Томас Уортон

Книга дождя

Активистам и зоозащитникам, которые показали нам, что, спасая братьев наших меньших, мы спасаем себя.

Природа видит тебя.

Горилла Коко

Перевод с английского языка

Ксении Чистопольской

© 2023 by Thomas Wharton This edition is published by arrangement with The Bukowski Agency Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Чистопольская К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Другие

Прежде чем тут появились мы, это был их мир. Они проживали трепетные, не описанные никем жизни, каждое безымянное поколение уходило в небытие, так и не уловив нескончаемую рифму продолжения своих клеток. Не раз пожары, льды, засухи и смерть, разящая с небес, доводили их почти до полного истребления, но они выживали, прирастали числом и вновь радостно заселяли небо, и воду, и землю.

Время было океаном настоящего. Не существовало ни истории, ни будущего.

А потом пришли мы. И теперь настоящее – это вечер вторника.

Без предупреждения вся связь исчезает. При внезапном безмолвии гаджетов болтовня в наших головах звучит оглушительно. В отчаянной попытке бегства мы покидаем квартиры, офисы, аудитории и собираемся на дорожках и газонах городского парка. На улицах брошены притихшие автомобили – похоже, то, что вырубило наши сигналы и экраны, ударило и по ним. Люди передвигаются медленно, неуверенно, как нерешительные пловцы в странной новой стихии. Это был привычный рабочий полдень, но теперь остаток дня, да и всей недели, словно трейлер, внезапно сорвался с ручника и покатился по обочине. Все незавершенные проекты, задачи, которые мы отодвигали на потом, отчеты, которые мы должны были подготовить к пятнице, но еще даже не начинали, и все остальное, что нужно сделать до конца недели: давно откладываемые визиты к врачам и удаление зубного камня; поездка в строительный магазин, чтобы вернуть те лампочки, что не подошли размером; беседа с учителем, в результате которой мы надеялись понять, как наш умный и способный отпрыск умудрился запороть одновременно и математику, и английский, – все это еще актуально и срочно, но теперь уже по другую сторону немыслимой пропасти, и никто не знает, как ее преодолеть.

Мы хотим знать, что пошло не так. Хотим знать, как долго нам придется ждать, пока все не вернется в норму. Слухи и домыслы хлещут, как из пробитого нефтепровода, но никто пока не владеет подлинной информацией. Поначалу люди нервничают и ворчат, ругают виновных за сбой, но понятно, что никто особо не рвется возвращаться к груде ждущих их дел. Ниточки, которые связывают нас, слабнут в теплом послеполуденном воздухе под идеально голубым небом после недель серой мороси. Мы чувствуем, что уже давно заслужили передышку.

Для начала мы расстегиваем пуговицу-другую, скидываем пиджак, решаем выпустить из брюк рубашку. Мы не хотим заходить слишком далеко, если это ненадолго. Но, позволив этому начаться, мы постепенно покидаем привычных себя. И вот уже галстуки развязаны, ботинки сброшены, носки и чулки стянуты. Босые ноги касаются травы с каким-то первобытным трепетом. Люди потягиваются, стряхивают напряжение, пританцовывают от радости. Они садятся или ложатся прямо на газоны. Друзья и приятели находят друг друга в толпе и принимаются болтать о вчерашнем матче или летних поездках. Кто-то выносит мяч, и случайные знакомые внезапно решают сыграть в футбол.

Фургон с мороженым припаркован у обочины, и водитель лихорадочно сбивает цены, пока его товар тает. Через считаные минуты и стар и млад уже прогуливаются, поедая пестрые прохладные лакомства. Вскоре показывается и тележка с попкорном, а за ней – продавец воздушных шариков и жонглер на одном колесе. Выходят люди с гитарами, трубами, барабанами бонго, начинают играть. У всех на глазах расцветает спонтанная уличная вечеринка.

И вот мы здесь. Как долог вечер, когда не делаешь ничего полезного? Мы и забыли, как подобные часы способны уводить нас в теплую, сонную страну, которую мы вечно мечтаем посетить, но все находим отговорки. В этом ином исчислении и впрямь кажется, будто тени офисных небоскребов не удлиняются. Время возвращения домой никогда не настанет. И сегодня всем некуда спешить.

Но чего-то не хватает, и это мешает нам расслабиться полностью, даже если мы не понимаем, чего именно нет.

А потом кто-то спрашивает: Где птицы?

Мы задираем головы. Прислушиваемся. Верно. Нет щебета. Нет пения. Нет воробьев, снующих друг за другом по веткам в листве. На фонарных столбах должны сидеть чайки, терпеливо выжидая, когда кто-то бросит в сторону рожок или другой лакомый объедок. Мимо могла бы пролететь ворона, хлопая крыльями, призывая своих сестер подивиться странному зрелищу: люди сбиваются в стаи в тот час, когда их обычно нигде не видать.

Но везде, где могли бы сидеть птицы, тихо. В небе пусто.

Мы не понимаем, как обойтись с этим фактом. Эта тишина гораздо непривычнее молчания наших телефонов. Без птичьих трелей мы начинаем замечать и другие странности. Солнце светит чуть ярче, чуть жарче, чем обычно в это время года. Мы осознаем, что эти приветливые лучи прямо сейчас обжигают клетки на поверхности нашей обнаженной кожи.

И облако. Одинокое облако, которое висит в зените безупречно голубого купола неба, – какое-то оно неправильное. Или все дело в том, что оно выглядит абсолютно правильным. Такое облако рисуют дети – белый ватный шарик. Оно слишком идеальное, чтобы быть настоящим.

И тут кто-то кричит, что поймал сигнал.

С нетерпением мы все проверяем девайсы. Верно. Наши карманные мирки озаряются, жужжат, дрожат в наших руках, как потерявшиеся питомцы, нашедшие дорогу домой. Невидимая архитектура восстанавливается вокруг нас. И словно по щелчку пальцев возвращается остаток недели, приближается к нам, как корабль, который несет на себе весь груз наших жизней.

Те из нас, кто удосужился взглянуть вверх, замечают, что облако тоже исчезло. Никто не говорит о его отсутствии. В конце концов, это было всего лишь облако. Они появляются и исчезают.

Большинство не медлит ни минуты. Мы спешим назад на работу, домой, надеясь обменяться новостями позже, чтобы узнать, что же тут стряслось и как нам все это понимать. Если мы и вспоминаем о молчании в ветвях деревьев, то решаем, что это одна из тех загадок природы, которая имеет вполне разумное объяснение, если мы потрудимся его поискать. Кто-то где-то знает, что это значит. Это не наша забота. Завтра, разумеется, птицы вернутся.

Алекс

Он просыпается после дозы ативана под рев самолета. Остаток дня гаснет на краю земли. В иллюминаторе видно темное полотно леса, прерываемое тут и там бледными прорезями дорог, несколько одиноких фонарей мерцают в сумерках. Должно быть, уже близко.

Где-то под ним дом, в котором он жил когда-то. Хотя ему и не верится. Его взрослая жизнь проходит далеко отсюда, и у него не было планов возвращаться.

Но потом позвонила мать насчет Эмери.

– Я говорила ей, что это не ее дело – исправлять чужие ошибки, – сказала она в трубку.

Он пытался ее ободрить. А может, просто не хотел, чтобы ему мешали.

– Я уверен, что все хорошо, мам. Возможно, она просто занята и забыла позвонить.

– Нет. Она никогда не забывает, Алекс. Мы созваниваемся каждые выходные. Я настояла на этом, и она никогда не пропускает звонок. Пусть она не говорит мне, чем занимается или как она, но она всегда звонит. Ты точно ничего от нее не слышал?

– Я бы запомнил. Вряд ли нам стоит спешить с выводами. Может, она не оплатила телефон. Мы оба знаем, что у нее нет денег.

– Я не спешу с выводами. Что-то случилось с твоей сестрой.

Загорается знак «пристегнуть ремни». Пилот объявляет, что они приземлятся в Пайн-Ридж через десять минут. Пожилая женщина рядом с Алексом откладывает в сторону книжку с головоломками и стискивает руки на коленях, большие пальцы вращаются вокруг друг друга, словно какой-то автономный механизм. Алекс не заговорил с ней за весь полет, и, кажется, даже взглядами они не встретились. Или, скорее, он избегал смотреть в глаза. Он очень хорошо научился этому за последние несколько лет – избегать людей и сосредотачиваться на работе. Пандемия превратила эту склонность почти в монашескую привычку, и даже теперь, когда ограничения сняли и мир устало погружается в то, что следует дальше, ему приходится совершать над собой усилие, напоминать себе, что за пределами его головы тоже существует жизнь.

Что ему только что снилось? Порой во сне он осознает, что спит, но это был обычный сон, который принимаешь за правду, пока не проснешься, какими бы ни были абсурдными или невероятными события в нем. Он снова был маленьким, сидел в лодке с отцом на тихом озере, обрамленном кружевом утреннего тумана, поплавки с погруженными в воду наживками едва качались на зеркальной поверхности. Они забыли взять с собой ланч, который мама собрала для них, и теперь шутили, что им придется есть то, что удастся поймать, прямо здесь, в лодке.

– А вдруг это будет резиновый сапог? – спросил он отца.

– Придется тщательно его разжевывать, – ответил Бен Хьюитт из его сна, гораздо более мудрый и невозмутимый, чем при жизни.

Алекс огляделся и увидел, что туман рассеивается. Они были в облаке, понял он удивленно, и теперь бесконечно малые капли вновь превращались в невидимый пар. Вот-вот эти призрачные, зыбкие стены поднимутся, словно занавес, и все станет видно. Они поймут, где находятся.

Его голос дрожал от восторга, он схватил отца за руку.

– Ты только посмотри, пап.

Взгляд Бена Хьюитта оставался прикован к воде, словно отец не расслышал, и Алексу ничего не оставалось, кроме как посмотреть туда же, куда и он. И тут он увидел их в прозрачной зеленой глубине. Разных размеров, оттенков, видов. Они двигались в потоке собственных непостижимых грез – грез, в которых никогда не возникало столь невозможное существо, как он.

– Нужно вести себя тихо, – сказал отец, – если хочешь, чтобы они клюнули.

Пока самолет снижается, Алекс убирает в рюкзак записную книжку, ручку и перетянутую резинкой колоду карточек, которую взял с собой, чтобы развлечься в полете. Не помогло. «Альманах песка» – самая сложная игра, над какой ему доводилось работать, целый мир со своими законами, обычаями, историей. Теперь она кажется по-детски простой по сравнению с тем, к чему он возвращается – к жизни своей сестры.

Он заселится в гостиницу и позвонит этому Митио Амано, другу Эмери, о котором рассказала ему мать. Возможно, придется взять напрокат автомобиль, доехать до Ривер-Мидоуз или до того, что осталось от городка. Он знает, что именно там Эмери проводит почти все свое время. На развалинах местечка, в котором они когда-то жили, – теперь это запретная зона. Долгое время сестра отрицала это, но мать наконец выудила из нее правду: она ходит за проволоку. Это ее одинокий подвиг по спасению животных.

Появляются посадочные огни, они мелькают в иллюминаторе все быстрей и быстрей. Алекс стискивает подлокотники, напрягаясь от столкновения с реальностью: так бывает при каждом приземлении, когда внезапно сжимаешься до мчащегося объекта в уравнении времени, пространства, массы и гравитации, в котором твои надежды и планы никак не влияют на происходящее.

И вот он проходит сквозь это мгновение, а может, мгновение проходит сквозь него. Самолет дребезжит и содрогается, замедляясь до человеческой скорости. Они прибыли.

Самое странное, вдруг понимает Алекс, что он может ткнуть пальцем в точку, когда его жизнь отклонилась от предполагаемого пути. Этот далекий край не должен был стать их домом. Его семья всего лишь проезжала мимо. А потом реальность нарушила один из собственных законов.

Был летний северный вечер: небо – глубокого синего цвета, все еще пронизанное светом, даже в столь поздний час. Они остановились на ночлег по дороге в город, до которого оставалось ехать еще три дня на машине, – в крупный центр на востоке, их новый дом. Они нашли номер в мотеле «Сонный медвежонок», побросали чемоданы, а затем пересекли шоссе, чтобы поужинать в ближайшем ресторане, который показался их матери похожим на семейный.

Алекс помнит их вещи, сваленные в кучу сразу за дверью убогой комнатенки с узкими бугристыми кроватями. Остальное их добро: мебель, светильники, кухонная утварь, отцовские инструменты и мамины книги, его комиксы и игрушки-трансформеры, плюшевые зверушки его сестры Эмери – все было в фургоне, летящем сквозь ночь, что уже опустилась на трассу впереди и только начинала вступать в свои права здесь, в Ривер-Мидоузе, в городе, ему незнакомом, вид и кисловатый запах которого ему не нравился. У Алекса голова закружилась, когда он представил себе, как трясущийся, грохочущий фургон несется сквозь мрак.

В этом тесном, ярко освещенном ресторане у трассы он почувствовал, что они уже выпали из своих жизней – словно фантики, выброшенные из окна мчащегося автомобиля. Алексу было двенадцать, почти тринадцать, он злился из-за того, что пришлось оставить дом и друзей. Но когда отец доверил ему карту и попросил следить за расстоянием, которое они проезжают в путешествии по стране, он ощутил, как внутри него растет противоречивая увлеченность. Его всегда завораживали карты, но только спустя два дня отслеживания дорог и городов, которые они проезжали, он по-настоящему начал понимать, как огромна эта земля. Имена местечек, где им еще предстояло побывать: Портидж-ла-Прери, Лейк-оф-де-Вудз, Острова Маниту, превратились в заклинания, и он повторял их про себя в пути снова и снова. Ему не терпелось приехать туда и проверить, соответствуют ли они манящему очарованию своих названий.

«Звездная забегаловка» была почти пуста в этот поздний час. Скучающая девушка за кассой предложила им занять любой приглянувшийся столик. Одинокая пожилая пара сидела, благоговейно склонив головы над красными керамическими блюдами с лазаньей, будто в молитве. Бледная темноволосая девочка примерно его возраста в темной футболке и джинсах с дырками на коленках сидела одна за столом напротив. Перед ней лежала книга, но девочка смотрела прямо перед собой, усердно грызя ноготь большого пальца так, словно это было заказанное ею блюдо. Ее глаза были тщательно прорисованы жирной подводкой. Она напомнила Алексу кого-то, но он не мог понять кого.

Когда он проскользнул на холодную изогнутую пластиковую скамейку, знакомое пустое пространство открылось внутри него – одиночество, которое одолевало его даже в кругу семьи. Ему пришло на ум, что человеку всегда приходится есть, неважно, кто ты и куда направляешься. Даже если ты убийца, колесящий по шоссе, и только что убил кого-то, тебе все равно придется притормозить и поесть, как едят все остальные. Когда он повзрослеет и будет жить один, думал он, возможно, он тоже поедет куда-то, остановится вечером в незнакомом городке, как этот, гадая: что он тут делает вдали от тех, с кем ему предстоит жить в том туманном будущем?

Из окна забегаловки виднелся освещенный рекламный щит у дороги. Три человека стояли на зеленом залитом солнцем лугу: белый в охотничьей кепке и камуфляжной куртке, сбоку от него юная азиатка в лабораторном халате и с планшетом и индеец с косичками, в шлеме и желтом сигнальном жилете. Их запрокинутые лица светились гордостью. Ниже крупными жирными буквами значилось: «НОРТФАЙР»: «МЫ НЕ ПРЕКРАТИМ ИССЛЕДОВАТЬ».

«Нортфайр». Незнакомое слово напомнило Алексу, как далеко уже они от дома. Они даже не должны были ехать по этому шоссе, но отец настоял на том, чтобы сделать крюк, потому что, когда он был маленьким, его отец однажды взял его с собой сюда порыбачить. Сегодня в нескончаемо долгом кружном пути они узнали все о той незабываемой поездке. Отец Алекса даже закашлялся, вспоминая о своем папе, который умер, когда сам он был еще подростком.

Официантка, дородная женщина с рыжими кудряшками, представившаяся как Бонни, принесла им бокалы с водой и приняла заказ. Всякий раз, когда она возвращалась на кухню, они слышали бойкий голосок мальчишки, задававшего ей странные вопросы.

– Откуда трава знает, когда ей расти?

– Может ли скала думать, как люди?

– А облака живые?

Мать Алекса решила, что это ее сынишка торчит в забегаловке, пока у мамы смена, а она заодно помогает ему с домашкой.

Вскоре Бонни вернулась с их заказом. Они ели быстро, не слишком-то разговаривая за едой. После второго дня в минивэне вместе они уже подустали друг от друга. Вид тыльной стороны морщинистой загорелой отцовской шеи все еще непрошено стоял у Алекса перед глазами, ведь ему приходилось пялиться на нее часами. И теперь, когда отец сидел напротив, Алекс не хотел смотреть и на эту его сторону тоже. Возмущение вновь росло в нем. Этот человек увез их из дома. Он забрал Алекса от друзей. Он сделал это с каждым из них.

Даже Эмери, его жизнерадостная девятилетняя сестренка, которой трудно было сидеть смирно во время еды, была необычайно тиха. Мать мягко уговаривала ее поесть, но, раз-другой вяло поковыряв макароны с сыром, Эмери отказалась от них. Легонько вздохнув, почти всхлипнув, она сникла на пластиковом сиденье и завалилась набок, головой прислонившись к окну. В это время она обычно уже спала и, должно быть, устала, как и все они после долгого дня в тесной машине. Мать и отец Алекса взглянули на нее, потом друг на друга и улыбнулись. Алекс закатил глаза.

Бонни пришла их проведать.

– Вы тут новенькие? – спросила она.

– Мы проездом, – сказал отец. Алекс заметил, как непринужденно тот растягивает слова, стараясь подражать Бонни, и его это разозлило. – Я был здесь много лет назад ребенком. С тех пор город здорово вырос. Видимо, благодаря тому, что добывающая промышленность процветает.

– Это уж точно, – сказала Бонни, покачав головой.

Двери ресторана распахнулись, и внутрь неспешно вошли трое старшеклассников в спортивных куртках и бейсболках. Один из них улыбнулся Бонни, и та кивнула ему, поджав губы, – едва заметное узнавание.

– Город уже не тот, что прежде, – подтвердила она.

– Рост – это не всегда хорошо, – сказал отец Алекса.

– Что ж, некоторые богатеют, да и город живет, – возразила Бонни. – Так что это хорошо, пожалуй.

Двое парней заняли столик, в то время как третий – высокий улыбчивый блондин – стоял у кассы и болтал с девушкой, которая смеялась и накручивала на палец прядку волос. Алекс тут же определил, что это за парень. Довольно таких, как он, насмехались и издевались над ним в школе.

Алекс переключился на еду. Он заказал чизбургер с картошкой фри, хотел к ним вдобавок рутбир, но мать сказала, что уже скоро спать, а в напитке слишком много сахара, и попросила Бонни принести ему стакан молока, будто он малышок. Когда стакан этой белой скукотищи прибыл вместе с едой, Алекс вяло отодвинул его к краю стола, твердо намерившись не притрагиваться к питью. Но, проглотив соленую пищу, почувствовал жажду. Забыв о своем решении, что происходило с ним довольно часто и в те дни без лишних сожалений, он потянулся к стакану и отпил, глядя на темноволосую девочку в углу в надежде, что та не смотрит на него.

Она не смотрела. Она уставилась на блондина у кассы, но и это Алекс тоже не хотел видеть. Его огорчало, когда девочки игнорировали его ради тех, кто не заслуживал их внимания. Но это чувство исчезло через мгновение, когда реальность объявилась и показала им свое новое лицо.

Пока самолет катится к терминалу аэропорта Пайн-Риджа, Алекс вспоминает рябь, которая пробежала тогда сквозь предметы в закусочной, – так воздух дрожит над асфальтом в жаркий день. Он услышал пронзительный визг, похожий на звук, который издают крошечные насекомые. Все в поле его сознания: запах горячего жира и жарящегося мяса, грязные жалюзи на окнах, постеры почивших кино- и рок-звезд на стенах, старая поп-музыка, игравшая из жестяных колонок, – все это осталось, но в тот же миг изменилось. Или дело было в нем. Он видел эту забегаловку из какого-то иного места, и это место было время. Очень отдаленное. Глубокая боль проснулась в нем, тоска, которую он не мог назвать, будто чувство пришло гораздо раньше события, его вызвавшего. Оно возникло на пороге его восприятия, это событие, которое случится, гора, маячащая в темноте.

Но что бы то ни было, он был не одинок. Темноволосая девочка тоже это почувствовала. Она не смотрела на него, но по ее замершей позе и застывшему взгляду он понял, что она тоже это уловила – что-то, что грядет, разворачивается с этого мгновения, пусть даже ни он, ни она не могли знать, как или когда это наступит.

Годы спустя в студии головоломок в Праге Алекс увидит картину – увеличенную гравюру художника М. К. Эшера «День и ночь». На ней две стаи птиц, утки или, может, гуси, абсолютно одинаковые, за исключением того, что одна стая черная, а другая – белая, как будто обретают форму из темного и светлого пространств между ними. Две стаи летят непонятно откуда в противоположных направлениях над ландшафтом, который тоже представляет собой негатив самого себя: те же река, поля, средневековый городок отражаются друг от друга в противоположных оттенках черного и белого. Белые птицы летят идеальным клином через ночную половину гравюры, а черные птицы точно так же летят по левой, дневной стороне. Еще больше в картине сбивает с толку то, что ландшафт и птицы возникают друг из друга: птицы и мир, над которым они парят, порождают друг друга.

От картины у него перехватило дыхание. Если оставить в стороне строгую математическую гармонию композиции, этот момент в закусочной содержал в себе невозможную, не поддающуюся расшифровке двойственность. Но чтобы по-настоящему удвоить мгновение, нельзя быть просто отстраненным наблюдателем, нужно находиться внутри образа, двигаться, как те птицы, тем же неуловимым узором: два твоих «Я» – то, что представляет тебя сейчас, и то, что грядет, – разделенные непостижимой пропастью, которая тоже ты.

В закусочной тем вечером он видел себя одним и одновременно другим, вместе с темноволосой девочкой. А потом все закончилось. Рябь исчезла. Знакомый целостный мир вернулся. Яркое освещение, звон тарелок, запах подогретого жира и кетчупа.

И никаких нитей. Никакого узора. Только предметы как они есть.

Девочка за столиком смотрела теперь на Алекса, ее взгляд был яростным и испуганным. Затем она фыркнула, выскользнула из-за стола и направилась к двери.

– Эй, привет, – тихо окликнула Алекса мать.

Она изучала его со смутной озабоченностью, словно только очнулась, мать, которая знает, что с ее ребенком что-то не так, но не понимает, что именно.

Она пробормотала:

– Ты был…

Он тряхнул головой.

– Нет, – сказал он, боясь того, что она может сказать. – Нет, не был.

Она поглядела на него еще более пристально, затем тихонько рассмеялась.

– Ну ладно, – сказала она.

Бонни подошла к столику, принесла еще воды.

– Как вы тут? – спросила она.

– Мы хорошо, – ответил отец Алекса слегка неуверенно. – Эй, только что… что это было…

– О, да, – сказала Бонни, пожав плечами. – У нас это бывает. Парни из лаборатории в «Нортфайр» называют это «рассогласованиями». Но большинство здешних зовут их просто «рябью». Это странно, но безвредно. Вам еще что-нибудь принести?

– Только счет, спасибо.

– Оставлю его на кассе. Оплатите, когда будете уходить. Хорошего вечера.

Когда Бонни ушла, отец Алекса со сдавленным вздохом вытащил портмоне. Все, что касалось денег, вызывало у него такую реакцию.

– Так, народ, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Заводим мотор. Алекс, буди сестру.

Эмери свернулась клубочком в уголке скамьи, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Он не понимал этого тогда, но Эмери была красивым ребенком, с тонкими светлыми волосами, молочной, почти прозрачной кожей, большими светло-голубыми глазами. Для него она была всего лишь младшей сестренкой, скорее надоедой, чем кем-то еще, особенно в эти дни. Ему хотелось убраться отсюда, поразмыслить над тем, что произошло. Наедине с собой, как он обычно делал, когда жизнь и мир сбивали его с толку. Эмери, как всегда, его задерживала.

– Ну же, – сказал он, тряся ее за руку. – Мы уходим.

– Ты должен разбудить ее, милый, – сказала мать.

– Я пытаюсь.

Он тряхнул руку Эмери сильнее.

– Прекрати притворяться, идем.

Отец стоял у кассы, расплачивался. Мать обошла стол с его стороны, помогла ему выбраться, нагнулась над дочерью и откинула назад ее волосы. Эмери порой прикидывалась спящей, когда не хотела участвовать в семейных делах или когда было уже поздно и ей говорили идти в постель. Однако она не слишком-то умела притворяться, поскольку была очень подвижной. Легкий толчок локтем или щекотка вынуждали ее закончить игру. На этот раз она не просыпалась.

Эмери все еще спала или была без сознания, когда они принесли ее в местную больницу. Ее забрали в смотровую, а потом дали койку. Мать Алекса убедила врачей, чтобы ей разрешили остаться на ночь, на случай если Эмери очнется.

Алекс с отцом вернулись в мотель. Бен Хьюитт все повторял, что они делали с тех пор, как прибыли в Ривер-Мидоуз. Ему требовалось понять. Решить эту загадку. Ему всегда нужно было решать загадки. И чинить сломанное.

– Ты выпил стакан молока за ужином, – хрипло произнес он из ванной с полным ртом зубной пасты. – И Эмери тоже, полагаю. Да, наверняка. Мама не позволила бы ей газировку так поздно. Ни за что. Малышка и так словно заводная.

Алекс не ответил. Он лежал на одной из двух кроватей, подложив под голову подушку повыше, и смотрел серию «Космопсов». Он ее уже видел, но все равно сосредоточился на ней, потому что хотел, чтобы отец перестал разглагольствовать и оставил его в покое. Он тоже беспокоился за Эмери, но хотел держать отца на расстоянии, насколько это возможно. В конце концов, это была его вина, это он привез их сюда.

Отец сплюнул в раковину.

– Но от молока такого не бывает, – сказал он, споласкивая зубную щетку. – Да и от любой еды. Это не… То, что случилось с Эмери, – не пищевое отравление. Пожалуй, и не аллергия. Нет, у нее никогда не было аллергии, насколько я помню. Нет, это не оно. Я слыхал всякое про этот город. Руда, которую здесь добывают, – призрачная руда или как тут ее зовут. Она, похоже, очень редкая, но вряд ли так уж отличается от остальных ископаемых. Угля. Нефти. Газа. Верно? Если подойдешь к ним слишком близко, вдохнешь их, они могут проникнуть в твои поры, легкие, навредить тебе. Разумеется. И все же места разработок в милях отсюда, сюда ее частицы не долетают. Как руда могла спутать чье-то сознание здесь? Так ведь? Нет, как-то не складывается. Это тоже можно исключить. И еще эта рябь. Как там, Бонни сказала, ученые ее называют? Разбивания?

– Рассогласования, – Алекс не удержался и поправил его.

– Верно. Она сказала, это безвредно. И с нами ничего не случилось. Так что опять не сходится. А ты что думаешь?

Отец вышел из ванной и принялся распаковывать свои вещи, все еще болтая, рассуждая вслух, как он делал всегда, когда требовалось решить проблему. Алекс знал, что отец пытается не замечать свои страхи, оставаться оптимистом и мыслить рационально в кризисе, изо всех сил старается придерживаться рутины: поддерживает беседу, чистит зубы, раскладывает рубашки и носки, но Алекс презирал его за это – и еще за то, что ужас, звучавший в оттенках отцовского голоса, подкрадывался и к нему, усиливал его собственный страх.

– Я не знаю, – наконец ответил Алекс. Он не отрывал взгляда от телеэкрана, от яркой суматохи любимого мультфильма, безумной получасовой рисованной звериной буффонады с элементами сатиры, по правде говоря, не совсем детской, даже если сперва и могло так показаться: она была напичкана остроумными отсылками к поп-культуре и политике, которые Алекс по большому счету не понимал, хотя часто смеялся, делая вид, что просек. Чтобы поспевать за сюжетом, требуется внимание.

Но он не поспевал. Он все еще думал о том мгновении в закусочной, гадал, повторится ли оно еще, превратит ли знакомый мир в странное отражение самого себя. И его самого тоже. И его ужасала мысль, что Эмери может так и не очнуться. Мы даже не должны были сюда приезжать, в этот дурацкий странный городок, думал он. Мы должны были ехать, куда ехали. Нет, мы должны были повернуть домой. И все же в это же самое время больше всего на свете он хотел вернуться в ту, иную реальность, в которую он ненадолго вступил, снова встретить иного себя. И узнать, если это возможно, кем была для него та девочка. Или кем она могла бы для него быть.

– Когда я почувствовал, как эта рябь прошла сквозь меня на секунду-другую, то подумал только: «Эй, что за…», – сказал отец Алекса. – И все. С тобой ведь тоже ничего не случилось?

– Нет.

Отец сложил покрывало на своей постели.

– Мама сказала тебе что-то, перед тем как Бонни подошла с водой.

– Ничего она не говорила, – ответил Алекс.

Один из космопсов, Баркли Ровер, отправился в космос на прогулку и провалился в черную дыру, которая растягивала его, как мягкую ириску.

– Нет, говорила, – настаивал отец. – Она ведь сказала что-то про тебя?

Алекс пожал плечами.

– Не помню.

Баркли спасли из черной дыры, теперь он лежал бесформенной кучей, клубком собачьих спагетти.

Отец Алекса выдавил из себя ухмылку.

– Ладно, я заметил, как ты поглядывал на ту девочку за соседним столиком. Она ведь хорошенькая, а?

Произнеся это, он сразу нахмурился и отвернулся. Пытаясь разрядить обстановку, он дал Алексу возможность огрызнуться: у них не принято было обсуждать такое. Хотя начиналась новая серия «Космопсов», которую Алекс очень хотел посмотреть, он выключил телевизор, перевернулся на бок лицом к двери, натянул на себя одеяло. Он был вынужден оставаться с отцом в этом душном, тесном номере мотеля, пропахшем сигаретным дымом и чистящими средствами, но он хотя бы мог повернуться к нему спиной. Постельное белье было жестким и пахло незнакомо, не как домашнее. Подушка грубо касалась его щеки и в то же время была слишком тонкой, чтобы поддерживать голову. Совсем не как его подушка, которую оставили на заднем сиденье фургона в суете из-за Эмери. Но ему не хотелось выходить за подушкой, ведь тогда пришлось бы просить у отца ключи – ни за что!

– Да, пора на боковую, – сказал отец после долгой паузы. – Уверен, завтра все наладится. Нужно быть оптимистами. Все разрешится само собой.

Алекс не ответил. Отцовский матрас по-дурацки заскрипел, когда Бен тяжело опустился на свою кровать и завертелся, укладываясь. Он выключил светильник, громко вздохнул.

– Доброй ночи, сынок, – сказал он.

Алекс решил выдержать достаточно долгую обвиняющую паузу, а потом уже было поздно отвечать.

Он лежал, прислушиваясь к отцовскому дыханию, стараясь и сам дышать как можно тише. Ему хотелось, чтобы отец его даже не слышал, как будто обычные звуки засыпания стали бы своего рода уступкой. Пусть слушает тишину и гадает, не один ли он в комнате. Но в итоге впечатления от долгого дня и того, что случилось в закусочной, разрушили остатки его угрюмой решимости. По мере того как сонливость просачивалась сквозь трещины, несвязанные слова и образы всплывали из темноты, осколки и вспышки дня смешивались с искорками мысли, которая появлялась и исчезала так быстро, что он едва мог ее уловить.

Из этих обломков начала складываться история. «Космопсы». Он с семьей попал в эпизод «Космопсов» – с мамой, папой и Эмери. Они помогали семейству Роверов, после того как их корабль разбился на улице перед мотелем. Хотя мотель был больше похож на их прежний дом. Вообще-то это и был их прежний дом, теперь он это видел, – тот, в котором они жили, пока отец не потерял работу и не нашел новую на другом конце страны. Семейство Роверов переезжало вместе с ними, Баркли и Колли Роверы с детьми, Фетчем и Лулу, и их робокотом Спамом. Но что-то случилось со Спамом. Его процессоры поломались, если судить по его походке: она была дерганой и неправильной и из него выпадали обломки металла. Алекс следовал за Спамом, подбирая за ним детали, пока тот шатался по комнате. В его руках блестящие металлические обломки чернели и начинали дымиться, как раскаленные угли. Было больно, но Алекс не мог их бросить. От него зависело спасение Спама. Кто-то спросил его, нужна ли ему помощь, и это была та темноволосая девочка из закусочной, но она уже изменилась. Она стала старше и дружелюбнее. Алекс ответил, что все хорошо, но добавил, что не знает, что происходит со Спамом, и он очень устал, и спросил, не поможет ли она предотвратить его распад. Девочка не ответила, но подтащила к нему складной стул, и Алекс сел. Затем она дала ему стакан воды. Он бросил в него горящие кусочки металла один за другим. Вода шипела и испарялась, а детальки вновь становились идеально блестящими.

– Это должно помочь, – сказала девочка.

Она заговорила с ним. А потом он понял.

– Это ведь сон, – сказал он.

Он огляделся. Девочки не было. И всех остальных тоже. Вдали в коридоре обнаружилась комната, которую он прежде не заметил. Из открытой двери лился удивительный голубой свет, от одного вида которого его переполняло счастье. В комнате журчала вода, словно с этой части дома сняли крышу и вместо потолка было небо.

А потом Алекс вновь оказался в номере мотеля, внезапно проснувшись. Он слышал мерное дыхание отца. Неоновая вывеска отбрасывала голубой свет на оконные занавески. Снаружи в ночи шел дождь.

Дневник на любую погоду № 25

17 июня, 15:10, подъездная дорога к разработкам «Нортфайр»

Ливень не стихает. Пережидаю его в заброшенном бьюике «Скайхок». Дверей в нем нет, как и стекол в окнах. Я смогу вовремя услышать или увидеть то, от чего нужно убежать.

Едва забравшись на переднее сиденье, я подумала о брате. Сначала не поняла почему, а потом вспомнила: эта машина была здесь еще до того, как все пошло не так. Мы наткнулись на нее еще детьми, в то лето, когда приехали в Ривер-Мидоуз. В одну из наших вылазок. Ну, моих вылазок. Алекс шел за мной, ему приходилось. Родители настаивали, чтобы он следил за мной, куда бы я ни пошла.

Нас восхитила эта ржавая развалина. Алекс притворился, будто ведет машину, будто мы едем в отпуск. А потом мы услышали звук из бардачка, глубокий, низкий гул, который отдавался у меня в животе и в груди. Он словно исходил из меня самой.

Помню, я потянулась к ручке ящика. Алекс закричал, чтобы я этого не делала. Но я открыла. Я знала, что производит этот звук, и хотела это увидеть.

Алекс сбежал. А я осталась.

Ни одна пчела меня не ужалила. Они ползали и жужжали возле своего улья, будто не зная о том, что я рядом, а может, им это было неважно. Думаю, тогда я впервые ощутила это: вокруг нас целый мир, который не знает о нашем существовании, а может, ему просто нет до нас дела.

Только что снова проверила бардачок. Пусто. Пчел уже давно нет.

Клэр

Когда она, сонная, с остальными пассажирами покидает самолет, ее внимание привлекают два человека впереди на телескопическом мосту. Она не заметила их в самолете: женщину средних лет и мальчика-подростка. Они держатся за руки, что кажется ей странным. Другой рукой мальчик сжимает ручку маленькой переноски для животных, в которой кто-то сидит. На мгновение заслонявшие их фигуры смещаются, и Клэр удается присмотреться. Это крошечный песик, он положил голову на лапы. Малыш не гавкал и даже не скулил весь одиннадцатичасовой полет. Потом она приглядывается получше: есть в этом спящем псе какая-то чрезмерная неподвижность, – и Клэр понимает, что это необычайно реалистичная мягкая игрушка. У мальчика, видимо, сильный страх полетов, может, и аутизм. Так его успокаивают в незнакомой, пугающей обстановке – дают ему о ком-то заботиться. И это объясняет, почему они с мамой держатся за руки.

Клэр гадает, каково это – путешествовать с кем-то, кто настолько от тебя зависит, с кем-то, кого никогда нельзя упускать из виду, о ком нельзя перестать беспокоиться. Но она устала, и к тому же вряд ли стоит усилий воображать ситуацию, в которой она никогда не окажется.

Сквозь усеянное каплями дождя окно монорельса она смотрит вниз на каньоны промышленных комплексов, рынки под открытым небом, железнодорожную станцию, синусоиду канала. В узких промежутках, разделяющих перенаселенные многоэтажки, она замечает море – гладь тусклого, помятого листа металла. Рельс парит над шоссе, забитым машинами, которые, похоже, не движутся, будто время замерло в мире под ней. Юноша с обнаженным торсом танцует на крыше автомобиля, а может, машет кулаками в приступе бешеной ярости – трудно разобрать с такой высоты.

Слишком много объектов для восприятия. Для осмысления. Она отворачивается от окна и листает путеводитель, в который почти не заглядывала, хотя она здесь, чтобы его обновить. В нем есть все, что современный путешественник привык ожидать от путеводителя, и все, что ему, казалось бы, надо: глянцевые страницы с обилием цветных фотографий, искусно нарисованные карты разного масштаба, лаконичные содержательные вставки о любопытных местных обычаях, достопримечательностях, флоре и фауне. Если б только такие книги действительно готовили вас к тому, что случится по прибытии.

Одна из вставок привлекает ее внимание.

Некоторые островитяне до сих пор носят на шее маленький полый предмет, называемый «квит», – глиняный или медный, на кожаном шнурке. Квит напоминает шарик для заваривания чая, и обычно в нем содержится щепотка земли из местности, где родился человек, хотя кто-то хранит в нем крохотные косточки животных или части растений – семена или высушенные лепестки цветов. Изначальное предназначение квита – предмет этнографических споров, но, возможно, это талисман, защищающий от утопления.

Она не видела никого, кто носил бы такое, – пока нет, но, может, местные скрывают их от чужих взглядов, чтобы избежать неловких вопросов иностранцев.

Поезд мягко останавливается – раньше, чем она ожидает, но оказывается, они еще не достигли района гостиниц. По громкой связи объявляют, что дальше пути закрыты на ремонт и все пассажиры должны пересесть в автобусы.

Клэр с рюкзаком катит за собой чемодан и вместе с остальными выходит на слишком узкую платформу. Повсюду развешаны указатели, информирующие, какие автобусы едут к каким гостиницам, и вокруг шумно, тесно, нервно: люди кричат и толкаются, протискиваются к заветной цели. Клэр старается, насколько возможно, держаться в стороне.

Остаток пути проходит в тряском, пропахшем плесенью старом автобусе, который, похоже, вывели со стоянки специально для этой задачи. Из окон в разводах ничего не видно, кроме тротуаров, по которым текут ручейки дождевой воды, да толп сгорбленных, безликих людей, спешащих под зонтами. Разгар дня, но уже темно, как в сумерках.

Она сидит рядом с пожилым британцем, который моментально принимается с ней беседовать. Где бы она ни путешествовала, люди, совершенно ей незнакомые, решают, будто ей можно довериться. Они подсаживаются к ней в залах ожидания аэропортов, на автобусных станциях, в хостелах, в кафе и тут же начинают рассказывать свои истории. Может, она слишком хорошо научилась быть пустой страницей. Раз нечего прочесть, люди начинают писать.

Старик говорит, что приехал навестить бывшую жену, Эбигейл. Они развелись несколько десятков лет назад, и она эмигрировала сюда с их сыном к новому мужу, главному редактору на ТВ. Он был неплохим человеком и хорошим супругом, но умер три года назад от рака поджелудочной железы. Старик поддерживал дружеские отношения с бывшей женой все эти годы. Теперь у нее болезнь Паркинсона, она живет в доме престарелых и больше не может путешествовать, хотя когда-то очень это любила. И чем более далеким и непредсказуемым оказывалось путешествие, тем ей было лучше. Сам он уже на пенсии, работал в инженерно-строительной компании, которую помогал основать сорок лет назад (они разработали Барьер Темзы, но это отдельная история), и теперь навещает Эбигейл, когда выдается возможность. Ей сейчас одиноко. Их сын переехал в Кейптаун, у него напряженная, важная работа в сфере морского права и молодая семья, о которой нужно заботиться.

– Бурные деньки Эбби уже в прошлом, – вздыхает старик. – Но она любит слушать о моих приключениях. Хоть это я могу ей дать. Хорошую историю.

Он принимается рассказывать Клэр одну из таких историй, из путешествия по Южной Африке несколько лет назад, когда он навещал сына и двух внуков. Они чудесно провели время, наблюдая за китами возле Хермануса, но потом дети его чересчур утомили, и он решил в одиночку поехать в Зимбабве, к водопаду Виктория. В конце концов, может, это его последний шанс увидеть это чудо природы. Давний пункт в списке «Что мне хочется повидать», верно?

Он забронировал рейс до Ливингстона и заселился в старый охотничий домик в колониальном стиле, переоборудованный в роскошный отель. Гостиница стояла так близко к водопаду, что постояльцы слышали его раскатистый рев днем и ночью. Его можно было даже почувствовать, если положить ладонь на один из камней, которыми вымощен дворик гостиницы.

Однажды вечером после восхитительного обеда (жареный куду и отбивные из вепря) он вышел на террасу, где выпивал и смотрел на реку. Он просидел там довольно долго и уже начал клевать носом над закатным коктейлем, когда кто-то закричал: «Там слон!» Что ж, это тут же его взбодрило. Он еще не видал диких зверей в этой дорогостоящей поездке. Взглянул туда, куда смотрели и тыкали пальцами остальные.

Слон переходил реку.

Туристы повскакивали с кресел и поспешили вниз, на аккуратно подстриженный газон, к берегу, некоторые еще держали в руках напитки. Он пошел с ними, конечно, уже прикидывая, как превратит это в увлекательную историю для Эбби, когда увидит ее снова.

– И вот он стоял, – говорит старик. – Во всей красе.

Слон медленно переходил бушующую Замбези на расстоянии меньше поля для крикета от брызг и грохота величайшего водопада Африки.

Позже старик узнал, что слон пытался перейти в Замбию, – река разделяла здесь две страны. Скорее всего, он стремился убежать от браконьеров, которых стало больше в последние годы социальных потрясений и экономических кризисов (ружейные выстрелы со стороны Зимбабве стали привычным звуком в этой местности, одним из немногих, способных заглушить постоянный рев водопада). Двое слонов поменьше и помоложе ждали на берегу старшего, более опытного спутника, пока тот искал брод. Слоны переходили здесь реку с незапамятных времен, но в тот день уровень воды значительно поднялся, а течение ускорилось. А на замбийской стороне новехонький пятизвездочный отель построили прямо на тропе, по которой ходили дикие звери, и животные, пытавшиеся пересечь реку, были вынуждены отклоняться и идти менее знакомым и более опасным путем.

Старик наблюдал за слоном, выжидал с остальными постояльцами, персоналом гостиницы и сотрудниками службы охраны животных, которые прибыли, когда началась суматоха. Слон топтался, выходил из воды и пробовал брод снова, нырял, барахтался, находил твердую почву под ногами и снова ее терял, его сносило течением, но он удерживался на краю пропасти. Люди фотографировали, подбадривали слона, гневно кричали, что нужно что-то делать. Кто-то плакал.

Понимал ли несчастный зверь свое положение? Знал ли он, что ждало его, если у него не получится найти брод? Должно быть, да, иначе бы он просто нырнул и поплыл.

Но слон так не сделал.

– Думаю, он считал, что у него нет выбора, кроме как перейти здесь, на виду у людей, – сообщает старик Клэр. – В смысле, людей без ружей. Будто он знал, что наше присутствие – хоть какая-то защита.

Когда слон прочищал от воды хобот, он трубил младшим, ждавшим на берегу, – утомленный рев, почти вопль, и те отвечали ему пронзительными криками. Должно быть, он наставлял их держаться подальше от воды. Или сообщал, что еще не сдался.

Слон добрался до последнего каменного островка у замбийского берега, нырнул в последний поток, за которым ждала безопасность. Люди обрадовались и зааплодировали. Но долгая борьба далась слишком нелегко. У него больше не осталось сил сражаться с течением.

Все они в ужасе увидели, как слон беспомощно перевалил через край водопада в бурлящий хаос, прозванный Кипящим котлом.

Несколько дней спустя труп слона нашли ниже по течению реки, его прибило к стороне Зимбабве, уже без бивней.

Когда старик заканчивает рассказ, Клэр отвечает уместными фразами сожаления, но изучает его пристальнее, после того как он поделился этой трагической историей о напрасной смерти животного. Она гадает, случайная ли это встреча в маршрутном автобусе по пути в гостиницу или же нечто большее.

– Никогда не видела слона, – говорит она вежливо, словно этот пробел в своем опыте ей неинтересно заполнять. – В смысле, вживую.

– Никогда?

– В городке, где я выросла, не было зоопарка, да и после я их не посещала.

Он спрашивает, откуда она. Она называет настоящий город на случай, если кто-то сидит у нее на хвосте. В этих поездках она поняла, что лучше сводить ложь к минимуму, чтобы тебя не поймали на ней и ты не попалась в свои же сети. Он слышал о ее родном городе, как и большинство людей, даже если они не смогли бы найти его на карте. Он удивленно моргает, но ведет себя сдержанно и не продолжает тему.

– Итак, что привело вас на этот топкий остров? – спрашивает он.

– Я обновляю туристический путеводитель, – отвечает Клэр, затем решает раскрыть больше подробностей, – редактор хочет добавить в новое издание материал об опасном туризме.

Она надеется, что этого хватит. Чтобы поддерживать легенду о себе как о писательнице, ей стоит быть поразговорчивее, задавать вопросы, даже разнюхивать, но сейчас ей не удается найти на это силы. Начнет стараться, когда прибудет на место. А пока говорит себе, что она еще в пути, так что это не в счет.

Старик поднимает белые пушистые брови.

– Ах да. Полагаю, это и впрямь опасное место, хотя я приезжаю сюда уже много лет и мне не приходило это в голову. Конечно, сейчас ведь нигде не спокойно? Беды случаются постоянно и повсюду, и все они так или иначе связаны между собой. Мы живем на одной планете, нравится нам это или нет. От этого не убежать. И ко всему прочему, эти облака. Те, что состоят из наноботов или как их там, созданные для починки нарушенной атмосферы. Боже правый. Облака, которые можно хакнуть, – это была блестящая идея. Посылаешь их куда нужно, заставляешь проливаться дождем тогда и так, как хочешь, искусственно осветляешь их, чтобы они отражали свет и жар обратно в космос. Что же могло пойти не так?

Он фыркает.

– Наконец-то они признают, что некоторые облака перестали отвечать на команды диспетчеров. Кто-то удивился? У воздушного змея оборвалась нить, и теперь эти боты, эти одичавшие облака, как их называют, бродят по небу, делают, что им вздумается. Они могут вызывать больше бурь или усиливать их. Они могут задерживать испарения воды или менять состав газов в атмосфере. Никто не знает.

Она слыхала об этом в своих путешествиях, но не обращала внимания. Для нее идея об устойчивых, нерассеивающихся облаках с собственными загадочными мотивами звучала как очередная безумная теория заговора.

– Конечно, я ничего в этом не понимаю, – говорит старик. – Вся эта облачная заваруха для меня весьма туманна.

Он усмехается собственной шутке, его глаза влажнеют от старческих слез.

– При этом не то чтобы, – добавляет он, – у нас не получалось успешно решать проблему разрушительных приливов. Можно сказать, что Барьер Темзы – весьма дальновидное дело.

Он находит способ свести беседу к своему очевидно величайшему жизненному достижению и продолжает в утомительных подробностях описывать трудности и преимущества знаменитого проекта по защите города от наводнений. Когда он заканчивает, Клэр решает, что это все же была случайная встреча.

В фойе гостиницы «Регентский трезубец» по-монастырски тихо. После дождя и тряски в автобусе Клэр кажется, будто она забрела в зачарованный грот.

За стойкой ожидает портье – весь в черном, склонился к компьютеру, словно священник над молитвенником.

Пока Клэр регистрируется, по мраморной столешнице к ней подъезжает небольшой стенд с туристическими картами. Над головой раздается перезвон, она оглядывается и видит, как дрожат на люстре капельки хрусталя. Клэр вспоминает, что она на острове, по которому часто прокатываются землетрясения, и ее сердце сжимается. Она хватается за край стола. Это и впрямь происходит. Возможно, это оно.

Когда дрожь стихает, портье говорит, даже не взглянув на нее:

– Уже неделю так.

Клэр старается выровнять дыхание.

Он передает ей ключ-карточку, а также плоский квадратный пластиковый конверт, похожий на упаковку презерватива.

– А это?..

– Пластырь на кожу, мэм, вам следует наклеить его, когда заселитесь, – речь портье искажает смутный местный акцент. – Это обязательно для всех, кто остается дольше недели. Приносим извинения за неудобство.

– Хотите сказать, я должна носить это. На своем теле.

– Все время визита, да. Это абсолютно безопасно. Большинство людей говорят, что даже перестают замечать его спустя время. Это поможет привыкнуть к воде из-под крана и к частицам в воздухе. Иная среда, понимаете. Всего лишь мера предосторожности. Инструкция на упаковке.

Она где-то слышала о том, что такое может стать правилом в ближайшие годы, по мере того как планета приближается к экологической катастрофе. Это называется прайминг. Она и не думала, что кто-то это уже практикует.

Она сует упаковку в сумку и проверяет стенд с картами. Пожалуй, хорошая мысль. Берет одну.

– Они устарели, – говорит портье. – Недавно произошло много изменений. Некоторые прибрежные дороги закрыты.

– Из-за ремонта?

– Из-за воды.

Древняя цивилизация острова исчезла примерно за 4 тысячи лет до нашей эры в результате геологических сдвигов и изменения дна океана. Утверждается, что жестко стратифицированная империалистическая культура ускоряла свое уничтожение, вырубая деревья на острове и истощая остальные и без того скудные природные ресурсы ради бесконечных войн с соперничающими приморскими странами в Северной Африке и Средиземноморье. Пока не произошло землетрясение, из-за которого быстро затопило большую часть острова.

