумиха» предельно язвительно). Но станет ли этот фильм чем-то, что вы, зрители, уложите в свой жизненный багаж? Чем-то, что останется с вами, проникнет в вас и будет жить в тихом уголочке вашей души? Этого я не знаю.

Постановка была сверхпрофессиональной. Все актеры оказались ужасно талантливы. Ребята выкладывались по полной. Режиссер-постановщик крутой и трудолюбивый, но очень уж отчужденный тип. Здесь нет аналогов Марку. Актеры, играющие Клео, Карсона и Валентину, замечательные. Я имею в виду – такие же замечательные, как и любой человек, ведущий себя дружелюбно, улыбающийся и поддерживающий зрительный контакт в ходе двухминутной непринужденной беседы ни о чем. Замечательные в том смысле, что я о них ни черта не знаю. Хорошие люди, но они – не Клео, Карсон и Валентина. Это, казалось бы, очевидное до глупости условие; зачем вообще на таком заострять внимание?

Я думал (и возможно, надеялся), что находиться в компании молодых актеров, особенно во время наших сцен, будет все равно что общаться с духами – и мне будет неловко рядом с новыми Клео и Валентиной, а на вечеринке по случаю окончания съемок я напьюсь и наговорю им всего, чего не хотел и не мог сказать настоящим Клео и Валентине. Но новые актеры – не призраки, они всего лишь воплощения. Они напоминают о том, что это совсем не тот фильм. И боже, эти актеры так чертовски молоды. Мое сердце разрывается от мысли, что и мы когда-то были такими молодыми. Вместо того чтобы делиться с ними волнением и энтузиазмом по поводу того, что мы снимаем крутое кино, я хочу сказать им, что на самом деле лучше этого ничего не будет, что это тоже закончится, а может быть, все для них уже кончено. Никогда бы не подумал, что стану на съемочной площадке таким вот понурым осликом Иа-Иа. Я скучаю по всем актерам оригинала… очень-очень скучаю по ним.

По крайней мере, новый Глист выглядит как испуганный кролик и дотошно копирует мой актерский метод. Я не спрашивал Марли, требовала ли она такого основательного подхода к персонажу, или это его личная инициатива. Новый Глист на съемочной площадке говорит мало или совсем не разговаривает, а свободное время проводит в своем трейлере. О, я даже записываю время, когда он покидает свою скорлупу, а потом заползает обратно.

Я не знаю, чего ждал от перезагрузки. Надо полагать, чувства удовлетворения от того, что помог наконец воплотить в жизнь замысел Валентины и Клео – после тридцати лет бедствий, трагедий, жертвоприношений, разочарований, боли и какой-то глупой, упрямой, токсичной надежды, проросшей в трещинах моего сердца, как те ростки травы, что пробивают себе дорогу сквозь тротуар. Черт, после тридцати-то гребаных лет я ожидал эмоционального катарсиса, апофеоза! Чего-то вроде осмысления жизни, понимаете. Я совсем не ожидал скуки, цинизма и тщеславия (по большей части – моего собственного, увы-увы). Не ожидал долгих, пустых часов в одиночестве в буфете; блуждания по съемочной площадке, как второсортный Призрак Оперы. Возможно, еще есть шанс на апофеоз.

Вся соль в том, что не очень-то я и нужен ей, этой перезагрузке. Меня в ней почти что нет. Рано или поздно вы сами увидите.

Повод поговорить о растрачиваемых попусту ресурсах…

Марли обещала мне много всего, но по факту мое экранное время можно без ущерба вырезать из фильма. Такова печальная правда. Не думаю, что вина за это лежит на ней одной. Не думаю, что она лгала мне в глаза, распинаясь о том, как сильно хотела бы видеть меня в этом проекте. Не окажется ли шутка «Не волнуйся, тебе всегда найдется местечко в Голливуде» слишком дешевой, слишком легкой для исполнения?

Возможно, когда высокие идеи и идеалы, а также сценарий встретились с реалиями съемок, бюджетом, рынком и пожеланиями студии, пришлось пойти на коррективы. Я – лишь винтик, в конце концов. С винтиком могут обойтись по-всякому.