Только вообразите: цивилизация на головокружительной высоте своей гордыни, могущества и влияния вдруг полностью исчезает. Земля содрогается и прогибается. Разверзаются пропасти, проглатывая целые здания и улицы. Языки пламени взметаются до небес, формируя душные кучевые облака, осыпающие землю градом. Крики умирающих раздаются в наполненном пеплом воздухе. И когда горстке выживших кажется, что худшее уже позади, приходит Великая волна. Когда все заканчивается, треть острова навек уходит под воду.

Единственное сохранившееся свидетельство об этом легендарном катаклизме содержится в двух философских диалогах, записанных греческим философом Платоном, который сообщает дату трагедии – 9 тысяч лет до нашей эры, ошибочно утверждая, что море затопило весь остров. Однако остров оставался почти необитаем многие столетия вследствие вулканической активности, за исключением небольшого сообщества коренного населения – у’Йой – на северном берегу. Легенды об этой затерянной атлантической цивилизации существовали и в классическую эпоху, пока остров не открыли заново португальские мореплаватели в XIV веке, назвав его Joia Verde (Зеленое сокровище) и заявив права на него от имени своего короля.

В следующие века остров становился разменной монетой в колониальной игре в духе «музыкальных стульев»: за него сражались, его оккупировали и переименовывали по очереди Испания (Тритон), Нидерланды (остров Кальмара) и на непродолжительное время Франция (Наслаждение). В период Наполеоновских войн два главных порта, Атлантическая гавань и Астерия, были разбомблены и практически разрушены британским флотом. В 1821 году остров наконец перешел к Британии в рамках мирного договора Корво, и его изначальное имя было восстановлено. Колония оставалась изолированным стратегическим форпостом с преимущественно аграрной экономикой, пока в 1946 году не была обретена независимость: тогда к власти пришла партия «Новое возрождение», выступавшая за развитие острова. Его экономический и технологический подъем за последние несколько десятилетий поразил весь мир.

И в течение всего этого времени продолжались землетрясения, ураганы и извержения вулканов – вечные напоминания о смерти, которые воспитали этот народ, сделали его таким, каков он есть. Риск и непостоянство помогают островитянам лучше ценить жизнь, стремиться к невозможному.

– Все рушится, – сказал недавно новая знаменитость Афродэдди Элеганза, – и это и есть в своем роде наша религия.

Оставшись в одиночестве в своем номере, она тут же бежит блевать в туалет. Это нервы, так с ней случается всякий раз на новом задании. Она приучила себя справляться с тревогой сразу и двигаться дальше. Она знает, зачем она здесь, но это все. Может пройти несколько часов или дней, прежде чем кто-то свяжется с ней и даст координаты и время передачи товара. Ей остается только ждать и занимать себя делом – обновлением путеводителя.

Вид с балкона скрывает туман – лишь редкие красные огоньки мерцают на крышах неразличимых небоскребов. Ей не видно моря, но она слышит его или воображает, что слышит, в кратких затишьях городского шума. Она напрягает слух и чувствует, как длинная ледяная игла проникает в ее мозг сквозь темя. Долгие перелеты всегда заканчиваются для нее так. Лекарство от этого – горячий душ.

Она включает краны в душевой кабинке, и из труб раздается стон, словно мертвец пробуждается ото сна. Она отступает в испуге. Затем придвигается ближе. Вода светло-медного оттенка то хлещет, то течет тонкой струйкой. А может, в такой окраске виновато до странности приглушенное освещение ванной. Клэр зачерпывает в ладонь брызжущую воду, нюхает. Металлический солоноватый запах. Раздумывает, не позвонить ли портье, попросить, чтобы прислали кого-то взглянуть. В итоге не звонит, а просто встает под неровный поток, настолько горячий, что едва терпит.

Фен сломан. Она может попросить работающий, но сейчас не хочет даже краткого контакта с человеком, который доставит прибор к двери. Пока волосы сохнут, она проверит почту. Клэр растягивается на кровати и открывает ноутбук, но связи нет. На этот раз она все же звонит портье, и ей говорят, что вайфай не работает. Похоже, буря повредила где-то важный кабель.

Этот город знаменит технологическими чудесами, но пока ей кажется, что она вернулась в далекое прошлое.

Одеваясь к ужину, она вспоминает о маленькой упаковке, берет ее из ящика и прищуривается, разбирая мелкий шрифт.

Кожный защитник

Акклиматизирует и помогает привыкнуть к среде.

Рекомендован при визитах дольше недели. Вымойте кожу перед наклеиванием пластыря. Снимите защитный слой и наклейте пластырь на плечо, внутреннюю поверхность бедра или живот. Не наносить пластырь на лицо или гениталии. Не глотать. Возможно временное обесцвечивание кожи. Не снимать: пластырь отпадет сам через 4–6 недель.

Никакого описания действующих веществ, только телефонный номер и URL для более подробной информации или помощи в случае аллергической реакции.

«Аллергическая реакция». Да они издеваются! Как эта штука действует? Клэр бросает упаковку на покрывало. Ни за что. Акклиматизируется по старинке, просто находясь здесь.

Заканчивая одеваться и поправляя прическу перед зеркалом в ванной, Клэр бросает взгляд на ручеек воды медного цвета на полу душевой кабины. Ты в этом мылась. Находит конвертик, разрывает его и вынимает квадратный пластырь. На одной его стороне голубая гелевая поверхность. Клэр снимает прозрачный защитный слой, подносит гелевой стороной к носу и нюхает. Пахнет как обычный пластырь – один из вечных запахов детства, которые сразу погружают тебя в далекие воспоминания. Вот ты весь день играешь на улице коротким северным летом. Бегаешь, прыгаешь, падаешь с велика, царапаешь коленки. Кем она была тогда, да и она ли это? Она не может связать ту маленькую девочку с человеком, которым стала.

Она прижимает пластырь к левому плечу. Чувствует прохладу, потом – легкое онемение, будто нанесла на кожу крем после укусов насекомых.

Она ужинает в ресторане гостиницы, положив возле тарелки раскрытый путеводитель и записную книжку с проволочным переплетом, чтобы набросать расписание на следующие несколько дней. В качестве основного блюда она выбирает амбари, которое рекомендует ей величавый седеющий официант: тушеный морской анемон, фаршированный муссом из палтуса и рисом, окрашенным в иссиня-черный цвет чернилами кальмара. Это не похоже ни на что из того, что она пробовала где-либо прежде, и потому она ест медленно, гадая, что эта еда говорит ей о живущих здесь людях. Все, что приходит ей на ум, – безотчетная тоска, которая, как она подозревает, в основном принадлежит ей самой. В ее голове возникает образ замерзшего океана. Покров серого льда, будто твердый металл, а под ним – черные глубины.

Она заказывает второй бокал домашнего вина. На нее это не похоже. Она себя балует. В путеводителе есть заметка, способная напомнить Клэр, зачем она все-таки здесь, но она избегает смотреть туда с тех пор, как приземлилась. Ей и не нужно – она читала ее так часто, что знает почти всю наизусть.

В древнем тропическом лесу, еще растущем на западном склоне вулкана, живет сапфировая лягушка, редкая амфибия красивого оттенка: она обитает у ручьев и во влажной гниющей листве на лесном войлоке. Этот вид относится к семейству Hylidae, квакш, взрослые особи достигают от 3 до 6 сантиметров в длину, с короткими лапками, расположенными под прямым углом от туловища, с тупоконечной головой и рудиментарным хвостом, который часто остается после стадии головастика. Главная отличительная черта лягушки – отметины цвета индиго, зачастую усыпанные мелкими золотистыми или медными веснушками. Это долгожитель среди амфибий: предполагается, что некоторые особи доживают в дикой природе до двадцати пяти лет и даже более.

Хотя сапфировой лягушке и так грозит потеря ареала обитания, она уже оказалась на грани исчезновения в результате незаконной торговли частями животных. Яркая кожа лягушки (отпугивающая других зверей, но лишь слегка ядовитая для людей) ценится как компонент народных снадобий в Юго-Восточной Азии и в других регионах. Шкурки сушат, растирают в порошок и добавляют в эликсиры, которые, как считается, способствуют долголетию. В результате численность популяции значительно сократилась, несмотря на новые строгие законы, направленные против контрабанды животных: одно из недавних дел завершилось приговором к тюремному заключению на семь лет.

Клэр замечает, как колотится ее сердце. Она залпом допивает остатки вина, оплачивает счет и, когда возвращается в фойе, решает совершить вечернюю прогулку. Осмотреться, по-настоящему поговорить с людьми, уделить время работе, ради которой она якобы приехала, пока ждет дальнейших инструкций с той стороны. В фойе она вспоминает, что должна позвонить Артуру, издателю, сообщить, что она на месте.

Но телефон не ловит сигнал.

Клэр останавливается посреди фойе, внезапно растерявшись. Свет снаружи – блекло-зеленой морской волны. Она перебрала вина. Или недобрала. Который час? Час, когда сверка с наручными часами ни о чем тебе не скажет.

Внезапно перед ней открывается бездна. Она балансирует на краю, едва дыша.

Кто-то узнал, зачем она здесь. Для чего она сюда прибыла. Должно быть, ее вычислили. Тот старик в автобусе с неожиданным рассказом о слонах и контрабандистах. О фауне под угрозой исчезновения и людях, которые наживаются на ней. Это не может быть случайностью. Наверно, кто-то уже сидит у нее на хвосте, следит за каждым ее шагом.

Она опускается на один из красных кожаных диванов. Спина прямая, стопы твердо стоят на полу. Глаза закрыты. Дыши.

Что, черт возьми, происходит? У нее порой слегка пошаливают нервы, и она научилась отгонять тревогу, не задумываясь. Но это. Что бы то ни было, это чувство накатывает волнами, одна за другой. Дыши. Она всегда говорит себе, что ей нужно быть слегка взвинченной, чтобы оставаться собранной, наготове. На своих первых заданиях она принимала таблетки, когда ее потряхивало, но ей не понравилось, что лекарство затуманивало сознание, замедляло реакцию, делало ее склонной к бесполезному витанию в облаках. Она не взяла таблетки в эту поездку. Пожалуй, это ее ошибка.

Осмотрись. Веди себя нормально. Дыши, черт бы тебя побрал!

Мужчина и женщина входят в фойе с улицы. Возможно, местные, судя по одежде и по тому, как по-хозяйски они двигаются, словно это их собственная гостиная и в ней никого больше нет. Они спорят на повышенных тонах: совершенно очевидно, что она не хотела сюда приходить и он пока победил. У стойки он говорит с портье, указывая на дверь, пожимая плечами. Клэр не слышно, о чем он говорит. Женщина стоит в стороне, смотрит в окна на улицу. На ней длинное блестящее зеленое платье, будто они только что из оперы. А может, так и есть. В городе новый потрясающий концертный зал, построенный прямо на берегу, и Клэр приходит в голову, что она должна его посетить ради путеводителя. Она слышала, что местный композитор сочинил какую-то совместную «человечье-дельфинью» оперу. Дельфины сами создают и исполняют часть музыкального произведения.

Почему-то эта мысль порождает еще один приступ тревоги. Она впивается ногтями в подлокотник дивана.

Портье развернул монитор, чтобы смотреть на него вместе с посетителем, и, похоже, терпеливо объясняет что-то, производя медленные скользящие жесты, словно длинный лист подводного растения качается в такт течению. Мужчина наконец пожимает плечами и отходит к двери, даже не оглядываясь на женщину. Она ждет немного, бросает быстрый, злой и униженный взгляд ему в спину и идет за ним вслед.

Даже местные теряются…

Сердце Клэр вновь начинает колотиться. Ей нужно подумать. Эта гостиница. Факты. Ее прикрытие – обновление путеводителя. Блог, который она ведет на веб-сайте издателя. Как бы то ни было, все это здесь законно. Пока она ждет, что с ней свяжутся, она может выйти наружу и исследовать остров, найти пару хороших историй для заметок о том, как местные справляются с извечной угрозой природной катастрофы. Она читала про бурный рост, последовавший за открытием и разработкой нового месторождения орихалка в прибрежной зоне, а с ним и пугающее учащение землетрясений, наводнений, вулканической активности и очень странных погодных явлений. Единственный плюс – бум привел к расцвету инноваций в науке, медицине, искусстве – ренессанс, который местные прозвали Всплеском. Ходят слухи о новой загадочной энергетической технологии, тайных разработках. Это практически бесплатный источник неиссякаемой энергии. Очевидно, они еще не используют ее для фенов и вайфая.

А это еще что за толчки?

Она вскакивает так поспешно, что приступ головокружения вынуждает ее покачнуться. Прислонившись к колонне, она ждет, пока сердце вновь угомонится, а дыхание выровняется. Люди, проходящие через фойе, бросают на нее странные взгляды.

– Я работаю над путеводителем, – сообщает она бармену в зоне отдыха гостиницы.

Он кучеряв, его глаза завораживающе зеленые, как море. Он настолько хорош, что приходится вновь и вновь поглядывать на него, чтобы убедиться, что он ей не мерещится, чтобы насладиться его симметрией классической статуи. Он как минимум на десять лет младше нее, отмечает она. Его бледная кожа имеет слабый аквамариновый оттенок, особенно заметный у запястий и связок шейных мышц, когда он поворачивает голову. Это значит, вспоминает она прочитанное, что он, возможно, один из тех редких местных жителей, чья родословная восходит к первым обитателям острова. Не чистокровный у’Йой, но происходит от них.

– Так вы писательница, – говорит он, искажая английские гласные еще мягче, чем портье за стойкой. Обычно она избегает общаться с барменами и прочей обслугой. Такие непринужденные беседы в итоге звучат так, словно их заранее срежиссировали. В ее случае обычно так и происходит, просто ей не нравится это замечать.

– Можно и так сказать, полагаю. По правде, это красивое слово для проверяльщика фактов. Я здесь, чтобы обновить материал для переиздания.

– Уже бывали на острове?

– Я тут впервые. Издатель хотел иную точку зрения. Ну, чтобы кто-то посмотрел на все свежим взглядом. И вот я тут.

Раздраженная собственной нервной болтовней, она отпивает впопыхах заказанный коктейль. «Коралловый закат», что бы это ни значило. Ром, лайм, возможно, манго и какое-то рыбное послевкусие на языке. Напоминает воду в ее душе. По идее, отвратительное сочетание, но, как ни странно, оно работает – разворачивается постепенно, как медленно всплывающее воспоминание. И действует коктейль, как ей нужно. Бездна еще здесь, но теперь Клэр может заглянуть в нее, не чувствуя почти ничего.

Бармен спрашивает ее, где еще она побывала. Они болтают какое-то время о его и ее работе. Он аспирант на кафедре прикладной физики в университете. Работа барменом помогает ему платить по счетам.

Когда он наклоняется вперед, чтобы протереть стойку, она замечает маленький серебряный квит на цепочке у него на шее. Она гадает, что он хранит там.

Он отворачивается, чтобы обслужить другого клиента, а затем возвращается к ней и замечает, что напиток ослабил ее защиту.

– «Коралловый закат», – ухмыляется она. – Похоже, он уже догорает.

– Хотите еще?

– Не стоит.

– Я Андрос, – говорит он, и она удивляется, как быстро он уходит от анонимности. Зря она ему улыбнулась, вечно так.

– Клэр.

Они пожимают руки, и она быстро выдергивает пальцы из его спокойной прохладной ладони.

– Пожалуй, мне пора на боковую, – говорит она. – Завтра длинный день.

В его глазах проскальзывает странное выражение. Он встревожен или нет, печален. Будто он уже видел ее завтра и оно не оказалось хорошим. Затем его лицо проясняется.

– Я не работаю следующие пару дней. Буду рад показать вам остров, если хотите. Весь этот ремонт, объезды – тут настоящий лабиринт.

«Он всего лишь пытается быть гостеприимным», – говорит она себе и отвечает:

– По правде говоря, я предпочитаю погружаться в новую атмосферу самостоятельно. Первые впечатления и все такое. Но, возможно…

– Разумеется, это понятно, – говорит он, пожав плечами. – Надеюсь, все пройдет хорошо.

Пока они болтают, входят трое здоровяков в костюмах, усаживаются на барные стулья и смотрят по сторонам непроницаемо холодными глазами, будто проверяют возможные угрозы. Андрос подходит обслужить их. С сильным акцентом они спрашивают у него, какое есть пиво, и Клэр абсолютно уверена, что они обсуждают друг с другом, что будут пить, на русском. Они похожи на провинциальных мясников, которых запихнули в дорогую одежду, и Клэр решает, что они, должно быть, новоиспеченные нефтемагнаты, разнюхивают возможности для инвестиций в ставший сенсацией энергетический сектор острова.

Она следит за Андросом, столь стройным и гибким рядом с этими угрюмыми и тучными людьми с их чувством собственной важности, захватившими так много места. Еще больше, чем его кожа, ее занимает легкая, мягкая раскованность его движений. «Он так свеж», – думает она, удивляясь самой себе. Как существо, которое выбралось из океана и делает первый вдох.

Местная валюта взлетает и падает, находясь в такой же зависимости от сейсмической активности, как и от экономических показателей. Когда обменный курс благоприятен, североафриканцы, европейцы и американцы с обоих полушарий стекаются на остров на короткие визиты, которые называют между собой «заскочить в магазин».

Прилетай, делай свое дело и быстро сматывайся. Целее будешь.

Наутро она просыпается до восхода солнца. Как пташка. Что бы там ни накатывало на нее вчера, оно уже исчезло. Ну разумеется. Она вновь обрела самообладание, как обычно.

После кофе в ресторане гостиницы (все еще никаких сообщений о том, где и когда состоится передача) она посещает крытый спортивный центр по соседству. Чтобы добраться туда, проходит по стеклянной галерее – даже под ногами стекло, так что вокруг только дождь и туман. В дымке под ней фары ближнего света и заднего хода медленно едущих по улице машин горят, как фонарики рыбы-удильщика.

Достопримечательность центра – огромный бассейн с волнами, как утверждается, крупнейший в мире. Она надевает купальник и выходит в просторный, залитый светом зал. Бассейн явно украшен так, чтобы напомнить о прошлом острова: вдоль него художественно разложены разбитые классические колонны и другие элементы допотопной архитектуры. Стены украшены мозаикой под старину, изображающей выпрыгивающих из моря дельфинов и китов, пускающих фонтанчики.

Водные горки ярких неоновых оттенков закручиваются спиралью посреди искусственных руин и ведут в бассейн, уже полный людей, в основном в нем дети и подростки – прыгают, плещутся, визжат. На изгибе бетонного пляжа, раскрашенного в цвет теплого розоватого песка, молодые матери следят за малышами в лягушатнике, а пожилые пары нежатся в шезлонгах с тропическими напитками и книжками в мягких переплетах. Спасатель, взобравшийся на высокий стул, дует в свисток и указывает на двух мальчишек, увлеченных дуэлью на полотенцах. В дальнем конце бассейна возвышается массивная стена, раскрашенная под скалу с почерневшим штормовым небом и молниями. Каждые несколько минут рев береговой сирены пронзает воздух, а мгновения спустя волны вздымаются из-под скалы, быстро вырастая до пенных гребней. Преодолев бассейн и достигнув лягушатника, они стихают, превращаясь в нежный прибой.

Все это, понимает Клэр, отчего ей становится трудно дышать, – разбитые колонны, штормовой мурал, вой сирены, тела в воде, прыгающие и кричащие посреди волн, – воспоминания о давнем катаклизме, который сломил этот остров. Или репетиция следующего. Клэр вспоминает свой родной город: она покинула его как раз вовремя, до местного апокалипсиса. И приняла это как предупреждение. Не останавливайся. Не привязывайся. Все равно все сгорит синим пламенем. Или утонет в море. А пока делай, что требуется, чтобы оставаться на плаву.

В любом случае это точно стоит описать в путеводителе. Люди, примиряющиеся с концом света, резвящиеся в нем.

Притихшие волны подкатывают к ее босым ногам и отползают обратно. Она делает несколько шагов, и вот вода уже омывает ее лодыжки. Поначалу холодно, но это ощущение сменяет приятная прохлада.

Клэр заходит в прибой. По колени, по бедра, по грудь. Отталкивается, разводит руки в стороны, чтобы плыть вперед, пока не оказывается среди купальщиков с их надувными мячами, аквапалками и досками для плавания – все они смотрят в дальний конец бассейна, с нетерпением ждут сирену и следующую волну. Клэр плывет дальше, нацелившись прямо в темное пространство под искусственной скалой, в пещеру, откуда приходит волна.

Она достигает ярко-желтого троса с поплавками – знака, запрещающего купальщикам заплывать дальше. Клэр останавливается тут, подпрыгивая и разводя руками. Оглядывается, видит, что за ней наблюдает спасатель. Если она поплывет дальше, он засвистит и прикажет вернуться. Не стоит привлекать к себе столько внимания. Она остается на месте.

Вода на глубине раскачивает ее и тянет в сторону, сбивая с ног. Она чувствует желание сдаться, позволить стихии, которая гораздо сильнее, нести ее, куда та пожелает. В конце концов, они ведь с ней почти одно. Человек – это же по сути вода, снабженная ощущением осмысленности.

Сирена ревет, отдаваясь в ее костях. Спустя мгновение зыбкая поверхность вздымается, поднимается, скользит вперед, катится к ней, растет по пути, превращается в скат, в холм, в гору, белая пена кипит на гребне, а внизу открывается студенисто-зеленая бездна. Дети вопят позади нее, мальчишки-подростки ревут, как берсерки перед битвой. Волна смыкается над ней, отбрасывает назад и влечет вниз, на молчаливую глубину. Поспешно барахтаясь, она обретает контроль, выталкивает себя на поверхность, отплевываясь и задыхаясь, не понимая поначалу, куда она смотрит и откуда придет следующая волна. Она обнаруживает, что ее отнесло туда, где прыгают, извиваются, мечутся и ныряют в разные стороны остальные. Слишком много людей слишком близко.

Довольно. Клэр позволила себе расслабиться, и вода упрекнула ее за то, что она забыла, зачем она здесь. Она плывет назад, прочь от троса, в безопасную зону к другим купальщикам, оглядываясь на скалу.

Выходит из бассейна, ноги шлепают по розовому бетону. Все, что ей сейчас хочется, – убраться отсюда.

В спешке она ныряет не в ту дверь и оказывается в незнакомом месте: узкий коридор и лестничный пролет, который ведет к другому бассейну, с низким потолком и без окон, вода освещена снизу голубыми подводными лампами. Воздух влажен от пара.

Некоторые мужчины и женщины голые. Детей нет. Никто не прыгает и не плещется в голубой воде, такой тихой и неподвижной, будто это иная, экзотическая стихия. Люди греются на влажных камнях у кромки бассейна, молодые и старые. Ее взгляд замечает асимметрии: горбатые спины, искаженные лица, обрубки конечностей.

Она присматривается и видит, что одни ухаживают за другими. Поглаживают им руки, подбадривают. Поддерживают в воде.

Она медленно отступает, чувствуя себя незваной гостьей, настоящей туристкой, но продолжает смотреть. Ее взгляд наконец находит пожилую женщину с длинными седыми волосами и безмятежными серыми глазами: руки опираются на край бассейна, челюсть висит.

Сердце Клэр начинает бешено биться.

Женщина видит Клэр и улыбается. Автоматическая универсальная улыбка просто на случай, если незнакомка – та, кого она должна знать. Затем она отталкивается от края в воду, которая ей по талию. Поворачивается и идет вперед, вода поднимается выше по спине и рукам к плечам и шее, ее длинные седые волосы веером ложатся на поверхность, словно фата невесты, а потом она полностью скрывается под водой.

Они сидели вдвоем в комнате отдыха в доме престарелых. Это был конец пандемии, и Клэр позволили навестить мать впервые за долгие месяцы. Она и сама так долго сидела на карантине в своей крохотной квартирке, что уже сходила с ума, наблюдая, как испаряется сумма на банковском счету.

Она вспоминает, как утренний свет проникал сквозь открытые жалюзи большого эркерного окна. Впервые мать, увидев ее, не расплакалась. Она просто сидела с выражением нерешительности, словно в театре, гадая, окажется ли она на сцене или в зрительном зале, когда поднимется занавес. Клэр держала мать за костлявую руку, чувствовала ее мерный пульс и просто наблюдала. Старик в углу ронял в аквариум кубики сахара – один за другим, оглядываясь всякий раз после плюха, проверяя, не заметили ли это сиделки.

Мать что-то пробормотала.

– Прости, мам, что?

Мать нежно положила свободную руку на живот Клэр.

– Какой у тебя срок, милая?

Она произнесла это тоном медсестры, доброжелательным, но четко профессиональным. Клэр не слышала этот голос долгие годы, и он никогда прежде не был обращен к ней самой, насколько она могла вспомнить. Не было никакого смысла в том, чтобы отвечать на вопрос, но она не могла удержаться.

– Я не беременна, – сказала она.

– Хм, – проговорила мать.

За месяц до этого, устав от заточения из-за нескончаемого локдауна, Клэр в нарушение всех запретов ускользнула в ночной клуб. Там она встретила мужчину и провела с ним в туалете несколько безумных, отчаянных минут. Невероятное нарушение собственных правил выживания.

Слов ее матери хватило, чтобы купить тест по дороге домой. Несколько мгновений холодного ужаса ожидания, но результат был отрицательным.

С тех пор она путешествовала вот уже полгода. Она не возвращалась в дом престарелых все это время, убеждая себя, что так лучше. Мать только расстраивается при виде нее или, точнее, когда вспоминает, кто же такая Клэр. Все ошибки, все ссоры, все неприятные переживания тут же возвращаются. К ним обеим.

В лифте, поднимаясь в свой номер, Клэр наконец-то остается одна. Она прислоняется к стенке, следит, как цифры ползут вверх, напоминает себе о том, чем занимается все эти годы и почему у нее нет выбора. Это стало ее историей, сценарием, который она разыгрывает в своей голове, чтобы собраться в редкие минуты сомнений или когда все грозит рухнуть. Это история о том, как все начиналось, что с ней сделали и к чему все пришло. Мать изменяла отцу с тем жутким Рэем, владельцем строительного бизнеса в городе, – у него находилось для нее время, в отличие от отца Клэр. Отец узнал об этом, уехал и больше не вернулся. Родители перестали заботиться о ней, когда она была еще ребенком, погрузились в собственные жизни.

Мать пыталась загладить вину или хотя бы отвлечь Клэр, подарив ей щенка. Ясноглазого лохматого дворнягу – Клэр назвала его Шустриком. Она прекрасно понимала, что это подкуп, эмоциональная уловка, но, боже, как она полюбила этого пса. Он спал в ее постели. Они всюду ходили вместе. Их любимой игрой было, когда Клэр бросала резиновый мяч на крышу дома так, чтобы он отскакивал, и Шустрик пытался поймать его, когда мяч скатывался с края. Глупый пес никогда не знал точно, откуда покатится мяч, и весь дрожал и скулил, пока желанный предмет наконец не возникал в поле зрения, и тогда пес стремглав бросался за наградой, словно от нее зависела его жизнь. Однажды Клэр специально забросила мяч подальше, чтобы тот перелетел через крышу на лужайку перед домом. Шустрик каким-то образом понял, что мяч не вернется, и бросился на ту сторону дома. Мгновение спустя Клэр услышала визг и скрежет тормозов. Медленно обошла дом, выйдя к лужайке. Она уже знала, что там, и не хотела этого видеть, но ей пришлось. Почтовый грузовик был припаркован неправильно, наполовину заехал на тротуар. Почтальон шел по дорожке перед домом и плакал, держа на руках ее пса, словно посылку, которую ей отправили, не предупредив.

Дети должны понять, что жизнь несправедлива, – услышала она, как Рэй говорил ночью ее матери.

Очень скоро после этого он начал клеиться к ней, пока мать работала в вечерние смены в больнице.

Ну, она хорошо усвоила урок. Все, кто тебе дорог, рано или поздно тебя бросают. Так что и она сбежит. Из этого дерьмового городишки с его рябью, плохим воздухом и чванливыми мужиками, помешанными на своих тачках, квадроциклах и яхтах.

Первым пунктом ее плана было скопить достаточно налички. Работа няней или официанткой не помогла бы ей быстро получить нужную сумму, так что Клэр начала воровать у Рэя, зная, что тот не осмелится обвинить ее. Она брала деньги из его бумажника, сначала по паре мелких купюр. Потом целыми пачками. Затем она вскрыла его машину и вынула дорогое стерео. После он бросал на нее гневные взгляды, догадываясь, что это ее рук дело, но молчал. Она продала стереосистему парню по соседству, который заплатил всю назначенную ею цену, затем попытался уговорить ее покататься с ним ночью и проверить колонки. И не мечтай, приятель.

После она перешла к продаже наркотиков старшеклассникам, и это в итоге свело ее с человеком, который браконьерил в местном лесу и торговал медвежьей желчью, – он нанял ее курьером. Это оказалось гораздо прибыльнее и менее рискованно, чем сбывать десятидолларовые дозы на школьной парковке.

Природа жестока, – как-то объявил ей контрабандист. – Выживают сильнейшие, верно?

Выживают быстрейшие, как ни крути. Ей сошло с рук и это, все это, и она открыла в себе талант попадать в сложные ситуации и ускользать из них незамеченной, сосредотачиваться на цели и отключать все остальные мысли и чувства, пока не выполнит задачу.

Скопив достаточно налички, она исчезла и больше не возвращалась. Мать переехала в Эдмонтон после катастрофы в «Нортфайр» и эвакуации. Рэй был дерьмом, но насчет одного оказался прав: жизнь несправедлива. Нужно силой брать у нее желаемое, причем безжалостно. Когда мать умрет, у Клэр не останется связей с другими людьми – лишь те узы, которые она сама допустит, и их будет немного.

Когда у нее заканчиваются средства, она путешествует в далекие страны, как эта, и добывает предметы, которыми никто не должен обладать: животных и части животных, – и привозит их людям, которые платят за это огромные деньги. Взамен она получает единственную ценность – свободу делать то, что ей нравится. Ездить туда, куда хочется. Не принадлежать никому.

Единственное но? Свобода стоит дорого.

Архив Ривер-Мидоуза

Построй себе ковчег. Времени мало – начинай сейчас. Если у тебя есть лишь слова, построй его из слов.

Руми

ХРОНОЛОГИЯ

175 лет назад. На берегу Колдовского ручья на канадских Северо-Западных территориях индейский охотник, чье имя не сохранилось в записях, показывает торговцу из компании Гудзонова залива Элайдже Бэйну загадочный темный крошащийся камень. Торговец отламывает кусок, чтобы рассмотреть получше. Охотник сообщает Бэйну местное название этой странной руды, и тот записывает вечером в журнал компании, хотя и не уверен, что правильно перевел с местного диалекта: «Призрак, танцующий в небе».

Бэйн добавляет в журнал следующую запись: «Мне было трудно найти дорогу назад к своей палатке из-за непривычной сонливости, которая напала на меня после того, как я покрутил в руках кусок этой руды. У нее необычный пьянящий запах, как у сырой нефти. Что бы это ни было, я полагаю, “призрак” не представляет ценности для проектов компании на этой земле».

130 лет назад. Мимолетные упоминания о темном вязком минерале под названием «призрак» появляются в дневниках других европейских исследователей и торговцев пушниной в этой местности. Если поднести кусок сырой руды к огню, она начинает испускать газы, которые вызывают головокружение, учащенное сердцебиение, даже галлюцинации.

79 лет назад. Формация Колдовского ручья, крупный подземный пласт призрака обнаружен возле крошечной деревушки Ривер-Мидоуз в провинции Альберта, бывшей пушной фактории.

71 год назад. После первой крупной нефтяной забастовки в Альберте в 1940-х годах в регионе активизировалась разведка ископаемого топлива. Нанятый правительством для поисков залежей битума, подобных тем, что были найдены в нефтяных песках Атабаски, геолог Айра Соломон живет в палатке в лесу возле Колдовского ручья, пока исследует местность возле Ривер-Мидоуза. Он натыкается на выход породы, которую местные называют «призраком», и берет образец в свою полевую лабораторию для изучения. Он чуть не сжигает лабораторию в ходе опытов и убеждается, что руда может быть мощным, хотя и опасным, источником энергии.

Щурясь на каплю вытяжки из призрачной руды в линзе микроскопа, Соломон отмечает странный эффект: «Минутное головокружение. Я ощутил себя до странности малым и незначительным. Будто смотрел в глубины ночного неба, испещренного звездами».

Каждую субботу он приходит в соседнюю индейскую деревню Файр-Нэрроуз, чтобы пополнить запасы.

Там Соломон знакомится со старым траппером по имени Чарли МакКиннон и начинает с нетерпением ждать их встреч. Неожиданно для себя почувствовав потребность в человеческом общении, он приглашает Чарли на выходные порыбачить на Громовом озере неподалеку.

Под вечер, после ловли крупного судака и форели, мужчины разводят огонь, готовят и едят пойманную рыбу, беседуют и пьют горький чай. Чарли – прирожденный рассказчик. Когда спускаются сумерки, он принимается прясть нити зачарованных историй о легендарной охоте на лосей и о людях, что обращаются в волков, и Соломон невольно вспоминает своего деда, прославленного антрополога. В далеких экспедициях к коренным народам Восточной Сибири он собирал мифы, которыми делился с юным Айрой много лет спустя зимними вечерами у камина в старом доме, продуваемом сквозняками, в Монреале. Герои побеждали громадных рыб и дурачили великанов-людоедов, встречали опасных духов, меняющих облик, способных стать любым зверем по своей воле: гусем, нарвалом, лисой, медведем, – но вознаграждавших тех, кто обращался с живыми существами уважительно. Лишь одну историю Айра так и не смог вытянуть из деда – ту, что больше всего хотел услышать: о реальном великане-людоеде, от которого дед бежал в новые земли за морем, о чудовище по имени Иосиф Сталин.

Пока Чарли ткет свою словесную магию, Соломон задумывается о том, что ему следовало бы записывать эти рассказы. На случай, если когда-нибудь у него будут свои внуки, чтобы он мог поделиться с ними.

Но он здесь не ради историй, сколь бы они ни были убедительны. Соломон решает наконец задать вопрос о руде, который тревожил его с тех пор, как он поджег образец в полевой лаборатории и смотрел, как голубовато-зеленые языки пламени танцуют над его поверхностью, словно крошечное северное сияние. Люди, живущие здесь примерно так же, как жили их предки, понятия не имеют, что у них под ногами. Когда Чарли наконец смолкает, Соломон сидит какое-то время тихо в знак уважения, а затем признается старику: весьма вероятно, что обнаруженное им свойство призрачной руды привлечет сюда больше белых. Намного больше.

Чарли принимает эту новость без возражений. Он потягивается, выплескивает остатки чая из кружки в огонь.

– Этого не будет, если ты никому про нее не расскажешь, – наконец произносит он.

Соломон смеется. Он все крутит и крутит в руках жестяную кружку.

– Полагаю, что так, – отвечает он.

В угасающем свете сумерек что-то промелькнуло между ними и исчезло во тьме под деревьями. Все, что Соломон успел заметить, – вспышку удивительно голубого цвета.

Стремясь устранить возникшую неловкость, он спрашивает Чарли, что это была за птица. Чарли отвечает словом из своего языка, который геолог не знает, и добавляет:

– Говорят, она летит дальше всех, туда, откуда родом все птицы.

– Я знаю похожую историю, – с готовностью подхватывает Соломон. – Дед рассказывал ее мне, когда я был мальчишкой. Он слышал ее от сказителя, которого встретил на севере. Ну, на севере, но на другой стороне света. Не здесь. Это было очень давно.

– На другой стороне света, – повторяет Чарли.

– Да. Не знаю, где именно. И кто это был. Но звучит она так…

И он начинает рассказ, неуверенный в себе перед мастером, жалеет, что вообще упомянул эту историю. Но уже слишком поздно сдавать назад. Чарли поделился своими легендами, теперь настал черед Соломона. Внутри себя он слышит дедушкин мягкий низкий голос в доме, где зимней ночью свистят сквозняки, и уносится мыслями в призрачный мир…

Говорят, что дальше, чем кто-то когда-либо бывал, на краю мира лежит далекий океан. Из самой глубины этих вод растет могучее древо, достающее до облаков. В древе огромное дупло, а в дупле живет недремлющий дух, он высовывается и пожирает любую живую душу, которая оказывается слишком близко. На другой стороне этого широкого, коварного океана лежит иная земля, куда никогда не ступала нога человека. Невидимые существа, которые живут там, заставляют небо падать на землю, как громадный камень, который ударяется о поверхность и отпрыгивает, так что небо и земля стали вратами, они вечно открываются и смыкаются.

Эта земля, которую не видел ни один живой человек, – Недостижимый край птиц. Птицы должны пролететь сквозь эти врата, если хотят вернуться к себе домой. Но небо опускается так быстро, что многие птицы не успевают. Несчастные оказываются пойманы между створ, словно в ловушку, и гибнут. Земля у врат покрыта ворохом раздавленных птиц, эта груда превышает человеческий рост. В этой юдоли смерти перья вечно парят в воздухе, разносятся ветром.

Соломон умолкает. Он вспомнил эту мрачную сказку, не подумав о том, как она заканчивается или как отразится на том, зачем он сюда пришел. Что станет с этой землей, когда деньги и машины прибудут по его следам? Он глядит на столб дыма, поднимающийся от костра, мягко вьющийся в темнеющем небе, на котором горит несколько слабых звезд. Он не тот – или уже не тот, – кто склонен к полету фантазии, но на мгновение ему кажется, что он почти видит то место, которое пытается описать словами. Этот недостижимый край земли не так уж далек. Ужасные врата столь близко, что он слышит шелест перьев.

Наконец Соломон отсылает образцы в правительственную лабораторию в Оттаве. Призрачную руду анализируют, и его открытие подтверждается.

Начинаются геодезические работы и мелкомасштабная добыча руды.

63 года назад. Из отраслевого отчета:

«Призрак» – полужидкое углеводородное соединение с весьма необычными молекулярными решетками. Известные месторождения неопределенного происхождения, возможно, возникли в результате падения метеоритов в позднем мезозое, около 70 миллионов лет назад. Обнаружено в следовых количествах по всему миру, рентабельно для добычи только в трех известных на данный момент месторождениях: на Новой Земле, в нефтеносном поясе реки Ориноко в Венесуэле, и крупнейшие пока залежи найдены рядом с городком Ривер-Мидоуз на северо-востоке провинции Альберта в Канаде. Здесь огромный пласт руды (формация Колдовского ручья) смешан со слоем песка, воды и кислой глины, расположен в нескольких метрах под поверхностными слоями, на которых произрастает тайга.

54 года назад. Обнаружено, что коренное население Файр-Нэрроуза проживает над частью формации Колдовского ручья, теперь полностью исследованной и оказавшейся гораздо обширнее, чем раньше предполагалось. Добыча начнется на земле провинции, которую жители Файр-Нэрроуза тоже считают своей.

39 лет назад. Попытки сделать призрак рентабельным товаром давно зашли в тупик вследствие технических проблем, из-за которых процесс отделения руды от песчано-глинистой основы становится ненадежным и опасным (обогащение должно выполняться сразу после извлечения, чтобы избежать взрывного горения и снижения активных свойств руды). Спустя годы неудач и отсутствия прибыли корпорация «Нортфайр» разрабатывает запатентованную технологию, которая успешно обеспечивает безопасную и надежную поставку очищенного продукта. Начинается эра крупномасштабной добычи призрака.

Городок Ривер-Мидоуз переживает поразительно быстрый рост, туда отовсюду стекаются мастера и рабочий люд: водители грузового транспорта, трубоукладчики, слесари, сварщики, котельщики, электрики, механики малых и больших двигателей, плотники, стекольщики, сантехники, маляры, повара.

28 лет назад. Ривер-Мидоуз, настоящий хаб новой промышленности, превратился в небольшой, но шумный город с населением в пятьдесят тысяч человек, и предполагается, что он продолжит расти, поскольку ожидается еще минимум семьдесят лет полномасштабной добычи призрака. Добрая половина взрослого населения Ривер-Мидоуза работает на объектах добычи/обогащения руды или во вспомогательных отраслях, связанных с переработкой и поставкой обогащенной руды.

Свыше трехсот квадратных километров тайги над вскрышными породами уже срублено или потревожено вследствие реализации семи крупномасштабных проектов по добыче.

Один грамм призрака стоит в двадцать восемь раз больше грамма золота.

Некоторые исследователи связывают добычу и обогащение руды с малопонятным феноменом рассогласования. Через непредсказуемые интервалы времени термальная взвесь (промежуточная стадия между сырой и обогащенной рудой) производит то, что ученые называют волной АРП (аномального рассогласования пространства-времени), которую связывают с различными состояниями у местного населения: головокружениями, дезориентацией, нервным возбуждением и кратковременными зрительными и слуховыми галлюцинациями. И представители «Нортфайр», и государственные ученые опровергают широко распространенное мнение, будто волны АРП, по словам давнего жителя Ривер-Мидоуза и активиста, выступающего против добычи руды, «вмешиваются в реальность».

25 лет назад. Черноногий хорек. Северный тетерев. Лесной карибу. Растет число видов в регионе, которые исчезли либо находятся на грани вымирания вследствие потери ареала обитания и деятельности человека.

Хвостохранилища, наполненные ядовитой жидкой слизью, становятся смертельной ловушкой для тысяч уток, гусей и других животных.

Экоактивисты выступают за немедленное прекращение всей деятельности по добыче, указывая на огромный ущерб, который разработки наносят лесу, атмосфере и водной системе, а также биоразнообразию и в конечном итоге поддержанию жизни на Земле.

24 года назад. Семейство Хьюиттов приезжает в Ривер-Мидоуз.

21 год назад. Ужасная катастрофа на крупнейшем месторождении призрака знаменует собой, как считают эксперты, закат этой добывающей отрасли. Множество домов и хозяйств эвакуируются из города в качестве меры предосторожности, большинство людей верит, что это временно и скоро они смогут вернуться.

Но добывающая промышленность призрака приходит в упадок, начинается массовый отток населения из региона.

18 лет назад. Несколько сотен гектаров возле месторождения, включая большую часть бывшего города Ривер-Мидоуз, огорожены, названы «природоохранной зоной», небезопасной для человеческого проживания. Жителям эвакуированных районов не разрешается возвращаться. Большинство домов и зданий остаются в том же состоянии, в каком их покинули. Город начинает зарастать лесом.

Сообщают о необъяснимых явлениях, происходящих в запретной зоне, хотя местные власти опровергают эти заявления.

7 лет назад. Эмери Хьюитт возвращается в Ривер-Мидоуз.

5 лет назад. Недавно возникший религиозный культ, Церковь Колдовского ручья, начинает собираться для молебнов возле «природоохранной зоны». Ее адепты утверждают, что аномалии, которые там наблюдают, – это знаки Божьи, указывающие, что конец света близок и новый Эдем будет создан здесь для истинно верующих. Приверженцы этой веры стекаются к зоне со всего мира в ожидании Судного дня.

Настоящее время. Алекс Хьюитт возвращается в Ривер-Мидоуз.

Алекс

Юноша в очках с внушительной черной оправой садится напротив. Коротко стриженный, в отглаженных бежевых чиносах и белой хлопковой рубашке. Алексу представляется, что он похож на тех, кто ходит по округе от дома к дому и спрашивает людей, не найдется ли у них минутка поговорить о Господе нашем Спасителе.

– Митио Амано, – представляется юноша.

Они с Алексом пожимают друг другу руки. Алекс присматривается и понимает, что Митио, пожалуй, лишь на год-два моложе него, ему за тридцать. Мальчишеский голос по телефону ввел его в заблуждение.

Они встречаются в кофейне при гостинице «Охотничья» в лесном городишке Пайн-Ридж, в часе езды на юго-запад от того, что осталось от Ривер-Мидоуза. Мать дала Алексу телефон Митио, попросив слетать туда, где сын не был уже лет двадцать. Мать давно настояла, что, раз Эмери не собирается бросать свое опасное дело, она должна дать семье имя и телефон человека, с которым можно связаться, если с ней что-то случится. И вот, похоже, что-то случилось.

Они заказывают кофе.

– Спасибо, что встретились со мной, – начинает Алекс. – Мама очень волнуется.

Почему он не может сказать, что и сам волнуется? По правде, когда мать попросила его отправиться на поиски Эмери, он упирался.

– Уверен, с ней все хорошо, мама, – пытался он ее переубедить. – Она уже поступала так с нами прежде.

– На этот раз все иначе, Алекс. Что-то не так. Прошу. Мне нужно, чтобы ты это сделал.

– В смысле, – добавляет Алекс, – сестра никогда не отличалась общительностью, но прошло уже три недели, как она не связывалась с мамой.

Митио кивает, но молчит. Вчера, когда они созвонились, он сообщил только, что тоже не видел Эмери и не получал от нее вестей, а потом предложил встретиться лично. Он явно не хотел обсуждать это по телефону, и Алекс предположил, что все оттого, что Митио знал о незаконности посещений Эмери «природоохранной зоны». Периметр охранялся военизированным отрядом полиции. Если проникнешь на территорию или тебя поймают при попытке перелезть через забор, можешь оказаться в тюрьме. Если выживешь.

А может, он хотел убедиться, что Алекс действительно тот, за кого себя выдает. В каких отношениях состоит его сестра с Митио Амано, для него загадка.

– Ваша мать сказала мне то же, – наконец произносит Митио. – Она сказала, что Эмери редко пропускает условленные звонки.

Официант приносит им кофе.

– Так вы тоже не получали вестей от Эмери, – говорит Алекс.

– Нет. Уже больше недели. Хотя для нее это обычное дело, как по мне. Она пропадала на несколько дней и раньше, не выходила на связь.

– Но… на этот раз вам кажется, что-то случилось?

– Меня это беспокоит, да.

– Видите ли, я понятия не имею, с чего начать, – говорит Алекс. – Поэтому я хотел встретиться с вами. Я даже не знаю, где сейчас Эмери живет.

Еще один факт, который звучит как признание. Всякий раз, открывая рот, Алекс показывает Митио – и себе тоже, – как мало он знает о собственной сестре.

– Она живет у меня, – смущенно признается Митио. – Бросила работу уборщицы пару месяцев назад, и ей не хватало денег на жилье.

– Не знал, что она потеряла работу, – отвечает Алекс. – Это не в первый раз. Она ничего не оставила у вас дома, что могло бы подсказать, куда она делась?

– Нет. Ничего.

Митио осторожно отпивает из чашки. Он так тих и спокоен, думает Алекс. Нет, скорее владеет собой. Он явно решил сообщать как можно меньше информации, будто это допрос, а Алекс – тот, кого следует опасаться. Наверно, так и должно быть. А может, Эмери была для него обузой с этой своей незаконной деятельностью и жизнью впроголодь. Может, ему легче оттого, что она исчезла из его жизни, и он старается не показывать этого.

– А возможно ли, что она уехала из города? – спрашивает Алекс. – Эмери ведь была перекати-поле на протяжении многих лет, пока не вернулась в Ривер-Мидоуз. Она кочевала по миру и никогда нигде не задерживалась надолго. Порой вдруг звонила маме из Европы или Южной Америки… Не знаю, может, она просто решила оставить и этот город.

– Она сообщила бы мне, что уезжает, – отвечает Митио, будто тут нет места для сомнений.

От приступа гнева у Алекса сводит челюсти, хотя неясно, на кого направлена эта ярость. Мать ждет дома новостей, и Митио Амано в курсе. Почему он прикрывает Эмери? Они оба знают, куда она ходит, каким безумным делом занимается, что выбрала своей величайшей жизненной задачей. Она и не задумывалась о том, как тревожится их мать. Алексу просто нужно найти ее, убедиться, что она жива и здорова, а затем вернуться к собственной жизни.

Для начала он оглядывается, чтобы убедиться, что их не могут подслушать. В кофейне почти никого нет в этот суетливый утренний час, пожалуй, это что-то говорит о состоянии местной экономики. Еще несколько посетителей заняты беседой или уткнулись в телефоны.

– Полагаю, вы знаете, куда ходит Эмери, – мягко произносит Алекс. – Что она посещает…

Алекс колеблется, внезапно ощутив нежелание называть то место, будто, умолчав о нем, он не даст ему проникнуть в реальность. Как он поступал уже много лет.

Митио долго смотрит ему в глаза. Затем моргает и поправляет очки, словно старается получше разглядеть человека напротив. Похоже, он сейчас принимает решение, можно ли доверять Алексу.

– Да, я знаю, – наконец говорит он. – Здесь некоторые называют это Заповедником.

– Заповедником. Ладно. Как бы то ни было, она мало нам рассказывала о визитах туда. Если вы что-то знаете…

– Знаю, – говорит Митио. – Мы общались утром, пока я собирался на работу, восемь дней назад. Она сказала, что собирается уйти на день. С тех пор я ничего о ней не слышал.

– Собирается уйти. Может, это не мое дело, но кем вы приходитесь моей сестре? Она никогда мне про вас не рассказывала.

Юноша поджимает губы, и Алекс гадает, не собирается ли тот сказать: «Мне она тоже про вас не рассказывала».

– Мы дружим вот уже несколько лет, – говорит Митио. – Это все, если вас это интересует. Она пришла в университет на мою лекцию о нечеткой математике предсказания погодных явлений. Осталась, чтобы задать хорошие, вдумчивые вопросы. Экология – это как ругательство для многих здешних. Было… приятно встретить человека, которого волнуют те же проблемы. В общем, мы стали общаться. С тех пор я просил ее сообщать мне, когда она планирует посетить «природоохранную зону».

– А по возвращении она тоже вам сообщает?

– Обычно да. Не всегда. Поэтому я не сразу понял, что что-то не так. Послушайте, мистер Хьюитт…

– Зовите меня Алекс.

– Алекс. Есть и другие, кто занят тем же, что и Эмери. Они проникают в Заповедник, чтобы спасти раненых животных, попавших в ловушки. Не могу вам назвать их, но они уже искали ее.

– Правда? А… когда? То есть…

– Три дня назад. Они искали так тщательно, как только можно в таком месте, особенно там, где, как они считали, она может оказаться. Где она обычно бывает. Они ее не нашли.

– Кто эти люди? Я должен связаться с ними.

Митио смотрит вниз, на стол.

– Простите, не могу вам их назвать.

– Почему?

– Не могу. И все. Но тот факт, что они ее не нашли, еще не значит, что она не вернется. Или что она погибла. Эмери пропадала надолго и раньше, не давала о себе знать.

– Митио, послушайте, кем бы ни были те люди, пожалуйста, спросите их, не возьмут ли они меня на поиски. Скажите, что мне нужно туда. Я могу заплатить много денег.

– Они не возьмут ваши деньги. Дело не в этом.

– Но тогда в чем? Просто скажите, что хочу поговорить с ними. И все.

– Думаю, пока лучше просто подождать и…

Алекс вскидывает руки.

– Тогда, наверно, я пойду к копам. Если вы мне не поможете, если эти люди мне не помогут, что мне еще остается? Я ни для кого не хочу неприятностей, прежде всего для себя, но мне не справиться в одиночку.

– Разговоры с полицией ни к чему хорошему не приведут, – замечает Митио. – Они патрулируют периметр, и только. Когда они ловят того, кто пытается проникнуть туда или выйти оттуда, его арестовывают. Но сами они и шагу не сделают за забор. Для них это тоже под запретом. Они примут у вас заявление о пропаже человека и закончат на этом.

Алекс смотрит в окно. Легковушки и пикапы пролетают мимо по дороге – обычный день. Он делает глубокий вдох, пытаясь обрести хоть какое-то подобие равновесия.

– Да, я это знаю, – наконец произносит он. – Тогда, видимо, я пойду туда один.

Митио моргает и вновь поправляет очки.

– Эмери рассказывала вам, что там?

– Как я и говорил, мы никогда это не обсуждали. По-настоящему.

Алекс вспоминает последнюю встречу с сестрой несколько лет назад. Они собрались втроем отпраздновать мамино шестидесятилетие в ее квартире в Оканагане.

– Зачем? – спросил он Эмери. Вопрос касался и возвращения в Ривер-Мидоуз, и посещений запретной зоны.

– Я там родилась, – ответила она.

– Ты родилась в родильном отделении больницы Барнеби, как и я.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Правда? Не понимаю, почему ты считаешь это своим делом. В смысле, что тебе до этих зверей? В диких условиях животные каждый день гибнут страшной, мучительной смертью, и так было всегда, задолго до того, как появились мы. Такова природа.

– Это место, – сказала она, указывая куда-то туда, за горы и прерию, – это место не природа. Это сделали мы. Люди. Кто-то должен взять на себя ответственность за это.

Алекс упирается взглядом в полную чашку кофе, который еще даже не попробовал.

– Я не вижу иного выхода. Если она ушла туда, я тоже туда отправлюсь.

Юноша изучает его, словно оценивая его смелость или решимость.

– Власти очень постарались скрыть от людей правду о том, что случилось в Ривер-Мидоузе, – говорит Митио. – Они назвали это «природоохранной зоной», ведь если дать чему-то запоминающееся название, люди примут его за истину. Но они не охраняют природу. Они просто окружили место забором, потому что не знают, как исправить то, что нарушили, и никто не хочет это признать. Вы жили в том городе. Уверен, вы помните эти аномалии, эти рассогласования, которые появлялись и исчезали. То, что происходит в «природоохранной зоне» – это одно бесконечное, непредсказуемое, неотвратимое рассогласование. Вы и не представляете, как там опасно.

Алекс сглатывает.

– Уверен, так оно и есть, но мне нужно найти сестру. Я должен попытаться.

Митио откидывается на стуле. Он вновь поправляет очки, должно быть, это его нервная привычка.

– Понимаю, – говорит он. – Вы ее любите. Она член семьи.

Он произносит это с такой простой убежденностью, что кажется еще моложе, до странности невинным, будто живет в мире, который чище мира других людей. Алекс понимает, что Митио напоминает ему Эмери в детстве. Он вновь видит номер в мотеле «Сонный медвежонок», где они жили с отцом, пока Эмери лежала в больнице и мать дежурила у ее постели. Бен Хьюитт старался держаться и изо всех сил стремился добиться отклика от сына, который ни в какую не хотел ему открываться. Нужно быть оптимистами.

Митио выпрямляется и отодвигает чашку в сторону. Роется в рюкзаке, вынимает маленькую книжку в бледно-зеленой обложке со спиральным переплетом.

– Это одна из записных книжек Эмери, – говорит он. – Когда книжка заканчивалась, Эмери отдавала ее мне на хранение, а сама начинала новую. Это последняя, она отдала ее мне пару недель назад.

Он пододвигает книжку к Алексу. Тот берет ее, изучает мятую мягкую обложку.

Пиши в дождь

Дневник на любую погоду

Патентованная водоотводящая бумага

Под печатным текстом Эмери аккуратно надписала черным фломастером: «№ 24».

Осторожно, словно блокнот может быть заражен, Алекс берет его в руки и открывает на середине. Для дневника, чьи страницы должны отводить влагу, бумага слишком уж сильно пошла волнами, истрепалась, испачкалась. Его обоняние улавливает легкий земляной запах – так пахнут камни, когда сохнут на солнце после дождя. Он понимает, что этот блокнот – свидетельство того, сколько часов Эмери провела там, за забором, порой в очень сложных погодных условиях.

Он перелистывает назад, к первой странице. Надпись карандашом, сделанная ее мелким, аккуратным почерком. Первая заметка датируется чуть более чем шестью месяцами назад. Она записала время, когда вошла в Заповедник (6:14) и вышла (19:36). Больше двенадцати часов. Целый день. Между этими цифрами заметки о погоде и список увиденных животных: несколько зарянок, желтая древесница и три белохвостых оленя.

Он переворачивает страницы. Она писала и другие заметки. О хронологии событий, связанных с Ривер-Мидоузом и выемкой руды, все расписано по годам. Факты и рассказы о встречах людей с птицами и другими животными, попытки общаться с другими видами – в том числе в прошлом и по всему миру. Истории, которые она сочла достаточно важными, чтобы их записать.

Алекс листает до последней записи. Еще одна короткая заметка о посещении Заповедника, с указанием времени и наблюдений за животными.

18:47 Две сороки на крыше сгоревшего амбара, гнездятся здесь все лето. Тут находится аномалия, одна из самых непредсказуемых в Заповеднике, но это их не отпугивает или, похоже, не заботит, по крайней мере там, наверху. Еще одно доказательство, что аномалия расположена на уровне земли.

Опять эти новые звуки, короткий пронзительный тройной клекот. Они говорят друг другу что-то, чего я прежде у них не слышала. Я подошла так близко, насколько осмелилась, и попробовала повторить фразу, чтобы увидеть, как они отреагируют. Они проигнорировали меня и спустя несколько минут улетели. Возможно, я не смогла повторить высоту тона или темп. А может, им просто не хочется общаться со мной.

Он поднимает взгляд на Митио, не вполне уверенный, как прокомментировать фантазии своей сестры о птицах.

– Она и в детстве так делала, – говорит он. – Вела дневник исследований природы. Тогда записи не были… такими подробными.

– Мы стараемся записывать все, за всем следить. Сравниваем заметки. Возможно, существуют закономерности, которые мы не способны заметить вблизи, когда ходим туда день за днем.

– Спасибо, – говорит Алекс, подхватывая блокнот. – Я почитаю. На случай…

– Я тоже так подумал. На случай, если удастся найти подсказку.

Алекс думает, не попросить ли разрешения оставить дневник у себя, а потом понимает, что боится никогда не увидеть сестру снова и эта вещь – хоть что-то, что он может забрать с собой и показать матери. Доказательство, что он пытался.

– Пусть пока он побудет у вас, – говорит Митио. – Может, вы заметите то, что я пропустил. Если найдете что-то, позвоните. А я пока поговорю с теми людьми и попрошу их поискать еще. Подождите немного, я поговорю с ними и сообщу вам…

– Нет. Этого недостаточно. Скажите им, если они мне не помогут…

Митио прерывает его.

– Послушайте, Алекс. Держитесь подальше от Заповедника. Вы не поможете сестре, если отправитесь туда в одиночку. В итоге тоже потеряетесь. А может, что и похуже.

Алекс откидывается на стуле. Он чувствует себя ватным, измотанным, вконец уставшим, еще даже не начав поиски.

– Я хочу поговорить с ними, – произносит он. – Скажите им, где меня найти. Пожалуйста. Просто сделайте это.

Вернувшись в гостиницу, Алекс выходит в интернет, вновь открывает один из относительно внушающих доверие веб-сайтов о «природоохранной зоне» Ривер-Мидоуза. Он уже читал эти тексты, но вдруг он пропустил что-то полезное.

Он забросил свой последний проект, «Альманах песка», в папку на рабочем столе и не прикасается к нему уже несколько дней. Алекс никогда так надолго не оставлял работу.

Ему порой кажется, что в действительности не комиксы о супергероях, не мультики и не ролевые игры, которые он обожал мальчишкой, привели его на этот путь. Его выбор профессии гораздо больше связан с тем, что случилось в забегаловке Ривер-Мидоуза в вечер их приезда, когда на мгновение он узрел во всем сверкающую закономерность. Когда она исчезла, мир вновь стал обычным – случайным, хаотичным, – и любой смысл, который в нем возникал, вечно грозил раствориться в потоке впечатлений, бесформенном и безбрежном.

Поскольку Алексу не удалось найти осмысленную закономерность в этом мире, который он делил с остальными, он сотворил свой собственный. Однако, став создателем миров, он не ожидал, что его творения тоже будут расти и даже превзойдут его самого.

Его первая проба – игра-головоломка о поиске убийцы «Джозеф Меррик, детектив» – не произвела особого впечатления на рынке, пока ее не подхватил международный дистрибьютор «Картонный космос». В альтернативном викторианском Лондоне, где происходит действие игры, Меррик, более известный в истории под именем «Человек-слон», становится самым удачливым детективом в городе. В юности его показывали в балаганах на шоу уродов, и Меррику не понаслышке знакома тайная карнавальная жизнь города, а долгое одиночное заточение невообразимо отточило его дедуктивные способности. Когда Меррик раздумывает над делом, он воссоздает место преступления из спичек и игральных карт. Меррика и его юных учеников, мальчика-йогина Раму Садху и Фанни Уилкинс, «девочку-лягушку» из Уайтчепела, часто призывает отчаявшийся Скотленд-Ярд, чтобы решить очередное ужасающее и загадочное убийство.

Маркетинговому отделу «Картонного космоса» понравилась идея, но они хотели внести изменения в оформление игры: задействовать более мрачную, даже траурную графику вместо тех бесплатных изображений в духе Викторианской эпохи, которые использовал Алекс, а также расширить галерею диккенсовских негодяев, потенциальных подозреваемых. Они назначили Алекса консультантом по редизайну, предложив ему умопомрачительный гонорар, намного больше, чем он когда-либо получал за свою работу. Он одобрял не все их идеи, но хотя бы отчасти мог влиять на то, во что превращалось его творение.

Вдохновленный требованием продумать больше подробностей для насыщения сюжета, Алекс разработал еще одну, на этот раз карточную игру, похожую на те, что были невероятно популярны в XIX веке. Изначально он хотел создать в рамках «Расследований Человека-слона» (новое название его творения) мини-игру, добавив в набор вместе с игровым полем и фигурками еще и колоду карт, чтобы участники могли поразвлечься, отдыхая от попыток разгадать убийство.

Но идея так захватила Алекса, что он забыл обо всем остальном, над чем должен был работать, и провел несколько недель за этой карточной игрой, продумывая структуру ходов и правила. То, что предполагалось в качестве отвлечения от главной задачи, стало ключом для разгадки тайны.

«Серия особенно изощренных убийств происходит в Ист-Энде, – написал Алекс в синопсисе для команды дизайнеров, – и теперь кто-то шлет Меррику карты Таро, на которых что-то дорисовано чернилами и красками: вместо знакомых названий и мастей на картах надписаны имена жертв (мечи), судей и известных инспекторов полиции (жезлы), представителей высших классов (кубки и пентакли), также обозначены друзья и знакомые Меррика (старшие арканы). И наконец одна карта символизирует его самого – та, что обычно называется «Правосудие», только лицо властителя на ней обезображено чернилами для сходства с детективом. Поначалу обескураженный, Меррик собирает своих учеников для игры в подобие виста или фараона в надежде, что эта невинная салонная забава поможет пролить свет на события, происходящие в глухих переулках и грязных притонах города, и приведет его к виновнику этих ужасов. Хотя Меррик начинает подозревать, что стал лишь пешкой в чужой игре…»

Команде дизайнеров понравилась идея, но они не были до конца уверены, что публика ее подхватит. Не было способа упорядочить исходы перетасовки карт: процесс неизбежно приводил в лабиринт случайностей. Загадка должна иметь решение, а не превращаться в комнату кривых зеркал. В итоге колоду разрисованных карт Таро включили в набор как визуальную подсказку о том, кто окажется убийцей. Если кому-то хотелось, он мог играть в эти карты, но это не было обязательным условием для победы.

И все же «Расследования Человека-слона» продавались достаточно хорошо, настолько, что Алекс мог позволить себе заниматься чем вздумается. Он начал размышлять над игрой на основе своих воспоминаний об обогатительном комбинате «Нортфайр», который отец показал ему много лет назад. В воображаемой версии башни и переходы здания превратились в лабиринт из тайных комнат, тупиков и смертельных ловушек. Чтобы выжить и в итоге бежать оттуда, игроки должны искать подсказки о том, как перемещаться в этом мрачном промышленном чистилище. Вначале есть только два правила: ходить по очереди и не стоять на месте – собирать подсказки и узнавать дополнительные правила по пути. В игру нужно играть на доске, которая представляет глубочайший подземный уровень комплекса. Игроки выкладывают поверх клеток тайлы: в буквальном смысле ступеньки, выводящие из глубин, но еще и части головоломки, подсказки о том, как работает дьявольский механизм, помогающие обхитрить его и бежать.

Алекс назвал игру «Замок отголосков», но так и не закончил, поскольку не мог решить, найдут ли в итоге игроки способ выбраться или лестница из тайлов обречена раз за разом рушиться. Когда он был маленьким, его ирландская бабушка-католичка, Мэри Хьюитт, сказала ему, что когда он умрет, то попадет на небо и будет жить там вечно. Он пытался понять, что означает «вечно», и перед его мысленным взором предстал закручивающийся по спирали туннель, который все длился и длился, как бесконечный коридор, который видишь, когда оказываешься между двух зеркал, направленных друг на друга. Эта идея его напугала. Как может жизнь длиться бесконечно? Что делать со всем этим временем? Все должно иметь завершение.

Спустя два года после успеха игры про Человека-слона Алекса пригласили участвовать в проекте «Альманах песка» – многопользовательской онлайн-игры, разрабатываемой «Адити Вирчуэл», перспективной компанией в индустрии развлечений, основанной индийским техническим гением Сурешем Сикандаром, который недавно запустил собственную инновационную онлайн-экосистему «ВИШНУ». Этот «великий иммерсивный широкий нарративный универсум», как утверждал Сикандар, в итоге свяжет все игры «Адити», проекты по интеллектуальному анализу данных и виртуальные миры в то, что он называл Запутанностью. Это была первая игра Алекса, для которой не требовалась игральная доска с пластиковыми фишками. Сикандар хотел получить его в команду, как понял Алекс, из-за подробностей, которыми он снабдил альтернативный мир игры про Человека-слона: историй персонажей, культуры и лора, мельчайших деталей жизни поздневикторианского Лондона, лишь незначительно отличавшихся от реальных.

Подписав контракт о «творческом сотрудничестве» с проектом «Альманах песка», Алекс прочитал историю компании и обнаружил, что Сикандар назвал фирму в честь своей матери, Адити, умершей в бедности, когда сам он был ребенком. Логотип компании – вепрь, балансирующий горой на одном клыке. Бог Вишну в воплощении великого вепря Варахи победил демона, утопившего Землю в глубинах космического океана. Вараха состязался с демоном в тяжелейшем испытании, длившемся тысячу лет, и наконец поборол его, а затем вернул Землю на ее место в космосе, подняв из бездонных вод на кончике клыка.

Мир игры «Альманах песка» был создан по мотивам малоизвестного собрания древних легенд народа, населявшего маленький остров в Атлантике, прославившийся благодаря инновационным технологиям и ужасной погоде. Остров ни разу не упоминается в планах компании «Адити», но некоторые ссылки на исторические события, в основном на древнее извержение вулкана, не оставляют сомнений насчет того, что вдохновило авторов. Предполагалось, что игроки должны совершать прыжки во времени, также упоминалось вымышленное тайное общество, использующее магию и технологии для защиты острова от природных сил и человеческих вмешательств, грозящих ему гибелью.

Алексу предоставили этот туманный синопсис, но на прочие расспросы об игровом процессе команда «Адити» не отвечала. Алексу дали только общую концепцию, объяснив, что будут консультироваться с ним по необходимости, а пока он может фантазировать об истории и культуре острова. Команда будет рада рассмотреть любые его идеи о мире, который они создают. Алекс хотел знать, есть ли в игре главные герои, о которых разработчики могли бы ему рассказать, центральный сюжет или повествование, за которые он мог бы зацепиться. Но никто ничем не делился. Он был растерян, но не слишком удивлен: такого рода таинственность – обычное дело в данной сфере, где интеллектуальная собственность потенциально оценивалась в миллионы долларов.

Алекс никогда не посещал остров. А потому начал свои поиски с покупки самого свежего путеводителя, который только удалось найти. В нем обнаружился внушительный объем исторических сведений с краткими описаниями местных достопримечательностей. Алекс с недоумением заметил, что в книге нет указаний для приезжих о том, что делать в случае землетрясения или извержения вулкана – эти события упоминались в основном в описаниях славного прошлого острова.

Хотя Платон ошибочно полагал, будто остров полностью ушел под воду, оказалось, что философ хорошо знал большую часть его древней истории. Он также извлек нравственный урок из великого катаклизма острова. В одном из сохранившихся диалогов Платон писал:

«…много поколений, покуда в племени, населявшем этот прекрасный остров, сохранялась божественная природа, люди повиновались законам небес и были угодны богам. Они обладали великой волей, отличались добрым и мудрым отношением к ближнему, несмотря на все беды и перипетии земной жизни. Их заботила лишь добродетель, и не было им дела до золота или собственности, казавшейся им лишним бременем. Роскошь не пьянила их, а богатство не лишало сдержанности. Они были трезвы и ясно понимали, что истинное благо приумножается, когда им делятся со всеми. Но когда внутренний свет в них стал угасать и грубые страсти постепенно завладели ими, они перестали быть благодарными за свою судьбу и возжелали то, что не было их по праву. Они обретали все больше могущества в знании и оружии и посредством кровавых завоеваний расширяли свои владения за морем, подчиняя себе многие народы и страны. Неразумным люди острова казались великими счастливцами, хотя именно тогда в них окончательно исчезло все, что было в них божественного.

Наконец Тот, кто Правит с Облака, заметив, что когда-то достойная раса превратилась в свое жалкое подобие, решил наказать ее, чтобы люди эти очнулись и вновь стали жить мудро. Итак, собрав бессмертных богов в их святилище, которое находится в центре мира и в котором содержатся все творения, Зевс сказал им так…»

На этом диалог Платона прерывается, хотя нет сомнений в том, как закончился рассказ.

Мойо Джонатан, руководитель проектной группы, отправил Алексу сборник легенд, на основе которых была построена игра, и Алекс медленно, урывками пробивался сквозь их неприступную толщу. В легендах говорилось о битвах, героях, волшебном оружии и чудовищах – более чем достаточно, чтобы игроки получили свою дозу дофамина. Как и в любом древнем эпосе, история рисовалась широкими мазками мифов, оставляя пробелы и умолчания, которые Алекс мог заполнить выдуманными культурными подробностями. Чем эти люди обычно завтракали? Как проводили свободное время? Какими изображениями украшали свои дома? Во что они обещали верить и во что действительно верили?

Джесс ушла от Алекса, когда он начал работать над проектом «Альманах песка». Они познакомились в университете и сошлись на заре его карьеры. Она воодушевляла его, вместе с ним увлекалась всеми этими мелкими подробностями, часами внимательно слушала, пока он проговаривал свои затруднения. Он всегда считал, что они идут одной дорогой к цели, которую тут же узнают, едва до нее доберутся. Он думал, что успех Человека-слона и был этой целью, но Джесс увидела что-то, чего не заметил он, а именно, что его путь нигде не заканчивается. Алекс никогда не оставит воображаемые миры ради реального – с ней.

Когда пандемия уже заканчивалась, компания оплатила Алексу перелет в Лондон для встречи с командой разработчиков «Альманаха». В первый же вечер по прибытии он отправился на вечеринку, которую устраивала «Адити» на крыше своего небоскреба из стекла и стали в Шордиче. На входе он быстро осушил бокал шампанского, прихватил второй с буфетного столика, а потом собрался с духом и смешался с толпой.

Люди жали ему руку и хвалили игру про Человека-слона. Кого-то восхищало тщательное описание города. Алекс никому не признался, что никогда до сих пор не был в Лондоне.

Замедленные беззвучные кадры с животными из старых фильмов циклично проецировались на парящую белую стену. Алекс стоял спиной к толпе и изучал изображения. Он узнал почти все фильмы. Знаменитые мгновения из «Старого брехуна». Первое нападение чайки на Типпи Хедрен из хичкоковских «Птиц». Черный пес, который появляется в середине «Сталкера» Тарковского и с того момента сопровождает героев.

Не успел он спросить кого-то, зачем здесь эти звери, появился сам Сикандар, гораздо раньше, чем можно было ожидать от магната. Его помощница с точеной фигуркой фотомодели, Вайя, подвела Алекса познакомиться. Алекс ожидал, что Сикандар окажется одной из тех предпринимательских динамо-машин, которые обычно наблюдаешь онлайн в видеороликах, человеком, заражающим целеустремленностью и дальновидностью, одержимым успехом и тараторящим об очередной великой идее. Он удивился, пожимая мягкую, теплую руку невысокого, пухловатого моложавого мужчины, одетого в свободную белую рубашку и джинсы. Его голос был едва слышен и почти терялся в шуме толпы.

– Алекс. Добро пожаловать. Прошу, зови меня Суреш. «Расследования Человека-слона» – весьма, весьма интересная работа. Мы с моим сыном Рахулом играли в нее с большим удовольствием. Те карты, из-за которых Меррик начинает подозревать, что стал пешкой в чужой игре, – мне понравилось это рекурсивное мышление. Так здорово. Я к тому, что мы ведь все заключены в некоем механизме, правил которого не знаем? Чудесно. Чудесно. Ты, конечно, уже познакомился с Мойо и остальной командой. Хорошо, очень хорошо. Мы так рады, что ты присоединился к проекту, уже предвкушаем, что из этого выйдет, и я знаю, что Мойо и все остальные рады приступить к работе с тобой. Если тебе что-то понадобится, что угодно, обязательно свяжись с Вайей, и она обо всем позаботится.

Сказав это, Сикандар исчез так же внезапно, как и появился, и Алекс немного расслабился. Шампанское тоже подействовало, поспособствовав этому. Он перемещался по крыше, болтал с командой «Альманаха», узнавал, над чем еще работает «Адити». Главное и, как полагали некоторые критики, невозможное предприятие компании, как он узнал, называлось «Ковчегом вечности». Оно началось как приложение дополненной реальности: человек бродит по своему району и смотрит вокруг сквозь камеру телефона, а та показывает ему движущиеся изображения животных, которых он встретил бы в этой части света в доиндустриальную эпоху, до великого вымирания. Стада оленей, тихо жующих траву. Лягушки и саламандры в каждой придорожной луже. Воздух звенит от пчел и бабочек, а в небесах кружат стаи птиц. Но Сикандар не остановился на этом. Он хотел создать виртуальную планету, на которой по завершении проекта будут существовать аватары каждого реально живущего на Земле неодомашненного животного.

Проект уже начался с самого необходимого: выявления, отслеживания и создания цифровых копий целых популяций оставшихся в мире диких наземных хищников и травоядных: волков, медведей, диких кошек, горилл, зебр, слонов – шокирующе малое число особей по сравнению с миллиардами животных, содержащихся в клетках, выращиваемых и забиваемых в промышленных масштабах в животноводческих хозяйствах.

На втором этапе будет предпринята попытка совершить ошеломительный подвиг и оцифровать всех животных размером больше мыши на нашей планете – на земле, в воздухе, в море. Каждая ласточка-касатка, садовый уж, колобус, коала, суслик, белуха, кабарга, мохноногий сыч, даман, окапи, галапагосский пингвин, головастая морская черепаха, дюгонь, степной орел, рыжая лисица, белобрюхий тюлень, бонобо, большая белая акула, страус, черный кайман, эфиопский шакал, медоед, мадагаскарская руконожка, аксолотль, орангутан, лирохвост, хамелеон, синий кит… Со временем даже ракообразные, насекомые и существа из глубин океанов получат вторую жизнь на виртуальной планете Сикандара. Можно будет отслеживать каждое животное в реальном времени, постоянно собирая и обновляя информацию об их передвижениях, миграциях, поведенческих стилях, рождениях, жизненных циклах, смертях, а также сформировать разговорный алгоритм, который однажды позволит людям общаться с другими видами в реальном мире. По сути, универсальный переводчик. Но самое главное, виртуальная планета Сикандара – пышная, зеленая, неприрученная, с чистой биосферой – не будет включать ни одного человека.

Мойо Джонатан, поразительно молодо выглядящий руководитель проектной группы «Альманаха», объяснил Алексу, как это все соединится: развлекательные проекты вроде «Альманаха песка» финансируют подлинную мечту Сикандара и дадут «Адити» преимущества в инновациях для достижения высших целей. Пока другие миллиардеры летают в космос, таща с собой тяжкий груз своего эго, Суреш Сикандар борется за спасение планеты. Помимо проекта «Ковчег вечности» он покупает крупные участки джунглей, лесов и пастбищ по всему миру, чтобы оградить жизнь в этих местах от себе подобных.

Людям нет дела до спасения других видов на Земле, продолжал Мойо, потому что они их не знают.

– Мы не знаем их, – произнес он пылко. – Не знаем их как личностей. Если мы сможем войти в мир этих животных и встретить конкретную суматранскую тигрицу, именно эту бесперую морскую свинью реки Янцзы со шрамом в виде полумесяца на морде, именно эту сапфировую лягушку, живущую в корнях именно этой склоненной акации, тогда мы узнаем их уникальные, особые души, увидим их так же, как видим самих себя, и начнем заботиться об их судьбе.

Он провел Алекса в белую комнатку возле главного зала, мягко освещенную рельсовыми лампами. В ней не было ничего кроме круговой беговой дорожки, похожей на маленький трамплин, а перед тренажером лежала гарнитура виртуальной реальности на прозрачной стеклянной подставке.

– Это ранняя версия, – сказал Мойо, подавая Алексу гарнитуру. – Нам еще многое предстоит, но это даст тебе представление о задумке.

Мойо предложил Алексу сделать несколько пробных шагов на беговой дорожке, затем передал гарнитуру. Алекс надел шлем. Сначала было очень темно, но затем Алекс обнаружил, что находится на холмистой, поросшей травой равнине, и небо над ним – цвета глубокого индиго, по которому на фоне ледяных звезд бесшумно плывут слегка подсвеченные облака. Вдалеке чернели деревья. Он слышал, как вокруг него пересвистываются птицы, неустанно стрекочут насекомые, любовно переквакиваются лягушки. Он ощутил прохладную влагу, похожую на росу, на своем лбу, на руках. А этот легкий сладковатый запах – он исходит от равнины вокруг Алекса или это просто его воображение? Может ли гарнитура каким-то образом стимулировать и другие чувства, помимо зрения?

Встревоженный, он вытянул вперед руки, ожидая увидеть виртуальные конечности. Ничего. Он посмотрел вниз. Никакого виртуального тела. Дезориентация вызвала новый виток паники, и Алекс покачнулся, теряя равновесие.

Он услышал бестелесный голос Мойо, словно из другого мира.

– Просто нужно привыкнуть. Все хорошо.

Он вдохнул поглубже и успокоился. Это не игра. Никакой строки состояния или всплывающего дисплея. Никаких квестов и соперников, встреч с неигровыми персонажами с полезной информацией или бесполезными историями. Никаких людей, кроме него самого, и даже он был здесь невидимым вторженцем, призраком.

Он сделал шаг вперед, и беговая дорожка под ним поехала, и вот он уже двигался в мире Сикандара, и смех бурлил в нем от головокружительной реалистичности впечатлений, грозясь вырваться наружу. Он словно пребывал в том сне, когда знаешь, что спишь, только все выглядело еще ярче, с большим погружением. Предметы вокруг него были устойчивы, не всплывали внезапно и не исчезали, не меняли форму, как бывает во снах.

Это место было живым. Кишело жизнью, в отличие от реального мира, который уже давно перестал быть таким для Алекса. Может, и для других тоже. Сикандар не просто создавал виртуальных животных. Здесь чувствовалось живое дыхание Земли, каким оно было когда-то, мир, который они все потеряли и больше не помнили. Это место казалось родным. Когда Алекс надевал шлем, он не ожидал, что попадет домой.

Он застыл на беговой дорожке: всхлип поднялся откуда-то из глубины его тела, но Алекс успел его сдержать.

– Все нормально? – спросил Мойо.

– Да, все хорошо.

Он продолжил идти.

Звук совсем близко: тяжелое дыхание кого-то большого. Алекс замер и втянул плечи, его тело оказалось во власти первобытных инстинктов. Кто-то находился рядом с ним в темноте – кто-то там – и заметил его. Алекс оглядел тени, возникшие от лунного света, и увидел зверя. Фигура притаилась в высокой траве всего в прыжке от него, серый мех тускло отражал свет звезд. Два бледно-янтарных глаза смотрели прямо на него.

Он сорвал с себя шлем, сердце стучало.

– Встретился с ней? – спросил Мойо.

– С кем?

Мойо кивнул и похлопал Алекса по плечу.

– А, встретился.

Позже, когда нервы Алекса поистрепались от неизбежного общения со слишком многими гостями на вечеринке, он подумывал о том, чтобы снова надеть шлем и сбежать на безлюдную планету Сикандара, но вместо этого опять оказался перед стеной, на которую проецировались сцены из фильмов.

Женщина подошла и встала рядом; животные беззвучно мелькали на импровизированном экране. Алекс заметил, что она примерно его возраста и что ее волосы острижены совсем коротко.

– Я всех угадал, кроме одного, – сказал он, показывая на короткий размытый кадр с крупной собакой, нападавшей на толстяка в маске.

– Его никто не узнал, – ответила она. – Неудивительно. Это очень странный фильм.

Они представились друг другу. Ее звали Хосефа Ластрес. Художница из Мехико, составившая этот киноколлаж для Сикандара. Позже, когда Алекс поискал ее в сети, он обнаружил, что она недолго встречалась с Сикандаром.

– В детстве, – сказала Хосефа Алексу, когда он спросил ее про коллаж, – я любила ходить в кино с тетушкой Розой. Младшей сестрой моей мамы. Она была всего на несколько лет старше меня и присматривала за мной, когда я приходила из школы. Родители были вечно заняты. Мать работала костюмершей в театре, а отец – хирургом. Мне было бы очень одиноко, если бы не тетушка Роза. Мы бродили по городу, заходили в парк, в цирк, в кино. Чаще всего в кино. Тетушка Роза втайне мечтала стать кинозвездой. Для нее кинотеатр был храмом. Она сидела в зале, охваченная благоговейным трепетом, и молилась. Я переняла у нее этот настрой. Фильмы стали моей настоящей жизнью, а все остальное – нереальным, вымышленным. Должно быть, мы пересмотрели сотни фильмов вместе. Включая этот, – она кивнула в сторону экрана, как раз когда собака в очередной раз бросилась на толстяка в маске. – «Санто против женщин-оборотней». Идиотский второсортный ужастик, просто кошмар. Но, думаю, вы знаете, как такие истории становятся частью нас, хотим мы этого или нет. В этом фильме женщина – главная злодейка. Санто постоянно сталкивают с демоническими женщинами.

– А Санто – это…

– Да, конечно. Вы же не знаете Санто. Это легендарный борец, который всегда носил маску. Никто не видел его лица, пока он не снял ее с себя на ТВ после ухода из спорта. Спустя несколько дней он погиб. В моей стране его почти боготворили. Год за годом он снимался в этих нелепых фильмах, сражался с чудовищами, вампирами, тварями из космоса, а в промежутках боролся на ринге. Как бы то ни было, в этом фильме злодейка – королева оборотней. Ее зовут Тундра.

– Тундра? Чудесно.

– Да. Все начинается с бестелесного голоса, он зовет молодую женщину ночью на улицах. «Venga [1], – звучит голос. – Сюда… сюда…» Это голос Тундры, которая впервые возникает в образе косматой старухи. Она завладевает телом девушки, и та закалывает старую Тундру. Видите ли, королева оборотней должна переродиться ради предстоящей битвы, в которой ее род уничтожит человечество и будет править на земле. После этого все становится очень запутанным. Санто борется, сражается с оборотнями, снова борется на ринге, а потом следует этот мудреный сюжет с семьей охотников на оборотней: некоторые в этой семье – сами оборотни.

– Мне запомнились трансформации – они даже преследовали меня. Тот момент, когда кто-то выходит из одной роли и переходит в другую: превращается в свирепое, раскованное «Я», а потом убегает прочь из кадра в какую-то невообразимую жизнь. Все эти люди с меняющимися идентичностями, а в центре всего этого – как ходячий кусок мяса – человек без лица и без идентичности. Тело в маске. Так странно. Сцены перехода сняты, конечно, очень просто, но то, как люди-волки появлялись из ниоткуда, нападали, а потом вновь исчезали, – в этом было что-то ужасное и одновременно очень притягательное. Как смена кожи. Возможность иной жизни. Я была художницей, прежде чем обратилась к видеоискусству, и начинала с портретов знаменитых людей в образе оборотней. Фрида Кало, Ганди, Элвис. После я стала рисовать тех, кого знала лично, а потом незнакомцев, которых встречала в городе. Детей на улицах, полицейских, проституток. Я одевала их в шкуры, добавляла им клыки, рисовала глаза, которые светились во тьме. Какое-то время я была одержима этим.

Она стояла так близко, а ее взгляд был таким напряженным, что Алекс сделал шаг назад. Она заметила и улыбнулась.

– А Суреша вы тоже нарисовали в образе оборотня? – спросил он.

– Он бы мне не позволил. Но он согласился поместить меня в пробную версию своего виртуального ковчега. Не меня, конечно. Он назвал моим именем одну из прототипов-волчиц. И дал ей мой характер, как он утверждает.

Алекс вспомнил изящную фигуру в траве, пристальный взгляд.

– Кажется, я встретился с ней.

– Правда? Я пока нет. Боюсь разочароваться.

– Не думаю, что вы будете разочарованы. Итак, над чьим портретом вы работаете сейчас?

– Вообще-то я забросила рисование, по крайней мере, пока. Около года назад кто-то ворвался в мою студию и перевернул там все вверх дном. Порезал холсты, разлил краски. Я пыталась вообразить, что за человек мог такое сделать, кто этот разрушитель, и впервые за все годы вспомнила оборотней из того фильма. Внезапно я поняла, что они повсюду: город полон людей, меняющих облик, ускользающих от определенности; идентичности появляются и исчезают. Я поняла, что в каком-то смысле именно поэтому вернулась сюда: чтобы найти город, который давным-давно исследовала с тетушкой Розой. Город, который люди называют «чудовищем». Мы очень рано узнаем, где наше место.

Как бы то ни было, хозяйка дома воспользовалась видеокамерой, чтобы зафиксировать ущерб для страховой компании, и тут что-то щелкнуло во мне. Я попросила ее прислать мне копию видеозаписи. Прежде я не пользовалась камерой в своей работе, а теперь постепенно начала создавать коллажи вроде этого, используя съемки других людей. Взять то, что видели другие, на что они обратили внимание, что поместили в кадр, и сделать с этим что-то еще, – это меня привлекло. Теперь у меня есть своя камера, и я почти всегда ношу ее с собой.

– Ищете людей-оборотней?

– Пробую поймать их в процессе. В момент перехода.

– Будь мы сейчас в фильме ужасов, – сказал Алекс, – в этой части я бы высмеял эту идею, а у вас появились бы клыки, и вы бы разорвали меня на части.

Хосефа рассмеялась глубоко и щедро, обнажив острые резцы.

– Конечно, – признала она, – так и есть. Я пришла к мысли, что эти фильмы рассказывают правду, только выворачивают ее наизнанку. Или врут, случайно раскрывая истину. Мы согласились с мыслью, что в каждом из нас живет зверь, опасное, непредсказуемое животное, которого едва коснулась цивилизация. Этим предлогом правительства пользуются, чтобы контролировать нас, это их оправдание, что нас нужно контролировать из-за волка внутри нас, дикого существа. Но все совсем иначе. Как обычно, правда перевернута с ног на голову. Чудовище снаружи, бродит вокруг как сомнамбула, забыв, кто оно на самом деле.

И тогда он подумал о сестре. Наверно, сейчас она бредет по холодному, мокрому лесу, ищет следы животных. Прислушивается к крикам, к шорохам в кустах. Он вспомнил их последний день в Ривер-Мидоузе, когда она привела его в лес показать то, что обнаружила под поваленной сосной.

Там, – сказала она, указывая на сумрак под спутанными ветками. – Смотри туда.

Вернувшись домой в Канаду, Алекс вспомнил свою мечту об игре внутри игры, когда аватары игроков могут сесть и сыграть внутри пиксельного мира, где они обитают. Они не получат за это очков и не повысят уровень навыков. Это будет игра об их вселенной, метаигра, раскрывающая героям, что они, по сути, фишки и перемещаются в мире, созданном не ими, подвластны законам, которые не понимают.

Разработчики так же, как и команда «Картонного космоса», скептично отнеслись к такой закольцованности, но указание самого Сикандара заключалось в том, чтобы Алексу дали карт-бланш.

«Идеальное название», – подумал он. Заперся на две недели в квартире с толстой колодой пустых карточек, костями, ручками, пластиковыми фишками и попробовал что-то придумать. Метаигра, решил он, должна быть быстрой, с легкими правилами, намеренно простой по сравнению с мрачной атмосферой мифов, о которых он начал думать как о „внешней игре“. Но очень скоро идея начала разрастаться и ускользать. Груда разрисованных карточек росла, затем начала делиться на отдельные колоды, каждая со своей ролью и назначением. Он хватал случайные фишки и фигурки из других своих замороженных проектов. Заполнял блокнот подробными правилами, структурой ходов, ответвлениями сюжета.

Всякий раз, как забытый образ или эпизод из его собственной жизни в Ривер-Мидоузе всплывал в его сознании, он записывал его на карточке и откладывал в сторону. Большой новый дом, в который они переехали. Семейная ссора за ужином. Последний вечер в Ривер-Мидоузе, после которого они внезапно стали бездомными, уехали из города с немногочисленными пожитками, едва успев их собрать, не понимая, удастся ли им когда-нибудь сюда вернуться. Какое все это имеет отношение к легендарному острову и дням его былой славы? Алекс понятия не имел, но вскоре уже записывал на карточках лишь образы из своего прошлого. И не только воспоминания, но и эпизоды из жизни своей семьи, которые сам лично не наблюдал. Как в действительности проводила дни его мать? А отец?

Очень скоро он уже не был уверен, что эти восстановленные фрагменты личной истории должны стать частью игры, игра ли это вообще.

Он сидел на полу с разбросанными вокруг карточками и фишками, когда позвонила мать и сказала, что уже несколько недель не получала вестей от Эмери.

После встречи с Митио Алекс едет на арендованной машине в местный информационный центр, просит карты местности. Ему дают такую, в которой указана «природоохранная зона». Он заходит в продуктовый, закупается протеиновыми батончиками, супами быстрого приготовления, орехами и сухофруктами. В магазине «Охотник и рыболов» через дорогу покупает большой рюкзак, термос, водостойкие спички, яркий фонарик, треккинговые ботинки. Загружает все это в машину, стоит возле нее, раздумывая некоторое время, а затем возвращается в магазин и берет еще и ультралегкую палатку и спальник.

Вернувшись в гостиницу, выкладывает все на кровать и замечает со смутным изумлением, что его руки дрожат. Он и впрямь собирается сделать это.

Наливает себе виски из бутылки, которую привез с собой, садится на кровать и принимается читать дневник Эмери. После нескольких записей о наблюдениях за птицами и зверями, о спасении раненого дрозда, найденного ею на дороге, он начинает перелистывать страницы в поиске своего имени. Ближе к концу дневника находит его.

Вверху страницы запись об истреблениях огнем всего живого в Австралии и Бразилии. Ниже список других точек на планете, которые были заброшены после антропогенных катастроф и стали такими же, как Ривер-Мидоуз. Вынужденные «парки», в которых не играют дети, куда никто не приезжает на пикник или на концерт под открытым небом, где никто не растягивается на траве в летний вечер и не смотрит мечтательно, как мимо проплывают облака.

Тикаль. Эпекуэн. Вароша. Ши Чэн. Припять. Виттенум. Намиэ. Бор. Аркрайт. Фукусима. Астерия. Ривер-Мидоуз.

Алекс создает невозможные миры. Мы делаем свой мир невозможным для нас самих.

Он откладывает дневник в сторону и разворачивает на кровати карту. Изучает ее до мельчайших деталей. Красная трапеция обозначает Заповедник, в ней мало что указано, за исключением речушек, мелких озер и топей. Городские дороги, которые должны еще существовать хоть в каком-то виде, не обозначены. Слова «НЕТ ДОСТУПА» написаны на запретной зоне крупными заглавными буквами.

Вокруг Заповедника установлен высокий забор под напряжением – это известный факт, но люди, которые проникают туда, явно нашли лазейку… или лазейки. Возможно, какая-то секция забора вскрыта, а власти об этом не подозревают. А может, и не одна. Если Алекс обойдет весь периметр, наверно, он найдет вход. Но что за местность возле забора? Ему об этом ничего не известно. Сколько времени потребуется, чтобы сделать обход? Если Митио настолько хорошо осведомлен о занятиях Эмери, пожалуй, он в курсе, как она входит в Заповедник и как покидает его.

И, кстати, о Митио. Он так же закрыт и неприступен, как и сам Заповедник.

Алекс берет в руки телефон, но в сети мало что обнаруживается. Имя Митио Амано – по крайней мере Митио Амано из Пайн-Риджа – не всплывает ни в каких соцсетях. В справочнике факультетов университета Пайн-Риджа указано, что он преподает науки о Земле как внештатный лектор. Он соавтор нескольких статей о погоде, компликологии и глобальном потеплении. Его имя обнаружилось в списке участников недавнего благотворительного марафона в поддержку больных раком. Есть короткое видео, как Митио читает лекцию, несколько лет назад ролик залил в сеть какой-то студент, назвав его «Глючная лекция моего препода».

Запись с телефона плохого качества, сделана дрожащими руками. Митио стоит у доски, исписанной тем, что Алексу представляется лишь непонятными математическими закорючками.

«Цифры могут казаться нам холодными, беспристрастными абстракциями, – слышно, как говорит Митио, – но они открывают нам удивительную вселенную. Полную фантастических странностей. Благодаря цифрам мы знаем, что реальность в своей основе – лишь колеблющиеся, вибрирующие энергетические поля. Включая нас с вами. Из взаимодействия этих полей и возникает то, что мы называем действительностью: пространство, время, материя, вы и я – все, что мы считаем реальным и прочным. Цифры также показывают, что каждое мгновение, когда одна часть этой энергетической паутины переплетается с другой ее частью, более или менее вероятные версии нашей вселенной ответвляются друг от друга. Каждый миг рождается новая вселенная. Другой я, другие вы. Насколько мы знаем, мы можем никогда не взаимодействовать с этими иными мирами. Никогда не подтвердить эмпирически, что они существуют. Но дело в том, что уравнения… цифры… не исключают вероятности того, что однажды мы повернем за угол и встретим иную версию себя».

Алекс ищет еще какое-то время, но не находит никаких иных следов этого человека. Он бросает телефон на кровать. Заповедник совсем близко, вверх по шоссе, менее часа езды. Ему не стоит сидеть здесь и ждать, пока Митио ему перезвонит. Он должен отправиться туда прямо сейчас.

А если ему удастся войти, что тогда?

Он пакует купленные вещи, садится в арендованную машину, выезжает на шоссе. Знака на границе города «Ривер-Мидоуз, 70 км» уже нет, но туда ведет лишь одна дорога. Он ни за что ее не пропустит.

После потери сознания в закусочной Эмери пролежала на больничной койке семь дней. Она не спала, не была в коме. Это было какое-то промежуточное состояние, которое озадачивало врачей, а родителей ввергало в тревогу.

Вечером на седьмой день своего бдения мама Алекса отошла в больничную столовую выпить кофе, подготовиться к очередной долгой ночи и оставила брата присмотреть за сестрой.

Отец еще не вернулся с первой смены на месторождении у Колдовского ручья. Он получил работу в «Нортфайр», стал водить огромный самосвал, из тех, на которых вывозят руду из карьеров, – заявил, что не может сидеть сложа руки и смотреть, как у них заканчиваются деньги. Его двоюродный брат на востоке страны, владелец строительной компании, не мог ждать вечно, пока Бен соизволит приехать. Так что он нашел работу. Причем хорошую. Платили отлично. Втрое больше, чем ему предложил родственник.

Из-за того, что он сделал это, не обсудив с женой, та с ним почти не разговаривала.

Алекс пока еще не понимал до конца, что происходит на местах разработок «Нортфайр», разве что отец будет водить большой грузовик, как обычно. По правде, ему это и не было особенно интересно. Только когда он перешел в старшую школу Ривер-Мидоуза и ему дали задание взять интервью у родителя о работе, он наконец-то сам все увидел. Это мать убедила его поговорить с отцом. Как он позже понял, так она пыталась их сблизить.

И вот субботним утром он тихо сидел в пассажирском кресле, а отец вез их на север от города в веренице грузовиков и автомобилей, направлявшихся к главному карьеру «Нортфайр». В какой-то момент они миновали забор вдоль заснеженной стерни, к которому были прибиты десятки касок: белые, желтые, зеленые, синие – длинная цепочка. Когда Алекс спросил отца, зачем здесь эти каски, Бен поерзал на сиденье и сказал, что они оставлены в память о людях, погибших на работе. Алекс попробовал сосчитать их, но машина ехала слишком быстро, и он сбился. Они проехали огромный отстойный пруд, покрытый плотной желтоватой пеной, и отец сказал Алексу, что пруд прозвали Ароматным озером. Прежде чем показался карьер «Нортфайр», их настигла вонь: кислая, едкая смесь выхлопных газов, запах перекопанной земли и тухлых яиц.

На перевалочном пункте Алексу тоже дали каску, защитные очки и ярко-оранжевый жилет. Ему нужно было вскарабкаться в кабину гигантского самосвала, который водил Бен, доставляя необработанную руду из карьеров на обогатительный комбинат.

– «Фафнир Марк IV», высотой с трехэтажное здание, – объявил отец с явной гордостью. – Впечатляет, не правда ли?

– Правда, – пришлось признать Алексу.

Потом Бен повел его вверх по гулкой винтовой лестнице на смотровую вышку. Пока они поднимались над стеной вечнозеленых деревьев, скрывавших карьер от аккуратного офисного комплекса, приветливого к посетителям, с жизнерадостными знаками, изображавшими девственные болота и довольных байдарочников, утренний туман потихоньку рассеивался. Перед их взглядами возник иной, удивительный мир.

Невероятно длинный, широкий и глубокий участок планеты с пугающе геометрической точностью был лишен густого леса, который все еще рос по краям зияющей раны. Алексу это напомнило фильм, в котором камера удалялась от Центрального парка города Нью-Йорка, открывая вид на длинный прямоугольник яркой зелени посреди серых городских небоскребов. Только здесь картинка была инвертирована: зеленое было повсюду, кроме этого обширного участка темной, перекопанной глины, испещренной маслянистыми на вид бассейнами.

Алекс с отцом смотрели на восток, и на карьер падала густая черная тень, словно в эту дыру с приходом зари заползала ночь. Внизу ездили и другие огромные желтые самосвалы, казавшиеся с вышки крошечными. На краю карьера, расплывчато угадывавшиеся на горизонте, стояли три громадных серебристо-серых здания, похожие на угловатых уродливых слонов, и из их высоких труб шел белый пар со шлейфом темного дыма. Там и происходило обогащение, объяснил Алексу отец. На смотровой вышке Алекс через дрожь в металлических перилах, в которые он вцепился, ощутил глубокое бурление. На этих комбинатах перерабатывали сырую руду, отделяли ценное горючее от песка, воды и глины. Как и добыча, этот процесс не прекращался ни днем, ни ночью. Его останавливали только раз в году на несколько дней: комбинаты закрывали, чтобы команды сварщиков и трубоукладчиков могли пробраться внутрь механизма и заменить детали, изношенные безжалостным трением и жаром.

Спустившись с вышки, отец Алекса отвел сына в большой рабочий трейлер. Там крутились люди в белых халатах, а в маленькой стеклянной тубе на столе что-то виднелось – сферический обломок породы, а может, просто ком земли с тусклым влажным блеском, напоминавший крошечную планету.

– Это и есть руда, – сказал отец. – Смотри, что происходит, когда на нее падает свет определенной длины волны.

Человек в белом халате щелкнул выключателем на приборе, напоминавшем большую камеру. Алекс не видел, чтобы от прибора шел свет, но что-то начало происходить со сферой в тубе: она светилась, мерцала, переливалась всевозможными цветами и оттенками. От нее исходили лучи света, словно крошечные радуги танцевали на ее поверхности, – восхищенный, Алекс не мог отвести взгляд.