Может быть, все дело в моем телосложении. Новый Глист как минимум на два дюйма ниже меня. К тому же возраст берет свое: несмотря на мою безрассудно жесткую диету, я все еще, вероятно, перевешиваю его фунтов на двадцать-тридцать. Хотя вряд ли у меня есть лишний вес, коим я мог бы ради съемок пожертвовать. Тут разве что руку отрубить. Раз так – то и нет для меня особого смысла видеться с преемником так часто, как планировалось вначале.

Возможно, Марли и продюсерам не нравится, что я настаиваю на ношении оригинальной маски, а не их дорогостоящей дизайнерской. Я всем пообещал, что со мной будет просто работать, но, наверное, со мной и впрямь немного сложно. Признаю. Но это же не значит, что я придираюсь к размеру трейлера (у меня нет личного трейлера, да и не сдался он мне) или к шрифту, которым выведено имя моего персонажа на спинке съемочного стула. Я просто спокойно объяснил свою позицию касательно оригинальной маски и того, как она поможет мне помочь фильму. Дело не в том, что новая маска выглядит плохо или как-то не так спроектирована. Нет-нет, не в этом. Новая маска – высший класс, она удобна, достоверна и способна пройти грань между тем, чтобы быть маской и выглядеть как живое существо. И вам она понравится, когда увидите ее на экране. Но когда я ее надеваю, она не работает. В новой маске нет души оригинала. Я не могу быть собой в новой маске.

Возможно, после того, как гримеры обнаружили чешуйки на моем торсе и шероховатую пластину на кончике мизинца, слухи о постигших меня «телесных метаморфозах» (за неимением лучшего определения) просочились куда-то – и напугали тех, кто принимал решение о создании перезагрузки, побудив тех «уменьшить бремя» моих «экранных обязанностей» (тут я цитирую слова, подслушанные в разговоре с одним из продюсеров, прямо). Что ж, я ничего не могу поделать с тем, кем стал. Я такой, какой есть, я должен быть самим собой, бла-бла-бла.

Пока что единственная сцена, где я снялся, – это сцена смерти Карсона. Важная, согласен.

Декорации дома Карсона (во всяком случае, первый этаж) были построены на территории студии. После того как Марли обрисовала процесс постановки, потолковала с оператором о съемке и дала мне все необходимые указания, она скрылась в соседней комнате – там стоял компьютер, собирающий картинку сразу со всех камер. Она предпочитала наблюдать за действием на экране, ведь так сразу понятно, что увидит в конечном счете зритель. На площадке раздался звонок, призывающий к тишине, и Марли крикнула: «Мотор». Я выждал пару-тройку лишних секунд, чтобы в миниатюре воспроизвести напряженную и долгую сценарную завязку. Я шагнул в дверной проем, явив свой затененный силуэт студийной пустоши. Угрожающей походкой прошел через столовую к Карсону. В конце дубля Карсон из-за камеры улыбнулся мне и сказал, что я был великолепен: «Такой страшный, что не передать». Он что, забыл, что я, вообще-то, собираюсь его убить по сюжету?

Марли сняла эту сцену еще четыре раза. Пять дублей. Я провел целое утро в гримерном кресле ради пяти паршивых дублей. То есть, господи, я просто разогревался, вживаясь в образ Глиста. Пять дублей – отличная метафора для всего этого «ремейка». В последнем дубле я шел задом наперед от Карсона к дальнему проходу. Такой прием часто используют в ужастиках: актер ступает задом наперед, а затем запись прокручивают задом наперед, таким образом добиваясь эффекта «жуткой неестественной походки». Как бесстрастный профессионал, я, конечно, сделал дубль, но сердце мое не лежало к этому. Глист ведь не был призраком. Он был реальным существом – так с чего бы ему двигаться как-то странно? Глист не бесплотен; он не инопланетянин и не какая-нибудь там фея; он – суровая, безжалостная, неизбежно-реальная угроза с немигающим взглядом. Эх, да что они понимают! Почти наверняка в итоге заменят меня на компьютерную графику. Они ведь нарисовали в сцене убийства Карсона то, как Глист отхватывает от бедолаги огромный кусок. Спасибо им за старания, конечно, но следить за созданием спецэффекта в режиме реального времени оказалось выше моих сил. Мне не верится, что на пленке все будет выглядеть по-настоящему, без фальши. Но все на съемочной площадке, насколько я мог судить, остались довольны тем, что накропали.