Прекраснее он ничего в жизни не видел.

Увидеть это ему предстояло спустя много месяцев, а пока он сидел на стуле у постели сестры. Больница Ривер-Мидоуза была тесной и переполненной – огромное новое здание все еще строили, поэтому Эмери поместили в ту же палату, что и старушку, которая восстанавливалась после операции на шейке бедра. Сейчас старушка спала, но ее храп раздражал Алекса, так что он встал, подошел к двери и оглядел коридор. Он заметил на посту медсестры толстую черную папку, на корешке которой кто-то наклеил надпись «Только тронь – сдохнешь», накарябанную фломастером, каждое слово подчеркнуто трижды.

Медсестры торопливо сновали по коридору и не смотрели на Алекса. Его заметила только Рейна, маленькая филиппинка, которая обычно ухаживала за Эмери.

– Тебе что-то нужно, Алекс? – остановилась она спросить.

– Все хорошо.

– Твоя сестренка очнется. Не волнуйся. Я уже видала такое.

– Правда?

Рейна кивнула.

– У моей дочки. Она порой засыпает после того, как проходит рябь. А потом просыпается. Выключается минут на пятнадцать. И все.

– И потом с ней все хорошо?

– Да, нормально. Эмери просто спит подольше. Подожди, она вернется. Она недалеко.

Она коснулась его руки и поспешила прочь.

Алекс вернулся в палату и опять посмотрел на Эмери, на ее спокойное, безмятежное личико. Он не привык видеть ее такой – неподвижной и молчаливой, и в нем зародилась тревожная мысль, что он не знает этого человека и никогда не знал. Она была его сестрой, да, но кто она в действительности? Как часто он думал о ней до сих пор? Прежде чем это с ней случилось, кем она была? О чем она думала, о чем мечтала?

Ледяной ужас, словно цветок, распустился в его животе, когда Алекс понял, что уже забывает, как звучал ее голос.

Алекс сел и снова взял в руки комикс про мистера Мёбиуса, хотя уже его прочитал. В этом сдвоенном выпуске мистер Мёбиус объединился с Криптодевчонкой и Гравиподростком, чтобы в очередной раз помешать коварной шайке, называвшей себя «Элохим», во главе с Первозданцем, но оказалось, что за этой личиной скрывается заклятый враг мистера Мёбиуса – лорд Крониак. Все думали, что Крониак погиб, рассеян по континууму пространства-времени несколько выпусков назад временноґй бомбой собственного производства. Но он снова в деле, к изумлению героев (хотя он уже возвращался из мертвых дважды за все эти годы). Для Алекса в этой истории не оставалось ничего таинственного – он перечитал этот выпуск множество раз, но он опять задержался на страницах, где Криптодевчонка бросилась в битву против прекрасной и беспощадной ученицы Крониака, Ночной Пташки, обладавшей скоростью, силой и ловкостью дикого зверя.

«Девочка в ресторане», – подумал он, дрожа в восхищении. Вот почему она показалась ему столь знакомой. У нее были такие же короткие темные волосы, глаза с черной подводкой, как у злодейки из комикса. Алекс оглядел упругие изгибы бедер Ночной Пташки, волнующие очертания ее грудей под облегающей черной кожей. Отец порой дразнил его, что он все еще читает комиксы. Он не подозревал – или, по крайней мере, Алексу так казалось – о новом источнике наслаждения, который сын обрел в них.

Алекс знал, что в новых выпусках Ночная Пташка переметнется на сторону добра, объединится с «Альянсом справедливости» и будет сражаться вместе с главными героями: Макромэном, Нейтрино, Маяком, – и получит еще более откровенный наряд во внушительном двойном выпуске, который аккуратно лежал с остальными комиксами в коробке, стоявшей в грузовике в каком-то восточном городе и ожидавшей, когда ее вместе с остальными вещами переправят сюда, к ним. После того как Ночная Пташка сменила сторону, художник значительно увеличил ей грудь, постаравшись максимально обыграть новый костюм. Но когда первичное возбуждение выдохлось, Алекс понял, что ему больше нравится та Ночная Пташка, что постройнее, возможно, потому, что тогда она была еще плохой, мечты о ней были более волнующими.

Но прямо сейчас он не мог задержаться на этих чудесных страницах: старушка, миссис Черник, очнулась и говорила то ли сама с собой, то ли с Алексом – он не понимал. За последние несколько дней она все уши прожужжала его семье о том, что Ривер-Мидоуз был гораздо лучше до того, как тут стали выкапывать эту жуткую, грязную черную гадость: тогда миссис Черник еще была молода и вокруг не было всех этих людей из других стран, не говорящих сносно по-английски, но ждущих, что им тут же предоставят хорошую работу, медицинскую страховку и все остальное, будто им все должны, – хотя стоит признать, некоторые из них весьма приятные люди. Как Рейна, разумеется, она такая милашка, хоть и филиппинка, как и многие сейчас. Но раз уж больше никто не хочет выполнять такую работу, выбирать не приходится. И ведь эти люди так усердно трудятся, жертвуют собой ради семьи. Следует это признать. Рейна сказала, что у нее четверо детей и младшему еще нет годика, – она показала миссис Черник фотографию, такой милый малыш с пухлым личиком и копной черных волос.

– Они усадили его за игрушечное пианино, – сообщила миссис Черник, – на мой взгляд, рановато, но им так нравится, понимаешь ли, людям оттуда. Они стараются, чтобы их дети сызмальства состязались с нашими. Им важны деньги, важно пробиться. Как бы то ни было, у Рейны новый малыш, полный дом детей, а она уже снова работает. Так обстояли дела и в этой стране до того, как наша молодежь обленилась. Филиппинцы работают усердно, следует это признать, хотя порой и злишься, когда приходится повторять им что-то трижды.

Алекс ничего не ответил. Старушка полулежала на груде подушек, ее глаза все еще были закрыты, а жилистые руки сложены на груди. Но он все-таки развернул комикс так, чтобы полуобнаженная фигура Ночной Пташки не бросалась в глаза, если старушка все же посмотрит в его сторону.

Во второй части истории Крониак перенес мистера Мёбиуса на миллионы лет назад, во времена, когда астероид истребил динозавров. Еще он запер Криптодевчонку и Гравиподростка в ноктосфере, которая лишила их сил. Их старение тоже ускорилось, и Крониак поглотил почти все время, что у них осталось. На одном великолепном рисунке он облизывал жуткие синие губы и говорил: «М-м-м, эти минуты так восхитительны! Можно мне и секунды?»

Алекс гадал, каково время на вкус. Его ведь нельзя увидеть, услышать, потрогать. Или можно? Когда ешь сэндвич с поджаренным сыром, наверно, именно таково время на вкус в тот самый момент. А в другой момент оно на вкус как картофельное пюре, или зубная паста, или вовсе безвкусное. Все, что делаешь, отнимает время. Когда слушаешь миссис Черник и голоса с сестринского поста. Когда ешь жирный сэндвич с поджаренным сыром из больничного кафе на ланч. Что это значит, когда что-то отнимает время? Куда оно девается? Можно ли использовать время, как свечу, которая тает, или как бензин в машине? «Извини, твое время вышло». – «Нет, я как раз вовремя». Все мы находимся внутри времени, оно обтекает нас. Ведь так? Или мы проходим сквозь него. Что, если люди и предметы не пребывают во времени, а сделаны из него? Может, в этом и заключается всеобщая сущность, даже его самого. Всего лишь время. Поэтому ничто никогда не остается прежним: время меняет все по мере своего использования, как бензин сгорает в двигателе автомобиля.

Время на исходе.

Время вышло.

Он взглянул на Эмери. Когда она проснется, думал он, не покажется ли ей, что с тех пор, как она уснула, прошло совсем мало времени?

Если она проснется.

Миссис Черник продолжала бормотать о том, как ей не хватает ее соседки, Глории Таунсенд, которая умерла год назад, почти через три года после Лайла. Она даже скучала по тому, как миссис Таунсенд бесконечно хвасталась, сколько денег зарабатывает ее муж, банковский служащий, и каким успешным нейрохирургом стал ее сын Тони в Мичигане, как он спасал людям жизнь, проводя операции, на которые больше никто не осмеливался.

Алекс вернулся к картинкам, где Криптодевчонка еще сражалась с Ночной Пташкой и время для них еще не ушло вперед, – так он надеялся отвлечься от голоса старушки. Застряв с ней в палате, он словно оказался заперт в ноктосфере.

– И ты представляешь, – объявила миссис Черник, – она приходила ко мне прошлой ночью.

Алекс поднял на нее взгляд. Она ведь говорит о ком-то, кто уже умер? Миссис Черник смотрела прямо на него.

– Так и есть, – сказала она, будто Алекс оспорил ее утверждение. – Она стояла прямо здесь, возле моей постели, как живая. Для разнообразия она молчала. Но я знала, о чем она думает. О да! Она думала, что стала еще более важной птицей, раз уж ей удалось восстать из мертвых. Что ж, я ей сказала…

Алекс ощутил быструю покалывающую дрожь, волнами пробежавшую сквозь реальность, напоминавшую слабую пульсацию электрического тока. Это происходило снова, но на этот раз рябь не меняла предметы вокруг него или его самого, а просто прошла сквозь них и затихла.

Этой ряби хватило, чтобы миссис Черник замолкла на середине фразы, а ее лицо выразило изумление. Она тоже это почувствовала, он был уверен, как и темноволосая девочка в ресторане. Дело было не только в нем, хотя пока только Рейна признавала, что рассогласования как-то влияют на людей. (На протяжении следующих недель и даже месяцев, когда случалась рябь, он смотрел, как менялись другие люди, хотя обычно они делали вид, будто ничего не произошло, и продолжали вести себя как ни в чем не бывало.)

– О боже! – сказала миссис Черник, поднимая одеяло и заглядывая под него. – Кажется, я…

Она опустила одеяло, в тревоге оглядываясь на Алекса, и нажала кнопку вызова медсестры.

Алекс опустил голову и вновь уткнулся в комикс. Он прекрасно понял, что случилось, и не хотел даже думать об этом. Хотя его это удивило. Он не думал, что такое бывает со взрослыми.

А потом он решил, что это хорошая возможность – спросить старушку про рябь. Она живет здесь уже давно и наверняка знает больше Рейны. С ней безопасно обсудить происшествие в ресторане, ведь обычно ее никто не слушает. Он видел, как мать много раз за последние несколько дней игнорирует ее.

– Так… это было странно, верно? – сказал он чуть громче, чем нужно. – То, что сейчас случилось.

Миссис Черник нахмурилась, ее глаза сузились. Впервые он попытался поддержать с ней беседу. А потом чопорно улыбнулась.

– Мы не обсуждаем такое, молодой человек, – заявила она.

– Но… вы ведь знаете, что это?

Она склонила голову набок.

– А что это, по-твоему?

Он помедлил, внезапно засомневавшись, что они обсуждают одно и то же. Хотел было еще раз попробовать, но к ним уже спешила медсестра Рейна.

– Вызывали? – спросила она миссис Черник.

– Вызывала, – сказала старушка, вновь сконфузившись. Она повернулась к Алексу. – Иди купи себе что-нибудь вкусненькое из автомата с конфетами, юноша. Рейна, мальчик не виноват, но я испугалась и…

Рейна слегка ахнула.

– О, привет, солнышко! Ты проснулась!

И верно. Эмери сидела в постели, моргая и стискивая плюшевую панду Шу-шу.

Рейна поспешила к ней, проверила у Эмери пульс, пощупала лоб.

– Все хорошо, сладкая? Как ты себя чувствуешь?

Пустой взгляд Эмери скользнул по палате и остановился на брате.

– А где мама? – спросила она.

Алекс вскочил со стула, но обнаружил, что ему не хочется приближаться к сестре. Как будто она, как подруга той старушки, только что восстала из мертвых.

– Она пошла за кофе, – проговорил он наконец.

– Я найду доктора Капура, – сказала Рейна. – Алекс, последи пока за сестрой. Я скоро вернусь.

И выбежала из палаты.

Эмери увидела миссис Черник и уставилась на нее безо всякого выражения.

– А вы кто?

– Привет, милочка, – сказала миссис Черник, изо всех сил изображая ласковую бабушку, отчего ее досада по поводу суматохи, из-за которой все забыли про ее затруднительное положение, стала только заметнее. – Я Ада, а твои мамочка с папочкой будут очень рады увидеть…

Но ее снова прервали, на этот раз пришла мама Алекса, которая, как и предсказала миссис Черник, была очень рада. Настолько, что уронила стаканчик с кофе и расплакалась.

Врач осмотрел Эмери, не нашел ничего, что вызвало бы у него беспокойство, и ее выписали. Отец Алекса поспешил в больницу с новой работы, и они поехали в минивэне назад в мотель. По дороге Алекс спросил Эмери, помнит ли она, что происходило до того, как она отключилась в ресторане. Но нет. Она помнила только, как сидела на скамейке, слишком уставшая, чтобы есть свой ужин, а потом очнулась на больничной койке и все пялились на нее.

Алекс обратил внимание, что рябь прошла по реальности и когда Эмери потеряла сознание, и когда очнулась.

Наутро они выселились из мотеля «Сонный медвежонок» и заехали в другой, в тихой зоне у реки с вечнозелеными деревьями, где рабочим предоставляли отдельные домики на месяц. На каждом домике висела деревянная табличка с выжженным на ней женским именем. Фрэнсис. Сара. Хайди. Кейт.

Семейство Хьюиттов заселилось в домик «Фрэнсис». Родители запрещали Эмери исчезать из виду и приставили Алекса за ней наблюдать. На поросшей кустарником территории мотеля стояла пара столиков для пикника, имелась песочница, в которой было больше окурков, чем песка, и ржавая рама от качелей без качелей. Пока Алекс и Эмери вяло бродили там, тщетно пытаясь найти, чем заняться, родители закрылись в домике, чтобы все обсудить.

Алекс слышал стук молотков и визжание пил. Ветерок донес до него теплый, бодрящий запах опилок. Где-то рядом возводили новый дом.

Он покрутился у заднего крыльца, подслушивая через сетчатую дверь. Родители не были шумными, страстными спорщиками. Чтобы дойти до крика, требовались изощренные маневры и долгое напряженное молчание, подобное грозовой туче.

Он знал, что мать огорчилась, когда отец решил покинуть дом, – и это еще мягко сказано. Она не хотела переезжать через всю страну в тот большой город, где они почти никого не знали. Но теперь, когда им пришлось обосноваться здесь из-за непредвиденных обстоятельств, в этой глуши, она настаивала на изначальной цели. Сказала отцу, что не стоит отказываться от работы, которую предложил кузен, ведь кто знает, на какой срок с ним заключат контракт в «Нортфайр». Он может остаться без работы и вдобавок рассориться с единственным человеком, готовым предоставить ему место, да еще и родственником. И какое образование, какие возможности получат их дети в этом пестром болоте, полном приезжих?

– Как болото может быть пестрым? – спросил отец Алекса.

– Я не имела в виду настоящее болото. Ты знаешь, о чем я.

– Правда?

– Здесь плохо пахнет.

– Эти домики старые, верно, но нужно…

– Не в домике. В этом городе. Не говори, что ничего не чувствуешь.

– Думаешь, это?.. Да брось. Нужно находиться на разработках, чтобы почуять запах.

– Что бы то ни было, я чувствую его, когда ты приходишь домой.

– Ну уж спасибо, что сказала.

Алекс чувствовал себя маленьким из-за того, что подслушивал, но не мог удержаться. Он хотел знать, как они решат его судьбу, и уже устал от скучной игры Эмери: она собирала и сортировала разноцветную щебенку с парковки мотеля.

С тех пор как его прежде шебутная сестренка очнулась в больнице, она стала непривычно тихой. Соизволив заговорить, она теперь часто замолкала на середине предложения, смотрела невидящим взглядом, а потом продолжала фразу с того места, на котором запнулась. Как будто зависала во времени, пока все остальные двигались в нем гладко.

У заднего крыльца обнаружился большой муравейник. Алекс срезал с него песчаную верхушку плоской деревяшкой, которую нашел в канаве на краю их участка, возможно, когда-то она была планкой в старом заборе. Подслушивая родителей, он смотрел, как муравьи выползали наружу, чтобы отразить нападение. Ему вдруг стало любопытно, влияет ли рябь на животных. Что чувствует муравей, когда рябь скользит по темным туннелям его города? Что обычно чувствует муравей? Он вообще хоть что-то чувствует? Или, например, птица, собака? Что рябь делает с ними?

Обломанным краем планки он вырезал зигзагообразную траншею на склоне кучи. Еще больше насекомых поспешили наружу, чтобы справиться с угрозой. Словно у крошечных военных роботов, у них не было выбора. Они были запрограммированы сражаться и гибнуть.

Голоса в домике стали громче. Отец твердил, что в Ривер-Мидоузе мать будет ближе к стареющим родителям на западном побережье. Можно за день доехать, если постараться. А еще его двоюродный брат не из тех, кто обидится, если отказаться от его предложения насчет работы на востоке. И даже если эта работенка ненадолго, это даст им время встать на ноги.

– Встать на ноги? – мама Алекса перешла на крик. – Мы стояли на ногах, Бен. Пока не оказались здесь, в этом… кошмаре.

– О, брось. С Эмери теперь все хорошо, и с Алексом тоже. Не о чем волноваться. В этой промышленности знают, что делают. Никакой опасности. Ты же сама говорила это вчера детям, помнишь.

– Я пыталась подбодрить Эмери. Она боится, что это произойдет с ней снова. И я тоже боюсь. Чем дольше мы здесь задерживаемся…

– Врачи сказали, что не находят у нее никаких нарушений. Но если это случилось из-за того, что мы тут, тогда, что ж, тем более стоит здесь остаться. Если это произойдет снова, у них будет больше шансов выяснить, что с ней.

– Нет, не стоит. И ты только что сказал, что с ней все хорошо.

– Так и есть. Но на всякий случай, ясно? Мы должны быть здесь. Где специалисты разбираются в этом… во всем. Они знают, как с этим быть.

– Да уж, только вот ничего они не знают.

Муравей полз по голой щиколотке Алекса. Он смотрел, как насекомое исследует новую местность, терпел щекотку крошечных лапок. Кем он был для муравья? Тот ведь воспринимал только малую часть Алекса. Но не знал остального, не знал, что Алекс наблюдает за ним, что его жизнь и смерть находились во власти человека. Но ведь отдельный муравей ничего не решает. На естествознании Алексу рассказали, что колония муравьев составляла своеобразный коллективный организм и каждый муравей был словно клеткой его мозга, муравьи не думали за себя, но подчинялись программе инстинктов, от которой муравьиный мозг не мог отклониться.

Алекс протянул руку и позволил муравью заползти к себе на пальцы. Он мог бы вернуть насекомое на земляную кучу или отнести на другой край парковки, и муравью пришлось бы совершить грандиозное путешествие, чтобы найти дорогу домой – если он вообще это сумеет. Алекс мог бы позволить ему карабкаться по руке, и он полз и полз бы, никуда не продвигаясь. То, что он сделает с этим существом, повлияет на коллективный разум, но так незначительно, что колония едва это заметит. Так угасает отдельный нейрон.

– Ты сам не знаешь, что говоришь, – заявила мать отцу. – Ты ничегошеньки не знаешь об этом веществе, которое здесь добывают. Это все лишь отговорки, причем не очень хорошие.

Когда муравей дополз до удобной точки, Алекс раздавил его большим и указательным пальцами. А потом смахнул на песчаную землю – и вот уже нет никакого муравья. Словно никогда и не бывало.

– Ладно, хорошо, ты права, – согласился отец. – Но я чертовски уверен в одном: я зарабатываю почти в три раза больше здесь, чем предлагал мне Гилберт. И условия гораздо лучше. Через пару лет мы сможем взять ипотеку. Компания помогает в этом работникам – тут есть программа. А значит, у нас будет свой дом, наш собственный, раньше, чем мы ожидали. Ты ведь говорила, что хочешь этого. Ты всегда об этом мечтала. И мы оба понимаем, что и детям от этого будет лучше. Всем нам. Настоящий дом.

– Ты что делаешь? – спросила Эмери. Алекс подпрыгнул. Она стояла совсем близко. Он не слышал, как она подошла.

– Играю с моей муравьиной фермой, – сказал он. Ударом планки он снял еще один слой с верхушки уже обезглавленной кучи.

– Не нужно так делать.

– Нет? – переспросил Алекс. – И почему это?

– Не нужно вредить муравьям. Они ведь тебя не трогают.

– Это всего лишь муравьи. Боже. Они ничего не понимают, им все равно. Это безмозглые ничтожества.

– Это их дом.

– Что ж, пусть ищут себе другой. Как нашли мы.

Он продолжил разорять муравейник палкой. Удар за ударом. Земля и муравьи взметались в воздух. Заметив, что муравьишка ползет по земле возле него, Алекс его раздавил, понимая, что Эмери смотрит. Бил еще и еще, пока она не ушла, и только тогда прекратил.

В домике было тихо. Алекс пропустил финал ссоры.

Позже стало ясно, что мать уступила, хотя отец до конца ее не переубедил.

Для нее Ривер-Мидоуз остался незапланированной остановкой, которую не следовало делать. Но все они теперь видели, как счастлив отец снова получить работу, как к нему возвратились былые уверенность и оптимизм. И потому Бен Хьюитт каждое утро садился за руль минивэна и отправлялся к Колдовскому ручью, а вечером возвращался усталым, но довольным, и мать Алекса смирилась с неизбежным.

Когда к ним вернулся контейнер с вещами, они смогли разместить их в арендованном коттедже в старом районе, рядом со школами, куда Алекс и Эмери пошли той же осенью.

Когда начались занятия, Алекс обнаружил, что темноволосая девочка из закусочной ходит в его старшую школу имени Элайджи Бэйна.

Она была в восьмом классе, на год старше него. Он проследил за ней, узнал, где ее шкафчик, и начал прогуливаться в том коридоре на переменах и после уроков. Он изучил ее манеру держаться, она словно говорила: «Со мной лучше не связываться» – скептично наклоняла голову и поднимала бровь, когда сплетничала с подругами, по-кошачьи вытягивалась, поднимаясь на цыпочки, чтобы положить учебники на верхнюю полку шкафчика. Она говорила и вела себя так, словно ничто ее не удивляло и не заботило, но это была видимость. В «Звездной забегаловке» на мгновение он увидел ее иной.

У них не было общих уроков, но в школе сплетни разносились быстро, и вскоре он неизбежно узнал о ней больше. Ходили слухи, что ее мать спала со всеми подряд, пока муж был в отъезде. Он был ученым, исследовал климатические изменения или что-то в этом духе в Арктике.

Как-то в коридоре Алекс встретился с ней взглядом, но не увидел в ее глазах ни тени узнавания. Он тешил себя надеждой, что она его знает и помнит, что случилось тем вечером в закусочной, что для нее это тоже было важно. Но она не помнила его, это было ясно как день.

Миновал год, Алекс перешел в следующий класс. Он успел завести друзей, с которыми играл в шахматы и видеоигры. Начал сочинять свою первую настолку, беззастенчивую имитацию «Подземелий и драконов», которую бросил, не успев как следует продвинуться в ней. Замысел был чересчур грандиозен, а кроме того, он интересовался и другими девочками, которые отнимали его время и мысли. Например, Корри Веласко. Дочь Рейны, медсестры, которая ухаживала за Эмери в больнице. Когда Алекс узнал об этом, он начал присматриваться к Корри, ведь, насколько он знал, она была единственной в городе, на кого рябь влияла так же, как на Эмери. Но вскоре сменил увлечение. Корри была общительной, жизнерадостной, улыбчивой. Она даже поболтала с ним пару раз в коридоре. Совсем не такая, как Клэр Фоли.

В конце октября в школе устроили танцы на Хэллоуин. Алекс пришел и стоял с краю с двумя приятелями. Он сказал себе, что сможет пригласить девчонку на танец, если захочет, сможет подойти прямо к Корри Веласко, ведь она любит танцевать, но он не видит в этом смысла. Зачем люди ведут себя так странно: кружатся, как идиоты, притворяясь, будто им это нравится, лишь бы побыть поближе к тем, кто им симпатичен? Зачем вообще нужен этот дурацкий ритуал, которому все подчиняются, бездумно следуют программе, как те глупые муравьи? Его друзья, которые тоже никого не звали на танец, толкались, как дебилы, и действовали ему на нервы. Наконец ему надоело, и он сообщил друзьям, что уходит домой.

Когда он спускался по лестнице, снаружи кто-то позвал его по имени.

Это была она. Клэр Фоли.

Она стояла на газоне среди своих друзей. Его сердце дрогнуло. Он не знал, что делать, что он вообще чувствует помимо смущения. За последние месяцы он взрастил в себе смутную враждебность по отношению к ней, ведь она была недоступной для него и тусила с крутыми нарушителями правил, с теми, к кому он не принадлежал и кем никогда не станет.

А теперь вот.

Он лениво подошел. Он видел по ее расслабленной позе и кривой усмешке, что она пьяна. Она повторила его имя, растягивая слоги, словно они с ним были давними приятелями, которые долго не виделись. Он затаил дыхание, напрягся, сосредоточился на ней. Что она собиралась сделать?

Когда она спросила его, почему он уходит так рано, он сообщил ей тщательно выверенным безразличным тоном, что танцы скучны и он уходит домой.

– Нет, ты не уйдешь, пока не потанцуешь со мной, – объявила она. Внезапно она взяла его за руки и закружила, а ее друзья смеялись. После нескольких поворотов он отпустил ее руки и ушел, пожав плечами, словно ничего особенного не произошло.

– Прощай, Алекс, – проговорила она ему вслед, повторяя его имя снова и снова, нараспев. – Ах-лекс… Ах-лекс… Ах-лекс…

Придя домой, он лег в постель и принялся прокручивать этот эпизод в голове. Как она назвала его по имени, будто это было ключом ко всему. Ему хотелось верить, что она наконец-то заметила его, согласилась, что между ними есть связь, что с этого момента их жизни соединятся, ведь он знал, что так и должно было случиться.

На другой день в школе она прошла мимо, как обычно, не удостоив его и взглядом. Шли дни, она все реже появлялась в школе. Наконец перестала ходить вовсе и исчезла, явно покинула город. Он понял, что тот ее поступок возле школы, когда она закружила его в танце, был нужен ей не для того, чтобы сблизиться с ним, а чтобы оттолкнуться от него и от всех остальных.

В следующем сентябре Хьюитты снова переехали, на этот раз в новенький бело-синий двухэтажный дом с двойным гаражом в совершенно новом районе, Фоксхейвене[2], где соседские дети увлеченно искали лис, но так и не находили.

Архив Ривер-Мидоуза

ИСТОРИЯ

В начале своей карьеры Ричард Бёртон, знаменитый путешественник Викторианской эпохи и переводчик сказок «Тысячи и одной ночи», направлен на север Индии офицером Британской Ост-Индской компании. Он устает жить в казарме и переезжает в дом, где собирает сорок обезьян разных видов, которые скрашивают ему досуг. Он дает им имена, одевает в специально сшитые для них наряды, ест с ними, даже обращается к одной из самок как к своей жене.

Бёртон намерен выучить обезьяний язык, поэтому общается с ними, учится подражать их вокализациям. Спустя время он выделяет около шестидесяти «слов» в речи обезьян. Эксперимент прерывается, когда Бёртона переводят на другой пост, и ему приходится покинуть дом с обезьянами.

Записи Бёртона того времени утеряны: склад, где они хранились, сгорел при пожаре.

В Лондоне в конце XVIII века на потеху публике выставляется «ученая» свинья: она умеет писать и решать арифметические задачки, выбирая карточки, на которых написаны буквы и цифры. Прослышав об этом, Сэмюэль Джонсон рассуждает: «Свиньи – несправедливо оклеветанный вид. Свинья не желает общаться с человеком, а человек – со свиньей. Мы не даем им возможности для образования, мы убиваем их в годовалом возрасте».

В 2020 году прототип микрочипа вживляют в мозг свиньи по кличке Гертруда, чтобы прочесть и записать ее нейронную активность во время кормления, спаривания и сна. В соцсетях ее быстро прозвали Киберхрюшкой. Эксперимент, по словам автора, – первый шаг к созданию интерфейса «мозг – компьютер» для людей, который позволит нам управлять компьютерами и другими приборами силой мысли. Свинья была естественным выбором, учитывая, как схожи ее эмоции и мышление с человеческими.

В Бёрлингтоне, провинция Онтарио, грузовик, перевозивший свиней, попал в ДТП по дороге на скотобойню. Авария случилась совсем рядом с въездом на бойню, и ее работники быстро принялись спасать выживших животных из покореженной машины. Из 180 свиней спасли 138, все они были напуганы, но невредимы.

А затем свиней повели на убой.

В 2019–2020 годах лесные пожары в Австралии уничтожили популяции многих птиц, и без того находящихся под угрозой вымирания из-за потери ареала обитания, включая чешуйчатого медососа. Теперь оставшиеся медососы так редки, что юные особи редко встречают взрослых птиц, чья роль – научить их брачному пению. Ученые опасаются, что медососы вымирают, потому что забывают свой язык.

В 1960-х годах ученые, спонсируемые НАСА, давали ЛСД нескольким дельфинам в неволе, пытаясь обучить их зачаткам английского языка. Дельфины стали гораздо больше вокализировать под действием галлюциногена, хотя ни один испытуемый в итоге не смог произносить или понимать слова или фразы на английском.

Один самец содержался в стороне от других на протяжении трех месяцев и контактировал только с людьми. Этот дельфин по кличке Питер привязался к одной из женщин-ученых и начал демонстрировать по отношению к ней брачное поведение. Чтобы не прерывать эксперимент, исследовательница ласкала дельфина рукой, давая ему сексуальную разрядку.

Когда финансирование проекта закончилось, дельфинов перевели в другой аквариум в Майами, и они потеряли контакт с исследователями. Питер стал проявлять классические признаки депрессии, замеченные у особей его вида, такие как потеря аппетита и отсутствие интереса к социальным взаимодействиям. Вскоре он умер.

Китайские реактивные истребители защищают от повреждений вследствие случайных столкновений с птицами при помощи отряда самцов макак-резусов (Macaca mulatta), обученных находить и уничтожать гнезда птиц вблизи военных аэродромов под Пекином. Обезьяны эти не отловлены в дикой природе: прежде они принадлежали уличным артистам, что позволило относительно легко натренировать их для других целей, обучив словесным и жестовым командам.

Аэродромы расположены вдоль маршрута миграции птиц, известного как Восточноазиатский-Австралазийский пролетный путь. Огромные стаи мигрирующих птиц, не подозревающих о национальных границах, каждый год пролетают через эту зону в марте, начинают гнездиться и спариваться, что создает угрозу для реактивных истребителей и их пилотов во время тренировочных маневров.

Отряд по борьбе с птицами Народно-освободительной армии обучил макак залезать на деревья и разрушать гнезда, выдергивая из них веточки. Начальник авиабазы Ван Юэцзянь сообщил корреспонденту газеты «Чайна Дейли»: «Наша разведка сообщает, что лишь две обезьяны за последний месяц разрушили более 180 гнезд».

Звезда отряда приматов – самец, который выделяется особой сноровкой, сообразительностью и задором в разрушении гнезд. Восхищенные дрессировщики зовут его Сунь Укун в честь царя обезьян из классического китайского романа «Путешествие на запад». Сунь Укун начинает свой путь как демоническая фигура, ведомая яростью и разрушением, живет лишь для того, чтобы сражаться и убивать, пока страдания других существ не обучают его сочувствию, и в итоге он превращается в Будду.

Дрессировщики утверждают, что Сунь Укун способен различать разные виды птиц, чьи гнезда его отправляют разрушать. «Когда я говорю ему: “журавль”, – сообщает дрессировщик, – он уничтожает лишь гнезда журавлей».

Разрушение птичьих гнезд признано необходимым, чтобы ценные и редко демонстрируемые реактивные истребители оставались в безопасности и смогли показаться на пекинских празднествах в честь семидесятилетия капитуляции Японии и завершения Второй мировой войны. Торжество включает парад танков, которые проходят по площади Тяньаньмэнь, и авиашоу.

Путешествуя вверх по реке Ориноко в 1800 году, немецкий натуралист Александр фон Гумбольдт собирает птиц и обезьян, которых содержит в клетках на уже и без того перегруженных каноэ. После остановки в одной из католических миссий к группе присоединяется мастиф. Гумбольдт рад присутствию этого большого, сильного пса в джунглях, кишащих крокодилами, ягуарами и ядовитыми змеями.

В майпурской деревне Гумбольдту показывают ручного говорящего попугая. Гумбольдт очень хочет заполучить чудесную птицу в свой зверинец. Через переводчика он спрашивает старуху-хозяйку, что говорит попугай.

– Мы не знаем, – отвечает старуха. – Он говорит на языке атуров, а их уже больше нет.

От местного гида Гумбольдт узнает, что карибское племя уничтожило атуров несколько лет назад. Попугай стал одним из военных трофеев, но не осталось никого, кто мог понять его речь. Птица стала последним носителем атурского языка.

Жители деревни не отдали птицу, но Гумбольдт записал в свой журнал транскрипцию сорока слов, которые произносил попугай, последний представитель вымершего народа.

Вернувшись на венесуэльское побережье, Гумбольдт организует перевозку своего зверинца через Атлантику. Животные не выживут в долгом, изнурительном морском путешествии, но их шкуры и оперения доберутся до Музея естественной истории в Париже, где Гумбольдт вновь увидит их четыре года спустя, после возвращения в Европу.

В 1997 году американская художница и исследователь поведения птиц объединяются и обучают нескольких попугаев произносить сорок сохранившихся слов на атурском. Птиц содержат в небольшом вольере из непрозрачного пластика, который усиливает и отражает их звуки, в то время как сами попугаи остаются невидимыми.

Исследования показывают, что у птиц тоже есть REM-фаза сна, как и у млекопитающих, а значит, им снятся сны.

Большой аук (нелетающая гагарка, Pinguinus impennis) был истреблен в Новое время европейцами, которые охотились на птицу и убивали ее ради пуха для подушек. Исчезновение гагарок ускорилось по причине их редкости: музеи и коллекционеры готовы были платить за них большие деньги – суммы, перед которыми не могли устоять бедные рыбаки и овцеводы.

Последняя колония больших ауков дожила до середины XIX века на практически недоступном острове Эльдей у берегов Исландии. Третьего июля 1844 года богатый коллекционер посылает троих мужчин на поиски этих птиц, и охотники понимают, что это, возможно, последняя пара нелетающих гагарок в мире, которая высиживает одно яйцо. Один из добытчиков, Сигурдур Ислейфссон, позже описал, что произошло:

Скалы были усеяны черными птицами, а затем мы увидели ауков… Они медленно брели по камням. Йон Брандссон подкрался к ним, раскинув руки. Птица, которую поймал Йон, была загнана в угол, но моя отбежала к краю скалы. Она шла, как человек… быстро перебирала лапками. Я поймал ее уже у самого края обрыва высотой в много саженей. Она держала крылья вдоль туловища. Я взял ее за шею, и гагарка захлопала ими. Но не вскрикнула. Я ее задушил.

Третий охотник, Кетил Кетилссон, нашел гнездо и, действуя по знакомому человеческому наитию, которое пока не до конца понято, растоптал яйцо ботинком. В ту ночь подельники вернулись домой после долгого, изнурительного дня и быстро заснули, и в их головах сменяли друг друга призрачные люди и события, исчезавшие бесследно при пробуждении, ведь никто их не записывал.

С той ночи сны больших ауков перестали существовать.

В ответ на усиливавшееся советское присутствие в Арктике флот США в начале 1980-х годов начинает программу с использованием китов: их учат находить подводные мины и приносить затонувшие учебные торпеды. Белухи дружелюбны и доверчивы по природе и становятся идеальными учениками. Юный самец белухи Нок пойман детенышем, он проводит большую часть своей жизни в неволе, взаимодействуя с людьми.

Дайверы, которые обучают китов, говорят со своим руководителем на берегу через подводное средство связи, «мокрый телефон». Однажды дайвер слышит приказ выбраться из воды, который, как он думает, исходит от руководителя. Но тот отрицает, что отдал этот приказ, и они выясняют, что Нок научился имитировать человеческую речь. С этого момента они начинают записывать бормотание Нока, когда тот звучит по-человечьи, проверяют его способности к произношению звуков, чтобы понять, делает ли он подлинную попытку общаться или это лишь бездумное подражание. Белухи, как и все киты, общаются между собой при помощи сложных звуков. Нок болтает, только когда находится возле людей, а не с другими особями своего вида, тоже содержащимися в неволе. Эксперты полагают, что Нок прибегает к подражанию из скуки, а может, даже высмеивая то, что считает бессмысленными человечьими звуками.

Через четыре года с тех пор, как люди впервые услышали речь Нока, он внезапно перестает подражать человеческой речи. По какой-то причине после этого исследователи перестают называть его по имени и говорят о нем исключительно как о «белухе».

Некоторые названия животных на языках, у которых больше нет носителей:

рыба, убыхский: пса

лиса, вокконский: тау-хе

мышь, фракийский: аргилос

червь, англо-нормандский: акей

черепаха, канса: ке

скот, норн: кей

колибри, таино: колибри

волк, древнеанглийский: вулф

лев, ваал-оранж: хоэти

лягушка, у’Йой: мана

лошадь, финикийский: сс

собака, мбабарам: дог

1558 год: Жан де Лери плывет из Бразилии, «Страны попугаев», во Францию, и на борту корабля царит мрачное молчание. За время путешествия из-за качки переполненные палубы оглашались криками, пыхтением, уханьем, хныканьем экзотических животных, которых де Лери собрал за время краткого пребывания в Новом Свете и которых он надеется подарить своим благородным патронам по возвращении домой. Но изъеденный червями старый корабль постоянно давал течь и сильно сбился с курса из-за бури. Провизия давно закончилась, команде грозил голод, и она обратилась к зверинцу де Лери как к спасению. В кастрюлю одна за другой отправились обезьяны, ящерицы, птицы всех оттенков радуги и прочие существа, не имевшие названий на языке цивилизованных людей.

Юный башмачник Жан де Лери присоединился к группе из пятнадцати французских кальвинистов, которые переплыли Атлантику всего год назад, мечтая распространить свою гонимую веру на этом девственном континенте. Дома, в Европе, многие погибли от огня и меча в жестоких религиозных войнах того времени. Поселенцы надеялись, что здесь, в этом нетронутом раю, люди помнят, что все мы братья, и живут в мире.

Надежде не суждено было сбыться. Губернатор новой французской колонии, к которой они присоединились, утверждал, что освященный хлеб, раздаваемый на мессе, по таинству Божьему одновременно и хлеб, и Христова плоть. Де Лери и другие новоприбывшие, твердо придерживавшиеся разумных доводов Реформации, не согласились. Они следовали учению Жана Кальвина и верили, что под таинством евхаристии подразумевается своего рода духовная пища. Идея, что Спаситель каждое воскресенье переносится с небес, чтобы его покрошили на кусочки и пожевали, казалась им гротескной фантазией, навязанной легковерным нечистой на руку и погрязшей в суевериях Церковью.

Кальвинистов изгнали из колонии за ересь, и они нашли приют среди племени тупинамба. Эти люди были каннибалами, верно, но ели они лишь пленных воинов соседнего племени и не проявляли интерес к плоти французов. Вскоре де Лери пришлось признать, что эти нагие дикари милосерднее и доброжелательнее многих его соотечественников. Они почти всегда улыбались. Делились тем малым, что имели, с изгнанниками, учили их, какие растения съедобны или помогают от болезней. Они по-детски восхищались немногими дешевыми безделушками, которые де Лери и его спутники предложили им взамен. Но война между племенем тупинамба и его древними врагами (не говоря уж о португальцах, которые тоже имели виды на обнаруженные в Бразилии богатства) не прекращалась, и французы жили в постоянном страхе за свою жизнь. Когда проплывавший мимо купец предложил им вернуться во Францию, они поспешно согласились.

И вот уже несколько недель корабль блуждал в бескрайнем океане, а почти все животные де Лери были съедены. Судно, которое де Лери считал своим маленьким ковчегом, погибало, и он вместе с ним. И все же чудесным образом ему удалось сохранить самый ценный образец фауны живым, спрятать его от команды, – попугая с великолепным оперением, синего как небеса и крупного как гусь. Де Лери уже научил птицу нескольким простым молитвам и вежливым фразам на тот день, когда он найдет ему новый дом в зверинце какого-нибудь богача. Каждое утро, после того как его спутники вылезали на палубу, чтобы напрячь свои налитые кровью глаза в поисках суши, он кормил попугая несколькими оставшимися семечками из припрятанной им горстки и заводил с птицей такой разговор:

– Как зовут вас, мой добрый приятель?

– Меня зовут Жак. Рад знакомству.

– Я тоже рад знакомству с вами. Меня зовут Жан.

Но в итоге, почти обезумев от голода и опасаясь того, что случится, когда другие обнаружат, что он скрывает от них, де Лери понимает, что должен отдать свой трофей.

– Доброе утро, мой добрый приятель, как вас зовут? – спрашивает он птицу, и та в последний раз садится ему на руку.

– Меня зовут Жак, – отвечает попугай. – Рад встрече с вами. Похоже, будет дождь.

– В самом деле. И как ваше самочувствие этим утром?

– Жак голоден. Жак хочет есть.

– Понимаю, мой друг. Я бы тоже этого хотел. Произнесем наши молитвы?

Попугай не отвечает. Вместо этого он прихорашивается, чистит оставшиеся перышки.

– Помолимся? – настаивает де Лери.

– Отец наш, – наконец хрипло произносит попугай. – Благослови нас в сей день. Во имя Сына Твоего Иисуса. Аминь.

Де Лери приходит в голову, что в действительности человечество выделяется среди зверей не способностью к речи, не хитроумностью своих приспособлений, не размахом интеллекта. Все гораздо проще. Люди потеряли невинность, с которой были рождены. А животные – нет.

Де Лери выносит попугая на палубу, где его быстро душат, ощипывают, варят и поглощают в мрачном молчании. Съедено все без остатка, даже крючковатый клюв, и внутренности, и чешуйчатые лапы. Взяв несколько жилистых кусочков от птичьей плоти, де Лери задумывается о Ное. Наверняка наступил день на борту Ковчега, когда у них закончилась еда, и пришлось решать, кем из ценных пассажиров пожертвовать ради остатков человечества. Избранные навсегда были стерты из списка творений Божьих. Мы больше не знаем их имен и голосов. Гуото. Малаби. Крапчатый оротан.

Эта изобильная земля от полюса до полюса кишит живыми существами, благоговейно размышляет де Лери, но здесь, на корабле, людям нечего есть. Кроме друг друга.

Через пять дней после того, как попугай смолк навсегда, когда кажется, что у них не осталось выбора, кроме как попробовать запретную плоть, дозорный замечает побережье Бретани.

На палубах снова шумно: люди орут, плачут, выкрикивают благодарности небесам за свое избавление.

В конце пандемии COVID-19 многие люди утверждали, что в периоды относительно тихих локдаунов птицы пели иначе.

Исследователи в итоге подтверждают: когда движение транспорта и другой техники стихло, а люди в городах и деревнях появлялись на улицах реже, птичьи трели изменились. Многие птицы стали петь громче, чтобы защитить свою территорию или привлечь пару, а другие – мягче, поскольку в отсутствие людского шума их голоса разносились дальше.

Но все изученные виды объединяло одно: в тишине птицы запели мелодичнее, искуснее и прекрасней.

Клэр

Утром она обнаруживает что-то смутно знакомое среди съестного, выставленного на завтрак: тарелку перепаренного омлета и какой-то ролл в форме ракушки, наполненной терпким голубым желе. Затем она выходит на улицу. Вчерашние туман и морось чуть рассеялись. Она и впрямь различает пару домов впереди, как минимум пару этажей. Она гуляет по оживленным улицам, записывает наблюдения и снимает на цифровой фотоаппарат, расспрашивает продавцов в магазинах, людей, спешащих на работу. Ей нечего больше делать, кроме как быть наготове и играть свою роль.

Ее контактное лицо может оказаться тем, кого она уже встречала. Ей редко сообщают заранее, кого искать, когда или где произойдет встреча, и она предпочитает, чтобы ее держали в неведении. Все, что она знает: она заберет пустую сумку, с которой улетит домой. Большую тканевую сумку-мессенджер, которую может наполнить, чем захочет, когда будет готова уехать: сувенирами, журналами, грязной одеждой – неважно. Таможня проверяет, не спрятаны ли запрещенные предметы внутри багажа, но не сами сумки. Из-за нее вся эта заваруха, весь этот риск – из-за ткани, из которой сшита подкладка. Она состоит из шкурок животного, столь редкого, что за обладание им сажают в тюрьму. Сколько времени потребовалось, чтобы собрать эти шкурки, сколько их нужно, чтобы выстлать ими сумку, Клэр не знает. Может, потребовались все животные, оставшиеся на острове.

Если вид и так уже на грани вымирания, думает она, кто-то должен извлечь выгоду из его лебединой песни.

Идеальные концентрические кольца древнего города уже давно разомкнуты, изменены, переустроены, но Клэр находит много частичных повторений изначального узора: извилистые улочки, кольцевое движение транспорта, куполообразный торговый комплекс, похожий на огромный стеклянный подсолнух, парки в виде мандал. Почти все это новое, создано на деньги энергетической промышленности. «Недавно построено» – эту фразу она слышит чаще всего. Самое высокое здание в городе – парящий «Шпиль эфемерности»: серебряная игла, пронзающая облака. Недавно построено. В нем находится Музей времени, ему всего год, но он закрыт на ремонт из-за протекшей крыши. А рядом Театр звуков, со входом в виде огромного человеческого уха из металлических пластин, – тоже недавно построен. Стоит заглянуть туда позже, пожалуй. Есть еще новый аэропорт, конечно, он весь словно парящее стекло и свет, но она так спешила завершить путешествие, что едва заметила само здание, когда выходила из его дверей. Ей стоит обратить на него внимание при вылете. Хотя к тому моменту, возможно, построят аэропорт поновее.

Чего тут не существует, так это центра. Транспорт на извивающихся магистралях вроде бы вращается вокруг него, он должен быть где-то там, где в древние времена стояла башня, посвященная богу моря. И все же всякий раз, как Клэр кажется, что она вот-вот прибудет в центр, улица поворачивает и вновь выбрасывает ее на периферию, как парусник, который сбился с курса из-за встречного ветра.

У этого города должно быть сердце. Оно есть у каждого города, необязательно в географическом центре. Это метафора, которую Клэр всегда держит в уме, то, что она ищет. Порой в некоторых городах она удивляется тому, где обнаруживает их сердца. В этом городе с его отсталой кольцевой структурой ожидаешь, что это место должно быть в самом яблочке.

Но, похоже, туда не попасть.

Повсюду развешаны огромные видеоэкраны, на которых пишут сообщения о погодных условиях, приближающейся тропической буре, сводки о дорожном движении: какие дороги закрыты и какой можно выбрать объезд.

Похоже, тут много полицейских.

Но с другой стороны, – напоминает она себе, – ты всегда высматриваешь их.

У нее вибрирует телефон. Короткое анонимное сообщение: «Хорошее утро для прогулки», и карта с геометкой. Площадь недалеко от того места, где Клэр стоит сейчас. Она дает себе время оглядеться, будто не решила еще, куда пойти, и направляется в сторону площади.

Туман рассеивается. Небо все еще заволокло тучами, но высокие здания уже можно разглядеть. Клэр обнаруживает, что до сих пор бродила по дну ущелья, стены которого сделаны из стекла и стали, а издали за ней наблюдали высокие подъемные краны. Головокружение возвращается, а с ним и бурлящее беспокойство, грозящее перерасти в нечто худшее. Если Клэр позволит себе думать о неугомонных тектонических плитах под этими улицами, ужас собьет ее с ног.

Вот и площадь. Клэр уже проходила ее этим утром. Она оживленная, громкая, окружена тремя полосами медленно кружащих автомобилей. На дальнем краю происходит какой-то митинг. Толпа людей с транспарантами и плакатами, которые Клэр отсюда не прочитать. С помоста кто-то говорит в мегафон. Толпа кричит и свистит, любопытные зеваки подходят ближе, чтобы рассмотреть, что происходит.

Все это Клэр не касается, но этого хватит, чтобы отвлечь внимание от передачи тряпичной сумки. Хороший выбор времени и места. Клэр нужно разделаться с этим, и тогда она сможет вернуться в гостиницу. Притворяясь, что сверяется с картой в путеводителе, она оглядывает людей вокруг.

И тут видит его.

Он неприметный, каким ему и следует быть. Обычный парень с неряшливой бородой, в джинсах и толстовке с капюшоном уставился в свой телефон, сидя на лавочке на автобусной остановке, большая тряпичная сумка-мессенджер рядом с ним, зеленая, с наклейкой в виде улыбающейся мультяшной планеты Земля на переднем клапане – опознавательный знак, который ей и сказано искать. Он похож на студента, приехавшего по обмену, или на вчерашнего школьника, устроившего себе дешевый отпуск с ночевками в хостелах – великое путешествие в одиночку, отсрочка от неприметной работы, которая заберет у него остаток жизни. На нем не станешь задерживать взгляд.

Клэр в нескольких шагах от автобусной остановки. Остались секунды. Она идет к нему обычным шагом, все еще делая вид, что сверяется с картой, продумывая, как лучше к нему обратиться, ищет пути отхода, если это не тот парень или это ловушка.

Он поднимает голову, замечает ее, на мгновенье задерживает взгляд, затем быстро смотрит вниз, возвращаясь к экрану своего телефона.

Клэр всего в паре шагов, когда Андрос притормаживает возле нее на изящном серебристо-голубом скутере. Все, что ей остается, это остановиться и уставиться на него. Она старается не смотреть на парня на лавочке. Андрос выбрасывает стояночную опору.

– Похоже, ты потерялась, – говорит Андрос.

Она пожимает плечами.

– Потерялась, – отвечает она и смеется, заливаясь краской не от смущения, а оттого, что ее дело внезапно и резко прервали. Хотя Андрос об этом не узнает.

– Здесь это часто бывает, – говорит он. – Со мной иногда тоже.

– Город будто водит тебя кругами, – ухмыльнувшись, она кружится, чтобы показать, как это происходит, и это дает ей возможность проверить лавочку на остановке. Ее контакт уже ушел.

– Что ж, если тебе надоело ходить кругами, мое предложение еще в силе, – замечает Андрос.

Склонив голову набок и делая вид, будто обдумывает сказанное, Клэр успокаивает себя долгим, медленным вдохом. Она по опыту знает, что лучше всего уйти с места передачи как можно быстрее.

– Конечно, почему нет.

– Отлично. Куда бы ты хотела поехать?

– Я и правда не знаю. Удиви меня.

– Что ж, ладно. Вызов. Давай-ка посмотрим…

– Первое, что приходит тебе в голову.

– Кое-что придумал, – он хлопает по сиденью скутера. – Запрыгивай.

Она неловко усаживается позади него, и он говорит:

– Держись крепче.

Она обвивает руки вокруг его талии, чувствует упругие мускулы его живота. Нет никакой возможности держать дистанцию на таком транспорте, понимает она слишком поздно.

Шины шуршат по песочного цвета дороге, и если у этого скутера и есть двигатель, он очень тихий – нет ни намека на запах горючего. Скутер тормозит, трогается с места, меняет скорость с плавностью, новой для Клэр. Он электрический? Нет никаких индикаторов, датчиков, рычагов. Клэр вспоминает слухи о загадочном источнике энергии.

Они пробираются сквозь пробки в центре города, съезжают с крутого съезда на прибрежную скоростную магистраль. Этого она не ожидала. Она может получить сообщение в любую минуту, с новым местом встречи для повторной попытки, но окажется слишком далеко, чтобы успеть туда вовремя. Но уже поздно просить Андроса повернуть назад.

Тихое жужжание скутера не мешает им болтать. Андрос говорит Клэр, что для завершения учебы он проходит практикум по динамике кристаллов времени в местном исследовательском центре энергетики. Ей это ни о чем не говорит.

– А в свободное время? Помимо того, что помогаешь заблудившимся туристам?

Он играет на йире, местном традиционном музыкальном инструменте наподобие гитары. Его родители – музыканты в национальном оркестре, они настояли, чтобы он тоже занимался музыкой.

– Но им не нравится музыка, которую я в итоге стал играть, – говорит он, смеясь. – Это местный вариант того, что вы зовете джазом. Мама уверяет, так кастрюли и сковородки падают в лестничный пролет.

Мать Клэр была медсестрой, но пианино было ее страстью. Она пыталась научить Клэр, но это изматывало их обеих.

– Ты должна впустить в себя музыку, – настойчиво повторяла мать, когда Клэр устало стучала по клавишам. – Ты и есть музыка, Клэри.

И Клэр пыталась быть музыкой. Она очень старалась, и ее глаза наполнялись слезами разочарования. Она не понимала, о чем ее просят. Не могла попасть туда, где оказывалась ее мать, когда закрывала глаза и ее пальцы парили над клавишами, так что Клэр начала избегать пианино. Она убежала к книгам, к сочинению ужасных стихов, стала прятаться в своей комнате. В итоге мать оставила попытки.

Клэр не рассказывает Андросу об этом. Вместо этого она говорит о других писателях-путешественниках, которых знает, рассказывает ему полуанонимные истории об их странных привычках, беспорядочной жизни и злоключениях. Добрая половина этого – правда. Остальное она досочиняет на ходу.

Андрос съезжает на другое шоссе с длинным изгибом, которое снова ведет их вглубь острова, к главному вулкану. Его бледно-голубой конус остается далеким и призрачным, неважно, сколько бы километров они ни ехали, а потом вдруг возникает сбоку у голой скалы – нависает над ними, резко очерченный, наконец настоящий. Тонкое белое облачко пара, как потрепанная лента, окутывает заснеженную вершину. Ветер здесь сильнее, из-за него тяжело говорить.

– Это безопасно? – кричит Клэр Андросу в ухо.

– Пока да, – кричит он ей в ответ. – Я думал, ты ищешь опасности.

– Да, просто я надеялась оставаться от нее на почтительном расстоянии.

Шоссе огибает основание вулкана, затем петляет под длинным, покрытым пеплом северным склоном. Впереди Клэр видит столбы, горнолыжный подъемник, крошечные фигурки, съезжающие вниз, оставляющие за собой клубы пыли.

– Ничего себе, – выдыхает она.

– У нас в этом году больше пепла, чем обычно. Так что ему нашли применение.

Они паркуются, карабкаются с остальными вверх по крутой тропе к шале в скандинавском стиле у подножья кресельного подъемника. В воздухе чувствуется легкий запах серы, но никого это, похоже, не заботит. Пока Андрос покупает билеты, в ее кармане вибрирует телефон.

«Надеюсь, тебе не придется прервать поездку».

Перевод: еще раз облажаешься, и будут последствия. Второе сообщение приходит минуту спустя. «Не сегодня». Так что пока она свободна.

Андрос возвращается с билетами.

– Готова? – спрашивает он, улыбаясь, как мальчишка. Опасность, грозящая им в этой забаве, дает Клэр возможность выплеснуть тревогу, которая всколыхнулась в ней от первого сообщения.

– Еще как готова! – перекрикивает она ветер.

Он смотрит пристально, удивляясь внезапному энтузиазму, смеется.

– Ну ладно.

Сверху склон выглядит гораздо круче. Оба не имеют большого опыта катания на горных лыжах или сноубордах, так что для перестраховки берут в прокате санки. Им дают желтые комбинезоны, похожие на одежду химзащиты, перчатки и очки, и они едут на кресельном подъемнике на склон для катания.

В первый заход они скользят и подпрыгивают бок о бок, пока Андрос не наклоняется слишком резко и не въезжает в пепел.

Она дожидается его внизу и смеется, глядя на его перепачканное сажей лицо.

– Извини.

– Нет, это и впрямь смешно, – говорит он, отряхиваясь.

Клэр, щурясь, изучает темный склон, других катающихся, мчащихся вниз на санках, слышит далекие крики и возгласы людей на подъемнике, видит остроконечную крышу шале. Она словно смотрит на негатив фотографии ясного зимнего дня. Катание в аду. Она запускает руку в перчатке в серую пыль и блестящие осколки скалы, загребает горсть, которая разлетается на ветру. Ее силы иссякли, и теперь ее пробирает дрожь.

Тщета.

– Я ведь и впрямь просила меня удивить, – говорит она.

На обратном пути Андрос берет Клэр с собой в лабораторию энергетических исследований. Здание стоит посреди поросшего кустарником поля, настолько далеко от моря, насколько это возможно на этом крошечном острове, и выглядит как приземистый, побеленный технический бункер. Клэр вспоминает арктическую исследовательскую станцию, в которой отец проводил так много времени, когда она сама была подростком, фотографии, которые он ей присылал: горстка трейлеров в безликой тундре. Он так долго отсутствовал, что мать нашла себе компанию. Рэя. Клэр вспоминает про обломок породы с живущим внутри него лишайником, отец прислал ей его с Элсмира. Мать в ответ написала отцу письмо, что домой он может не возвращаться. Клэр знает, что отец вернулся из той поездки, чтобы увидеться с ней, прежде чем уйти из их жизни, но подробности встречи ускользают из ее памяти. Пожалуй, это к лучшему, ведь она помнит, как тосковала по нему. Будто он остался в тех льдах навечно.

Клэр все еще хранит тот камень и последнее письмо отца к ней – на складе, вместе с несколькими значимыми предметами из ее прошлого.

– Если кто-то спросит, – говорит Андрос перед тем, как они подходят к воротам в высоком проволочном заборе, – ты не писательница. Ты приглашенная исследовательница.

Это усиливает ее интерес и напряжение. Значит, ей не положено здесь находиться.

Андрос показывает охране свой пропуск, и им разрешают войти. Внутри лаборатория похожа на гудящий и шипящий лабиринт коридоров, по которым тянутся трубы и воздуховоды. Андрос проводит ее мимо того, что выглядит как застекленная диспетчерская: там полно людей, следящих за экранами; у другой двери он показывает пропуск охраннице, перекидывается с ней парой фраз о ее недавнем отпуске в Коста-Рике. Охранница с любопытством изучает Клэр, но Андрос не представляет спутницу, и они уходят.

Они спускаются в лифте, потом идут по длинному наклонному коридору к двери в другое помещение, которое Андрос открывает с помощью пропуска. Длинная комната с низким потолком похожа на бункер или камеру, в ней только стол и пара складных стульев. В одной стене – узкое горизонтальное окно, усиленное сеткой.

Клэр чувствует слабую вибрацию от пола, проникающую ей в кости. И к тому же низкий пульсирующий звук, будто два огромных предмета медленно трутся друг о друга.

Андрос жестом предлагает ей взглянуть в окно.

Она смотрит.

Пространство по ту сторону стекла – затопленная пещера, выдолбленная в темной влажной скале. В полу – круглая темная дыра как минимум двадцати метров в диаметре. Поперек дыры перекинут мостик, вдоль которого змеится проволока.

– Что это? – спрашивает Клэр, внезапно разочарованная. Пройдя весь этот путь, она ожидала увидеть что-то более поражающее воображение.

– По нашим древним легендам, мы когда-то жили на дне моря и туда же и возвратимся, когда боги наконец накажут нас за высокомерие. Они уже предупреждали нас однажды, но на этот раз покончат с нами навсегда.

– Ты же в это не веришь, – говорит Клэр. – Будто целый остров однажды просто исчезнет.

– Он уже исчезает, – отвечает он. – Он тонет.

– Ах, да. В геологическом смысле.

– Нет. В смысле сейчас.

– Что ты имеешь в виду? Нам осталось несколько часов?

– Или дней. Или недель. Или лет. Никто не знает. По последним данным, происходит ускорение тектонической активности, погружение на такой скорости, которой прежде не наблюдалось. Вопрос спорный, имеет ли это отношение к шельфовому бурению и фрекингу, но это значит, что нас ждет небывалое сейсмическое событие катастрофических масштабов. Мы только не знаем когда.

Клэр прикладывает руку к стене, чтобы успокоиться. Она глубоко под землей, в милях от океана. Здесь безопаснее или наоборот?

– Я объясню, что значит «сейчас», – говорит Андрос. – Правительство наняло японскую инженерно-техническую фирму, чтобы тайно построить искусственные плавучие шельфовые острова для подготовки возможной массовой эвакуации. Вот как обстоят дела. Цель нашего эксперимента – найти способ избежать этого. Прототип нашего решения – внизу.

– В этой дыре.

– Там на дне камера для создания особого типа волны. Не жидкостной. Это трудно объяснить, но можно сказать, что волна открывает иные пути в пространство-время. Иные виды возможной реальности. Если наша теория верна, ты, и я, и все остальное существует на одной из бесчисленных тропинок, которые бесконечно расходятся перед нами, ведут к бесчисленным вариантам возможного будущего. Есть реальности помимо той, в которой остров действительно затонул в море тысячи лет назад, как и писал великий греческий философ. На другой тропинке наш остров находится в другом месте, а может, его и вовсе не существовало.

– Что ж, веками люди думали, что Платон его выдумал.

– Да, и в некоторых реальностях, пожалуй, так и есть: мы лишь поучительная история в чьей-то книге. Большинство тропинок, однако, представляют лишь едва заметные отличия от реальности, которую мы знаем. Теоретически вероятность того, что наша вселенная выберет одну из них, можно изменить. На это мы и надеемся. Сильное давление и жар внизу дают нам оптимальные условия для этой попытки. По сути, мы стремимся создать небольшое, локальное отклонение от нашего пути. Изменить вероятность лишь чуть-чуть. Если мы настроим волну правильно, то сможем сделать катастрофический исход скорее возможным, чем неизбежным.

– Я уже слышала об этих волнах, – говорит Клэр и неожиданно для себя начинает рассказывать, откуда она: про Ривер-Мидоуз и как там использовали похожие процессы для извлечения необходимого из токсичной черной руды, в которой содержалось это необходимое. Клэр вроде бы не говорит ничего такого, в чем ей не стоит признаваться, но ощущает себя именно так.

– Мы изучали этот ранний способ на занятиях, – говорит Андрос. – Он вызвал больше проблем, чем решил.

Она кивает.

– Много странностей случалось в том городе. В основном с маленькими детьми и подростками. Обмороки. Видения. Странные болезни. Люди исчезали на несколько часов, а потом возвращались, но не помнили, где были. Никто так и не смог доказать, что именно волны вызывали эти явления, не смог затащить корпорацию в суд. Эта добывающая промышленность, по сути, правила городом. Она держала на коротком поводке власти города, и все зарабатывали кучу денег, так что люди решили: «К черту все, полный вперед!» А теперь это зона бедствия, и до сих пор никто не знает, как ее очистить.

– Здесь такого не будет, – говорит Андрос. – Это невозможно. С тех пор технологии давно ушли вперед.

– Так у вас что-то получается?

Он стучит пальцем по стеклу.

– Мы пока не уверены.

Когда он вечером возвращает ее в «Трезубец», она совершенно уверена, что позволит случиться тому, чего они оба явно хотят. В этом есть риск, но она делала это раньше, и не раз это даже помогало ей выбраться из трудной ситуации, подкрепить ее легенду. Она уже знает, что порой не повредит выглядеть слегка безрассудной и даже глупой.

Она собирается пригласить его в номер на стаканчик спиртного, но то ли ее настигает запоздалая осторожность, то ли по иной причине, когда она слезает со скутера и встречает его простодушный взгляд, она не может произнести нужные слова. Вместо этого у входа в гостиницу она быстро и неловко желает ему доброй ночи. В фойе оборачивается и смотрит на него сквозь стеклянные двери. Он медленно забирается на скутер. И перед тем, как тронуться с места, поднимает взгляд и видит, что она смотрит.

Он улыбается и машет. Она улыбается и машет.

Прежде чем нажать на кнопку лифта, она оглядывает фойе на случай, если ее контакт здесь и готов попробовать передать предмет снова. Но нет, о чем она только думает? Они ведь сказали – «не сегодня», и дураков нет соваться туда, где она остановилась. Она лишь мечтает об этом, приходится ей признать, потому что отчаянно хочет разделаться со своей задачей.

Раздеваясь перед сном, она проверяет пластырь. Он выглядит тоньше, а края стали неровными, будто он расползается, подобно амебе.

Даже в наши дни во многих домах сохраняется обычай проливать несколько капель соленой воды после ужина на пол, чтобы почтить морских богов. Считается, что эти божественные сущности посещают островитян, когда те спят, дают им советы и предостерегают от опасностей.

На заданиях ей чаще снятся сны, а может, сами сны лучше запоминаются. Она уже привыкла к этим ночным спектаклям, подробным и связным, в которых сохраняются место, замысел и развитие, что вообще-то редко бывает в снах. Большинство снов следуют похожему сценарию. Они начинаются обыденно: она готовит еду дома на кухне, идет за почтой, за покупками – и внезапно понимает, что забыла, зачем шла, и настойчивый поиск уводит ее все дальше от знакомого окружения, порой она попадает в очень странные декорации, альтернативные реальности, драматичные и хаотичные, где обнаруживает себя в уже действующем сюжете, включающем героев, которых ее сновидящий разум вызывает из забвения, словно они только и ждали всю ее жизнь этого момента, чтобы проявить себя. Некоторые люди-фантомы оказываются столь живыми в ее снах, что остаются с ней по пробуждении, и она тоскует по ним, мечтая увидеть снова этих друзей, соперников, любовников.

Сегодня ей снится эта же гостиница, «Трезубец», ее награждают в одном из конференц-залов. Она только что издала подробный путеводитель по острову – толстую книгу, напичканную фактами, датами, загадками. Она гордится этим достижением, но огромная толпа аплодирует и смущает ее своим вниманием. Тут она вспоминает о ребенке. Да, она должна была присматривать за ребенком, пока она здесь, за маленькой дочкой своей старшей сестры, они пришли с ней в бассейн этим утром (в бодрствующей жизни у нее нет братьев и сестер, но во сне вся история опирается на факт существования этой колдовской сестры). Им было весело плескаться на мелководье, покупать рожки мороженого в баре, но потом она оставила малышку там – забыла о ней. Как она могла так поступить? Ей нужно вернуться и найти ребенка, пока не случилось ужасное.

Она выходит из конференц-зала, не оглядываясь, и спешит по надземному переходу в комплекс с бассейном. Это кошмар: в бассейне темно, но еще остаются люди, которые бродят вдоль берега под звездами. Звезды? Крыши нет – бассейн под открытым небом.

Она замечает мужчину примерно одного с ней возраста, он стоит у воды и выглядит так, будто он не отсюда: все вокруг в пляжной одежде и купальниках, а на нем толстая фланелевая рубашка, грязные джинсы с травяными пятнами на коленях и треккинговые ботинки. Мужчина смотрит на нее, когда она проходит мимо, и ей кажется, что он ей знаком, он тот, кого она знала много лет назад, но у нее нет времени вспоминать, ведь вдали на берегу она видит ребенка, копающегося в песке.

Звучит горн. Вот-вот прибудет волна. Последняя волна, в которой утонут все.

Клэр хватает малышку на руки, та стала крошечная, как новорожденный котенок. Но она не младенец, а просто миниатюрная девочка, и Клэр любит это невозможное существо всей душой, любила всегда. Она бормочет: «Теперь ты со мной, прости, я больше тебя не брошу, обещаю». Заворачивает девочку-куколку в полотенце и спешит с ней назад тем же путем. Когда они идут по надземному переходу, Клэр замечает блеск в темноте за окном, мерцающую рябь. Она присматривается: это что-то живое, нет, это множество живых существ, косяк крошечных серебряных рыбок, снующих и разом меняющих направление в темноте.

Слишком поздно. Она опоздала. Надземный переход уже под водой.

Клэр замирает у окна. Огромная тень возникает из темноты. Проплывая мимо, она смотрит на Клэр любопытным голубым глазом.

Андрос работает в исследовательской лаборатории весь день, так что она предоставлена самой себе. Что хорошо, убеждает она себя. Она выходит из гостиницы, проверяет факты, делает пометки о мелких подробностях, в которых путеводитель ошибся, и ее собственная ментальная карта начинает наполняться, словно проявляются на листе бумаги слова, написанные невидимыми чернилами. На короткое время ей и впрямь удается забыть, что передача пока не состоялась.

В полдень над городом сгущается облачная пелена, приносит с собой моросящий дождь, подгоняемый ветром, и сумрак. Вечером Клэр возвращается в гостиницу насквозь промокшая и решает избегать бара и Андроса.

Пока она ждет ужина в номере, ее внезапно настигает страх. Она сворачивается на постели клубочком, сжимает подушку и стонет.

В чем дело?

Пластырь.

Она садится, включает прикроватную лампу, проверяет плечо. Пластырь больше не квадратный, он расползся еще больше, у него появились ложноножки, полуострова. Он почти слился с ее кожей.

Вот что ее дурачит. Город просачивается в нее. Требует ее. Но она ни за что не поддастся.

Она пытается сорвать пластырь. Не может поймать край. Она щиплет его. Скребет.

Эта штука никак не сходит.

Она спешит в аптеку, которую заметила в конце квартала. Показывает фармацевту пластырь и спрашивает о побочных эффектах. Он уточняет, что за пластырь она наклеила. «Кожный что-то-там», – отвечает она. Она не помнит, она выбросила упаковку. Он убеждает ее не беспокоиться: к пластырям просто нужно привыкнуть.

– Они сами нужны для привыкания к среде, – возражает она.

Если она и впрямь так беспокоится, замечает он, можно обратиться в круглосуточную клинику.

По дороге в гостиницу она раздумывает, не принять ли его совет, но это значит, что придется провести несколько часов под слепящими лампами в переполненной приемной, со множеством любопытствующих незнакомцев. И, разумеется, ее личные данные загрузят в какую-то официальную базу, и кто-нибудь где-нибудь заметит ее, сопоставит эти данные и найдет закономерность в ее путешествиях, которую она так усердно старается скрыть. Ладно, может, это лишь паранойя, но кто знает. И как бы то ни было, если она пойдет в клинику, это значит, что с ней и впрямь что-то не так. А этого не может быть. У нее есть дело, а потом она уберется отсюда.

Пересекая фойе, она натыкается на Андроса. Он сияет при виде нее, говорит, что ему удалось раздобыть два билета на представление сегодня вечером и ей нельзя это упускать. Особое событие, бывает лишь раз в год. Как Рождество.

– Это отчасти связано с тем, ради чего ты сюда приехала, – говорит он.

Она хочет сказать «нет». Она говорит «да».

Новый концертный зал возвышается над гаванью перламутровой спиралью, напоминающей раковину огромного рапана. Чтобы добраться туда, они преодолевают пешеходный мост над водой в толпе до странности мрачной – ведь предполагается развлекательный вечер. Андрос не сильно распространяется по поводу предстоящего события. Говорит, что лучше всего, если она будет воспринимать все самостоятельно, без подготовки.

Оказывается, что это опера на основе сборника древних легенд под названием «Альманах песка», которые явно имеют статус национальной мифологии. Опера исполняется на родном для островитян языке, и, как ни обидно, английских субтитров не предполагается – только короткое либретто в программке. Один из ведущих артистов – знаменитый местный дрэг-исполнитель и поп-певец Афродэдди Элеганза. Густой белый грим, выгнутые брови, бирюзовые губы – если фото в программке соответствует, этому человеку лет шестнадцать максимум, он совсем молод.

Занавес поднимается, и Клэр изо всех сил пытается понять, что происходит на сцене. Все начинается со шторма на море, и жутковатые голоса за сценой поют, возвышая голос над ревом ветра и волн. Появляется пережившая кораблекрушение путешественница, Одиссей женского пола, как догадывается Клэр, ее прибивает к берегу, и коренные островитяне, у’Йой, относят ее к себе в деревню. Старшая из них, слепая старуха, рассказывает путешественнице истории своего народа, которые разыгрываются другими актерами. В остальном Клэр мало что понимает. Дух воды пойман и приручен, предполагает она, идет борьба между братьями и сестрами за трон, и бог моря заводит интрижку со смертной женщиной. Ученые – или волшебники – строят механизм, который приводит в движение корабли и делает их броню неуязвимой, но это явно злит дух вулкана, и группа повстанцев, похоже, договаривается разрушить механизм, пока не стало слишком поздно. Часто несколько персонажей говорят или поют одновременно или стонут и жестикулируют по углам, пока более важные вещи требуют внимания на авансцене. Некоторые актеры кажутся главными в саге, но потом исчезают и больше не возвращаются. Места в зале, выбранные для них Андросом, расположены довольно далеко от сцены, из-за чего еще труднее разобрать, что происходит.

– Это Афродэдди, – шепчет ей в ухо Андрос.

Она видит фигурку, которая пересекает сцену в длинном пурпурном одеянии, лысую, руки расставлены, она поет одну высокую ноту. Другие актеры расступаются перед ней.

– Кого он играет? – спрашивает Клэр тоже шепотом.

– Океан, – отвечает Андрос.

Как раз перед антрактом какое-то морское чудище с щупальцами, возможно, гигантский кальмар, поднимается на сцену из люка и обвивается вокруг мужчины и женщины, которые стоят одни, взявшись за руки. Существо выглядит до бесстыдства фальшивым, его механизм громко скрипит. Актеры медленно исчезают из виду в его глубоких иссиня-черных складках, все еще декламируя свои реплики, будто не замечая, что с ними происходит. Абсурдная смесь Шекспира и ужастиков пятидесятых годов, Клэр едва подавляет смешок. То же самое было с ней, когда она услышала, как дива мяукает, словно кошка, в традиционной опере в Шанхае.

Она оглядывается на Андроса и потрясена, увидев слезы, которые катятся по его щекам. И он не одинок. Она слышит всхлипы, видит ошеломленные лица, замечает, как люди достают платочки и салфетки, а потом и сама ощущает эту почти физическую силу: прилив глубоких чувств прокатывается по залу собравшихся вроде бы здравомыслящих людей. Андрос поворачивается к ней, улыбается, словно говоря: «Все хорошо», – и берет ее за руку.

А потом странности нарастают. В третьем акте, в разгар музыкального номера, огромный кусок задника сцены, разукрашенный под фасад древнего храма, внезапно опрокидывается назад, сбивая подвешенный экран, и с грохотом падает на помост. Клэр ахает от этой катастрофической поломки, но актеры продолжают, не сбиваясь. Она оглядывается на Андроса. Он все еще захвачен действом, заворожен.

Клэр чувствует холодную каплю на запястье, запрокидывает голову и вглядывается в сводчатый потолок. Неужто эта чертова крыша протекает или это часть представления?

Больше не капает, но на сцене происходят еще более странные вещи. Однако лишь Клэр находит их странными. Приглушенные удары крыльев. Появляются непонятные части сценического оборудования – края механизмов, которые на мгновение зависают или скользят поверх декораций и исчезают. Шевеление каких-то тел – их едва видно за полупрозрачными занавесками, изображающими вздымающиеся волны. И фоном ко всему этому, Клэр уверена, она слышит еще один слабый звук: низкий скрежет и гул, словно какой-то огромный механизм тяжело вращается, – он ей знаком, но она не помнит откуда. А потом вспоминает: это звук из подземного бункера в исследовательской лаборатории, где Андрос показывал ей волновой эксперимент.

Клэр чувствует вибрации в полу, в подлокотниках своего кресла. А другие слышат? Актеры и зрители – все эти люди пребывают в забытьи, ведут себя так, будто не существует границы между сценой и залом. Они все увлечены сюжетом, каким бы он ни был. Но она все больше убеждается, что помимо этого спектакля происходит еще один, гораздо более масштабный, что она видит лишь отголоски, намеки, смутные подсказки о более важном событии, идущем своим чередом, постепенном, неотвратимом процессе или о чем-то, что вот-вот настанет, – так нарастает ледяной покров, и никто здесь не может уловить это явление в его целостности или признать, что оно происходит. Она единственная, кто, наблюдая это представление, видит, что вершится на самом деле.

Она шепотом извиняется перед Андросом и спешит вверх по проходу, проталкиваясь мимо капельдинера, который смотрит на нее осуждающе, будто она выходит в разгар священного ритуала. Клэр пересекает фойе и выходит в моросящую темноту, ходит туда-сюда по двору, потирая плечо с пластырем и шепча про себя, что она ведет себя глупо и ей надо вернуться. Прекрати привлекать к себе внимание, идиотка!

Она возвращается внутрь, заказывает скотч в баре, быстро опрокидывает в себя бокал. Андрос находит ее. Он робко улыбается ей, но катарсис, или что там переживают все эти люди, все еще заметен в его глазах.

– Видимо, это не то, что ты ожидала? – спрашивает он, касаясь ее плеча. – Все хорошо?

– Все нормально. Но думаю, мне стоит вернуться в гостиницу.

– Позволь тебя проводить. Я могу рассказать больше про представление, если…

Она берет его за руку.

– Нет, спасибо. Давай не будем говорить об этом. О чем угодно, только не об этом.

Клэр просыпается перед рассветом. Возле нее еще спит Андрос. Они оба лежат голые поверх одеял. Несмотря на бурю, в комнате всю ночь было тепло, и они провели большую ее часть в объятиях друг друга.

Она касается серебряного квита, свисающего с цепочки на его шее. Если она его откроет, что там найдет? Что он хранит так близко к сердцу?

В темноте она выскальзывает из постели и шлепает в ванную принять душ. Уже заворачиваясь в полотенце, вновь изучает пластырь. Пытается подцепить его ногтями, потом отпускает. Ей, похоже, не снять его, остается ждать, пока слезет сам. Он может делать с ней что угодно. Но она не позволит ему победить.

Когда она возвращается в спальню, Андрос говорит:

– Это секрет.

– Что?

– Ты гадала, что я храню здесь, – говорит он, поигрывая квитом.

– Правда?

Он улыбается.

– Может, расскажу как-нибудь.

– Ладно. У каждого должен быть хоть один секрет.

Они завтракают вместе в ресторане гостиницы, почти не разговаривая – да и не чувствуя в этом особой необходимости, после чего Андрос целует Клэр в щеку и уезжает в исследовательскую лабораторию, где пробудет весь день.

Клэр поднимается в номер, чтобы забрать записную книжку и фотоаппарат. Когда она вновь спускается к стойке, портье подзывает ее и советует не выходить без крайней надобности. Прошлой ночью улицы сильно подтопило, по ним практически не пройти.

Она гадает, как Андрос добрался до работы. У нее есть его номер, и она могла бы написать ему сообщение с одного из одноразовых телефонов, но это будет на нее не похоже. На заданиях она обычно избегает пользоваться телефоном. Даже не звонит домой проверить, как там мать. Все это связи, которые можно отследить, нанести на карту, исследовать в подробностях – изучить всю затейливую паутину ее путешествий. Ее жизнь. И вообще, что она вообразила, позволив себе сблизиться с Андросом? Ей могут позвонить в любую минуту. Сообщить новый план. Указать место встречи. Все это может случиться, пока он с ней, и тогда она снова облажается.

Ты развлеклась. А теперь пора покончить с этим.

У выхода из гостиницы в центре города будто река разлилась. Она колеблется, затем возвращается в номер. Постояв несколько минут у окна и посмотрев в пустоту, включает лампу и раскладывает на столе свои заметки и карты. Пытается поработать над уточнениями путеводителя, но очень скоро понимает, что не может достаточно сосредоточиться, чтобы собраться с мыслями. За окном бушует буря. Балконная дверь плотно закрыта, но Клэр все равно слышен стон ветра и дребезжание рамы.

Что ей делать, сидеть в номере весь день? Пластырю, похоже, нет дела, снаружи она или внутри. И она знает, что контакт не постучит в ее дверь. Возможно, он сейчас внизу, в фойе, притворяется, будто читает журнал, гадает, куда она запропастилась.

Она смотрит на часы, не отмечая времени, потом смотрит снова.

Возможно, Андрос знает, зачем она здесь, его поставили следить за ней. Арестовать, когда она заберет сумку. Нет. Тут не сходится. Он появился и помешал ей перед самой передачей. Если он работает на спецслужбы, он бы не допустил такого, верно? Он подкатил к ней до того, как она взяла вещь. Да, прямо перед этим.

Слишком дерганая, чтобы сосредоточиться, она ложится в постель и включает плоский телевизор на стене напротив.

Находит канал на английском, где только начинается документалка про эволюцию и генетику, которую ведет ученый с тонкими седыми волосами, он держится так, словно глубоко убежден в своей правоте.

Человеческое существо, заявляет ученый, это лишь система, призванная поддерживать жизнь сложной молекулы, дезоксирибонуклеиновой кислоты, чья единственная цель – повторять себя. Хотя, разумеется, добавляет он, у этой молекулы в действительности нет никакой цели как сознательного намерения, ведь она лишь бездумный химический процесс, который сам всего лишь часть другого бездумного процесса – естественного отбора, который происходит так долго, что и не вообразить. За этим следует панорамный снимок тюленей или морских львов, или кто они там, большой колонии на забытом богом сером берегу, они жмутся друг к дружке под проливным дождем. Затем камера делает крупный план одного из них: морда поднята к небу, он скорбно ревет. «Это и есть жизнь? Это отстой», – словно говорит эта сцена.

Один за другим сменяются новые планы. Поблескивает галактика звезд, которая превращается в большую стаю белых птиц в сумерках на берегу, они расправляют крылья и бьют ими, будто жарко отстаивают свои границы. Бурлящая масса отчаянно деловитых муравьев. Светящиеся одноклеточные мельтешат и сталкиваются друг с другом в сверкающей темноте – может, в капле воды, а может, в пустоте космоса.

Мы – вид умных приматов, который мог никогда и не возникнуть, жизнерадостно продолжает ученый, пробираясь по полю черной лавы на вулканическом острове, позади него волны бьются о скалы, его по-профессорски непричесанную седую шевелюру треплет морской ветер. Наше возникновение не было предопределено, и нам не предопределено остаться.

Она начинает перещелкивать каналы, в итоге задерживается на кулинарном шоу, где четверо напряженных людей в фартуках состязаются в создании самого экстравагантного десерта. Трогательные истории, сложное сочетание ингредиентов, эпическая борьба не на жизнь, а на смерть за кулинарное превосходство на короткое время привлекают остатки ее внимания, но в какой-то момент она перестает следить за сюжетом и начинает сонно погружаться в мысли о том, чем бы они с Андросом занимались, будь он сейчас тут с ней. Ее увлекает образ их переплетенных тел. Это приятно, но затем словно из раковины выдергивают пробку: плотское влечение утекает, и перед ее мысленным взором лишь анимированная графика какого-то механического процесса, работающего четырехтактного двигателя или вроде того, они двое – не более чем раскачивающиеся и толкающиеся тела. Запрограммированное мясо в деле. Шлеп-шлеп-шлеп.

Она оглядывает себя.

«Я пизда, – думает она. – Пизда с дополнениями».

У участника кулинарного шоу рушится суфле, и сам участник ударяется в слезы.

Словно какая-то внешняя сила выталкивает Клэр из постели. Она должна спуститься на первый этаж, предоставить своему контакту все возможности. Даже прохлаждаться в фойе лучше, чем сидеть тут, словно в норе. Она могла бы работать за одним из столиков и при этом быть на виду. Она не понимает свое сопротивление. На нее это не похоже, и это опасно. Эти люди не будут с ней церемониться. Она уже провалила передачу однажды, еще один срыв операции может быть воспринят очень плохо.

Путеводитель еще лежит на полу у кровати, там, где Андрос его уронил, быстро пролистав, смеясь обнаруженным неточностям. Она поднимает книжку и открывает на том месте, где описан новый концертный зал. Нет никакого упоминания о представлении, с которого она сбежала. Она проверяет указатель в поисках слова, которое могло бы описать…

Что-то ударяется о стеклянную дверь балкона с таким грохотом, что она вскакивает, готовая обороняться.

Какая-то клякса возникает на панели, тянущейся от пола до потолка. Клэр видит, что что-то лежит на голом цементном балконном полу. Неопределенное белое нечто – его тут раньше не было.

Несколько осторожных шагов к окну, и Клэр понимает, что белое нечто – почти наверняка птица. Большая чайка, возможно, лежит на боку, одно мокрое неровное крыло вывернуто. Вероятно, она сломала себе шею, столкнувшись с отражением того, что приняла за пустое пространство в пелене дождя. Клэр хочет открыть дверь и выйти, убедиться, что птица погибла, но потом решает повременить. Птица, может, еще жива. Кто знает, как она себя поведет.

Клэр присаживается на корточки, касается кончиками пальцев холодного стекла, чтобы сохранить равновесие. Птица, пожалуй, больше чайки. Хотя трудно сказать. Насколько внимательно она разглядывала чаек?

Она замечает длинный, сужающийся кверху киль грудной клетки, слегка вздымающейся и опускающейся. Птица явно жива. Слабые переливы мерцают на распластанных крыльях. Клэр гадает, должно ли быть так или эта чайка или баклан – или кто там она – попала в нефтяное пятно.

Птица внезапно дергается, и Клэр отпрыгивает от окна, опрокидывается на ковер. Крылья расправлены, поразительно широкие, птица отчаянно бьет ими, поднимаясь на длинные, как палки, ноги. Она стоит там, моргая так странно-механически, как это делают птицы, будто щелкая затвором фотоаппарата, и ее длинный темный клюв открывается и закрывается.

Журавль, догадывается Клэр, теперь она видит длинную изогнутую шею и голову в профиль. Она мало что знает о птицах, но именно это слово вспыхивает в ее разуме, возможно, воспоминание о давней картинке в школьном учебнике.

Шторм еще бушует на море, но балкон глубокий, больше похож на защищенную стену замка, скрыт от стихий навесом. Клэр думает, может, журавль просто решил отдохнуть здесь и высушить перышки, прежде чем вернуться в бурю и дождь. А может, ему нравятся буря и дождь, может, это его стихия, но ему нужно время, чтобы восстановиться после удара о стекло. Как бы то ни было, думает Клэр, дикая птица вряд ли чувствует себя безопасно в замкнутом неестественном пространстве с человеком поблизости. Возможно, она вот-вот улетит.

Журавль поворачивает голову, и злой красный глаз смотрит прямо на нее.

Дневник на любую погоду № 25

21 июля, 18:37, сухое болото в 0,3 км к юго-западу от ж/д вокзала

Паутина крестовика между стеблей рогоза. Молочно-желтая бабочка попалась в нее, ее крылья беспомощно трепещут. Голова паука между головой и туловищем бабочки, он будто целует ее, как любовник. Либо делает парализующий укус, либо уже высасывает из нее соки.

Значит, пауки еще живут здесь. И бабочки. Вижу их теперь так редко. Раньше я боялась пауков. Да и вообще многого. А потом я встретила Девочку-Скелет.

Звук появился вскоре после того, как мы въехали в новый дом в Ривер-Мидоузе. Он исходил из стен, в этом я была уверена. Мама ставила мышеловки, но, судя по звуку, там никто не бегал и не скребся. Скорее медленный, плавный скрежет, очень слабый, порой усиливавшийся. Ловушки оставались пустыми.

Перед этим мы ездили к бабушке Хьюитт на побережье, она умирала. Звук в стенах напоминал мне ее хрупкое, сдавленное дыхание, когда она лежала в больничной постели.

Порой возникал внезапный толчок или стук, после чего следовало долгое молчание, прежде чем возвращался едва слышный скрежет. Как будто то, что двигалось в стенах, пыталось остаться незамеченным, но у него не всегда получалось.

Если это происходило и в комнате Алекса, он не показывал виду.

Хуже шумов в стенах было то, что дверь моего шкафа со скрипом открывалась сама по себе три ночи кряду. В первый раз я закричала, позвала маму, но вместо нее пришел папа и сказал, что я уже слишком взрослая, чтобы бояться темноты. И я поняла, что мне придется выдерживать это в одиночку, что бы там ни было.

Только вот как?

На другую ночь я зарылась под одеяло и вообразила себя гусеницей, обернутой в кокон, будто я потихоньку превращаюсь в бабочку. Я свернулась в клубочек и сжалась, словно моя ослепительная метаморфоза вот-вот начнется. Я представила пару нежных влажных крыльев, еще липких, начинающих раскрываться за лопатками в предвкушении того момента, когда я покину свое теплое уютное убежище и выползу на солнечный свет. Какая у меня будет расцветка, когда я выйду? Какой чудесный, никогда не виданный узор мои крылья явят миру? Всего за несколько недель до этого на уроке рисования я изобразила огромную бабочку. Она была больше, ярче, цветастее, чем у остальных. Я гордилась ею. Хоть все и сказали, что им больше понравилась бабочка Шоны, потому что она нарисовала черную с красными прожилками и заявила, что это бабочка-вампир.

Игра в гусеницу какое-то время помогала, но мыслями я все возвращалась к шкафу. Прячась под одеялом, я только больше боялась, но я знала, что, если высуну голову, то окажусь нос к носу с тем, что открывало и закрывало створки.

В жарком колючем коконе одеял мой левый глаз зачесался. Я дотянулась до нежных век, почесала их. Стало полегче, или, по крайней мере, это меня отвлекло, так что я продолжила чесаться. И тогда мой палец нашел и пощупал, впервые заметил твердый, жесткий край кости вокруг глазного яблока. Мой собственный глаз лежал в гнезде, был уязвим в нем, как сваренное всмятку яйцо в керамической подставке. Я обводила пальцем глазницу снова и снова, потом провела пальцем вдоль скулы к челюсти.

Теперь уже обеими руками в темноте я познавала другое свое лицо, скрытое плотью. То самое, из белой кости. Лицо, которое не краснеет и не потеет. Оно никогда не выглядит удивленным или грустным, не выдает своих чувств. Если оно вообще что-то чувствует. На нем застыло одно выражение, что бы жизнь ему ни готовила: безгубая ухмылка, холодная, как космос. Кто это был? Как это могла быть я?

Это была Девочка-Скелет, решила я. Задира, чудовище, которое охотится на чудовищ. Она была здесь, внутри меня все это время. Дрожащая, испуганная малышка по имени Эмери Хьюитт была лишь верхним слоем Девочки-Скелета. Ее одеждой и очками. Ее Кларком Кентом. Я думала про бабочку-вампира с кроваво-красными прожилками, которую нарисовала Шона, и теперь понимала, почему та ее придумала.

Девочка-Скелет была смертью, и смерть была прямо здесь, росла и ждала внутри кокона.

После той ночи меня уже мало что пугало.

Алекс

К вечеру он возвращается в гостиницу в Пайн-Ридже, лицо расцарапано, волосы тусклые от пота, одежда грязная.

Он узнал, что новое шоссе делает длинный извилистый крюк для объезда Ривер-Мидоуза, но надеялся найти старую служебную дорогу, от которой можно пешком дойти до забора Заповедника. Алекс в итоге обнаружил, что эта дорога еще открыта, и ехал по ней, пока она не закончилась глубоким крутым рвом – непредвиденным препятствием, не обозначенным на карте. Ров, должно быть, выкопали, чтобы машины не ехали дальше. На противоположной стороне стоял знак, на котором огромными буквами было написано: «ОСТОРОЖНО, ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА». Рядом стоял высокий столб с камерой видеонаблюдения. И никакого забора.

Алекс выбрался из машины, подошел к краю рва. Он был наполнен темной стоячей водой, но сам был нешироким. Пожалуй, Алекс смог бы перепрыгнуть. Он прислушался: птицы щебетали и пересвистывались в чаще, издали доносился шум шоссе. Чувствовался слабый запах гниения, растительности, пропитанной прохладной влагой в начале осени. Алекс взглянул на камеру на столбе. Она действительно работала, записывала его самого и автомобиль? Ожидать ли ему визита полиции по возвращении в город?

Да черт с ними.

Он прокричал имя сестры. Раз, другой, третий.

– Эмери! Это Алекс! Я тут!

Подождал несколько минут, прислушиваясь, затем повернулся и побрел к машине. Это было глупо: так он ей не поможет, да и его самого арестуют. Вернувшись назад к шоссе, Алекс провел несколько часов, медленно петляя вокруг Заповедника по тем немногим еще не закрытым дорогам, которые удавалось найти. Не раз он парковался, прячась за деревьями от проезжавших машин, шел в том направлении, где, как он предполагал, начинался периметр Заповедника. Продирался сквозь густые заросли высотой с человеческий рост, проваливался в ямы и выкарабкивался из них, но ни разу так и не увидел забор.

Он падает в постель, намереваясь закрыть глаза лишь на минуту перед душем, чтобы потом выйти и поужинать в какой-нибудь забегаловке неподалеку. Но спустя мгновение он уже на побережье, на мокром песке под ночным небом, и волны лижут его ботинки.

Он стоит у воды, которая простирается вдаль, в темноту. Под ее поверхностью заметно голубое мерцание, исходящее от биолюминесцентных морских существ, как предполагает Алекс. В мягком свете он различает скалистые островки, а у берега – развалины древних зданий с колоннами. Люди в купальных костюмах бредут по песку и входят в прибой.

А потом он видит женщину. Она идет вдоль берега в его сторону.

Клэр Фоли.

Она старше, выше, но манера держаться, сжатые губы – ее невозможно перепутать с кем-то еще.

Ее взгляд задерживается на нем на мгновение, а потом скользит мимо. Она ищет кого-то, но не его.

– Это сон, – говорит он громко. Глубокий звук горна разрывает тишину, и Алекс просыпается.

Снаружи темно. Он встает, пошатываясь, подходит к окну, прокручивая в голове, что скажет матери, когда позвонит ей утром сообщить новости. Как ему приукрасить свои скромные достижения, чтобы она его не раскусила? Позвонив ей после посадки, он понял, что она плачет.

– Она ничего нам не сообщает, – сказала она. – Людям, которые любят и заботятся о ней всю ее жизнь. Она нас отталкивает.

– Я найду ее, мам. Не волнуйся.

– Просто береги себя. Ладно? Не делай ничего… сам знаешь.

– Не буду.

У него не получилось проникнуть в Заповедник, и теперь у него вовсе нет никакого плана. Он не может сообщить это матери. Пока нет. Но даже если он постарается приглушить безнадежность, которой разит от этого дела, она все поймет по его голосу и будет волноваться еще сильнее.

Поскольку ему больше ничего не приходит в голову, он пересматривает видеозапись с лекции Митио Амано.

Дойдя до момента, где тихий, сдержанный преподаватель говорит, что «однажды мы повернем за угол и встретим иную версию себя», Алекс нажимает на паузу и набирает номер Митио.

– Здравствуйте, Алекс.

– Это вы. Вы сами искали Эмери. Это вы ходили туда с ней.

Долгое молчание.

– Я заберу вас завтра утром, – наконец произносит Митио. – Мы выйдем до рассвета, так что поспите. Мы пойдем вместе и поищем еще.

– Ладно. Ладно, хорошо. Спасибо. Я читал про Заповедник и неплохо представляю себе, чего ожидать. Я купил снаряжение. Думаю, я подготовлен.

Снова молчание.

– Эмери говорила мне, что вы зарабатываете на жизнь играми, – наконец говорит Митио.

– Да, все верно. А что?

– Вы должны понять одно. Это не игра.

Архив Ривер-Мидоуза

ВОСПОМИНАНИЯ

«Рассогласование» – это настольная ролевая приключенческая игра на четверых. Вы выберете роли жителей Ривер-Мидоуза, которые пытаются справиться с необъяснимыми потрясениями, всколыхнувшими ваш счастливый и процветающий городок. Вам предстоит собирать улики, решать загадки, встречать жутковатых незнакомцев, пока вы стараетесь выжить и достичь своих целей, которые будут меняться в зависимости от того, какой из предлагаемых «Сценариев» вы выберете, и от карточек, которые вы будете вытягивать наугад из «Колоды историй». По сути, бесконечные сочетания выбранного «Сценария» и случайных последовательностей карточек означают, что в «Рассогласование» можно играть снова и снова, получать новые повороты сюжета и неожиданные исходы всякий раз, так же как мы пересказываем свое прошлое, воображая, как еще могли бы развернуться события.

По завершении последнего раунда игры все четыре игрока должны остаться в живых, вместе, как дружная группа. Со смертью или исчезновением одного из персонажей игра заканчивается.

КОМПЛЕКТ

1 игровое поле

1 карта Ривер-Мидоуза и окрестностей

1 руководство «Как пережить рассогласование», которое вы читаете сейчас

6 буклетов «Сценариев»

11 двухсторонних тайлов («Сон» и «Явь»)

4 фишки «Персонажей» (фигурки людей)

1 фишка «Существа» (фигурка неопределенного животного)

4 описания «Персонажей»

Колода «Истории» (40 карт)

Колода «Жизненные события» (18 карт)

12 маркеров «Рассогласований» (3 типа: «Рябь», «Ловушка», «Аномалия»)

4 кости (желтые, шестисторонние)

4 жетона «Ущерб» (красные кубики)

Если вы играете в «Рассогласование» впервые, рекомендуется начинать с обучающего сценария «Семейные узы», который описан ниже.

НАЧАЛО

Положите игровое поле в центр стола, чтобы обеспечить всем игрокам удобный доступ.

В обычном Сценарии игроки выбирают себе персонажа, вытягивая случайным образом «Описание персонажа». Для обучающего сценария «Семейные узы» персонажи заранее выбраны для вас следующим образом:

Игрок 1: Алекс Хьюитт (Сын)

Игрок 2: Эмери Хьюитт (Дочь)

Игрок 3: Бет Хьюитт (Мать)

Игрок 4: Бен Хьюитт (Отец)

«Описание персонажа» следует расположить лицевой стороной вверх рядом с фигуркой соответствующего персонажа. Каждый игрок должен выбрать себе фигурку персонажа определенного цвета (белый, желтый, зеленый, красный) и взять один жетон «Ущерба», который нужно поместить слева от «Трекера ущерба» своего персонажа на игровой доске. В «Рассогласовании» игроки всегда начинают «Сценарий» с одним пунктом предшествующего ущерба.

Перетасуйте колоду «Жизненных событий», выберите четыре случайные карты и поместите их лицевой стороной вверх на соответствующих квадратах «Жизненных событий» на игровой доске. Перемешайте остающуюся колоду «Жизненных событий» и поместите ее рубашкой вверх на игровой доске – это будет колода «Альтернативных историй».

Разделите 12 маркеров «Рассогласований» на три набора, в соответствии с символами на их оборотной стороне («Рябь», «Ловушка», «Аномалия»). Перемешайте каждый набор и поместите их рубашкой вверх рядом с соответствующими игровыми полями на игровой доске.

Поместите начальный тайл «Дом» стороной «Явь» вверх (сторона, которая изображает «Неповрежденный дом») на соответствующем поле на игровой доске. Все четыре игрока ставят свои фишки персонажей на этот тайл, и каждый берет в руки игральную кость.

Фишка «Существа» пока остается в стороне. Она войдет в игру позже.

Цель сценария «Семейные узы»: семейство Хьюиттов должно держаться вместе и оставаться невредимым в цепочке странных и пугающих событий, которые происходят в Ривер-Мидоузе по мере развития игры. Чтобы лучше показать, как должен разворачиваться «Сценарий», мы опишем последовательность игрового процесса с игроками, выбравшими роли Алекса, Эмери, Бет и Бена – семейства Хьюиттов.

В новеньком районе Фоксхейвен почти нет деревьев. Газоны идеально подстрижены, а недавно закатанные в асфальт улицы плавно изгибаются, и лишь маленькие саженцы растут у тротуаров.

Алексу четырнадцать. Эмери одиннадцать лет.

Фоксхейвен расположен на северо-западе Ривер-Мидоуза, это ближайший район к Колдовскому ручью и местам разработок. Он такой новый, что в конце улицы, на которой расположен дом Хьюиттов, еще растет густой лес. Ручей где-то в этом лесу. Бет не хочет, чтобы Алекс и Эмери ходили в чащу одни: вдруг там медведи или бог знает кто еще, но они часто там гуляют.