Так или иначе, Марли согласилась на мою просьбу, и для той сцены я надел ту самую маску. Оригинальную, не новодел. Когда будете смотреть фильм, вы не уловите разницы из-за освещения (если меня, конечно, не заменят целиком на графику) – но, уверен, кое-что будет заметно.

Кое-что вы прочувствуете только нутром.

Я собираюсь добровольно принять участие в еще одной сцене – съемка как раз на сегодня запланирована. Сегодня они снимают сцену смерти Клео.

Я прибыл на основную площадку загодя. Планировались натурные съемки еще в одном месте, но их львиную долю уже провела вторая группа. Сегодня я нахожусь в начальной школе, расположенной к северу от Лос-Анджелеса, недалеко от Бейкерсфилда. Благодаря очень спорному решению о пересмотре бюджета на участке, прилегающем к старинному пятидесятилетнему зданию, возвели еще один учебный корпус – блестящий, новехонький. Город снесет старую школу, как только закончатся съемки, и использует ее территорию для озеленения новой школы и детской площадки. Спасибо и на том, что нам не придется беспокоиться об уборке помещения по окончании съемок, о наведении порядка, возвращении всего на свои места.

Когда я говорю, что прибыл на съемочную площадку загодя, то имею в виду, что не ушел вместе со всеми остальными. Я был здесь вчера и после съемок остался ночевать в трейлере нового Глиста. Справиться с запертой дверью для меня оказалось весьма просто.

Трейлер довольно большой. Там есть кухонный уголок и мини-гостиная с настенным плоскоэкранным телевизором (игровая приставка – в комплекте). Между передней и задней частями трейлер сужается, образуя прихожую; на одной ее стороне – шкафчики, на другой – ванная. Спальня находится в задней части. Кровать – раскладная, с матрасом невиданной и необъяснимой лично для меня толщины.

Кровать оказалась в самый раз. Не то чтобы я много спал. Простыни не испортил в любом случае: я лежал поверх них в маске, нижнем белье, в броне из всяческих покровов и чешуек. Мне не было ни холодно, ни тепло. Кожа у меня чесалась, но несильно, поэтому я не стал ее трогать. Кроме того, ногти у меня отросли слишком длинные и острые.

Утро наступило и прошло, и вот уже полдень, и снаружи доносятся звуки, которые ни с чем не спутать, – людская возня. Съемки скоро будут в самом разгаре. Я заполз под кровать. Несмотря на возраст, на расшатанные суставы и сухожилия, я все еще способен сделаться достаточно маленьким, чтобы вписаться в темное подкроватье.

Точно по расписанию в трейлер заходит новый Глист. При нем бутылка с водой. Он не напевает, не насвистывает и не читает вслух – не то чтобы у него были какие-то реплики, – не включает музыку на своем телефоне, даже когда один. Единственными звуками являются скрип стула, на который он садится, и перелистывание страниц сценария. Я восхищаюсь тем, что этому парню не нужно заполнять пустоту шумом, и это заставляет меня задуматься. Может быть, ему еще можно показать, как надо… может, он способен научиться.

В конце концов он заходит в спальню, направляясь ко мне. Господи, парень выглядит так, будто ему тринадцать лет, будто он еще ни разу не брился, но при определенном освещении и с определенным наклоном головы он и впрямь удивительно похож на меня в юности. Из-под оранжевых шорт торчат ноги-спагетти, а на узкой груди болтается простая белая футболка. Неужели он все это время носил белые футболки, мои белые футболки, а я этого даже не замечал? Или это – особый наряд для сегодняшнего дня? Знает ли этот парень, что я ношу только белые футболки, что это – часть моей униформы после съемок? Не хочу показаться эгоистом, но, учитывая его особое внимание к деталям, внимание к моему оригинальному подходу к персонажу, он должен это знать. Не потребуется много времени, чтобы найти в Интернете обсуждения того, почему я ношу только белую футболку на мероприятиях и что это значит. Парень носит ее в честь меня – или узурпирует ее, метафорически перевоплощаясь в моего персонажа? Или это просто совпадение? Проблема в том, что, когда по глупости думаешь, будто что-то имеет смысл, начинаешь тут же искать смысл вообще во всем. Во всех недавних интервью, когда меня раз за разом спрашивали, что делает фильм ужасов по-настоящему страшным, я не раз и не два сказал следующее: страшно, когда в фильме, напичканном до отказа символами и знамениями, все сводится к нулю, к ужасу перед пустотой. Большинство зрителей просто не могут это вынести. Но я их не виню.