Каждое утро Бен едет на новехоньком пикапе весом в полтонны к главному месту разработок «Нортфайр», в двадцати пяти минутах от города по шоссе. Бет продолжает водить минивэн – машину, на которой они сюда приехали, добирается на нем до работы в городе. Бен порой подвозит ее утром и забирает по дороге домой. Ему не хочется, чтобы она водила машину, когда улицы покрыты льдом, а видимость слабая, потому что однажды она попала в небольшую аварию в таких условиях. Бет не очень радует такое покровительственное отношение, но она уступает, потому что в эти зимние дни, когда Бен забирает ее с работы, они могут немного побыть наедине и поговорить о том, что требует их внимания. Обычно это дети: как они привыкают к здешней жизни.

У детей не было серьезных проблем со здоровьем до того случая в закусочной. Эмери удалили миндалины. Ей ужасно не понравилась пшеничная каша на молоке, которой ее накормили в больнице после операции. Девочка сказала, это хуже, чем пудинг из тапиоки, ее чуть не стошнило.

У Алекса деформирован второй палец на правой ноге: вместо него лишь крошечная округлая культя. Сын показал ее как-то друзьям в прежней школе, в городе, где они раньше жили. Когда новая девочка по имени Вирджиния О’Брайен пришла в их класс, друзья Алекса потащили ее смотреть на уродливый палец в надежде ее шокировать. С тех пор как Алекс прибыл в Ривер-Мидоуз, он прячет палец от новых приятелей.

В их первую осень в городе, когда у Алекса и Эмери начались занятия в школе, они ходили туда по утрам вдвоем и возвращались днем тоже вместе. Тогда они еще жили в тесном бунгало в старом районе. Начальная и средняя/старшая школы находились рядом, их разделяла игровая площадка. Бет все же проводила их в первый день, несмотря на протесты Алекса. После этого она оставалась дома, но каждое утро напоминала сыну, что его задача – провожать сестренку в школу и из школы, чтобы с ней ничего не случилось.

Алекс подчинялся, но спустя несколько недель познакомился с другими детьми и по утрам начал обгонять Эмери, когда впереди показывалась школа. Пройдя несколько кварталов, он прибавлял шаг, чтобы друзья не увидели, как он тащит на буксире сестренку. То же самое он делал после школы: выходил, насколько мог, раньше и ждал Эмери в нескольких кварталах от школы.

Однажды он ждал ее на обычном месте, но она не пришла. Он пошел назад. Эмери возле школы не было. И на площадке тоже. Алекс заглянул в обе школы, долго ждал у дверей началки, а затем нехотя пошел домой, опасаясь реакции матери, когда он скажет, что потерял сестру.

Но, войдя в дом, он обнаружил там Эмери. После школы она погналась за чьей-то кошкой и немного заблудилась, но потом нашла дорогу домой. Так Бет узнала, что Алекс уклоняется от своих обязанностей.

– Мы еще не знаем этот город, – напомнила ему Бет. – Мы никого тут не знаем. Мы должны держаться вместе.

Бен водит один из тех исполинских самосвалов, которые вывозят из карьеров сырую руду.

Таежный лес вырубают аккуратными прямоугольными лоскутами, как вырезают с противня финиковые коврижки. Снимают влажный ковер торфяной почвы, чтобы вычерпать то, что копилось здесь сотню миллионов лет, – забродивший черный мед времени.

На месте добычи находится коксовый завод, и Бен считает это забавным. «Все это место – один большой коксовый завод». Один из парней, с которыми знакомится Бен, – бывший кокаиновый наркоман, который перестал употреблять после того, как друзья устроили ему взбучку: сломали все его трубки для крэка и знатно его поколотили. Рассказав Бену эту историю, он добавляет: «А выйдя из больницы, я поблагодарил их за это, и мы продолжаем дружить. Эти ребята спасли мне жизнь».

Только две женщины работают на карьере. Каждый парень в смене всегда знает, где они и что делают. По большей части это типичное поведение ротозеев, любящих поглазеть на дам, но порой наблюдение носит явно враждебный характер. Эти мужчины не хотят, чтобы в их сфере работали женщины.

Вся работа упорядочена, методична, отлажена. Если не считать нескольких повернутых шоферов. Из-за марафонских смен эти молодые работники выглядят так, словно медленно тлеют, будто токсичное топливо, которое они забирают из земли, просочилось в их вены и сгорает в них. Бен держится подальше от этих парней. Он здесь ради семьи. Вот в чем все дело. Он тоже выбирает работать упорядоченно, методично, отлаженно. Но порой новые друзья приглашают его выпить после смены, и ему трудно отказаться. Некоторые молодые парни из повернутых ходят с ними, а в баре быстро пьянеют и готовы наброситься на любого, кто посмотрит на них косо.

Однажды на выходных новые приятели приглашают Бена погонять с ними на квадроциклах в лесу, который еще не вырубили.

Они приезжают на дальнюю стоянку, разводят костер, достают холодильник с пивом. Их смех звучит все громче с закатом солнца. Когда Бен был молод и холост, он жил ради таких моментов. Но сейчас у него сердце не на месте, он гадает, как скоро сможет уйти, не рискуя быть осмеянным. Внезапно опускается ночь. Ему становится не по себе: он глядит на красные искры, уносящиеся в темноту, и чувствует себя слишком далеко от дома, жены, детей.

В школе не обсуждают рябь.

Алекс сидит на обществознании, на первом уроке с утра, слушает вполуха и, как обычно, рисует на полях тетради мультяшные лица и супергеройские костюмы. Его учительница, миссис Кышка, показывает на интерактивной доске карту Америк и рассказывает о Кортесе и падении государства ацтеков, когда по классу пробегает рябь рассогласования.

На мгновение карта меняется: крупный остров в центре Атлантики, у которого было столько имен за всю историю, исчезает. На его месте лишь голубой океан. Затем экран выключается и вновь оживает, а остров возвращается на свое место.

Миссис Кышка издает нервный смешок и продолжает рассказ о том, как конкистадоры положили конец варварским человеческим жертвоприношениям.

Хьюитты подписаны на местную газету «Время», а Эмери – на «Сову». Сова может поворачивать голову на 360 градусов, ну почти. У нее желтые глаза, подобные лунам. А вот сова на том дереве или только что была, возможно, кажется, но уже темнеет, свет обманчив, и ни в чем нельзя быть уверенным.

Тостер снова сломался. Рычаг опускается, но не поднимается обратно. Бет делает для Эмери гренки на сковородке в качестве лакомства, а потом собирает для Бена ланч.

Он любит толсто порезанные огурцы и чеддер. Не слишком много майонеза, от него хлеб становится влажным, если сэндвич лежит слишком долго, а порой ему удается выкроить перерыв только после полудня. Бет добавляет в контейнер парочку помидорок черри и маринованный огурец, закрывает крышкой. Эмери наливает себе стакан апельсинового сока.

– Брат не спускался? – спрашивает Бет.

– Он не хочет сегодня в школу. Говорит, плохо себя чувствует.

– Неужели? И что он сейчас делает?

– Рисует комиксы. Он останется дома?

Бет фыркает.

– Как бы не так.

Эмери – самая высокая девочка в классе. Она говорит матери, что мальчики ее боятся. Бет понимает, что Эмери считает, это из-за роста, но, пожалуй, дело не только в этом. Дело в ней самой. Она стала почти сверхъестественно красивой. Бен всегда говорит, что она хорошенькая, вся в маму, но это не совсем подходящее слово для ее ангельского личика, высоких скул, глубоких, серьезных, почти не моргающих глаз. Откуда взялось это лицо? Бет видит, что у Эмери рот слегка как у Бена, но ничего от нее самой. Алекс похож на родителей, но Эмери выглядит так, словно в ее создание вмешалось третье существо, еще один родитель – небесный, крылатый, наполненный светом, из вышних сфер.

Бет приносит две чашки чая с лимоном и имбирем в гостиную, где Бен смотрит вечерние новости. Он берет у нее одну. Они смотрят новости вместе, отхлебывают чай, молчат. Завтра обещают заморозки. Когда передача заканчивается, Бен зевает.

– Я устал, – говорит он, почесывая шею, и идет к лестнице. – Доброй ночи.

Допив чай, Бет выключает телевизор. Берет обе чашки и собирается тоже идти в спальню, но потом оглядывает законченный первый этаж дома, на мгновение не понимая, где она и как здесь очутилась. Это не рассогласование. Это один из тех моментов, когда до нее доходит, что они покинули дом, приехали в этот город и остались в нем. Отчасти она до сих пор до конца не верит, что это произошло.

Бен устал, но сегодня ему не спится. Строки его любимого стихотворения «Другая дорога» Роберта Фроста, их мягкий ритм звучат в его голове снова и снова. Он читал его на фестивале талантов в шестом классе. Но не победил. Девочка, которая вышла на сцену после него, декламировала «Плач индейской жены»[3] громким и трагическим голосом. Бена бесила ее идеальная дикция и постановочные жесты, но судьям она понравилась.

Однажды он выбрал другую дорогу, и они оказались здесь. Какой была бы их жизнь, если бы он остался на главной трассе и не гнался за воспоминаниями об отце?

Эмери часто просыпается ночью и зовет маму. Она уверяет, что в ее комнате кто-то есть. Кто-то шумит так, будто перемещается в стенах. Порой дверь ее шкафа открывается сама. Бет и Бен ничего не находят. Бен говорит дочери, что дом новый, ему требуется усадка, вот и все. Не нужно будить их всякий раз из-за этого. Она уже большая.

По правде, все они замечают одно и то же: странные звуки, лязг и дребезжание, двери открываются и закрываются сами собой, – но не хотят пугать Эмери, да и себя тоже.

Бет неохотно соглашается с Беном, но втайне хочет и дальше утешать свое дитя в надежде оставаться к ней ближе. Эмери так отдалилась. Она почти не общается с того вечера, как они приехали в Ривер-Мидоуз. Из всего, что занимает Эмери, Бет знает только, что дочь любит животных. Сейчас она чаще бывает на улице, чем в доме, часами бродит где-то и приходит домой с травянистыми пятнами на джинсах, волосы спутаны – либо шла за кошкой, либо ползала по земле, наблюдая за насекомыми.

Когда Эмери была маленькой, ей снились жуткие кошмары, в основном про ведьм. Бет обнимала ее и уговаривала не бояться: уверяла, что последняя ведьма умерла давным-давно, растаяла, как туман, и больше ее никогда не видели, ведь никто в нее больше не верил.

– Но вдруг я снова в нее поверю? – спросила Эмери однажды вечером после сна, который ее разбудил. Бет сидела возле нее на постели и гладила ее волосы.

– Ты лишь одна малышка, – ответила ей Бет. – Удивительная малышка, но все же. Этой веры не хватит, чтобы вернуть всю ведьму целиком. Разве что ее мизинчик. Но ты сможешь на него наступить. Бум! И раздавишь ведьмин мизинчик.

Эмери рассмеялась и повторила слова Бет: Раздавишь ведьмин мизинчик.

Это стало их любимой фразой на долгие годы, когда возникала проблема, большая или маленькая, с которой им не удавалось справиться в одиночку.

Эмери зарылась под одеяла, Бет пожелала ей доброй ночи и встала, чтобы уйти. У двери в комнату Бет повернулась, и за окном ей померещилась прекрасная молодая ведьма, глядящая на них, ее длинные струящиеся волосы были как лунный свет.

По выходным Эмери бродит в лесу возле дома, и Алекс, повинуясь наказу матери, ходит с ней. Эмери начала вести дневник о насекомых, птицах и растениях, которых она находит, усердно корябает записи и рисунки, и они, Алекс вынужден признать, не так уж плохи. Бен и Бет смотрят на такое развитие дел позитивно как на увлечение их вдумчивой и прилежной дочери, которое может способствовать выбору карьеры. Лесоводство – важная наука в их регионе, где пожары могут приводить к эвакуации целых городов.

Следуя за Эмери в одну из ее экспедиций, Алекс гадает, где же находится рубеж между городом и окружающим его лесом. Мальчик уверен, что такая граница должна существовать, хотя обычно он не понимает, когда они ее пересекают. Он убеждает себя, что пока они еще на недикой стороне, медведь на них не нападет.

Если уйдешь хоть на несколько шагов с асфальтированных улиц, ты уже направляешься в чащу, но когда ты там оказываешься? Заросли вокруг города пронизаны тропами, которые выглядят старыми и утоптанными, и, разумеется, рядом всегда автомобильные дороги, линии электропередачи, заброшенные автомобили и прочие следы человеческого присутствия. Можно ли назвать это чащей? Алексу даже странно говорить, что кто-то направляется в лес. Как можно идти вглубь того, что находится вокруг?

Но город не совсем лишен дикости. Жить в Ривер-Мидоузе – это как жить в доме, в котором все двери и окна открыты настежь. По вечерам на лужайках пасутся олени, а койоты – вечная угроза для окрестных домашних любимцев. Как-то летом ходили слухи, что в трейлерном парке под домом обнаружили пуму: она жила там и охотилась на собак, чтобы прокормить своих котят.

И еще сама Эмери. Смотрит задумчиво вдаль, с легкостью часами гуляет на жаре и в дождь – похоже, она живет на этой невидимой границе, если уже не пересекла ее.

Как-то вечером оба ребенка остались у друзей на ночевку, и Бен идет в спальню с видеокамерой. Он указывает Бет на нее и предлагает немного заработать, записав собственное домашнее порно. Бет, лежа в постели в трусах и лифчике, запускает в него детективом, который только что читала, и кричит: «Убирайся отсюда с этой штукой!» Ей никогда не нравилось фотографироваться, хотя все говорят, что она фотогенична. Она обрезала свои длинные темные волосы вскоре после рождения первенца и с тех пор так и не отрастила их до той длины, которая всегда нравилась Бену.

Бен уходит, как и было приказано, но возвращается пару минут спустя, только без камеры и без одежды. Они с Бет занимаются любовью громко, страстно и нежно – впервые за много недель.

Бет – состоявшийся фотограф-любитель. Она заняла вторые места в двух национальных фотоконкурсах и еще несколько раз удостаивалась почетных упоминаний. Часть ее лучших снимков, преимущественно душевные фотографии с семейных торжеств, развешаны в рамочках по дому. Фотография Алекса и Эмери на Дне следопыта, местном летнем празднике, где они жуют два огромных шара розовой ваты, висит над столиком для ключей в коридоре у входа.

В новом доме на первом этаже в ванной аж две глубокие фарфоровые раковины, впервые у них такая роскошь, а столешницы к ним – из лавандового твердого пластика. Картина из резной коры с изображением северного леса висит на стене над вешалкой для полотенец – свадебный подарок родственника: и Бен, и Бет уже забыли, от кого именно. Алекс как-то сидел на унитазе, когда прошла рябь, и ему померещилось, будто из глубины крошечного леса, из коры, из переплетенных тенистых ветвей навстречу ему пробирается темная фигура.

Бен хотел купить и установить джакузи на заднем дворе, где теперь пытается расти нанкинская вишня. Бет возражает, что это больше, чем они себе могут позволить, – даже сейчас. По правде, ей кажется, что от джакузи разит безмозглым самопотаканием.

Возле калитки в белом заборе на заднем дворе стоит деревянный сарай с пологой крышей из дранки, Бен построил его сам. Алексу нравится взбираться на крышу, чтобы побыть там в одиночестве и порисовать летними вечерами; он создает собственный комикс о супергероях в футуристическом мегаполисе, который называется Мегагород. Человек-Башня. Гелий. Ястреб. Силач. И их враги, суперзлодеи: Доктор Бедлам, Гурман Боґли, Патоген, Павиан. Порой больше, чем рисовать их приключения, ему нравится придумывать их личные истории, создавать таблицы их сил и относительные рейтинги: параметры силы, скорости, выносливости, интеллекта, управления реальностью. Выяснять с помощью диаграмм и бросков костей, кто победит в поединке, а не заниматься прорисовкой конкретной битвы.

Он работает над спутником героев – Малышом Квантом. Подросток Крис Кэллендер получает способность останавливать время, мгновенно оказываться в разных местах и другие удивительные силы, которые Алекс для него еще не придумал. Загвоздка в том, что Крис молод и неопытен, еще учится управлять своими потрясающими способностями, чтобы они не приносили больше вреда, чем пользы. Но как Крис получил эти силы? Какова его история? Алекс вспоминает сверкающую сферу в лаборатории у отца на работе. Может, Крис живет в Ривер-Мидоузе. Может, то, что случилось с Алексом в закусочной, случилось и с Крисом. Только хуже. Или лучше.

Только вот супергерои не живут в таких городках.

Жарко, дождя не было несколько недель, и Бен поставил брызгалку на лужайку у дома, которая теперь выглядит неровной, выжженной. Бен думал, что дети захотят надеть купальные костюмы и попрыгать перед дождевателем, пока тот включен. Но Алекс тут же ушел в свою комнату, а Эмери была дома всего минуту назад, но вот уже куда-то делась, может, катается на велосипеде по окрестностям. Одна, как обычно. Бен помнит время, когда все, что нужно было детям летним вечером, – это дождеватель и фруктовый лед. Он видит их прежними – кричащими, смеющимися, прыгающими в брызгах воды.

Бен сидит один на крыльце, налаживает дождеватель, чтобы тот перемещался по минутам, поливая весь газон. Приходит Бет с подносом, на котором стоят пластиковые стаканы и высокий кувшин с лимонадом сверкает на солнце.

– Где Эмери?

– Только что была здесь.

– Что ж, вот лимонад для тех, кто захочет.

Бен смотрит в вырез ее рубашки, когда Бет наклоняется, чтобы поставить поднос на складной столик рядом с ним. Он восхищен увиденным, как и всегда. Они встретились на его школьном выпускном, на Джерико-Бич. Бет Лейтнер. Она пришла с каким-то другим мальчишкой, из другой школы, но к концу вечера уже была с Беном, брела с ним по пляжу прочь от костра, и они делились друг с другом, чего им хочется достичь в жизни. Или, по крайней мере, она делилась с ним. Она хотела стать фотографом и путешествовать по миру, снимать людей и города. В те дни у него не было представлений о том, к чему он стремится, он никогда не думал дальше работы в дядиной автомастерской – будет копаться в двигателях. Но не мог же он сказать это хорошенькой, вдохновленной девушке, бредущей с ним рядом, так что он взглянул в ночное небо на ту горстку звезд, что были видны, и сказал, что он хочет быть летчиком, может, даже космонавтом, не представляя, откуда ему пришло это в голову, и надеясь, что она никогда это после не вспомнит. Несколько свиданий спустя он уже расстегивал ее блузку на заднем сиденье старого «мустанга». Впервые он расстегивал чью-то блузку, если уж честно.

Бен улыбается, вспоминая, как близок он был к тому, чтобы расплакаться – от радости и ужаса одновременно. Впервые он делал то, что изменит всю его жизнь.

Бет возвращается в дом, а несколько минут спустя Бен слышит, что входная дверь снова распахивается.

К его удивлению, это Алекс. Сын стоит на верхней ступеньке, вглядывается в глубину улицы.

– Вышел подышать? – спрашивает Бен, и фраза звучит натянуто и неловко.

– Мама хочет, чтобы я поискал Эмери, – уныло отвечает Алекс.

– Ах, подожди пару минут, – пожимает плечами Бен. – Она вернется.

Он похлопывает по ступеньке рядом с собой.

– Присядь, пока ждешь.

После долгого молчания Алекс садится.

– Вот лимонад.

– Нет, спасибо.

– Итак, – говорит Бен, придумывая, что бы еще сказать. – Работаешь над новой игрой?

– Да.

– Про что она?

– Путешествия во времени.

– Круто. Очень здорово. Вроде как «Назад в будущее»?

– Не совсем.

– Ну что ж. Без потокового накопителя, значит.

Алекс встает.

– Лучше пойду поищу Эмери.

– Конечно, – говорит Бен. Затем, потому что не знает, что еще сказать, добавляет: – Удачи.

Алекс выводит свой велосипед с парковки у гаража и укатывает вдаль по улице. Бен смотрит, как он уезжает.

Как-то январским вечером в сверкающем новом супермаркете «Сейв-он-Фудз» Бет рассматривает упаковки с куриной грудкой, ищет, чем накормить четверых, не выходя за пределы недельного бюджета, и тут вспоминает, что теперь у них есть деньги.

Она может купить что угодно в этом магазине. Что ж, в рамках разумного, но все-таки это новое ощущение – обладание покупательской способностью. От этого перехватывает дыхание, хочется отступить на шаг от витрины. Бет оглядывает секцию мясных продуктов: на полках розовое, красное, белое мясо. Говядина, ветчина, свинина, курица, индейка, телятина, баранина, лосось, тунец, краб, омар. Стейки, грудки, ребрышки, отбивные, ножки, бедра, язык, голяшки, корейка, филе.

Она выбирает самый большой и дорогой лоток: огромный кусок вагю. От взгляда на цену сердце Бет бьется чуть сильнее. Возникает импульс бросить мясо и уйти, пока никто не заметил. Но вместо этого она подносит лоток ближе. Внутри упаковки восхитительная мраморная говядина блестит, точно в утренней росе. Какая это часть коровы? Она где-то слышала, что животных поят пивом, или молоком, или чем там еще, из-за чего их мясо становится таким деликатесом. Пожалуй, так же, как откармливают борцов сумо. Она гадает, что скажет Бен, если она подаст ему это блюдо. Он так занят на работе в последнее время, берет сверхурочные смены всякий раз, когда ему предлагают, – интересно, заметит ли он это вовсе.

Воздух дрожит. Бет почти всегда удается игнорировать это, это ведь ничего не значит, но на миг она чувствует себя деревом на сильном ветру, которое падает.

Рассогласование проходит.

Она покупает стейк и приносит домой. Вынимает мясо из упаковки, и вот оно лежит на разделочной доске на кухне, сырое, розовое, а Бет гадает, о чем она только думала. Сейчас середина зимы, на улице минус двадцать, а этот кусок подходит для барбекю – он должен шипеть на гриле летним вечером. Как она вообще собиралась его готовить?

Она смотрит на мясо снова, и перед ее мысленным взором возникает электропила, которая с жужжанием опускается на кусок подвешенной туши, и плоть на ней раскрывается, словно дверь.

Ранняя осень, субботний вечер. Алекс с Эмери бредут вдоль железнодорожных путей на краю города. Алекс устал быть телохранителем Эмери, но мать все еще настаивает на этом. Если он не играет с друзьями, он должен присматривать за своей своенравной сестричкой. Таковы правила.

Алекс замечает что-то среди деревьев возле путей.

– Эй, смотри, – говорит он.

Он пускается бежать вниз по насыпи и затем снова вверх, на другую сторону канавы в заросли тополей. Эмери следует за ним.

Алекс заметил брошенную машину, уже наполовину заросшую высокой травой. Возможно, когда-то она была зеленой, но теперь вся рыжая от ржавчины. Алекс думает, что она похожа на большой коричневый металлический кусок дерьма, который оставил здесь огромный ржавый робот, и запоминает эту мысль для своих домашних комиксов. Роботы переваривают металл и срут обломками.

Почти все окна в машине разбиты, пусты. Часть дверей тоже отсутствует. Шины сдуты или их вовсе нет, сиденья порваны, желтый наполнитель выпирает наружу, как внутренности гигантского жука.

Алекс взбирается на сиденье водителя. Эмери, помедлив, садится рядом.

В машине странно пахнет. Не неприятно. Но… странно. Будто старую заплесневелую одежду посыпали корицей.

Алекс придумывает игру: притвориться, будто они в отпуске. Впервые Эмери ему подыгрывает. Они подпрыгивают на скрипящих сиденьях. Тычут пальцами в окна, ахают и охают на воображаемые достопримечательности, как глупые туристы, которые все делают на публику. Ух ты, смотри, Большой каньон. А вот Эйфелева башня. А это Тадж-Махал?

Затем Алекс притворяется, что он за рулем пьяный, у него язык заплетается, а голова не удерживается на плечах.

– Что ты делаешь? – спрашивает Эмери. Ее голос звучит озабоченно, хотя, может, она все еще играет. По большей части трудно сказать, о чем она думает.

– Я веду машину, а что по-твоему я делаю? А теперь заткнись и не отвлекай меня, пока я не сбросил нас с утеса. Нет, знаешь что? Я и впрямь сброшу нас с утеса. Слышишь меня? Я устал от этой жизни, устал от тебя, и я покончу со всем этим.

Алекс выворачивает руль.

– Вот так…

Эмери ахает. Алекс думает, что она поверила, но затем видит пчелу.

– Осторожнее! – кричит он, пригибаясь на своем сиденье. Пчела жужжит над их головами, отчаянно ударяется в крышу, затем вылетает из пустого окна и исчезает.

– Вот дерьмо, – говорит Алекс.

Но вместо того, чтобы выдохнуть, Эмери не реагирует.

– Погоди, – говорит она. – Послушай.

Откуда-то раздается жужжание. Оно приглушенное, но Алекс знает, что это: такой злой звук производит целый рой.

– Откуда это? – спрашивает он.

Он знает, что Эмери собирается сделать, прежде чем она протягивает руку к защелке бардачка. Он пытается остановить ее криком, но уже слишком поздно.

Бардачок весь кипит, бурлит, живет – кишит пчелами. Алекс стремглав вылетает из машины и убегает. Но потом останавливается и оглядывается.

Эмери все еще в машине. Она не двинулась с места.

Как-то вечером Бен сидит в кабине самосвала, выезжает из карьера, груженый рудой, когда начинается стук. Сначала он думает, что звук исходит откуда-то снаружи, с той стороны небьющихся окон, но это его сердце колотится, пытаясь выпрыгнуть из груди. Ему удается затормозить как раз перед тем, как что-то огромное прижимает его к сиденью, так что он не может ни пошевелиться, ни вдохнуть. Темная планета накатилась на Землю, высасывает воздух и свет из него и из всего вокруг.

Он почти ничего не соображает, только одна мысль в голове: дети. Он видит их маленькими, а после замечает, что его рука движется так, словно он гладит их волосы, так, будто кто-то из них очнулся от плохого сна. Вот что помогает ему справиться. Когда все заканчивается, что бы это ни было, он наконец отвечает голосу по рации.

Он сочиняет, будто приборная панель барахлила и сигнальные огни мигали, как рождественская елка. Самосвал отправляют в гараж и проверяют на все неисправности. Ничего не находят, разумеется. Не то оборудование подключено к монитору.

Это было не рассогласование, это Бен знает точно. Ощущалось совсем иначе, да и ряби никогда прежде не было в местах выемки. Некоторые горожане говорили, будто это доказывало, что рассогласования не имеют отношения к добыче призрака, в то время как защитники природы возражали, что в эпицентре урагана всегда тихо.

Как бы то ни было, откуда это взялось, гадает он, и почему ударило сейчас? Все же хорошо. Работа позволяет платить по счетам и еще отложить на жизнь. Причем отложить много. Бет работает на полставки в администрации. Понятно, ради чего они так стараются или ради кого.

Он отец. Разве это не лучшая участь для мужчины?

Он ничего не говорит Бет. Надеется, что это было разовое явление, случайный сбой, но спустя три дня, когда он выходит на смену, страх возвращается – бьет во все колокола. Его колени слабеют прежде, чем он ставит ногу на лестницу, чтобы взобраться в кабину. Проходит час, и он уверен, что смерть сидит у него на плече.

На другое утро он едет на работу и паркуется, но вместо того, чтобы сразу отправиться на карьер, гуляет по парковке. Руки дрожат, походка дерганая, как у марионетки. В дальнем углу у выхода худощавый парень стоит, опершись на небесно-голубой «Камаро», он видит, как Бен приближается к нему, и машет, словно только и ждал его. Бен никогда не общался с ним, но знает его по слухам. Некоторые зовут эту часть парковки «конфетной лавкой». Проще, чем пиццу заказать.

– Привет, – говорит парень. – Кажется, я только что видел медведя.

– Медведя?

Парень кивает в сторону деревьев на краю гравийной дорожки. Те стоят безразлично, покрытые листвой, обычное утро.

– Там, в глубине. Большой медведь. Может, гризли, я не разбираюсь. Прямо там.

– Что он там делает, как думаешь? – спрашивает Бен, щурясь и прикрывая глаза рукой. Он и впрямь пытается увидеть медведя. Ему очень это нужно.

– Может, пришел посрать, – отвечает парень. – Этим же занимаются в лесу?

Бен смеется, но звучит это так, словно он бежит трусцой вниз по склону.

Глаза у парня расширяются.

– Ух, ну и денек, да?

– Да, вроде того. А ты Джэрод Савчук?

– Именно он.

– Ясно, – говорит Бен.

– Ясно-понятно, – говорит Джэрод Савчук. – Что будешь?

Бен смотрит на «Камаро». Потом на деревья. Поднимает руку.

– Знаешь что, забудь. Я в норме.

– Ну, я бы так не сказал.

Бен направляется к воротам. На перевалочном пункте он находит Дилана Шодьера, начальника смены, и говорит ему, что, похоже, подхватил кишечный грипп или вроде того. Дилан видит его бледное, как мел, потеющее лицо и отступает, приказывая ему ехать домой.

Бен едет домой и остается там, проводя следующие три смены на диване, делая тоскливое лицо всякий раз, как к нему заглядывает Бет. В итоге она понимает, что происходит что-то иное, не кишечный грипп.

Он делает себе миску хлопьев в два часа дня, когда она наконец решает расспросить его обо всем.

– Нам надо поговорить, – объявляет она.

– О чем?

Ее взгляд скользит по его грязному махровому халату.

– Что-то не так… В смысле, дело в работе? Ты так часто брал сверхурочные.

– Дело не в сверхурочных.

– Но что-то не так.

– Я справлюсь.

– Правда? Я хочу помочь. Позволь мне.

Бет наконец убеждает Бена посетить врача, который слушает, не задавая много вопросов, будто уже слышал все это прежде, затем спрашивает, не думал ли он сменить работу.

Вообще-то нет. Врач выписывает ему лекарство, которое должно помочь ему от тревоги. Бен берет пузырек, но так и не откупоривает его. Вопрос врача подвел его к двери, о существовании которой он даже не подозревал.

Он говорит с парнями, которые работают в «Нортфайр» в других местах. Лайл Баттерфилд, Бен встретил его на рабочей рождественской вечеринке в прошлом декабре, они сошлись на любви к старым вестернам, занимается техобслуживанием и проверкой безопасности на Обогатительном комбинате № 2. Бен приглашает его попить пивка как-то вечером и прощупывает тему поиска иной работы. Лайл охотно откликается: в его команде на следующей неделе освобождается место. Бену придется начать с зарплаты пониже, чем получает сейчас, но спустя пару месяцев после курсов повышения квалификации нет никаких причин не продвинуть его на руководящую должность.

В тот вечер Бен и Бет допоздна обсуждают эту возможность.

Наутро Бен приносит Дилану Шодьеру заявление об увольнении.

Порой он думает, что на него подействовал масштаб происходящего. Размах того, что мы делаем с планетой. Сжигаем миллионы лет, чтобы осветить наши города на сутки. Превращаем прошлое в горючее, чтобы на полной скорости умчаться в будущее. Это ведь не взаправду, – говорил он себе порой, когда самосвал нырял в карьер, как метеорит, уничтоживший динозавров. – Это не может быть правдой. Так мальчик, играя со спичками, оглядывается и видит, что поджег целый лес, – может, разуму не удавалось это вместить. А потом все вокруг него: монструозные роботы-экскаваторы, гигантские колеса собственного самосвала, карьер, похожий на высушенное морское дно, – делало его маленьким. Включая сногсшибательную итоговую зарплату. Не могло же быть так, что столь крупная сумма имела какое-то отношение к нему.

Обогатительный комбинат № 2 тоже огромен: левиафан из труб, мостков и высоких вытяжек. Но здесь ему не видна общая картина. Он наклоняется поближе к панели управления, за которой следит: смотрит, как слабо подрагивают стрелки на приборах. Здесь, где руда перерабатывается в топливо и деньги, сосредотачивают внимание на мелочах, которые указывают на то, что происходит в иных местах, на большие события.

В свое третье лето в Ривер-Мидоузе Хьюитты присоединяются к семейству Баттерфилдов и отправляются в поход в Скалистые горы. Эмери и Хезер Баттерфилд почти однолетки. Бет и Морин Баттерфилд ожидали, что девочки быстро подружатся в поездке, и удивлены и разочарованы, когда этого не происходит. Эмери и Хезер отказываются дружить, несмотря на мягкие уговоры матерей и их попытки придумать девочкам занятия, которые могут их объединить.

– Она странная, мам, – Алекс случайно слышит, как Хезер жалуется матери на ступеньках автодома – новехонького, почти в два раза больше жилого прицепа Хьюиттов.

– Она просто стесняется, милая.

– Нет, не стесняется. Она странная. Она свистит по-птичьи.

– По-птичьи?

– Когда она слышит, как птицы щебечут, она щебечет в ответ.

Алекс знает, что это правда. Он подловил Эмери, когда та свистела и щебетала рядом с птицами, будто беседовала с ними. Это его злит: и то, что она занимается столь безумными вещами, и что кто-то еще заметил. А еще, что люди говорят так о его сестре.

Наконец, Эмери вроде замечает, что она не соответствует общим ожиданиям. С утра она болтлива и весела, какой была прежде – до переезда в Ривер-Мидоуз. Алекс гадает, замечают ли остальные, как сильно ей приходится стараться.

– Сегодня нам стоит взобраться на гору, – говорит она Хезер, пока все уплетают сосиски с яичницей, которые Бен приготовил на завтрак. – Уверена, мы легко сможем подняться на одну из них.

– Отличная мысль, – говорит Бет, улыбаясь Эмери. – Давайте все полезем на гору.

– Серьезно? – удивленно спрашивает Бен.

– А давайте! – говорит Лайл Баттерфилд, взмахивая кулаком.

– Ну, я не знаю, – сомневается Морин Баттерфилд.

– Нам не нужно взбираться на самый верх, – уточняет Бет и указывает поверх крыши своего прицепа. – Там есть тропа, которая ведет на тот хребет, вон туда. Я видела на информационной доске при въезде. Примерно на час и не слишком крутая.

И они лезут на гору. Алекс сначала злится: он-то планировал провести день в прицепе с комиксами и блокнотом для рисования, вдали от остальных, но очень скоро входит во вкус. На тропе царит дух приключений, будто что-то неизведанное так и ждет, чтобы его обнаружили за поворотом или на следующем подъеме. Он читал много фантастических романов, играл с друзьями в игры, ландшафт которых ему примерно таким и представлялся. Он чувствует, как легкие наполняются слегка морозным воздухом, вдыхает теплый аромат высокогорных можжевельников и пихт. Промеж деревьев он замечает речку и лагерь далеко внизу, солнце блестит на машинах и автодомах, которые ползут по далекому шоссе. Когда путники останавливаются, чтобы перевести дух на повороте тропы со скамейкой, от которой открывается вид, он закрывает глаза и слушает ветер со склонов под ними – многие километры соснового и елового леса.

Эмери поддерживает поток болтовни: о школе, о других ребятах в школе, о ее любимых телешоу, – и Хезер отвечает тем же. Но Эмери не поспевает за ней, и когда она наконец смолкает, Хезер тоже молчит. Вскоре они уже не идут рядом, расходятся.

Они приходят на открытый пологий луг, заросший травой и цветами, под горной стеной, с которой падает тонкая белая нить водопада, довольно далеко от них – его звук не доносит даже ветер. Это конец тропы. Алекс разочарован, что подъем закончен. Он хочет идти дальше, вверх, к ветру и свету.

– Здесь так спокойно, – говорит Бет.

Алекс понимает, что она имеет в виду: здесь нет ряби. Все такое, каким и должно быть.

Они достают ланч, который Бен и Лайл несли в рюкзаках. Две семьи садятся чуть поодаль, особо не болтают. Эмери поднимается и уходит. Хезер за ней не идет.

Они нежатся на солнце какое-то время, теплый воздух убаюкивает их. Прежде чем кто-то успевает это заметить, с утеса на них уже надвигается темная, мрачная туча. Ветер становится холодным, несколько острых капель падает на шеи и плечи.

– А вот и дождь, как по заказу, – говорит Бен. – Если не нравится погода в горах, подождите пять минут.

– Наверно, нам стоит вернуться, – говорит Морин, обнимая Хезер.

Капли потяжелее начинают стучать по головам, и люди спешно пакуют вещи. Когда Алекс оглядывается в поисках Эмери, он видит ее на краю леса, она вглядывается в темно-зеленые дебри. Он подбегает к ней.

– Идем, – говорит он, не в силах сдержать раздражение в голосе. По какой-то причине ему хочется винить ее в перемене погоды.

Она оборачивается и смотрит на него.

– Я вернусь сюда, – говорит она с уверенностью в голосе, без тени мечтательности.

– О чем ты?

– Я вернусь сюда. Чтобы взобраться на эту гору.

– Ладно, хорошо. Как скажешь. Завтра?

– Нет. Через много-много лет.

– Почему бы тебе не остаться здесь, – говорит он небрежно. – Все равно никто не хочет с тобой дружить.

Он уходит, не проверив, обидели ли ее эти слова.

Насколько Алекс помнит, они больше никуда не ездили с Баттерфилдами.

Прошло две недели с тех пор, как они вернулись с гор. Они за столом, ужинают, как вдруг наверху раздается мягкий удар, а за ним другой.

– Когда закрывается одна дверь, – говорит Бен, устало пожав плечами, – открывается другая. Как обычно.

Никто не смеется. Папина шутка уже наскучила.

– Я ничего не слышал, – говорит Алекс.

– Да брось, – говорит Бен. – Это был бельевой шкаф на втором этаже, прямо возле двери в спальню твоей сестренки. Можешь пойти и проверить, если хочешь.

Бет делает глубокий вдох и не отрывает взгляда от тарелки.

– Это неважно, – говорит она мягко.

– Важно, – отвечает Бен, свирепея. – Нам надо отслеживать эти вещи, Бет. Сама знаешь. Мы купили этот дом, исходя из вполне обоснованного предположения, что получим то, за что заплатили. И мы платили хорошие деньги за качество. И мастерство. А теперь оказывается, что дом явно был наскоро склепан неумехами.

Бет возражает:

– Возможно, это не дом…

– Нет? Сначала пол шатается в коридоре. Потом таинственные запахи. А теперь, эй, насколько это круто? Самооткрывающиеся двери. Вот почему нам нужно следить. Нам нужен точный, подробный отчет обо всем, что не так с этим домом, вплоть до последней скрипучей половицы, поскольку, на мой взгляд, это выглядит так, что у нас нет выбора, кроме как засудить этого треклятого строителя.

Его голос стал громче, настроение явно испортилось. Деньги теперь давят на него больше, чем когда их не было. Когда он такой, Алексу приходится сопротивляться желанию встать из-за стола и уйти. Он знает по опыту, что от этого будет только хуже, но порой именно этого он и хочет – чтобы все взорвалось. Сегодня что-то в напряженном тоне матери удерживает его. Злить отца, похоже, его обязанность. Но злить мать – запретная зона.

– Люди будто бы больше не гордятся своей работой, – продолжает Бен. – Кто-то всегда пытается обчистить тебя или обмануть, и мы все подыгрываем, вроде как «ну что ж, так уж устроен мир». Что ж, раньше он был устроен иначе, и он не должен быть так устроен.

– Это не моя, – говорит Эмери.

– О чем ты, солнышко? – спрашивает Бет. Услышать Эмери за обеденным столом в эти дни – еще большая редкость, чем такие вспышки Бена.

– Это была не моя дверь, – уточняет Эмери. – Это Алекса.

– Брешешь, – говорит Алекс.

– Алекс! – одергивает его Бет.

– Ну, она ошибается.

– Нет. Я их различаю.

Алекс вынужден признать, что, наверно, она права, хотя и не собирается с ней соглашаться. Эмери гораздо чувствительнее к таким вещам, чем остальные, это очевидно. Что и понятно, если странные явления в их доме как-то связаны с рассогласованиями.

– Мы можем вернуться к разговору? – говорит Бен, обращаясь к лампе над столом. И словно по подсказке та начинает мерцать. Рябь проходит по комнате – теперь уже столь привычное событие, что никто его даже не комментирует.

– Ты же знаешь, что подрядчик придет посмотреть дом на следующей неделе, – говорит Бет. – А пока мы ничего не можем сделать. Так почему бы просто…

– А я знаю, что делать, – бормочет Бен, отталкивая тарелку. – Приложу свою ногу к жирной заднице одного подрядчика.

Бет трет глаза.

– Это хороший дом. Мы все исправим.

«Она не хочет здесь оставаться, – думает Алекс. – Зачем же она защищает дом?»

Рэй, подрядчик, скользит рукой по кухонной стене, потом стучит по ней мягко, прислушиваясь.

– О да, – бормочет он, кивая.

– Что – да? – спрашивает Бет.

– Так бывает с некоторыми новыми постройками, – отвечает Рэй. – Ни с того ни с сего. Не похоже, что оно выбирает дом по какой-то определенной причине.

– Так это рассогласования?

– Ну, трудно сказать наверняка. Я в этом не спец. Может, почва едет.

– Можно ли что-то сделать?

Рэй прижимает ухо к стене, мягко стучит, слушает.

– О, разумеется, у вас еще есть время, – говорит он. – Мы поймали это на ранней фазе.

– Хорошо, – говорит Бет. – Значит, вы можете это исправить?

– Я могу собрать бригаду, может… через три или шесть недель. Нужно свериться с расписанием. Но не волнуйтесь, мы все исправим. Без проблем.

Он стучит по дверному косяку.

– Дом будет как новый.

– Он и есть новый, – говорит Бет.

Рэй усмехается.

– Конечно, – отвечает он и подмигивает ей. – Лучше, чем новый.

Зябким субботним днем в начале весны, когда остатки грязных сугробов еще жмутся к краям газонов, Бет возвращается домой из магазина в тихий дом. Она идет наверх, обнаруживает, что комната Эмери пуста. Алекс в своей комнате, как обычно, рисует комикс.

– Где твоя сестра?

– Я не знаю.

– Как это ты не знаешь?

– Я больше не хожу за ней повсюду, мам. Почему я должен нянчиться с ней, ведь она уже не маленькая? Это нечестно. Мне есть чем заняться.

Они выдерживают взгляды друг друга, никто не отступает. Бет глотает гневный ответ и уходит. Крик Алекса догоняет ее на лестнице.

– С ней все отлично! Она там своя! И ты это знаешь!

Бет плохо спит. Как и остальные в семье. Ну, кроме Бена. Он без труда отключается сразу, что бы ни случилось.

Ломтики огурца, а чеддера нет. Только плавленый сыр, Бен его не любит, но она забыла купить вкусный вчера вечером в магазине. Бет слышит, как Алекс кричит на Эмери через дверь ванной, чтобы та поторапливалась.

– Я беру сверхурочные сегодня в администрации, – говорит Бет Бену, который пролистывает свежий номер «Вестника Ривер-Мидоуза». Читает за столом, а сам говорит Алексу так не делать.

– Правда? Все хорошо? Выглядишь усталой.

– Я в норме.

Бен кивает, складывает газету. Встает, прикасается к ее плечу.

– Я позвоню тебе во время ланча.

– Ладно.

Дверь ванной открывается, и Бет слышит, как Алекс произносит:

– Давно бы так.

Эмери входит в кухню, берет миску и ложку, приносит их к столу и насыпает себе хлопьев. Бет следит за ней, стараясь не показать виду. Эмери вот уже несколько недель не говорит ничего о пугающих шумах и дверях, которые открываются сами собой. Может, наконец-то привыкла. Возможно, ей придется привыкнуть, если подрядчик больше не появится. Но Бет чувствует, что дело не только в странностях в доме. Эмери так спокойна и решительна во всем, что делает. Ничто, похоже, не выводит ее из себя. На днях была гроза, окна дребезжали и у всех душа в пятки уходила с каждым оглушительным грохотом. Но только не у Эмери, а ведь раньше она боялась грома.

Бен уже в дверях. Дети завтракают. Сегодня короткий день, вспоминает Бет. Они будут сами по себе дома после обеда.

Ощущала ли она чье-то присутствие в своей комнате прошлой ночью? Или ей это приснилось? Слабое, размытое мерцание в темноте, какое-то движение, – а может, это просто крошечные вспышки фосфенов в ее собственных глазах, вибрирующий круг красных точек, который она порой видит: он парит во мраке, куда бы она ни обратила взор, пока лежит без сна поздно ночью и знает, что теперь уже не уснет.

Бет вспоминает, где она, и осматривается. Эмери глядит в окно, как с ней часто сейчас бывает. Затем поворачивается и смотрит на мать. Долгий, пристальный, непроницаемый взгляд. Бет так и подмывает закричать на дочь: Прошу, побудь нормальной хоть немного! – но вместо этого она улыбается.

– Итак, ребята, – бодро говорит Бет, – что вы запланировали на полдня свободы?

Алекс поднимает взгляд от миски с «Киберкранчем», удивленный неожиданным вопросом. Пожимает плечами, устало смотрит на мать, будто подозревает, что она назначит ему задание, на выполнение которого уйдет весь свободный день.

– Не знаю, – говорит он наконец. – Рисовать или вроде того, наверно.

– А ты? – спрашивает Бет Эмери, все еще улыбаясь, но слыша дрожь в своем голосе. Неужто она боится собственного ребенка?

Эмери натягивает улыбку. Жутковатое зрелище.

– Я, наверно, пойду к Шоне, – говорит она. – Если можно.

Обе знают, что это неправда.

В тот день Алекс в своей комнате трудится над новым комиксом про Малыша Кванта, когда Эмери появляется в дверях. Он удивлен: она ведь отсутствовала несколько часов, где она там пропадает каждый день. Обычно она возвращается из своих вылазок незаметно для семьи. Они внезапно обнаруживают ее дома, в ее комнате или где-то еще, будто она и не уходила.

Эмери стоит и ничего не говорит.

– В чем дело?

– Есть кое-что… Мне нужно, чтобы ты посмотрел.

– Посмотрел на что?

– Просто… Я тебе покажу. В лесу.

– Ну разумеется, это в лесу.

– Мне нужна твоя помощь. Прошу.

Через тридцать минут они доходят до берега ручья. Позади слышен гул Ривер-Мидоуза, приглушенный, далекий шум рабочего города. Сейчас конец мая, но весна была засушливой, и вода в русле ручья поднялась лишь чуть-чуть. Они проходят по узкому, в три бревна, мосту, который кто-то здесь построил, наверно, уже давно. На другом берегу пересекают тополиную рощу и выходят на длинную прямую открытую местность, похожую на просеку, только уґже тех, что Алекс видел, когда Бен как-то зимой пытался заинтересовать его хождением на снегоступах.

Этот странный коридор в лесу зарос травой по колено: она еще бледная и жухлая с зимы, в ней много колючих растений, они цепляются за одежду и царапают кожу. В траве стоят ржавые металлические столбы с цифрами, расположенные на большом расстоянии друг от друга. Должно быть, это как-то связано с добычей, думает Алекс. Он приходил сюда пару раз с друзьями исследовать местность и подурачиться. Они находили гильзы от патронов, сигаретные окурки, пивные бутылки, но никогда не оставались надолго. В этом месте чувствуется какая-то жуть. Оно смутно пахнет жженой резиной или расплавленной электропроводкой. Здесь он ощущал странное покалывание в руках и на затылке. А как-то раз они с друзьями слышали низкий статический гул, который будто бы исходил из-под земли.

– Куда мы идем? – спрашивает он сестру уже раз в четвертый. Она ничего ему не рассказала.

Они идут еще несколько минут и доходят до огромной поваленной сосны, которая закрывает тропу. Ее ветви все еще покрыты хвоей, но иголки уже порыжели.

Эмери останавливается.

Алекс оглядывается.

– Ты привела меня посмотреть на поваленное дерево?

– Нет, – шепчет она, указывая на сосну. – Там. Смотри туда.

Он присматривается. Едва различимый в тени ветвей стоит зверек. Алекс так поражен, что чуть было не отпрыгивает. Собачка, думает он сначала, но потом замечает ржаво-рыжий окрас шерсти, заостренные ушки с черными кончиками и острую мордочку и понимает, что это лиса.

Лиса напряжена, подалась вперед, будто замерла на месте, вот-вот готовая бежать. Ветер играет в ее меховой шубке. Ее бледно-янтарные глаза смотрят вперед.

По затылку Алекса пробегают мурашки. Он никогда не видел диких зверей, которые стояли бы вот так, когда рядом люди. Едва заметив человека, они убегают. Тут что-то не то.

– Она застряла, – говорит Эмери. Голос спокойный, она просто указывает на факт. Не звучит испуганно или расстроенно. Алекс чувствует холодный ужас в животе, но не уверен, боится он зверя или сестру.

– В смысле, застряла?

– Она в ловушке.

– Не вижу тут никакой ловушки.

– Ты не видишь, но она есть.

Он не знает, о чем она говорит. Оглядывает землю и находит сухую ветку длиной со свою руку, достаточно тонкую, чтобы легко взять ее в ладонь, и при этом достаточно тяжелую. Держа палку наготове, он осмеливается сделать шаг к лисе, потом еще один. Эмери идет следом.

– Нет, это чучело какое-то, – шепчет Алекс. – Она не живая. Это какой-то розыгрыш. Это ты сделала?

– Она жива, – говорит Эмери. – Взгляни на ее лицо.

Алекс подходит ближе. Он может разглядеть, как дрожит морда зверька. Тщательно осмотрев лису еще раз, он замечает ту же едва различимую дрожь в передних лапах. Ребра выдаются из натянутой кожи, быстро поднимаются и опадают при дыхании.

– Похоже, она умирает с голоду, – говорит Алекс. – Видимо, давно тут стоит.

– Ей больно, – говорит Эмери. – Это очень больно.

– Откуда ты знаешь?

– Взгляд.

– Она боится нас, – говорит он. – Вот и все. Она не может двинуться по какой-то причине, и это пугает ее до одури.

– Нет, она умирает, – говорит Эмери, – потому что не может уйти. Нужно помочь ей.

Алекс поворачивается к ней.

– Она наверняка укусит нас, если мы приблизимся. Может, у нее бешенство. И я не хочу застрять так же.

– Ты не застрянешь, – возражает Эмери.

– Откуда ты знаешь?

– Я тут уже застревала.

– Ты что?!

– Когда приходила сюда до этого. Я подошла к дереву и почувствовала, как что-то держит меня за руки и за ноги. Что-то невидимое. Я дернулась очень сильно и выбралась. Не думаю, что ловушка достаточно сильна для таких крупных животных, как мы.

– Мы не животные.

– Нет, животные.

– Я не трону эту дрянь, – говорит он.

– Нужно что-то сделать.

Алекс смотрит вниз, на палку в своей руке.

– Остается одно, – говорит он.

Эмери смотрит на палку и снова на брата.

– Не надо, – говорит она, и впервые за долгое время он слышит эмоции в ее голосе, видит их в ее глазах. Не страх и не недоверие. Скорее разочарование в нем.

Он вспоминает домик, в котором они жили, когда только приехали в город, муравейник, палку, которой он разрушил его, даже не задумываясь. В душе стыдясь этого и злясь на сестру, он понимает, что отчасти предвкушает то, что собирается сделать.

– У тебя есть идеи получше?

Она качает головой.

Он медленно подкрадывается к лисе, держа палку перед собой. В паре шагов от зверя останавливается. Чует запах животного – едкая вонь, как от мокрой псины, к ней примешивается дух гнилой листвы и острый металлический запах, напоминающий о том, как пахнет его собственная кровь.

Он оглядывается на Эмери. Ее лицо вновь лишено выражения. Она не отворачивается.

Пока Бет едет с работы домой, по радио в машине два шумных надоедливых диктора разыгрывают шутку. «Тук-тук». – «Кто там?» – «Не». – «Что за “Не”?» – «Не пропусти невероятный двадцатичетырехчасовой пир от пуза в “Мире банкетов”!»

Собственное тело кажется ей тяжелым, как камень, который кто-то уронил с моста. Ей трудно моргать, глаза режет. Она старается сосредоточиться на дороге и других автомобилях, напирающих со всех сторон, нетерпеливо дергающихся, чтобы пробиться вперед. Смотрит на водителей, проскальзывающих мимо: кто-то бесстрастен за рулем, кто-то ловит ворон, кто-то рассержен. Она приближается к съезду в свой район, но ей приходится протискиваться в крайний правый ряд, и она едва успевает. Крошечная голубая спортивная машинка встревает перед ней, чтобы первой уйти вбок. На ее номерном знаке написано XS CASH.

На Фоксхейвен-драйв колонна возвращающихся домой автомобилей копится, как снежный ком. Она никогда не видела столько машин. Скоро поворот. Не тот, который она обычно использует, но она знает запасной маршрут к своей улице. Продвигаясь вперед дюйм за дюймом, Бет раздумывает, не съехать ли с основного пути. Поворот не выглядит таким запруженным.

Ее обдает волной воздуха, радио на мгновение смолкает, а затем возвращается: «…пир от пуза, крылышки без костей!» Так порой бывает при ряби: электроника захлебывается. Но сейчас было странно, потому что она могла бы поклясться, что на мгновение услышала голос Бена сквозь болтовню диктора и он говорил: «Поверни здесь».

Бет наконец приближается к повороту, съезжает. Она выбралась из пробки и едет домой.

Радио все еще пытается завладеть ее вниманием. Она его выключает, но бессмысленные фразы эхом отдаются в ее голове. «Сколько девушек смогут взять свои головы в свои руки? Все вы сможете?» – «Да, мы-то сможем. На городском танцевальном банкете c наклюкавшимся спутником».

Ее разум похож на разорванный конверт. Что там внутри было важного, все потерялось. Все, что у нее осталось, – надпись на конверте. Ее имя и адрес. Будто письмо вернулось.

Когда Бет наконец приезжает, дома тихо. Эмери снаружи, на заднем дворе, сидит в траве. Она сидит спиной к дому, поэтому Бет не видно в кухонное окно, что она делает, делает ли она что-то вообще. Она до сих пор иногда отключается и не двигается по несколько минут. Дверь Алекса закрыта, и Бет решает, что он внутри. «Он уже начал заниматься этим?» – гадает она не впервые. Должно быть, начал, ему уже пятнадцать. Это нормально, все хорошо, хоть она и не хочет думать об этом.

Но нет, что-то не так. Даже несмотря на то, что ее сын проводит все свободное время в своей комнате, а дочь почти не общается, есть обычная тишина, а есть этот уровень тишины. Будто невидимое излучение. Бет нужно поговорить с детьми, мягко выведать у них все, что сможет, но она так устала. Она выпьет бокал вина, потом начнет готовить ужин. Она дождется, когда они сами ей откроются. Рано или поздно это произойдет. Так всегда бывает. Или, по крайней мере, бывало раньше. Эмери придет к ней и скажет те слова, и она поймет, что было не так. Давненько Бет их от нее не слышала. Раздавишь ведьмин мизинчик.

Бет садится на террасе с бокалом шираза, впитывает последнее солнышко, пока оно садится за крышами Фоксхейвена. Сентябрь, уже темнеет рано. Она так и не привыкла к этому. Когда вино заканчивается, она вздыхает, встает и идет на кухню. Выбирает классический сборник рок-песен в проигрывателе, принимается мыть и резать овощи для жаркого с чили. Подпевает старым любимым песням. Я хочу ехать на велосипеде. Ехать на велосипеде. Она вспоминает, как Бен смеялся, нелепо раскатывая на трехколесном велосипедике Эмери на подъездной дорожке.

Он тоже отдалился в последнее время, как и дочь. У него все еще остались проблемы на работе после того, как он сменил должность? Он сказал ей, что теперь доволен, но по правде ведь они не обсуждали, что с ним произошло после того, первого, случая. Они всегда обсуждали проблемы, держали друг друга в курсе событий своих жизней. Похоже, подходящий момент никогда не наступит. А может, она не хочет знать, чем он занимается, может, она все еще злится на него за то, что он привез их сюда. И если ему тут тоже несладко, что ж, теперь он знает, каково это, когда твою жизнь рушат, вырывают с корнем.

Это нечестно. Она вспоминает, как ее мать жаловалась на отца, на его сумасбродные идеи и непрактичность. Бет клялась, что никогда не станет такой женой.

Она отключается ненадолго, уходит в воспоминания об отце, о том, как он возвращался домой из своего прогорающего фотоателье – «Фото и линзы Лейтнера» – и она взбиралась ему на колени, когда он падал в кресло, и проверяла его карманы. Порой, да почти всегда, она находила жвачку или конфетку, которые он клал туда специально для нее. Если не было ничего в «волшебном кармашке», он печально качал головой. «Прости, букашка». Букашка. Одна из многих ее кличек. Бетти-Бет. Лиззи-медвежонок.

Конечно, он был идеалистом, рассеянным мечтателем, неуклюже пробиравшимся по жизни – мать не ошибалась, – но Бет любила его за это. Как-то раз он вешал большое семейное фото на стену, отступил, чтобы оценить дырку, которую просверлил в стене для петельки, и угодил ногой прямо в раму.

Споласкивая морковь под краном, Бет смеется. Ох, папочка.

Она вспоминает отпуск, когда они поехали на остров Ванкувер летом, когда ей исполнилось тринадцать, и Дугласовы пихты в Кафедральной роще, как папа стоял там и смотрел на них в трепете. «Вот это планета, – говорил он, уперев руки в боки. – Вот это планета». Он не замечал подростка из другой семьи туристов, который пялился на его дочь, а не на деревья, будто это она была чудом.

Бет приходит в себя и понимает, что все еще режет овощи, не замечая, что может порезаться. Повезло, что обошлось. Она ставит большую кастрюлю на плиту, сбрызгивает оливковым маслом, включает конфорку, проверяет ингредиенты, которые выложила на стол. Этого хватит. Самое время для второго бокала вина.

Вновь наполняя бокал, она слышит шорох шин на дорожке возле их дома. Бет выглядывает в окно, удивленная, что Бен вернулся так рано.

Но это не машина Бена. Это полицейский внедорожник.

Руки и ноги у Бет похолодели так, словно их окунули в ледяную воду. Сердце сжимается, боль так велика, что она стонет вслух.

Юноша в униформе выходит из машины. Он устало смотрит на дом, снимает фуражку, проводит рукой по волосам.

На годовщину их свадьбы, когда они уже жили в Ривер-Мидоузе, Бен вернулся с работы пораньше и сказал Бет, что отвезет ее в особое место. Она хотела знать куда, но он ответил, что это секрет.

Дети уже достаточно выросли, чтобы их можно было оставить дома одних. Бен выехал из города и направился к одному из карьеров. В ту смену охранником работал его друг, он впустил их.

Они припарковались у карьера и вышли из машины.

– Зачем мы тут? – спросила Бет. Бен просиял той мальчишеской улыбкой, в которую она влюбилась, когда они только познакомились, и которую она уже давно не видала.

В небе полыхал северный закат. Карьер был похож на черную дыру, из которой вылезает ночь – ночь всех времен: тех еще, когда их не было на свете, и тех, которые наступят, когда их уже не будет. Их жизни были вспышками в темноте. Бен поставил складной столик со скатертью, зажег свечу, вынул бутылку вина и два бокала. Подобрал медленные мелодии на переносном плеере и включил их. Затем взял Бет за руку, а другой рукой обвил ее талию. На краю этого темного озера они немного потанцевали.

Дневник на любую погоду № 25

5 сентября, 20:49, Фоксхейвен-драйв

Встреча с одним из них. Все началось с низкого гула, у которого не было четкого источника. С металлическим призвуком, как у электрической бритвы, идущим со всех сторон. У меня голова пошла кругом, мне пришлось опуститься на дорожку. Потом еще что-то, какое-то отсутствие, опустошенность, не знаю. Возможно, я отключилась ненадолго.

А в следующее мгновение он уже был там. Шел ко мне по дороге. Шел медленно, и я не могла разглядеть его лица, потому что темнело и за его спиной садилось солнце. Но я узнала эту походку. Он пришел за мной в конце дня, проверить, чем я занимаюсь, увести меня домой, моя рука в его руке, как прежде.

Я была настолько уверена, что это он. Чуть не позвала его.

Это был не он, конечно.

А потом он исчез. Пропал. Просто испарился, как у них это бывает.

Я скучаю по нему. Я скучаю по всем. Я нечасто это понимаю, но это чувство всегда со мной. Порой оно меня настигает.

Клэр

Когда она возвращается в номер, журавля уже нет.

Балкон пуст, дождь еще хлещет в сумерках этого дня, не видевшего солнца. «Значит, все кончено», – думает Клэр, чувствуя укол разочарования. Падает в кресло, просматривает заметки, которые переносила из блокнота в ноутбук.

Она спустилась в фойе и вышла на улицу, сидела в соседней кофейне больше часа. Убедила себя, что нужно предоставить все возможности для передачи сумки, если сегодня они решат попробовать снова. Но она знала, что главным образом избегает птицу. Кого она точно не хотела видеть у себя в номере, так это животное.

Она вспоминает, как знатно облажалась в прошлом году в Таиланде. Миниатюрные летучие мыши. Она держала одну из них в своих ладонях – дрожащую кроху размером не больше шмеля, пока контрабандист показывал ей, как прятать их во втулке туалетной бумаги. В аэропорту она рискнула поискать про них в интернете: свиноносая летучая мышь Китти считается самым маленьким млекопитающим в мире, открыта лишь в конце ХХ века натуралистом, в честь которого и назван вид. Взрослая особь весит меньше медной монетки в одно пенни. Эти мыши способны парить, как колибри.

Когда она вышла из самолета в Дубае, ее багажа не оказалось на карусели. Авиакомпания извинилась и обещала его найти. Клэр отправилась в гостиницу и ждала там, меряя шагами номер и исходя поґтом, хотя кондиционер был включен на арктический холод.

В тот вечер вещи все же принесли ей в номер. Мыши так и оставались в рулонах туалетной бумаги, но все до одной дохлые.

После этого она поставила условие: больше никаких живых зверей.

Когда она поднимает рассеянный взгляд от экрана на балкон, пытаясь связать фразу, журавль неуверенно выплывает из бури, как летчик, спасающийся из смертельного воздушного боя.

Он вернулся.

Что-то свисает из его клюва, какая-то грубая бледно-голубая ткань. Похоже, обрывки сумки из «Икеи». Клэр не встает с кресла. Она старается не шевелиться, насколько это возможно. Журавль меряет медленными, вдумчивыми шагами балкон, поглядывает туда-сюда, как придирчивый домовладелец, который решает, где лучше поставить новую дорогую мебель. Наконец он выбирает угол и принимается за работу, приспосабливая для себя принесенную материю, тянет и дергает истрепанные волокна, голова с красным хохолком трясется, как заводная.

Журавль строит гнездо. В следующий час Клэр мало печатает и часто посматривает на птицу, а та несколько раз улетает и возвращается с новым материалом для гнезда: мокрыми веточками и лохматыми пучками соломы, вялыми обрывками газет и грязной пластиковой пленкой, куском неоново-оранжевой сигнальной ленты. Длинным клювом протыкает разнообразный мусор, шерудит в нем и вплетает его в ткань своего нового жилища. Есть что-то поразительно свободное в этих случайных цветах и текстурах, сплетенных вместе, приходится признать Клэр, будто вместо того, чтобы подчиниться инстинкту, птица создает произведение искусства.

Фасад ее умиротворенных мыслей ломает тоненький взбудораженный голосок, он шепчет: Беги. Это слишком странно. Возможно ли, что птицу научили сесть сюда, на ее балкон? Это безумие, но опять-таки в подобном месте – почему нет? Какая-то ее часть просто наблюдает, спокойная и равнодушная, как сама птица, осознает, что ее паническая реакция чрезмерна и, возможно, всему виной пластырь. Она делает упражнение на дыхание по квадратам, наливает себе водку из минибара и ждет.

Когда наступает вечер, она не включает свет. Ей хватает бессонного свечения города, чтобы перемещаться по номеру: пришлось научиться, ведь для ее заданий порой нужно действовать ночью.

Клэр садится в кресло возле окна. Если под птицей уже есть яйцо, значит, она его высиживает. Так это называется, Клэр в этом уверена. Она носит в себе острую занозу воспоминаний о своей жизни в Ривер-Мидоузе. Ей, наверно, было лет восемь, когда мать повела ее к какой-то старухе, жившей в глухом лесу. Клэр не помнит, называла ли мать имя этой женщины и кем та была. Гадала, не приснилось ли ей это, но это и впрямь случилось. Женщина была ясновидящей, подругой бабушки Клэр. Мать увлекалась астрологией, Таро, хиромантией – такого рода вещами, от которых папа обычно закатывал глаза. Поэтому она привела туда Клэр. Одно из многих «пошел ты» всему, во что верил отец.

Была ранняя осень, вечер, желтые и золотые листья тополей дрожали в воздухе. Запах древесного дыма, влажной травы. Ветхий трейлер устроился посреди сухой стерни. У открытой двери этой развалюхи стояла старуха в стеганой куртке, из которой вылезал наполнитель, и курила. Внутри белые и рыжие куры гнездились в грубых фанерных ящиках с соломой. Клэр помнит, как выдохнула в восхищении от вида незнакомых существ. Старуха сказала: Они высиживают. Или: Это наседки. Клэр не помнит точно. Затем старуха отбросила сигарету в сторону и жестом подозвала Клэр. Она приблизилась, и старуха взяла ее за руку. Клэр попыталась отдернуть руку, но ее держали железной хваткой. Старуха повернула ее ладонь кверху и принялась изучать. Остро пахло табаком. Пустите! – закричала Клэр, злясь на мать. Старуха отпустила ее, взглянула на мать и сказала: Просто постарайся держать ее в клетке.

Глаза журавля закрыты. Грудь мерно опускается и поднимается. Высиживание, думает Клэр, совсем не похоже на ожидание ребенка у людей. Птица выглядит совершенно умиротворенной в укрытии, которое она себе обустроила. Будто она вернулась домой.

Наблюдая за ней, Клэр понимает, что страх абсолютно исчез. Она чувствует себя бдительной, но спокойной.

Около девяти она получает сообщение от Андроса, тот интересуется, не желает ли она с ним выпить. Есть один ночной клуб, который ей стоит посетить ради путеводителя. Клуб считается немного опасным из-за своего местоположения – в той части города, где находятся прочие убогие бары и стриптиз-клубы, у доков.

Клэр решает, что уже достаточно поздно и можно просто проигнорировать сообщение. Если утром он спросит, она ответит, что уже спала.

Поскольку остров подвержен воздействию экстремальных погодных условий и представляет собой зону повышенной сейсмической активности, разумно приезжать сюда подготовленными. Отправляясь в поездку, соберите комплект первой необходимости: термобелье и непромокаемую одежду, фонарик, запасные батарейки, а также базовый набор первой медицинской помощи: обезболивающее, бинты, дезинфицирующее средство. Вероятность невелика, но на случай, если вам придется искать укрытие в одном из спасательных центров, возьмите с собой что-то для развлечения, не требующее подзарядки: дорожные шахматы или книгу. Если у вас есть какие-то опасения или вы не уверены, как вести себя при сильной непогоде или землетрясении, не бойтесь просить помощи. Местные жители дружелюбны и открыты.

Наутро птица все еще в гнезде, дремлющая белая гора. Клэр заказывает завтрак в номер. Из-за бури вайфай прерывист и неустойчив, но ей удается поискать виды местных птиц в интернете. Это не ее задание. Не входит ни в одно из заданий.

Она находит, как ей представляется, именно этот вид. Grus poseidonis. Ареал его обитания простирается от этих берегов до западного побережья Северной Америки. Простирался. Красный гребень, огненно-матовый глаз, клюв цвета оружейного металла – никакая другая птица на веб-сайте определителя животных не похожа на ту, что сидит у нее на балконе. Вот бы птица снова встала и походила, тогда Клэр смогла бы снова взглянуть на ее длинные ноги, напоминающие штатив камеры, и убедиться.

Штука в том, что этот вид журавлей редкий. Крайне редкий, на грани вымирания. Возможно, в дикой природе осталась лишь одна гнездящаяся пара. И только здесь, на острове. Нигде больше на всей планете.

И на ее балконе сидит одна из таких птиц. Скорее всего, самка.

Клэр отпускает на волю воображение и гадает, сколько стоит птица, если предложить ее верному человеку.

Высунув голову из номера, она бросает быстрый взгляд в оба конца коридора и вывешивает на дверь знак «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Позже утром Андрос шлет ей еще одно сообщение:

«Привет, как ты?»

«Не очень, – пишет она в ответ. – Останусь сегодня в номере».

«Принести тебе что-нибудь? Чем тебе помочь?»

«Все нормально, спасибо. Лучше держись подальше. Я не знаю, что со мной».

«Ладно. Напишу тебе позже».

С одноразового телефона она отправляет еще одно сообщение, на материк. Короткий текст с фотографией. Полчаса спустя приходит ответ.

«Я отвечу. Пока занимайся основным делом».

«Основное дело» – это передача, которую она до сих пор не завершила. Они хотя бы дают ей еще один шанс.

Клэр не пускает горничных и Андроса в номер еще двенадцать часов. В ту ночь он пишет, что волнуется за нее. Он не хочет навязываться, но ей стоит обратиться к врачу. Она отвечает, что ей уже лучше, просто нужно выспаться еще одну ночь, и утром она будет как новенькая.

Поздно вечером в дверь осторожно стучат. Это он.

Она открывает дверь на щелочку.

– Понимаю, нехорошо заявляться вот так, – говорит он. – Извини, я беспокоился за тебя. Скажи мне отвалить, и я уйду.

– Не хочу я, чтобы ты отвалил, – отвечает она, – но я правда хочу, чтобы ты ушел.

Он выше нее и легко заглядывает поверх ее головы в комнату, щурясь.

– А это еще что?!

– Ты посмотри на нее, – говорит Андрос, сидя на корточках у окна. – Я думал, они вымерли.

Уже почти полночь. Клэр так и не включает свет. Птица по-прежнему сидит, нахохлившись.

– Нельзя никому говорить об этом, – говорит она.

– Но люди захотят знать…

– Именно. Если это та самая птица, это сенсация. Тут же понабегут журналисты. Они ее спугнут, может, будут гоняться за ней. Это все испортит.

– В охране природы должны знать. Они точно смогут проследить…

Она быстро соображает.

– Я сообщу им. Честно. Я только хочу написать о ней первой. Я побуду с ней наедине немного, пока не начнется шумиха. Ты ведь понимаешь? Возможно, это прорыв в моей работе. Я смогу написать статью для «Географии планеты».

Он переводит взгляд с птицы на нее. Клэр видит, что он заметил в ней качество, о котором не подозревал.

– Ясно. Ладно.

Затем он встает и изучает галактику своего города, завитки огней, мерцающие и переливающиеся в каплях, бегущих по стеклу.

– Когда это успели построить? – бормочет он. Она стоит чуть позади него и не хочет спрашивать, что именно он не узнает. Не хочет говорить вовсе, не хочет, чтобы он говорил. Все это время, пока он в ее комнате, она тайком любуется им. С тех пор как она увязла в этой истории с журавлем, в ней растет новое чувство. Оно совершенно ей не свойственно. Это боль желания. Готовность сдаться. Ее роль всегда заключалась в том, чтобы скользить по краю, подхватывать добычу и убегать. Не растворяться.

– Ты можешь подойти ближе, – подбадривает его шепотом Клэр. – Прямо к окну, если хочешь. Все хорошо, она спит. Ты ее не потревожишь.

Он делает, как она говорит. Пусть он влюбится в птицу. Привяжется к ней. Тогда он захочет защитить ее. Он станет сообщником.

– Привет, – говорит Андрос мягко, мелодично. – Вот уж не думал, что встречусь с тобой.

Она ждет немного, затем касается его плеча. Он оборачивается и смотрит на нее, моргая.

– О, – произносит он наконец с улыбкой. – Как думаешь, мы можем… Это ведь ей не помешает?..

Далеко за полночь Клэр открывает глаза и садится в постели. Что-то изменилось. А потом она понимает, что именно.

Буря закончилась. Воздух снаружи спокоен, не хлещет в мокром неистовстве. От этой умиротворенности почти кружится голова. Журавль тоже поднимает голову, будто и птицу потревожила эта тишина. Птица смотрит на Клэр темным, бездонным глазом. Ночной бриз поднимает ее красный гребешок и нежно возвращает на место.

Рядом мерно дышит Андрос.

Она все еще может выполнить свою работу, даже когда он рядом. Это будет трудно, но она готова. Если птицу забрать невозможно, она займется тем, для чего сплетено гнездо. Драгоценность, которая наверняка хранится в тепле и безопасности. Яйцо этой птицы стоит столько же или даже больше, чем то, ради чего Клэр прислали сюда.

Они лежат в обнимку, проваливаясь в сон, когда гудит ее телефон. Она вслепую хватает его на прикроватном столике.

Это издатель. На мгновение она их путает. Этого мягкого, кроткого мужчину, который ждет от нее новостей, всегда ждет от нее новостей, и другого, с которым она говорила кратко по телефону перед отъездом, неизвестного, немногословного.

– Клэр? Это Артур. Прости, что рано. Как ты?

– Все нормально. Хорошо.

– Так ты там?

– Я тут. Да.

– Хорошо, хорошо. Ты ничего не писала. Слушай, я звоню… дело в том… сказать тебе…

– Что? Извини, Артур, я не слышу. Что?

– …сказать нам… домой… вернуться…

– Прости, что? Не мог бы ты повторить? Алло?

На экране ни полоски. Нет сигнала.

Она вновь падает на подушку. Андрос шевелится, его рука скользит по ее бедру. Все, к чему привела эта прерывистая беседа, – в ее голове возник образ, который не отогнать: комнатенка ее матери в доме престарелых. Сколько уже, шесть месяцев? Семь. Артур не стал бы звонить из-за этого. Работники в доме престарелых связались бы с ней, если бы что-то…

Она постарается позвонить Артуру утром.

На рассвете она просыпается и обнаруживает, что Андрос сидит голый, скрестив ноги на краю постели, и смотрит на птицу. Снова Клэр удивляется, как она стала пренебрегать осторожностью. Та старуха, сжавшая ее руку, когда она была ребенком, – она никому с тех пор не позволяла такого. Она вспоминает ночной звонок Артура, решает перезвонить ему позже.

– Надо дать ей имя, – говорит Андрос.

– Какое?

– Например, Артемида? Богиня Луны.

– Почему богиня Луны?

Она слышит раздражение в своем голосе, нетерпение – ей хочется, чтобы он ушел. Молчание перед тем, как ответить, показывает, что он это тоже заметил.

– Из-за ее окраса, наверно. И она выглядит такой безмятежной.

– Ты видел ролики, как эти птицы ловят рыбу? Сразу видно, что они произошли от динозавров. Уверена, велоцирапториха тоже выглядела безмятежной, когда высиживала яйца.

Андрос приносит им завтрак снизу, из ресторана. Затем ему нужно снова ехать в исследовательскую лабораторию.

– Хорошего дня, милая, – говорит он с превосходным американским акцентом, направляясь к двери. Это и вправду ее смешит.

Когда он уходит, она встает с постели и фотографирует птицу с разных ракурсов. Клэр чувствует внезапное желание открыть раздвижную дверь и шагнуть на балкон. Стать ближе к своей новой компаньонке, не оставаться по другую сторону стекла. Она знает, что это окажется непростительным нарушением. Птица не будет ей рада. Не поймет, почему Клэр вторглась в ее личное пространство. Да та и не станет этого делать.

Клэр вновь склоняется за работой, и тут свет наполняет комнату. Она вновь поднимает взгляд, моргает. Солнце. И впрямь солнце после долгого отсутствия. Птица все еще сидит, нахохлившись. В ослепительном свете она напоминает сугроб весеннего талого снега.

Клэр выходит в фойе и на улицу, держа при себе путеводитель. Есть еще несколько мест из списка, которые ей нужно посетить. Музеи. Галереи. Архивы. Публичные места, в которых достаточно много людей, чтобы можно было спрятать передачу у всех на виду.

От мокрых тротуаров идет пар, люди сняли куртки и закрыли зонты, улыбаются, прогуливаются, не спешат, сидят за столиками на открытых верандах кафе, болтают и смеются, отлично проводят время. Она находит пустой стул в уличном кафе, заказывает холодный чай, смотрит на прохожих. Это нормально. Так все и делают, когда выглядывает солнце. Она наслаждается днем, как и все остальные.

Нет, это не исчезнет. Неплохая попытка. Но здесь тоже все не так. Она помешивает чай, и свет падает на ложку. Клэр щурится, глядя в небо. Этот пылающий шар наверху – мы не думаем о том, что это в действительности взрыв, который случился миллиарды лет назад и до сих пор продолжается. Старое доброе Солнце – насилие, катаклизм. Однажды этот великолепный уничтожающий свет пожрет все вокруг.

Она встает, идет дальше по улице. Находит скверик, спрятанный между двумя блестящими офисными зданиями с отделкой из обсидиана. Садится на скамейку под раскидистым деревом – живым зеленым зонтиком. Бесполезно. Клэр направляется назад в сторону гостиницы. Ей нужно проверить, как там птица. Кто знает, чего ей не хватает. Вдруг эта перемена погоды – как раз то, чего она ждала, и она решит улететь и найти для гнездования место получше?

Через полчаса после возвращения в номер ее телефон вибрирует. Еще одно сообщение с материка.

«Оба. Пожары сегодня. Звуки. Через 1 час».

«Пожары»? Должно быть, это автозамена «первое», в смысле сумка-мессенджер. Отправитель писал быстро и не перечитал для проверки – редкость для ее работодателя. А может, кто-то другой прислал это сообщение, не ее обычный посредник. Вдруг это даже не от людей, которые ее наняли?

Нет. Ей не стоит сомневаться во всем. Это лишь опечатка.

А что за «Звуки»? Видимо, имеется в виду новая достопримечательность. В центре города, рядом с площадью, где контакт ждал с сумкой. Наверняка это. Вторая попытка случится сегодня, через час, у Театра звуков.

Они решили, что стоит рискнуть и забрать обе вещи. Она знала, что так и будет, ведь рискует в основном она, не они. Как она заберет большую злую журавлиху из гостиницы, чтобы никто не заметил? Как бы то ни было, все по порядку. Пусть продумывают логистику, пока она сосредоточится на выполнении работы, для которой была нанята. Никаких провалов на этот раз.

Первая группа, в которой она работала много лет назад, давала всем кодовые имена в качестве подстраховки: выбирала их из старого комикса про супергероев, который Клэр не читала. Ее кличка была «Ночная Пташка», и Клэр ее ненавидела. Звучало так, будто она занималась чем-то гламурным и сексуальным, будто дело было не только в деньгах. Для нее это было только про деньги. Делаешь дело, и, если не облажаешься, тебе платят, идешь дальше, делаешь следующее. Людям, которые тебе платят, ты безразлична, пока делаешь то, что они хотят. Для них это тоже только вопрос денег. Никакого недопонимания.

В Театре звуков царит полумрак: в полу установлены лампы, которые светят мягко и ведут посетителей по тусклым коридорам и залам. Здание причудливо устроено: каждый звук занимает лишь небольшую ограниченную зону, своего рода «аудиопузырь». По мере движения сквозь залы и галереи вы входите и выходите из этих сфер звука, обозначенных на полу кольцами светящейся краски.

Первое выставочное пространство, в которое вы проникаете, – «Зал современного фонового шума». Жужжание, звонки, низкий металлический гул, собранные в этом зале, знакомы нам по внешнему миру, только здесь они преподносятся по отдельности друг от друга. Вы встречаете каждый звук сам по себе и можете только удивляться тому, как много разных слуховых стимулов беспрестанно бьют по нам, где бы мы ни были.

В «Зоофоническом саду» собрано множество звуков животных, с которыми мы уже знакомы, но есть и восхитительные сюрпризы, например, мягкое бульканье кальмаров во время секса или сердцебиение шимпанзе, влюбленного в своего смотрителя. Одна из секций «Сада» посвящена «микрозвукам»: потрескиванию почвенных грибов, бульканью амебы в пруду во время деления, легкому стрекоту чесоточных клещей, пробирающихся сквозь заросли бровей.

В «Консерватории тела» все обескураживает еще больше, ведь в ней собраны и усилены множество малопривлекательных вариантов бульканья, хлопков, свистов, которые все мы производим (неудивительно, что эта галерея особенно популярна у детей). Один из крупных аудиопузырей подхватывает телесные звуки любого, кто стоит внутри него, и делает их громче, какими бы они ни были слабыми, обычно незаметными. Окутанные звучанием собственной телесной какофонии: кровь хлещет по артериям и плещется в венах, как река; биение сердца доведено до громоподобного барабанного боя; слышен даже мягкий, жутковатый шелест, возникающий при росте волос, – вы открываете себя как музыкальный инструмент из плоти и крови, даже как целый оркестр.

«Аудитория Земли» приглашает вас в поразительное путешествие, в котором вы узнаете о жизни нашей планеты. Несмолкающий гул и свист из глубин океана; необъяснимые вопли и ритмичные удары, записанные в разных далеких уголках по всему миру; жутковатый статический шепот в облаках перед грозой, похожий на голоса заговорщиков…

В «Космическом соборе» вы стоите под крышей из мерцающих звезд и слушаете далекие радиосигналы с других планет из далеких галактик.

Обязательно оставьте время для «Зала молчания», где разработанная учеными схема акустических помех создает вокруг вас то, что эксперты называют тишайшей тишиной на Земле. Если хотите сбежать от суматохи города, лучшего места вам не найти.

Клэр медленно бродит по залам, надевает наушники, установленные возле каждого экспоната, следит за всеми, у кого на плече висит сумка-мессенджер. Она делает полный круг, включая «Зал молчания», который ее поражает. В этом сумрачном коническом помещении она не слышит даже знакомое шипение воздуха на барабанных перепонках. На мгновение она позволяет себе утонуть в этом полном отсутствии шума. Чехарда ее мыслей стихает, будто они нашли место, где могут наконец прилечь и отдохнуть.

В «Аудитории Земли» она надевает наушники и слышит то, что информационная табличка описывает как низкий, горестный стон островных тектонических плит, когда те трутся друг о друга.

Тот же звук она слышала в глубине исследовательской лаборатории и во время оперы.

Сердце Клэр бьется сильнее, она выбегает из зала и оказывается в сувенирном магазине. Там она задерживается, успокаивается, рассматривает и выбирает майки и безделушки. Волчок, который при вращении насвистывает национальный гимн. Набор «Сделай свой параболический микрофон». Кружка с надписью «А как звучит кофе?».

Мимо нее ходят люди. Никто не заговаривает с ней. Она находится в магазине так долго, что привлекает внимание продавцов. Вновь накатывает тревога, но не потому, что контакт не объявился, понимает Клэр, а потому, что она оставила журавлиху одну.

Одна из продавщиц, пожилая женщина, хмурая, как библиотекарша, подходит к ней и принимается демонстративно перебирать товар на полках. Клэр берет первую попавшуюся вещицу, «Ящик загадочных звуков» («жуткие необъяснимые звуки со всего мира»), и платит наличными.

У выхода, под изгибом гигантского металлического уха, она внезапно задается вопросом, должна ли она была туда входить. Может, они хотели сказать, что передача состоится здесь. А может, они вовсе не имели в виду театр. Может, она снова облажалась по полной.

Нет, это то самое место, должно быть оно. И они бы не выбрали столь заметную точку, как главный вход. Наверняка они намеревались устроить встречу с контактом в темных залах.

И все же это не объясняет, почему передача не случилась.

Никаких сообщений в телефоне. Мурашки страха бегут по ее затылку. Она представляет, как полицейская машина с визгом притормаживает у тротуара возле нее, затем Клэр напоминает себе, что такие неявки отнюдь не редки. Передачи отзываются в последнюю секунду по множеству причин: порой кто-то нутром чует, интуитивно ощущает внутреннюю тревогу. Другой человек решает, что время или место неподходящие, или подозревает за собой слежку. Лучше перебдеть, чем сидеть в камере.

Должно быть, так и есть. Как и первая неудачная попытка, это не ее вина.

Когда она поднимается в лифте на свой этаж, приходит сообщение.

«Не сегодня. Жди. Скоро».

Вернувшись в свой номер, она видит, что журавль все еще в гнезде, явно спит. У нее возникает странное ощущение, что это копия, что настоящего журавля подменили, пока она бродила по Театру звуков. Это похожая на живую птицу подделка, точно плюшевая собачка у мальчика в аэропорту. Клэр сдерживает порыв выйти на балкон и проверить. Между ней и птицей только ее собственное отражение на стекле.

– Итак, – говорит она, – что же мне с тобой делать?

Архив Ривер-Мидоуза

БИОЛОГИЯ

Через три года после открытия свойств призрачной руды Айра Соломон возвращается в Ривер-Мидоуз, на этот раз с исследовательской партией в тридцать человек. Он хочет посетить Файр-Нэрроуз, проведать Чарли МакКиннона, но решает отказаться от этого. Что Айра ему скажет? Что его предсказание – прибытие новых белых – сбывается по большей части благодаря старому товарищу по рыбалке?

Соломон устраивает полевую лабораторию в брезентовой палатке, которую ставит в стороне от шума и грязи сугубо мужского лагеря геологоразведчиков.

Спустя несколько дней его интерес привлекает стая волков, чье логово находится сразу за холмом от его лаборатории, и Айра с удивлением обнаруживает, что среди них живет койот.

Каждое утро ученый взбирается на холм и спускается с другой его стороны, прежде чем начать дневную работу над образцами руды, которые выкапывают для него геологи. Он здесь не затем, чтобы изучать поведение животных, но знает коллег с факультета биологии, которых точно заинтересовала бы его находка. Он также знает достаточно, чтобы не делиться своим открытием с другими членами команды. Теперь это их территория – и они живо перемахнут через холм, прихватив с собой яд и динамит.

Соломон совершенно уверен, что наблюдает в мощный бинокль неслыханное поведение. Известно, что стаи волков убивают всех койотов, вторгающихся на их территорию. Хотя койот явно взрослый самец, он часто демонстрирует игривое, заискивающее поведение: ложные выпады, прыжки, катание по траве. Соломон подозревает, что это намеренные попытки казаться щенком, безобидным существом. Волки не только терпят эти выходки, но и, похоже, наслаждаются ими, порой даже «подыгрывают», будто койот заслужил свое место в стае, став для них источником развлечения.

Соломону и самому нравятся игры койота. Он начинает писать ежедневные заметки. Называет койота «Дэнни-бой» в честь комика Дэнни Кэя, хоть и твердит себе, что нельзя прикипать к зверю душой. Не привязывайся, – пишет он однажды на полях. И все же он невольно воображает тот момент, когда койот оказался окружен врагами и сделал выбор не бежать или сражаться, но играть. Разоружить беспощадное кольцо, смыкающееся над ним, с помощью представления.

Однажды, когда стая убивает лосенка, Дэнни-бой ненавязчиво ждет в сторонке, пока волки наедятся досыта и оставят тушу, и только потом, крадучись, идет лакомиться объедками. В другой раз, когда незнакомый койот появляется возле главного логова стаи, Дэнни-бой присоединяется к волкам, чтобы прогнать нарушителя. В такие моменты Соломон понимает, что шутовская маска койота – притворство, стратегия, которую Дэнни-бой применяет, чтобы выжить среди более сильных и крупных волков. В такие моменты проявляется его суть, осторожное, умное койотство, – пишет Соломон с нескрываемым восхищением, а затем размышляет над тем, почему койот вообще примкнул к волкам. Может, он потерялся или был изгнан из своей стаи, и инстинкт – глубокая потребность быть частью группы, даже состоящей из его смертных врагов, – оказался слишком сильным, чтобы ему сопротивляться.

Соломон наблюдает на расстоянии. Он не хочет спугнуть волков из этой местности. Он мало знает об этих животных и не может предсказать, как они поступят, если он подойдет слишком близко. Как бы то ни было, ему нетрудно притворяться, будто его вовсе нет. Он вел себя так среди людей всю свою жизнь.

В детстве отец брал его охотиться на тетерева в озерный край к северу от Монреаля. Больше всего ему нравилось, когда они расходились в лесу и не видели и не слышали друг друга. Обычно это происходило случайно, но порой он намеренно уходил дальше.

Когда отец исчезал из виду и его было даже не слышно, Айра притворялся, будто он заблудился, будто он один в лесу, вдали от дома. Он шел как можно тише и часто останавливался, слушал птичьи голоса, шелест листьев – звуки, которые были вовне и при этом как будто одновременно внутри него. В этом уединении у него возникали мысли столь странные и неожиданные, что он замирал на тропе. Он гадал, не снится ли ему это все, а может, он сам кому-то снится. Обычно треск отцовской винтовки приводил его в чувство.

В последующие годы его полевая работа геологом была в основном одиночной, большей частью он сам так выбирал. Тут, в дикой природе, он порой чувствует себя почти никем. И все больше замечает, что ему нравится это ощущение.

Но он понимает, что волки знают о его присутствии. В дневнике он задается вопросом, не приводит ли его наблюдение к тому, что вся стая начинает притворяться для него. Может, волки просто терпят койота, потому что другое странное млекопитающее оказывается для них более серьезным вмешательством. Настоящей угрозой.

Возможно, думает он, все участники – включая его самого – лишь играют роли, как актеры в театральной пьесе без сценария, импровизируют, не зная, как развернется история.

Именно Дэнни-бой – самый явный актер – становится главным героем в дневнике Соломона. Он притворяется волком и даже оборачивается против своих, и неясно, кем стал этот койот, как долго он сможет носить маску бестолкового придворного шута, пока правители этого королевства не устанут от него.

Когда беременная альфа-самка стаи уходит в свое логово, чтобы ощениться, Соломон воображает, что будет, когда волчата вырастут с койотом. Он гадает, не станет ли Дэнни-бой старшим братом, нянькой для них, пока родители охотятся. Это ценная информация для этологов – выяснить, примут ли волчата Дэнни-боя как своего, эта ситуация способна изменить то, как новое поколение волков из этой стаи будет реагировать на койотов. Однако, как бы дело ни обернулось, радостно думает Соломон, он будет тому единственным свидетелем.

Однажды днем, собирая в лесу помет для изучения волчьей диеты, Соломон обнаруживает труп Дэнни-боя в русле ручья.

Койот был разорван на части, похоже, совсем недавно, и по всем признакам это сделали волки. Никаких других стай или волков-одиночек в этой местности не было, так что, похоже, Дэнни-боя убила его собственная стая. Возможно, убийство стало инстинктивным ответом на недавнее появление беззащитных волчат, все еще скулящих в логове, не выходящих наружу. А может, волков настигло осознание, что их настоящие дети – эти волчата, а не клоун-притворщик. Больше всего Соломона огорчает мысль, что ситуацию расшатало присутствие его самого, человека. Как он может быть уверен, что отчасти это не его вина?

В своем воображении Соломон видит Дэнни-боя таким же, каким он его себе представлял в первую встречу с волками: подпрыгивающим, кувыркающимся, отчаянно резвящимся, пока смертельное кольцо не смыкается над ним. Он в шоке обнаруживает себя на коленях, плачущим над зверем.

Необычайно теплый весенний день. Разбухшие облака столпились на горизонте, и воздух становится душным, тяжелым от надвигающейся грозы. Соломон знает, что нужно вернуться в лагерь, прежде чем начнется ливень, но остается с трупом еще какое-то время, делает подробные записи. Для потомков или для тех, кого это однажды заинтересует.

Муравьи уже обнаружили добычу, скоро ее найдут мухи и вороны. Все они заявятся к трупу и унесут с собой частицу его койотства, которое станет муравьиностью, мухостью, вороностью.

А что же достанется ему, человеку? Он тоже унесет с собой что-то, даже если и не может это вполне назвать.

Дэнни-бой, – пишет Соломон сверху на странице, рядом с датой. А потом вычеркивает имя.

Продолжая исследовать руду дома в Монреале, Соломон начинает превращать свои заметки о койоте в эссе. Эссе перерастает в книгу, размышление о жизни животных и глубокой связи между ними, которой человеческие существа когда-то тоже обладали, но потом утратили ее. Он также использует эту книгу, чтобы поделиться своими открытиями о призрачной руде, о ее вероятных вредных воздействиях на живую ткань и природный мир.

Книга Соломона выражает глубокое изумление, даже некий духовный ужас перед странным фактом, что в мире не одно живое существо, что их много. Автор понимает генетические основы наследственности, но все же позволяет себе размышлять о том, что эволюция новых видов происходит путем своего рода сновидений. Жизнь, единая, целостная сущность, желает новых выражений себя и привносит их в реальность так же, как нам снятся наши вечно меняющиеся, альтернативные жизни. Человеческие существа – это животные, которые ближе всех подошли к осознанным сновидениям, то есть к пониманию, что мы есть Жизнь, снящаяся себе самой в новых формах. Когда вид исчезает, когда животное навсегда замолкает, для нас это может ничего не значить, но истина в том, что мы теряем часть самих себя.

«Прислушайтесь к птицам за окном, – пишет Соломон. – К их крикам и пению. Что это, если не язык? Просто мы его не понимаем. Но их язык и наш должны иметь общего предка, так же, как сами птицы и люди – до того, как наши эволюционные пути разошлись. Возможно, это даже язык, на котором говорила Вселенная, прежде чем в ней зародилась Жизнь. Мы отследили историю происхождения нашего вида от “человекообразных обезьян” вплоть до начала древа эволюции, до самых ранних живых существ. Я верю, что человечество однажды найдет этот праязык и научится говорить на нем.

Если этот день наступит, мы вновь обретем древнейшую мудрость, и все живые существа заговорят друг с другом хором голосов и познают себя как Одно».

Книгу в итоге опубликовали в маленьком нью-йоркском издательстве, специализирующемся на эзотерической литературе. Ее почти никто не читает, но слух о ней доходит до факультетских коллег Соломона. Поднимается скандал, высказывается официальное порицание. Декан просит Соломона взять творческий отпуск. Дикими спекуляциями он дискредитировал университет и свою профессию. Вместо этого Айра уходит в отставку. Немногие оставшиеся друзья советуют ему обратиться за помощью. Они осторожно намекают, что он проводит слишком много времени в лесу.

Через много лет после смерти Айры Соломона Эмери Хьюитт находит его книгу в букинистическом магазинчике в Пайн-Ридже, в куче старых библиотечных книг на выброс. Она приносит ее домой и читает с карандашом в руке, подчеркивая предложения и делая пометки на полях.

Митио

Весной, завершив первый курс университета, он откликнулся на объявление в местной газете о вакансии для любителей ходить по тропам. Он не вполне понимал, что имелось в виду, но предложение его заинтриговало, так что он позвонил. Человек, с которым он говорил, мужчина с ньюфаундлендским акцентом, задал несколько вопросов: сколько ему лет, где живет, в какой он физической форме, – а затем дал загородный адрес и назначил время для встречи в следующее субботнее утро. Он также сказал Митио взять с собой крепкие треккинговые ботинки.

Место находилось в нескольких километрах от города, в глухом лесу, недалеко от карьеров по добыче руды. Длинная грунтовая подъездная дорога выглядела так, словно ее прорубили только вчера. Митио остановил старый отцовский минивэн на круглой гравийной парковке перед огромным недостроенным бревенчатым домом, хотя, присмотревшись, решил, что это скорее особняк: с каменным фасадом, широкой круговой верандой и высоким фасадным окном, какие бывают в соборах.

Он опоздал на несколько минут, потому что разок свернул не туда и ему пришлось возвращаться. Три парня примерно его возраста уже ждали возле своих машин. Грейдер, экскаватор и ковшовый погрузчик были припаркованы рядом. Во дворе стояла строительная бытовка.

Митио неловко представился незнакомым парням: двум приятелям, Тайлеру и Шону, и Марвину, долговязому парню в бейсболке.

Лысеющий мужичок средних лет с внушительным пивным животом вышел из бытовки. Рэй, тот, с кем Митио общался по телефону. Он был не владельцем, как оказалось, а строительным подрядчиком. Владелец – какая-то шишка в «Нортфайр» – купил этот огромный кусок земли с ручьем и озером посередине и строил себе тайный летний дворец, в основном из местных материалов: камня и ранее использовавшегося бруса. Он хотел, чтобы все выглядело старым и деревенским, настоящим (и в то же время заказал новейшие роскошные удобства, включая спортзал и джакузи). Он приказал бригаде Рэя вырубить тропы в лесу с помощью тяжелой техники, а теперь требовал, чтобы несколько спортивных энергичных молодых людей ходили по ним.

– Я сказал ему, что мои парни могут обустроить для него тропы, – сказал Рэй Митио и остальным. – Но он так не захотел. Хочет, чтобы тропы сформировались благодаря тому, что по ним ходят, чтобы люди чувствовали каждый свой шаг на земле, по которой идут. Так что вот наш план. Вот что вы будете делать. Приехав, он хочет увидеть тропы, которые выглядят так, словно всегда здесь были. Как аутентичные индейские или вроде того.

– Почему бы ему тогда не нанять аутентичных индейцев? – спросил Тайлер, ухмыляясь своему дружку Шону, будто сказал что-то по-настоящему умное.

– Один у него есть, – сказал Марвин.

Тайлер усмехнулся и ответил:

– Черт, прости, мужик.

– Итак, вот что вы будете делать, – продолжил Рэй, игнорируя неловкий момент. – Он хочет, чтобы вы приезжали сюда каждый день, кроме воскресений, и просто ходили. Никаких вечеринок, девушек, выпивки, наркотиков. Просто ходьба.

– А почему кроме воскресений? – спросил Шон.

– День отдохновения. Видимо, для него это важно.

– Ладно, – откликнулся Митио, – вам нужны рекомендации?..

Рэй пожал плечами.

– Вы пришли. Получаете работу. Это не бином Ньютона.

Он назвал щедрую почасовую оплату, выше, чем они бы получали где-то еще за неквалифицированный летний труд. Четверо переглянулись, словно сорвали джекпот. Рэй вручил им на подпись отказ от претензий. Если они поранятся на работе, то не смогут засудить владельца. Митио засомневался, поскольку не видел состояние троп, но когда все подписали, поступил так же.

Владелец дал Рэю длинный список правил, чтобы их они тоже прочли и подписали, и Рэй выдал каждому копию, а также карту в красной пластиковой папке.

Правила требовали, чтобы они ходили минимум семь часов в день. Им решать, когда, но желательно не по темноте. Они могли ходить с любой скоростью, какая им нравится, но ожидалось, что они будут делать хотя бы один полный круг по всем тропам каждый день. Разрешалось ходить как группами, так и поодиночке. Не разрешалось приводить сюда тех, кто не нанят на эту работу. И домашних животных тоже. Никаких велосипедов или моторных транспортных средств. Был список вещей, которые можно брать с собой: палку для ходьбы, нож, перекус, сок и газированные напитки, чтение для перерывов, – но что бы они ни приносили, следовало все уносить с собой, включая обертки и прочий мусор. Ни при каких обстоятельствах не разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие. Испражняться на тропах тоже запрещалось – для этого стоял биотуалет во дворе. Предполагалось, что они будут каждый день записывать пройденное расстояние: шагомеры им выдадут вместе с бутилированной водой, средством от насекомых, протеиновыми батончиками и набором первой помощи – все хранилось в бытовке, куда они могли заходить при необходимости. Если они наткнутся на крупное препятствие, например поваленные деревья, им следует сообщить Рэю, который вызовет бригаду, и та разберется с этим. Ни под каким предлогом они не должны перемещать, уносить, повреждать деревья или иные растения. Им нельзя ходить нигде, за исключением обозначенных троп. Дом и его окружение, включая сад камней, стойла и манеж, строго вне зоны посещения. Если там кого-то из них увидят, контракт с ним будет немедленно разорван.

Последнее правило гласило: «Если во время прогулок вы увидите что-то, о чем, как вам кажется, следует сообщить владельцу, скажите об этом Рэю».