В любом случае я решил, что белая футболка мне льстит, но в конечном счете причина, по которой парень ее надел, не имеет значения. Это не изменит того, что произойдет.

Он забирается на кровать и садится, скрестив ноги. Я могу сказать, что он сидит, по тому, как распределяется вес тела на матрасе надо мной. Парень делает глубокие дыхательные упражнения, а я подстраиваю свое дыхание под его. Подстраиваюсь под него идеально.

Раздается стук в дверь трейлера – и его окликают по имени. Я не запомнил, как его зовут, и именно так хочу почтить его память.

Он уходит, направляясь к гримерному креслу. Он вернется примерно через два с половиной часа. У меня еще полно времени, чтобы приступить к работе.

Я вылезаю из-под кровати и выхожу в тесный мини-коридорчик, в узкое пространство между двумя большими помещениями трейлера. Я размещаю маленькие камеры в странных, неожиданных местах: на потолочной панели, в углу комнаты, под подоконником, – чтобы те могли записывать резкие кадры от первого лица, способные отвлечь вас от просмотра фильма или, напротив, дать вашему рептильному мозгу понять, что вы смотрите фильм, и заставить вас бояться того, что вы увидите дальше, и того, как вы это увидите.

Я нащупываю на одном из моих ребер участок кожи без пятен и чешуек. На конце моего мизинца – того самого бугристого обрубка; того, что за ночь отрос, – ноготь особенно острый. Все мои пальцы оканчиваются такими «бритвами», но та, что на кончике мизинца, – острейшая. Я слегка надрезаю кожу на левом боку, пускаю немного крови. С ее помощью рисую на полу трейлера символ из фильма – тот, что означает все, но не значит, по сути, ничего. Я не художник – но, благо, попрактиковался загодя. Закончив, я стою, широко разведя ноги, над символом и жду. Жду финала, который решил переписать.

Как обычно, новый Глист возвращается в трейлер в образе. Для него кто-то придерживает дверь. Он с трудом пробирается внутрь, и тот, кто держит дверь, сообщает: «Десять минут». Но парень не обращает внимания на временные рамки, демонстрируя мудрость не по годам. Он уже вошел в образ.

Дверь трейлера закрывается, и новый Глист не видит меня в маленьком коридоре, потому что я пока этого не хочу. Он не увидит символ, если я не решу показать ему. Я на мгновение представляю, как прижимаю к мандале на полу его отрезанную голову, как его веки затрепещут в последний раз.

Интересно, захочет ли новый Глист вернуться в кровать и продолжить дыхательные упражнения? Или останется в передней части трейлера и будет смотреть по сторонам… или будет стоять тихо и неподвижно, как тотем, которым он хочет стать?

Он тянется к чему-то на столе, и это оказывается пульт от телевизора. Парень неловко нажимает на кнопки. Экран загорается, там идет прямая трансляция какой-то смазливой геймерши.

Неожиданный призыв к действию – но тем не менее призыв.

Я выхожу из коридора, полностью вызрев. Моя кожа теперь полностью покрыта чешуйками. Маски больше нет. Маска – это я.

Я разворачиваю лже-Глиста так, чтобы он мог меня видеть, хватаю за шею, сжимаю и резко отрываю от пола. Он дрыгает ногами, пока не теряет сознание или не умирает. Я не уверен, что именно с ним случилось. Последнее было бы куда милосерднее. Я кладу его на стол в гостиной. Он всего лишь молодой парень, ребенок в костюме из пористой резины и латекса. Как он вообще может кого-то напугать?

Я пробую свои новые острые когти: делаю надрезы и долблю борозды, ворошу покровы и разгребаю слои, пока не нахожу его кровь. Лже-Глист шевелится, стонет, и я снова обхватываю его за горло, чтобы заставить замолчать. Помня о том, что часики тикают (черт возьми, я не могу передать словами, как сильно ненавижу кинематографистов, использующих фразу «часы тикают», говоря о временно́м скачке в сюжете, даже когда время действия – Рим эры Калигулы и ничто, мать его, тикать не могло), я вынужден немного поторопить события. Я сжимаю горло лже-Глиста так сильно, что могу вмиг раздавить маленькую картонную коробочку в его гортани. Сейчас он не может ни к кому воззвать. Он издает какие-то сдавленные звуки – но болтовня стримерши на экране их напрочь перекрывает.

Я хватаю лже-Глиста за плечо и придаю его телу сидячее положение. Его голова безвольно болтается на шее. Он замахивается на меня слабеющими руками, и его резиновые когти не идут ни в какое сравнение с моей настоящей броней.

Мой рот сам собою дергается. Он ищет повода раскрыться. Я перехожу в атаку, впиваюсь лже-Глисту в горло. Первые укусы – маленькие, незначительные, крысиные. Я прогрызаю латекс. На вкус – мучнистая синтетика, и уже жуть как хочется добраться до кожи и крови, и я работаю зубами так быстро, что аж прикусываю свой язык… но не останавливаюсь. Я кусаю – и впиваюсь зубами в резину другого рода: в вены и связки, в твердые, как яблоко, хрящи. Последний вздох лже-Глиста со свистом вырывается через новую дырку, которую я проделал, в мое собственное горло, и я вбираю его без остатка. Это восхитительно теплое дыхание заставляет слюнные железы истекать свежим соком – смазывать мои пробудившиеся от дремоты древние механизмы: зубы удлиняются, линия десен отступает, обнажая еще больше зубов, челюстные кости хрустят и выходят из-под контроля. И если я испытываю боль, то это боль другого рода. Она обостряет мои внимание и решимость, и у меня изо рта течет слюна. Рот разжимается, расширяется, охватывая шею, ключицу и верхнюю часть спины лже-Глиста, и набивается мясом до отказа, и только тогда я кусаю, и мои зубы щелкают, снова сходясь вместе.

Я ничего так не хочу, как задержаться и покончить с ним, но сначала я должен покончить кое с чем другим. Несу то, что осталось от тела лже-Глиста, в спальню и запихиваю объедки под кровать.

Скользкая от крови кожа становится глиной под моими руками и языком. Я придаю себе форму и преображаюсь, чтобы выглядеть как новый Глист – хотя бы в той мере, чтобы никто не заметил разницы. Ну, скорее всего, кто-нибудь что-нибудь почувствует. Уловит нутром – и будет держаться в сторонке, глядя на меня исподлобья. Все будут бояться меня – бояться того, что я сделал и кто я такой, не зная, кто я такой… но они ничего не скажут. Ведь всегда можно рассчитывать на то, что у людей не хватит смелости что-либо сказать.

Даже если кто-то узнает во мне меня, а не нового Глиста, не думаю, что это будет иметь значение. Я смогу всех убедить в том, что фильм нужно доснять.

Монстры могут быть очень убедительными.

Я заканчиваю подготовку к съемкам, вылизывая себя и стол от крови. Пока что на съемочную площадку меня не зовут. Я управился со всем раньше срока. С моей стороны, полагаю, весьма тактично не тормозить процесс съемки.

Мы снимем сцену с бензопилой. На ней, по-моему, оригинальный фильм и заканчивается. Мне всегда казалось странноватым, что Валентина приводит Глиста домой, в свою спальню, и прячет его под кроватью. Я не думаю, что она или Клео расстроятся, если я немножко изменю концовку в соответствии с духом оригинального фильма – духом саморазрушения.

После сцены с бензопилой я вернусь в трейлер, и вы увидите, как я доедаю лже-Глиста. Думаю, людям будет очень весело разделить со мной этот пир – придать ему метафорическую и психологическую окраску, отметить какие-то загадочные смыслы. Или лучше будет под занавес устроить старое доброе шоу «монстр бесчинствует» – когда пощады не знает никто и ничто? Бойтесь, ибо оно уже на пути в ваш город…

Или после сцены с бензопилой явить зрителям более уточенный, скажем так, постмодернистский финал? Допустим, Марли кричит: «Снято!» – и мы слышим, как со съемочной площадки несутся аплодисменты, овации в честь меня; и пока съемочная группа обменивается обнимашками и дает друг другу «пять», я ускользаю прочь – но камера следует за мной, и еще одна камера следует за камерой, следующей за мной, пока я иду. Я покидаю съемочную площадку, выхожу из здания школы… и скрываюсь в лесу или в водах реки Керн.

Или нет: лучше я буду ходить по улицам, по протянутым в бесконечность улицам – так и буду идти, идти, и камеры будут сопровождать меня в дороге, всюду, покуда я хожу по земле. У фильма в прямом смысле не будет конца. Сидя дома или в кинотеатре, вы получите после титров QR-код или ссылку, чтобы выйти в Интернет – и продолжить смотреть, как я брожу по земле, и, возможно, вы будете смотреть еще десять минут или даже час, и вам наскучит, или вы устанете от этого трюка (но это не трюк) и выключите трансляцию. Но кто-то непременно вернется еще, чтобы увидеть больше, – и будет смотреть с увлечением. А я так и останусь на экране – буду идти, приближаться, отдаляться; участвовать в фильме, который не закончится, покуда не закончится сам этот мир.

В дверь трейлера стучат. Это меня зовут на съемочную площадку.

Я еще не определился с новой концовкой.

Думаю, вам придется посмотреть этот фильм самим, чтобы ее узнать.

Благодарности

Спасибо вам, Лиза, Коул и Эмма, а также друзьям и семье – за поддержку и любовь, несказанно помогающие в деле.

Благодарю Стивена Грэма Джонса за то, что он случайно предложил мне посмотреть видео на «Ютубе», где Уолтер Чоу и Джон Дарниэлл обсуждают «Техасскую резню бензопилой». Благодаря ему я занырнул в кроличью нору – и на самом ее дне меня ждала эта книга. Так что – спасибо еще и вам, Уолтер и Джон.

Спасибо Джону Лэнгану – за то, что он выслушивает мое нытье во время наших еженедельных телефонных созвонов, и за то, что извечно подкидывает мне свежие идеи и тончайшие отсылки к «Симпсонам», которые я сам упустил.

Спасибо вам, Дэвид Слейд, Наташа Керманн, Бреа Грант и Алехандро Браге, за звонки и электронные письма, за неоценимую помощь в проведении исследований, за ответы на мои вопросы о кино и о том, как его снимают.

Спасибо вам, мои бесценные первые читатели: Наташа, Бреа, Алехандро, Джош Уиннинг (непременно прочтите жутковато-веселую книгу этого парня о фильмах ужасов, «Сжигая негативы»), Стивен Барбара и Сидни Бокер.

Спасибо Дженнифер Брель – за дельные правки и за все остальные добрые дела. Большое спасибо также всем сотрудникам издательств «Уильям Морроу» и «Тайтен Букс».

Боюсь, я забыл кого-то важного, и если так, то у меня есть одно-единственное оправдание: я пишу эти строки в преддверии жаркого лета, приходя в себя после сотрясения мозга (даже не спрашивайте, как так вышло).

Спасибо, что прочли эту книгу!

Примечания

1

112,6 км/ч. 1 миля равна 1,6 км.

2

193 см. 1 фут равен 30,48 см, 1 дюйм – 2,54 см.

3

79,4 кг. 1 анг. фунт равен 0,45 кг.

Content

Пол Тремблей
Хоррормейкеры

Глава 1. Настоящее: Продюсер

Глава 2. Прошлое: Первый день

Глава 3. Прошлое: Питч (ч. 1)

Глава 4. Прошлое: Питч (ч. 2)

Глава 5. Настоящее: Режиссер (ч. 1)

Глава 6. Прошлое: Отель

Глава 7. Прошлое: Сцена в классе

Глава 8. Прошлое: Ночевка

Глава 9. Настоящее: Feral FX (ч. 1)

Глава 10. Прошлое: Сигарета

Глава 11. Прошлое: Конвент (ч. 1)

Глава 12. Прошлое: Больница

Глава 13. Настоящее: Режиссер (ч. 2)

Глава 14. Прошлое: Дома у Валентины (ч. 1)

Глава 15. Настоящее: Режиссер (ч. 3)

Глава 16. Прошлое: Конвент (ч. 2)

Глава 17. Настоящее: Feral FX (ч. 2)

Глава 18. Прошлое: Дома у Валентины (ч. 2)

Глава 19. Прошлое: Конец

Глава 20. Настоящее: Конец

Благодарности

Примечания