– Еще вопросы? – спросил Рэй, когда все прочитали о запретах и разрешениях.

– Да, у меня есть, – сказал Тайлер. – Что значит «что-то, о чем, как вам кажется, следует сообщить владельцу»?

– Он не уточнил, – ответил Рэй. – Думаю, он имел в виду крупных зверей, кого-то, кто здесь быть не должен. Людей, которые пересекают границы частной собственности.

– А крупные звери… это вроде медведей?

– Ну, они тут точно есть. Черные. Мы с парнями их видели. Владельца интересует дичь, это точно. И пумы тоже есть, скорее всего, хотя их мы не видели. Учитывая то, как наша бригада будет шуметь, вам не стоит волноваться. На всякий случай вы получите спрей от медведей и свистки.

Рэй выдал каждому эти наборы вместе с большой бутылкой воды и рюкзачком, чтобы все вместить. Итак, время пошло. Начало тропы находилось примерно в тридцати метрах от дома, дорожка тут же ныряла в лес. Прежде чем приступить, они пожали друг другу руки, что Митио счел странным. Непохоже, что их ждет опасное задание. Затем он удивился, почему не пригласили девушек. Может, никто из них не ответил на объявление. Может, мысль о том, чтобы ходить здесь одной, их отпугнула. Или, скорее всего, мысль о том, чтобы ходить здесь не одной.

Тайлер и Шон отправились по тропе первыми, вдвоем, в хорошем темпе, будто тут проверяли их физическую форму. Марвин пошел следующим, один. Митио хотел спросить Марвина, не возражает ли он против того, чтобы идти вместе, но сдержался, опасаясь, как это приглашение будет воспринято, а затем уже было слишком поздно.

Тропа была чуть шире расставленных рук и очень неровная, грубее, чем он ожидал. Во многих местах из земли торчали корни деревьев и обрубки молодой поросли, валялось много сломанных веток, веточек и прочего древесного мусора, оставшегося после того, как Рэй с бригадой прошлись тут косилкой. В воздухе витало чувство обиды и опустошения, словно на месте преступления. Митио вспомнил показанные по телевидению кадры о вырубке джунглей Амазонки.

По пути он сверялся с картой. Главная тропа извивалась серпантином через весь участок, от нее отходили более короткие петли. Тропы были пронумерованы, но не названы, Митио счел это странным. Если собираешься вложить столько усилий в «аутентичные» лесные тропы, наверно, ты захочешь дать им названия на старинный лад, будто люди ходили здесь много лет. Может, их назовут позже, решил Митио, когда у владельца появится шанс пройтись тут самому. Но цифры Митио нравились. Они давали ощущение логичности, недвусмысленности задачи. Карта показывала, что одна из троп шла вокруг маленького озера, мостки были переброшены через узкий ручей в нескольких местах. Это напомнило ему одну из тех задачек по геометрии, которые он любил решать ребенком. Можно ли пройти по всем мостам только один раз…

Первые полчаса или около того Митио был полностью предоставлен сам себе. Но поскольку ходоки могли выбирать, как им проходить петли, он начал время от времени встречать остальных. Они здоровались и шли дальше. Никто не хотел остановиться и поболтать. Словно все решили, что это состязание, хотя всем платили одинаково за одну и ту же работу.

Это было утро в последних числах мая, в воздухе стояла прохлада. Солнце исчезало за облаком, а затем вдруг снова выглядывало, будто кто-то щелкал выключателем. Жары не ожидалось, и хорошо, ведь ходьба по этой дороге с кочками и препятствиями, не спотыкаясь, требовала усилий. Очень скоро Митио вспотел. Комары пока не кусали, но если пройдет сильный дождь, эта казнь египетская сюда точно нагрянет.

Маленькое озеро, скорее даже пруд, окаймляли зеленые ростки рогоза, и несколько уток плавали по нему возле камышей на дальней стороне. Когда Митио шел вдоль берега, красноплечий черный трупиал вспорхнул низко над головой, громко его обругав.

Митио перебрался по всем дощатым мосткам через ручей, вычеркнув их по очереди на карте. У берега возле одного из мостов виднелась уродливая яма. Позже Митио узнал, что здесь бригада Рэя взорвала динамитом бобровую плотину и поймала в ловушку бобра. Они подчистят здесь позже.

Митио прошел всю систему троп со всеми петлями за час сорок пять минут. Шагомер показал, что он преодолел чуть меньше восьми километров. Митио удивился, его это даже слегка разочаровало. При взгляде на карту казалось, что путь займет дольше.

Он передохнул полчаса, съел бенто-ланч, который ему приготовил отец, а потом снова принялся ходить.

Митио был единственным ребенком в семье и никогда не скучал один. В лесу было тихо, он мог свободно думать о чем хочется, мечтать, воображать будущее – так же, как и дома с отцом. В детстве отец давал ему задачку на логику или головоломку, и Митио мог провести за ней весь день один: крутил в голове условия, изучал с разных сторон, пока наконец не находил решение или не сдавался и шел к отцу за ответом. Я оставил лагерь и шел три мили на восток, юг и север, а когда вернулся в лагерь, в моей палатке спал медведь. Какого окраса он был?

В конце первого дня хождения по тропам он был уверен, что откликнуться на объявление было хорошим решением. Если бы не один момент, работа была бы идеальной.

В тот вечер Митио позвонил Итану и рассказал ему о новой работе. Как и Митио, Итан вернулся домой в конце семестра, чтобы поработать и скопить денег на следующий год. Проблема в том, что его родители жили на скотоводческой ферме в девяти часах езды на машине от «Лонгвью», в предгорье. Митио едва ли удастся увидеться с Итаном летом. Может, в пару воскресений, но им придется соблюдать осторожность. Родители Итана не знали, что у сына появился парень, и, если обнаружат, быть беде. Они были строгие христиане, так Итан сказал Митио, нетерпимые практически ко всему за пределами их тщательно поддерживаемого пузырька представлений о добре и зле.

Итан сочинил для них историю, будто Митио – его напарник по летнему проекту, который им задал преподаватель по информатике, поэтому им надо переписываться и часто созваниваться. Пока, похоже, его родители на это купились. Итан утверждал, что они благосклонно отнеслись к тому, что Митио японец: мама сказала, это здорово, ведь азиаты хорошо считают, но надеялись, что он хорошо говорит по-английски. Митио и Итан посмеялись над этим, но после Митио было неприятно. Он гадал, как мама Итана отнесется к тому, что он родился здесь, а его отец ходит в баптистскую церковь. Но если она когда-нибудь узнает, что на самом деле чувствуют друг к другу он и ее сын, это перечеркнет все остальное.

– Вот бы ты мог погулять здесь со мной, – сказал Митио Итану. – Но нам запретили кого-то сюда приглашать.

– Никто меня даже не увидит, – возразил Итан. – Я могу притворяться невидимкой, когда нужно. Это один из навыков выживания, которому учишься в ковбойском городе.

– Я хожу тут только днем. Ночами я свободен. Ты мог бы приехать на выходные.

– Не могу, – сказал Итан. – Отцу нужна моя помощь, мы клеймим новых телят.

– Может, тогда на следующие выходные?

– Посмотрим.

Следующие несколько дней прогулок прошли незаметно, и Митио начал думать, что главные риски на этой работе – скука и мозоли. Марвин поделился с ним обрывками молескиновой ткани, он перевязал ими стопы. Митио постепенно так хорошо изучил тропы, что начал узнавать отдельные деревья и даже дал самым выдающимся имена. «Старый Мох», «Высокая Береза», «Сосна Перкинс». В городе он купил старый определитель местных птиц у парня с до странности подходящей фамилией Эйкорн[4] и пустой альбом с картинкой лося на обложке, в котором начал описывать свои встречи с животными, а также отмечать время и место этих событий. Помимо уток и дроздов он обнаружил стрижей, дятлов, тетеревов, пеночек, голубых соек, ястребов, а однажды, к своему удивлению, при свете дня увидел даже огромного филина. Повсюду сновали белки, и он как-то заметил мышку, шуршащую в подлеске вдоль тропинки. Он не видел оленей, хотя и заметил в один из дней их помет, похожий на шоколадные бобы с кофеином, которые можно купить в университетской кофейне, чтобы не засыпать, пока готовишься к экзаменам. Он сообщил об этом Рэю, но тот лишь плечами пожал.

Он ни разу не видел медведя, но это и к лучшему. Медведь был белым! Мой лагерь был на Северном полюсе!

В один из дней он шел на автопилоте, в мыслях об Итане, но затем резко остановился. Его пульс, заметил он удивленно, начал ускоряться, а дыхание стало поверхностным. Что он тут делает? Что это за место? Вдруг все: здания, дороги, цивилизация, Итан – исчезло, и он остался совершенно один в мире, по-настоящему один?

Это длилось лишь мгновение, но после он старался чаще ходить вместе с другими. Марвин был неплохим парнем, но очень тихим и явно не расположенным подружиться. Они ходили вместе несколько раз, и Митио узнал, что Марвин из коренного населения Файр-Нэрроуза. Он тоже только начал учиться в университете, хотел получить диплом юриста, чтобы помочь своему народу вернуть землю. Раз-другой Митио ходил с Тайлером и Шоном. Они много болтали о машинах и пикапах, о том, как они рассекали по бездорожью на квадроциклах, и Митио это совсем не интересовало. После пары кругов с этими двумя он решил, что предпочитает ходить один. Некоторое время спустя он заметил, что Тайлер и Шон тоже чаще ходят по отдельности, и гадал, не устали ли они друг от друга и своих дурацких бесед.

Спустя четыре недели стало ясно, что их ежедневное присутствие приносит плоды. Дорожки стали выглядеть более утрамбованными, протоптанными, хожеными. Больше похожими на настоящие тропы, по которым хочется неторопливо прогуливаться, чем на неровные полосы расчищенного леса.

В итоге, к удивлению самого Митио, эти ежедневные прогулки стали важной частью его жизни. Он понял, что ему будет не хватать их, когда лето закончится. Он признался в этом Итану, когда они общались в последний раз. Беседа прошла неудачно. Итан, казалось, отдалялся, повисали неловкие паузы. Наконец он согласился приехать к Митио на следующие выходные, а затем торопливо попрощался. Митио не нашел подходящего момента, чтобы спросить, что его беспокоит. А может, и не хотел знать. Это было эгоистично с его стороны, он это понимал, но не хотел, чтобы что-то нарушило их планы. Итан определенно разберется с тем, что ему мешает, к тому времени, когда они снова увидятся.

Наутро на парковке их ждала молодая пара, Лорна и Тед. Рэй объяснил, что владелец приезжал проверить тропы в прошлое воскресенье и решил, что требуется еще пара человек, чтобы привести дорожки в порядок к началу осени, когда дом будет закончен.

– Мы когда-нибудь его увидим? – спросил Тайлер, когда всем представили Лорну и Теда.

– Кого увидим? – спросил Рэй.

– Нашего босса. Владельца.

– Приятель, ваш босс – я. Давай-ка проясним. Владельца я и сам видел всего пару раз, так что ваши шансы весьма малы.

Их динамика с добавлением двух ходоков изменилась гораздо больше, чем Митио мог предположить. Теперь он постоянно на кого-то наталкивался. Лорна и Тед были болтунами, часто останавливались поговорить с ним, когда встречали его на тропе. У Лорны была с собой толстая книжка в мягкой обложке, «Властелин колец», и она читала ее на остановках.

– Хорошая книга? – спросил Митио, присоединившись к ним как-то днем. Он не читал ее и не смотрел фильм. Не видел смысла в придуманных историях о том, чего никогда не было.

– Лучшая! – сказала Лорна, и ее глаза вспыхнули. – Особенно здесь. Знаешь, ты напоминаешь мне одного из героев. Леголаса.

– Он азиат? – спросил Митио и тут же ощутил неловкость за то, что поставил ее в неловкое положение. Замечание матери Итана все еще крутилось в его голове. Лорна уставилась на него, моргая. Он улыбнулся, давая понять, что пошутил.

– Он эльф, – сказала она, все еще смущаясь. – Он просто… неутомимый ходок.

Присутствие привлекательной девушки повлияло и на Тайлера с Шоном. Они вдруг затихали, когда к ним приближалась Лорна, а Митио заметил, что они смотрели на нее оценивающе, когда Тед не видел. Но порой Тед видел, и вскоре парни ему явно разонравились.

Марвин взял привычку петь на ходу старые песни в стиле кантри. Издалека было слышно, как он распевал Джонни Кэша и Марти Роббинса. Скоро отшельничеству Митио, его умиротворенности и уединению пришел конец, как и в любом другом месте, когда там собиралось достаточно народу: разные человеческие занятия – разговоры, недомолвки, противоречия, притяжение и отторжение – начали заглушать все остальное.

А потом в один жаркий, душный день он заблудился.

Это казалось невозможным. Теперь он знал эти тропы так же хорошо, как улицы своего района, свой дом, где он вырос, свою комнату. Ночью ему снилось, как он ходит по тропе. Он знал каждый поворот и что ждет его за каждым поворотом. Знал каждый подъем и каждую низину. Знал, когда сделать шаг подлиннее, чтобы не споткнуться о камень, торчащий из земли, когда пригнуться, чтобы не зацепить лапу старой изогнутой пихты, которую Лорна назвала «Женой Энта», когда Митио показал ей это странное дерево. Он знал, где будут лужи после дождя и куда наступить, чтобы не промочить ноги. Знал, где будут самые большие тучи комаров, где лучшая тень в жаркие дни. Он мог ходить по этим тропам с завязанными глазами, как ему порой казалось, хотя он никогда этого и не пробовал.

Он только доел ланч, сидя на сосновом пне на вершине залитого солнцем холма, как раз там, где тропа ныряла в заросли черных елей. Но еловый перелесок не закончился там, где должен был. Спустя две с половиной минуты Митио должен был выйти на залитую солнцем поляну, заросшую высокой травой, цветами, где гудят пчелы, где один из бревенчатых мостков пересекал журчащий ручей. Но перелесок все длился и длился, извивался, тропа шла на подъем и на спуск, совершенно новая, иная, на ней не было никаких знакомых ориентиров.

Митио остановился, сердце его стучало; он посмотрел на часы. Думал развернуться и пойти назад к подъему. Он мог лишь предположить, что Рэй с бригадой недавно были здесь и проложили еще одну тропу, не предупредив ходоков. Но было непохоже, что тропу только что прорубили громадными циркулярными пилами. По ней ходили. Она ощущалась, выглядела и даже пахла так же, как все другие дорожки, которые он знал и помогал создать собственными ногами.

Неужели другие ходоки нарушали правила? Делали новые тропы, не говоря никому? Невозможно, решил он. Они бы не смогли достичь такого тайком от него.

Он замер, прислушался. Прямо сейчас он бы что угодно отдал за фальшивое исполнение Марвином «Эль-Пасо»[5].

Птицы поют. Насекомые жужжат. Листья тихонько шелестят на ветру. В некоторые дни, особенно тихие, он слышал далекий рев больших самосвалов на подъезде к карьерам. Но сейчас этого не было.

Митио развернулся и немного прошел назад, затем выругался про себя, развернулся и продолжил идти куда шел, в мрачной тени елей. Здесь были вороґны. Он уже видел ворон на своих прогулках, но никогда особенно не обращал на них внимания, ведь в городе они повсюду. Теперь ему казалось, что сейчас на деревьях больше ворон, чем обычно, что они переговариваются друг с другом, когда он проходит мимо, будто предупреждают друг друга о его присутствии. Может, даже следуют за ним. Всякий раз, как он останавливался и смотрел вверх, на темные пушистые ветви, вороны смолкали. Они вроде бы не следили за ним, но кто их, птиц, знает. Одни вещи их привлекают, а другие они игнорируют и с людьми в этом не совпадают.

Спустя еще несколько мучительных минут он наконец услышал ручей и вышел из зарослей к мосту. Остаток двадцатиминутной дороги назад к парковке был абсолютно таким же, как и всегда.

Митио подумывал было сказать что-то Рэю, но что тут скажешь? Поразмыслив, он решил, что не потерялся. Не совсем. Он все еще был на тропе. Просто это была не та тропа, что он знал.

Следующие два дня, пятница и суббота, прошли как обычно. Тропы оставались такими, какими он их знал. Он решил, что в тот день на него повлияла жара. Может, он пил мало воды, его восприятие времени или пространства затуманилось. Так уже раз бывало, когда он пробовал курить травку на вечеринке в первый и последний раз. Он проверил шагомер вечером в пятницу и увидел, что сделал не больше шагов, чем обычно. То есть ему это пригрезилось.

Митио ждал этого воскресенья все лето. Отец взял лодку и отправился порыбачить на три дня на Громовом озере, а Итан собирался наконец-то приехать в Ривер-Мидоуз. Остаток дня и всю ночь они будут только вдвоем.

Рано утром в воскресенье Митио написал Итану и пожелал ему хорошей дороги. Итан не ответил сразу, что было для него необычно. Митио завтракал, а телефон лежал рядом с ним. Все это время он не звонил. Митио решил, что Итан уже выехал. Но все равно позвонил чуть позже, и Итан не ответил. Около полудня, когда Митио уже начал по-настоящему беспокоиться, телефон наконец-то пиликнул.

«Я не могу больше работать с тобой над этим проектом. Не пиши мне больше».

В понедельник утром Митио позвонил Рэю и сказал, что не придет из-за личной проблемы, которую ему нужно решить.

Он едва мог уснуть после сообщения Итана. Хотел просто бросить работу, но после второй бессонной ночи подряд, пялясь в потолок спальни, он понял, что ходьба – единственное, что ему осталось. Он печатал ответ за ответом, но ничего не отправлял. Нельзя было рисковать: если он напишет то, что действительно чувствует, что ему требовалось сказать, это может испортить отношения Итана с родителями, но Митио не мог и поддерживать ложь, будто речь только об учебном проекте.

Во вторник он заявился на работу рано, дождался, пока приехали Лорна и Тед, присоединился к ним, когда они вышли на тропу. Если бы те странности произошли, когда они вместе, он бы понял, что дело не только в нем. Он держался этой пары так настойчиво, что очень скоро ребята начали переглядываться, словно спрашивая: «Да что с ним такое сегодня?»

В конце концов он сбавил темп и позволил им уйти вперед. Они быстро скрылись из виду. Он шел один, стараясь не думать об Итане, и ему это совершенно не удавалось. Слова этого невозможного сообщения всплывали в его разуме снова и снова, как бы он ни пытался их отогнать. Не пиши мне больше.

Должно быть, родители Итана стояли над ним, следили, как он пишет то, что они велят. Убеждались, что он тот сын, каким они и хотят его видеть, а не тот, кто он на самом деле. Гребаные нетерпимые сволочи. Что именно показалось им непростительным – что их сын гей или что у него парень японец? Но Итан мог бы воспротивиться им, если бы захотел. Если бы они действительно друг для друга что-то значили, как верил Митио. Но нет. Он подыграл им. Как Итан мог позволить им победить? Как мог он сидеть там, печатать эти слова? Не пиши мне больше. Митио раскладывал эту фразу, крутил ее так и этак, смотрел на нее с разных сторон, словно это одна из старых папиных задачек на логику, только у нее не было решения. Видимо, это какая-то ошибка, даже шутка. Но Итан так не шутил. И как это могло быть ошибкой?

Нет, убеждал он себя. Итан сделал это по какой-то причине. Веской причине. Митио в итоге решил, что сообщение в действительности было призвано его предостеречь, потому что родители Итана либо узнали, либо заподозрили правду и теперь постоянно следили за сыном, чтобы у него не возникло даже возможности отправить Митио сообщение. Должно быть, так и есть. Итан напишет ему, когда станет безопасно. После того как родители решат, что победили, и спадет накал страстей. Через несколько дней или через неделю, может, даже месяц Итан найдет способ связаться. Он попросит у Митио прощения, скажет, что у него не было выбора, но ничто никогда не помешает им быть вместе. Лучшее, что Митио может пока делать, – ждать. Никаких сообщений. Не пытаться связаться. Просто ждать и верить.

К пятнице от Итана все еще не было никаких вестей.

В тот день Теду пришлось поехать в Эдмонтон, чтобы навестить маму, которая то ложилась в больницу, то выписывалась из-за какой-то проблемы с желудком, так что Лорна приехала на работу одна. Сначала она вроде была рада, что Митио идет с ней, но он был слишком встревожен, чтобы поддерживать беседу, и держался так близко к ней, что спустя три часа она начала поглядывать на него косо. Когда они остановились на ланч, он быстро съел свой и сказал Лорне, что попробует идти быстрее, чтобы проверить, сможет ли он побить свой рекорд до следующего перекрестка. Когда он помахал ей и сказал: «Увидимся позже», она, казалось, почувствовала облегчение.

Очень скоро Митио так глубоко задумался, что перестал следить за дорогой. Время шло, но он не смотрел на часы или на положение солнца в небе. Наконец он вырвался из урагана своих мыслей и увидел, что вновь подошел к еловому перелеску. Была середина дня.

Он проверил телефон. Связь здесь была ненадежной, но порой ему удавалось поймать сеть и отправить сообщение. Телефон показывал слабый сигнал, но новых сообщений не было.

Он сфотографировал тропу и отправил отцу, подписав: «Глухой темный лес». Через несколько минут отец ответил: «Берегись говорящих волков».

Отец знал, кем был его сын, и ни разу не выказал неодобрения. Может, он не мог сейчас поддержать его и сказать, что любит и принимает своего сына, но Митио никогда в этом и не сомневался.

Вдруг он заплакал. Упал на колени, задыхаясь, глотая воздух. Никогда больше не придут сообщения от Итана. Он был так же уверен в этом, как при решении уравнения на занятиях по математике.

Не пиши мне больше = 0. Никаких скрытых переменных.

Он встал, вытер слезы и пошел дальше, опасаясь, что другие могут нагнать его и обнаружить в таком виде.

Он прошел через еловый перелесок, пересек ручей, и все было хорошо. Остался только последний отрезок в двадцать минут, ровный и легкий, и он вернется на парковку. И хватит с него на сегодня. Лучше уйти пораньше, вернуться домой, помочь отцу в саду.

Когда он подошел к повороту, то увидел красную хонду «Сивик» Шона в конце тропы, на семнадцать минут раньше, чем следовало. Он посмотрел на часы.

Половина шестого.

Когда он оставил Лорну, лишь несколько минут назад, было всего три с хвостиком.

Когда он дошел до парковки, его ноги дрожали, ему трудно было дышать. Тайлер и Шон как раз садились в машину. Шон весело показал ему средний палец, и они отчалили, разбрасывая из-под колес грязь и щебень. Маленького белого хюндая Лорны уже не было. Даже Рэй с бригадой уехали.

Митио открыл дверцу водителя в минивэне отца, залез внутрь и посидел немного. Вставил ключ в зажигание, но не повернул его. Наконец вынул ключ, вышел из машины и постоял во дворе. Поднялся ветер, потревожил дрожащую листву тополей, и та зашумела, словно необъятный океан, – звук, который Митио так любил. Сегодня казалось, будто деревья передают сообщения друг другу, втайне что-то замышляют.

Ну и пусть. Он хочет это понять. Решить эту задачку.

Неважно, сколько это займет.

Вынув записную книжку, он написал сообщение Рэю, вырвал страницу и положил ее под камень на ступени деревянного особняка. Потом подошел к бытовке, ввел код, забрал свой паек на день и еще три бутылки воды, пяток протеиновых батончиков и набор первой помощи, в который входило (он проверил) спасательное одеяло на случай, если он застрянет в лесу без укрытия ночью.

Он подошел к началу тропы и постоял там немного, глядя в небо, думая, что неплохо еще чуть-чуть понежиться в этой безоблачной синеве, прежде чем нырнуть в тень деревьев. Было неясно, сколько времени это займет, но он будет ходить, пока все не выяснит. Пока не сделает эти тропы своими. Северное лето достигло макушки, и Митио решил, что у него есть еще добрых пять часов, а может, и больше – до наступления темноты.

Алекс

– Здесь в самый раз, – говорит Митио водителю – долговязому мужчине в бейсболке и джинсовой куртке, чье имя Алексу не назвали. С тех пор как водитель посадил их в свою неприметную машину последней модели, затемно забрав их от гостиницы Алекса, он не произнес ни слова, разве что мурлыкал себе под нос старые песни в стиле кантри. Митио тоже не разговаривал. Алекс решил, что это молчание намеренное: чем меньше он знает о людях, вовлеченных в это дело, тем лучше для всех.

Водитель замедляет ход и притормаживает у обочины, у начала тропы.

– Завтра в десять утра, у железнодорожного переезда, – говорит Митио.

– У переезда в десять, – повторяет водитель. – Не опаздывайте.

– Мы не опоздаем.

– Ты всегда так говоришь.

Алекс с Митио вылезают из машины, забирают рюкзаки из багажника. Потом Митио дважды стучит по капоту, и машина уезжает.

Еще не рассвело. Мир блекл и холоден, но в тополиной роще у тропы слышна птичья трель. Алекс различает далекий гул и фырканье полуприцепов, набирающих скорость на объездной дороге.

– Здесь мы и зайдем, – говорит Митио.

– А как же забор?

– Тут есть проход. Эмери его нашла.

Облака краснеют снизу, в воздухе стоит влажная прохлада. Алекс помнит такие раннеосенние утра, он ведь жил здесь. Вылезаешь из постели в сумерках, собираешься в школу в полусне. У него кружится голова, когда он вспоминает рассогласования в те годы – что они делали с ним. Но до конца непонятно: то, что он чувствует сейчас, приходит к нему извне или всплывает из памяти, спрятанной глубоко в его нейронах и теперь оживающей?

Прежде чем выдвинуться, Митио заставляет Алекса вытрясти на землю рюкзак и исследует содержимое с карманным фонариком. Берет пистолет, который Алекс взял с собой из дома, провез в багаже надежно запертым в металлическом кейсе. Впервые Алекс наблюдает, как маску холодной отстраненности Митио нарушает чувство: гнев.

– Это не поможет.

– Но и не повредит.

– Оружие здесь – ошибка. С ним ты будешь чувствовать себя в большей безопасности, чем на самом деле. Он заряжен?

– Нет.

– Уверен?

– Да.

– Вот пусть так и будет.

Митио тянется к пузырьку ативана.

– Тоже плохая идея. Принял сегодня?

– Сегодня нет.

– Не пей. Нам нужно оставаться бдительными все время, пока мы здесь. Если скажу бежать, нужно действовать без промедлений.

Когда Митио завершает проверку, они пускаются в путь по полю высокой влажной травы в направлении стены из елей и пихт, которая чернеет на фоне тусклого неба. Тут очень тихо, не слышно даже птицы, что пела у края дороги. Шея у Алекса начинает чесаться, и он гадает, это влияние Заповедника или он придумывает себе симптомы из страха.

– Ты ведь, кажется, преподаешь физику в университете, – говорит Алекс, чтобы отвлечься. – Я видел ролик на Ютубе.

Митио морщится.

– Я тоже его видел. Это с моего семинара по компликологии и изменению климата. Возможно, я там слегка сбился с курса. Как я это вижу, если мы хотим спасти себя от собственной глупости, нам нужно полностью поменять свое представление о мире вокруг нас, начиная с лучших теорий, которые говорят нам о том, что реально. Это будет непросто. Может и не получиться.

– Ты родился в Ривер-Мидоузе?

– Нет, мы приехали сюда, когда я был подростком, из-за папы. Он работал агрохимиком на правительство: отслеживал качество кормов для скота и занимался их селекцией. Он переехал южнее Пикчер-Бьютта несколько лет назад, когда вышел на пенсию. Ему тут не хватало широких небес, бескрайней прерии. Там я родился, там умерла моя мама, когда мне было семь.

– Видимо, было непросто. Мой отец умер здесь, несчастный случай при обогащении руды. Мне было пятнадцать.

– Эмери мне рассказала.

– Я долгое время думал, что она поэтому вернулась сюда после нашего отъезда. И, может, поначалу так и было. Не знаю.

Спустя несколько минут Алекс уже видит проволоку забора, она слабо поблескивает в тусклом свете. Когда они подходят к ней, Митио, согнувшись, крадется вдоль забора, затем останавливается.

– Вот это место, – говорит он.

Алекс не видит никаких прорех. Митио идет вперед, и вдруг он уже на другой стороне, смотрит на Алекса сквозь сетку.

– Просто иди мне навстречу, – говорит он.

Алекс так и делает. Сетка на мгновение расплывается, будто он слишком сильно приблизился к ней и видит ее не в фокусе. И вдруг она уже позади.

– Как ты узнал, что это то самое место? – спрашивает Алекс.

– Такому учишься, если приходишь сюда достаточно часто. И выживаешь.

Земля под ними мягкая, мшистая. Алекс различает запах утренней сырости, поднимающийся от земли. С ним возвращаются воспоминания о походах, в которые он ходил мальчишкой, как он просыпался в лесу вдали от дома с чувством свободы и в то же время беспокойства. Он не знал, что ожидал ощутить по эту сторону забора. Что-то более очевидное, возможно, запах или чувство, которые кричали бы: «Держись подальше!»

Митио протягивает к нему руку и снимает что-то с шеи Алекса.

– Кусают, – говорит он.

– Спасибо. Я взял с собой репеллент. Много их тут?

– Внутри забора нет.

– Что ж, хоть что-то хорошее.

– Хорошее ли?

Алекс не понимает, что это значит. Но замечает, что ему не хочется идти вперед.

– Держись в паре шагов позади меня, – говорит Митио. – Не отставай. Если подниму руку, остановись и жди, пока я скажу, что можно снова двигаться. Если резко опущу руку, это значит «пригнись». Пока мы можем разговаривать, но говори тише.

Алекс достает из кармана куртки телефон. Он позвонил матери, как только проснулся, сказал, что ему помогают искать Эмери, что у него есть зацепки. Но не упомянул о том, что сам отправляется в Заповедник. Алекс раздумывает, не отправить ли ей сейчас сообщение в качестве подтверждения: что-то делается.

– От него тут пользы не добьешься, – говорит Митио.

Алекс убирает телефон в карман.

– Здесь нельзя сверяться с приборами, – продолжает Митио. – Нужно сверяться с чувствами. Со всеми, снова и снова. Зрение. Слух. Обоняние. Равновесие. Осязание – кожей и нутром. Постоянно проверяй их все. Циклично, каждые несколько минут. Зрение, слух, обоняние… Очень легко отвлечься и не заметить, как что-то изменилось. Крошечная перемена может стоить тебе жизни.

Алекс кивает, слишком напуганный, чтобы говорить. На миг ему хочется метнуться к забору. Он хоть сможет пройти сквозь него сам?

Митио уже идет вперед.

Алексу нужно следовать за ним. Он должен довести дело до конца.

– Видел когда-нибудь, как куропатка пробирается через подлесок? – спрашивает Митио мягче.

– Нет.

– А как лось или рысь останавливаются, смотрят и ждут, пока не решают, что безопасно двигаться снова? Так же нужно и нам. Так же, как остальным животным. Будто каждый наш шаг дарует нам жизнь или смерть.

Они пробираются сквозь заросли чертополоха им по грудь, медленно приближаются к деревьям. Справа от них тропа обрывается в длинный глубокий ров – естественного или искусственного происхождения, Алексу непонятно: ров зарос пучками густой травы и чахлыми ивами. В этих кустах вполне может прятаться кто-то, готовый выпрыгнуть на них. Алекс заставляет себя направить свои мысли на то, что ему было сказано: сосредотачиваться на несколько секунд на том, что он видит, слышит, обоняет, осязает… Нет никакой разницы между миром по ту и по эту сторону забора, так ему сообщают его чувства. Все та же влажная, хвойная темнота. Про себя он все еще видит Эмери маленькой девочкой, еще до Ривер-Мидоуза. Заводной. Счастливой, смешливой. Он представляет, как она вдруг выпрыгивает из-за дерева с криком: «Ха! Попался!»

Но это не помогает. Ему не удается избавиться от охватившего его ужаса. К тому же тот дал о себе знать по-новому.

Алекс останавливается. Митио оборачивается.

– В чем дело?

– Мне нужно… Я ходил сегодня утром в гостинице перед выездом, но…

Митио кивает, оглядывается. Указывает на канаву рядом с ними.

– Здесь, – говорит он. – Мы еще близко к забору. Должно быть безопасно.

– Да?

– Или я могу просто отвернуться.

– Нет, я спущусь.

Закончив, он карабкается назад на край канавы, раскрасневшийся от стыда за унизительное предательство тела. Новые непроверенные ботинки поскальзываются на влажной траве, и Митио помогает ему подняться.

– Как ты, нормально? – спрашивает Митио.

– Да. Да, наверно.

– Ты уверен, что хочешь идти?

– Да.

Они снова пускаются в путь в молчании. Алекс замечает, что с тех пор, как они пересекли забор, Митио выглядит не таким напряженным, несмотря на мрачные предупреждения, что нужно оставаться бдительными. Его походка стала легче, а голос – менее резким. Он утратил нервную привычку поправлять очки, и одежда на нем уже не модная и новая (это его камуфляж, понял Алекс), он поменял ее на темно-зеленую толстовку и джинсы. Будто Митио, который живет там, оставлен вместе с отглаженной рубашкой и чиносами, а здесь он может быть настоящим собой.

– А кто-то еще здесь бывает? – спрашивает Алекс. – Или только ты с Эмери?

– Были и другие. В основном мусорщики. Мародеры. Еще несколько искателей острых ощущений пытались бросить себе вызов. Они перестали приходить спустя несколько лет.

– Из-за опасностей?

– Кто-то из-за них, да. Думаю, большинству просто стало ясно: то, что они надеялись здесь найти, они не получат. А может, появились другие приоритеты.

То, как он колеблется, дает Алексу подсказку.

– Ты ведь сдался, верно?

Митио оглядывается на него через плечо. Похоже, он удивлен, что Алекс это понял.

– Мое исследование погодных явлений сдвинулось с места, и я должен был сосредоточиться на нем. Я сказал Эмери около года назад, что больше не буду ходить сюда с ней. Я чувствовал себя виноватым, как будто я ее бросаю, да и боялся за нее. Так что я пошел с ней в последний раз незадолго до того, как она пропала. Пытался убедить ее уйти, пока она еще может это сделать. Мы оба знали, что Заповедник изменился: он стал менее предсказуемым, более опасным, – но она не послушалась.

– В каком смысле более опасным?

– Больше аномалий, но еще эта Церковь. Ее адепты начали угрожать нам пару лет назад.

– Церковь Колдовского ручья.

– Ты о ней знаешь.

– Только то, что удалось найти в сети. Об этом месте ходит уйма диких домыслов, но я уверен, что ты и сам в курсе. Я нашел сайт, посвященный доказательствам, что руду поместили сюда миллиарды лет назад пришельцы, которые знали, что мы выкопаем ее однажды и уничтожим сами себя. Так они хотели избавиться от соперников прежде, чем мы станем настоящей угрозой. Но эта Церковь… еще более безумна. Ее последователи верят, что Бог создает своего рода сад для избранных, верно?

– Что-то вроде того. Они убеждены, что после того, как мир рухнет, это место станет Божьим земным раем только для них, истинных верующих. Они решили, что оно только их, и не хотят, чтобы кто-то еще вмешивался в великий план Всемогущего. Сначала они были дружелюбны, а может, просто притворялись. Они подходили к нам, просили помощи, провести их внутрь или вывести наружу. Когда мы отказались, они разозлились. Некоторые приходили сюда с оружием. Они стреляли всех животных, что могли найти. Это их способ запугать нас, полагаю. Прогнать отсюда. Но с Эмери это не прошло.

Алекс задумывается.

– Как думаешь, возможно ли…

Ему не удается произнести это.

– Не думаю, – говорит Митио, помолчав. – Они не зашли так далеко. Они стреляют лишь по животным, которых их бог поместил сюда для их пользования. Или развлечения.

Он поднимает руку и останавливается. Алекс тоже замирает. Митио медленно оглядывается. Затем поворачивается к Алексу, в его глазах вспыхивает чувство, чего Алекс прежде не наблюдал.

– Я не понимаю их стиль мышления. Их действия. Они верят в творца, который создал все из любви. А потом приходят сюда и убивают все, что движется.

Алекс издает сухой смешок.

– Насколько хорошо ты знаешь историю религии?

Они продолжают идти. Светает, облака освещаются, теряют розоватый оттенок, и Алекс видит теперь дальше. Они выходят на то, что прежде было дорогой, вдоль нее стоят покосившиеся или лежат упавшие столбы электропередач, асфальт похож на старую кость: потрескавшийся, пористый, местами прогнивший, из него пробиваются пучки травы, молодая поросль и даже небольшие деревья. Солнце встает над черными столбами вечнозеленых деревьев. Похоже, будет чудесный осенний день. Алекс напоминает себе сверяться с ощущениями. Что меняется вокруг него? Свет. Тепло. Пение птиц и ветер в листве.

Затем до него доходит: как здесь мирно.

Он сбрасывает куртку, дышит глубоко, чувствует свои шаги по земле. Вспоминает виртуальный мир Сикандара, неожиданную боль возвращения домой, которую он ощутил там, и думает, что, пожалуй, теперь понимает Эмери чуть лучше.

– Я слышал про призраков, – говорит Алекс. – Мы их увидим?

– Это не призраки, – отвечает Митио. – Здесь нет призраков, только руда. Мы зовем их посетителями, но Эмери никогда не нравилось это название. Она говорит, что посетители не они, а мы. Как бы то ни было, они похожи на людей или животных, но у них нет физических тел, как у нас. Они ведут себя как какая-то форма энергии, которую мы пока еще не понимаем.

– Кто другой сказал бы, что это и есть призраки.

– Что ж, этого я не знаю. Верно, что посетители порой напоминают умерших. Но мы с Эмери видели несколько посетителей, похожих на людей, что жили здесь до эвакуации города и еще живы.

– Они ведь опасны? Я так слышал. Даже если это тот, кого ты знаешь, он может быть враждебным.

– «Враждебный» – неподходящее слово. Обычно они просто бродят без цели, появляются и исчезают из виду очень быстро. Но порой один из них идет прямо на тебя, будто заметил и хочет от тебя что-то. Может, так и есть. А может, им просто любопытно и они не желают нам зла. У меня есть версия о том, кто они.

– Какая?

– Я думаю, они наше творение. Это одичавшие облака.

– В смысле, сбежавшие облака, предположительно мыслящие?

– Это лишь версия. Даже Эмери не верит, что я прав. Но кем бы они ни были, те, что подходят к людям, опасны, даже если не намереваются причинить вред. Нельзя подпускать их к себе близко, даже если они похожи на кого-то, кого знаешь. Одно их прикосновение – и твое сердце может остановиться.

Алекс идет дальше, обдумывая сказанное. Настороженно оглядывается. Он изучал карту, но пока не сориентировался, где находится.

– А Эмери показывала тебе, где наш дом?

– Показывала, – отвечает Митио. – Она была ужасно неорганизованной, ей тяжело давались записи, кроме дневниковых, так что я завел архив. Я помещал туда каждую крупицу информации, которую мы находили, на случай если однажды кто-то сможет увидеть в них систему. Я происхожу из древнего рода одержимых хранителей записей. Собирателей бумаг. Я думал, возможно, однажды нам удастся осмыслить все это, если только в этом есть хоть какой-то смысл. Как бы то ни было, на наших картах мы даем каждому дому имя тех, кто там жил до того, как его оставили. Так что ваш дом называется домом Хьюиттов. Обычным шагом по прямой до него примерно тридцать минут. Мы пойдем в этом направлении, но не обычным шагом и не по прямой.

– Ты провел тут много времени.

– Я начал заниматься этим до того, как место закрыли. Работал здесь летом, когда обогатительная промышленность еще процветала, протаптывал тропы в местном лесу. Уже тогда все становилось странным. Как-то я потерялся на тропе. Я знал ее как свои пять пальцев, но все равно потерялся.

– Надолго?

– На семь дней.

– Боже. Может, это случилось и с Эмери.

Митио качает головой.

– Нет. В этом я уверен. С тех пор мы с ней часто ходили по этим тропам. Что бы ни случилось там тогда, это произошло лишь со мной и только однажды. Никогда больше. Дело в том, что это место порой будто бы реагирует на человека. Загадки, ловушки… Заповедник словно защищает себя, как наше тело, когда в него проникает что-то инородное. Звучит безумно, наверно.

Алекс вспоминает вечер в «Звездной забегаловке».

– Нет, – говорит он. – Вообще-то нет.

Митио останавливается, поднимает руку. Алекс замирает.

Митио делает медленный оборот вокруг себя. Похоже, он приходит к выводу, что все хорошо, и продолжает путь.

– Со временем узнаешь, – говорит он, – что, даже когда что-то здесь прилипает к тебе, или следует за тобой, или изгибается вокруг тебя, все это не про тебя. Вот главная опасность Заповедника – в непонимании этого. Мы приносим с собой свои истории, мы не можем иначе. Кто мы, чего хотим, чего боимся. Потом все, что ты видишь, что происходит, становится частью истории, которую ты рассказываешь себе на протяжении всей своей жизни, о том, кто ты и куда идешь. Легко поверить, будто то, что Заповедник показывает тебе, предназначается именно для тебя, что в нем скрывается послание одному лишь тебе. Тут-то ты и попался. Как бы то ни было, на этих тропах больше нельзя потеряться. Я проверял их недавно, когда искал Эмери, на всякий случай. Не нашел ничего особенного. Я знаю, что с ней случилось что-то другое.

– Как ты выбрался после того, как потерялся?

– Просто вышел. Внезапно я вновь оказался на парковке, с которой уходил. Будто бы тропы просто… закончили со мной.

– И ты продолжил приходить сюда.

– Недолго. Я уехал из города и вернулся в университет. Потом работал какое-то время в Калгари, преподавал в местном университете. Несколько лет назад появилась вакансия в Пайн-Ридже, и я откликнулся на нее. Я занимаюсь исследованием атмосферы, а здесь происходят странности с погодой. Я хотел быть к этому ближе. В свободное время я начал проникать в Заповедник. В основном ночью, что было неимоверной глупостью. Я и сам не знаю, что делал, о чем думал. Затем я встретил твою сестру. Она тоже сюда вернулась.

– Да, но я не понимаю почему. В смысле, я знаю, но все равно не понимаю.

– Могу лишь сказать, что мы оба еще не закончили с этим местом. Или оно не закончило с нами. Эмери все еще нужно было делать здесь что-то, что не собирался делать никто другой. Она попросила меня о помощи. Я согласился.

Алекс отпивает глоток воды и смотрит на часы. Его всепоглощающий ужас вернулся.

– Нам лучше заканчивать с болтовней, – говорит Митио. – Мне надо сосредоточиться на дороге.

Дом возвышается над ними, вырастает из травы, как всплывающий на поверхность кит. Большая часть крыши исчезла или обвалилась внутрь.

Алекс и Митио стоят рядом перед черным провалом, который когда-то был большим эркерным окном.

Верный своему слову, Митио привел их сюда чередой извивающихся тропок, часто останавливаясь и молча наблюдая, прежде чем двинуться снова, не сообщая Алексу, что он, возможно, увидел или почувствовал. На это у них ушло два часа. Митио, казалось, часто слышал что-то, что Алекс не различал, но пока им не встретилось ничего опасного в этой «природоохранной зоне». Внезапные порывы перегретого воздуха, обжигающего плоть. Невидимые узлы давления, порой столь мощного, что ломаются кости. Дыры в памяти, которые спутывают сознание на несколько часов, а может, и навсегда. Алекс не знает, что из этого – лишь интернет-слухи, а что – правда, и начинает гадать, не преувеличена ли опасность, чтобы держать людей подальше отсюда по другой причине, которую так и не раскрывают. Пока они с Митио не увидели ничего такого, что не ожидаешь найти в заброшке. Вдруг все это ложь, думает он. Какая-то безумная игра воображения, в которую нравится играть Митио и Эмери. Какие у него в действительности есть доказательства того, о чем ему рассказывал Митио?

За последний час начал накрапывать дождь. Митио подготовился, что неудивительно, и взял с собой легкие дождевики для них обоих.

На подходе к старому дому Алекса Митио говорит вполголоса:

– Эмери иногда тут ночевала, если задерживалась допоздна и не могла выбраться до темноты. Я искал здесь на днях.

Алекс пытается вообразить, как она остается в руинах их прошлой жизни. Одна, ночью. Речь о его сестре, так что это нетрудно. Он вспоминает разговор, когда они уже переехали из Ривер-Мидоуза. Он только придумал свою первую настолку – «Защитники времени», и Эмери даже пришла на презентацию в магазин игр в центре Ванкувера. После они вместе поели индийской кухни: баттер-чикен, панир-тикка, раджма-чаваль, чур-чур-наан – настоящее пиршество, на которое Эмери набросилась так, словно голодала несколько дней, и которое она без возражений позволила Алексу оплатить. Он завел разговор о доме в Фоксхейвене, о вещах, которые им пришлось бросить там из-за эвакуации: велосипедах, игрушках, памятных вещах, которые, как он решил, он уже никогда не увидит. И тут Эмери сказала ему, что теперь живет в Пайн-Ридже и совершает походы в Ривер-Мидоуз. Она призналась, что уже несколько раз была в «природоохранной зоне» и может найти его вещи, если он хочет. Он скрыл свой шок и попросил ее не беспокоиться об этом. Тогда он даже не вполне поверил ей. Вы проводите первые незабываемые годы своей жизни вместе, потом ваши пути расходятся, и однажды вы снова встречаетесь, думая, что остались прежними, но обнаруживаете, что вы друг для друга – незнакомцы.

– Ты же раньше боялась того дома, – сказал он ей в ресторане, пытаясь вызвать к жизни сестру, которую помнил. – Когда мы только переехали туда, ты каждую ночь звала маму.

– Я была напуганной малышкой, да, – признала она. – Но потом я встретила Девочку-Скелет.

– Девочку-Скелет?

– Не ты один изобретал супергероев, – сказала она и поведала ему историю о том, что случилось с ней той ночью.

И вот он стоит возле Митио перед своим старым домом, глотая слезы. Куда Девочка-Скелет забрала его бесстрашную сестренку на этот раз?

– Мы можем войти? – спрашивает он шепотом.

– Можем, но будь готов уходить быстро. И держись рядом.

Они поднимаются по влажным, осыпающимся бетонным ступеням крыльца. Алекс внезапно чувствует себя неловко рядом с этим человеком, которого в действительности не знает, будто они друг другу чужие и лишь случайно одновременно прибыли на вечеринку.

Дверь обросла ярко-зеленым мхом. Алекс вспоминает, что слышал где-то, что зеленый – единственная длина световой волны, которую растения не могут использовать для выработки энергии, поэтому отражают ее обратно. Мы видим свет, который им не нужен, и думаем, что это цвет жизни. Если бы растения поглощали весь спектр, они бы казались черными. Но, конечно, будь мир таков, никто бы не счел его странным.

– Что Эмери любила делать, когда приходила сюда? – спрашивает Алекс.

– Ждать, – отвечает Митио. – И слушать.

Он не понимает, отвечает ли Митио на вопрос или командует. Решает подчиниться на случай, если это приказ, но очень скоро ему становится трудно стоять тихо. Ему нужно что-то делать. Все это хождение кругами, остановки, ожидание напрягли его, как пружину. Ему хочется оказаться подальше от этого места с его тревожной тишиной. Алекс чувствует жаркий, отчаянный прилив гнева на что-то, на кого-то, а потом понимает, что злится на Эмери. Она отреклась от всего, от всей своей жизни, которая у нее могла быть, лишь бы приходить сюда. Она думала, что это ее ответственность. А теперь сама стала его ответственностью.

Он тянется к ржавому почтовому ящику.

Митио хватает его за запястье и шепчет:

– В последний раз, когда я был здесь, там кто-то жил.

Алекс отступает, думая, что тот, кто свил гнездо в ящике, может выскочить на него, навострив клыки и когти. Ему стыдно за свою реакцию. Он не хочет снова показывать Митио, что боится, так что вытягивает дерзкий указательный палец и жмет на звонок. К своему ужасу, он слышит тихий перезвон где-то в глубине дома.

– Не стоило этого делать, – говорит Митио. Он произносит это, как разочарованный ребенок, и Алекс чувствует, как безумный смешок поднимается из глубин его тела. Он сдерживает его.

– Здесь есть электричество?

– Своего рода, да.

– Что это значит?

Митио не отвечает. Он наклоняется вбок, заглядывает в темноту эркера. Затем прижимается к двери, которая, как кажется Алексу, не открывалась уйму лет.

– Мы можем войти? – шепчет Алекс.

– Пожалуй, безопасно.

Их ведет прыгающий луч фонарика, который держит в руках Митио, и они проходят гостиную с гниющей мебелью. Кухню. Дальний коридор. Вверх по лестнице к спальням на втором этаже.

Открыта только дверь в комнату Эмери. Алекс осторожно входит, пока Митио ждет в коридоре. В нос ему ударяет острый запах гниения. Стены вспучены и перекошены там, где гипсокартон набух от воды. Каркас кровати перевернут, матрас лежит на полу.

– Думаю, здесь она спит, когда остается в доме, – говорит Алекс Митио.

– Похоже на то. Можешь пройти дальше. Думаю, это не опасно.

На письменном столе все еще лежат книги и прочие напоминания о ее прошлой жизни, припорошенные пылью. Банка с песком с пляжа возле их первого дома на побережье. Полка с мелкими мягкими игрушками. Фотография Эмери, сделанная, когда ей было девять, в наряде Красной Шапочки для школьного спектакля. Если она бывала здесь много раз, в этой комнате, получается, что она просто оставила все свои вещи на прежних местах, будто эти напоминания о прошлом больше ничего для нее не значат.

Он проходит по комнате и берет в руки фотографию, рассматривает ее пристально. А затем кладет в рюкзак – для матери.

Митио дает ему время заглянуть в его комнату.

Его собственный стол будто бы отодвинут гораздо дальше от двери, чем он помнит, словно комната расширилась за годы его отсутствия. Он замечает компакт-диск с миксом песен, записанных для девочки из школы, которая ему нравилась. Корри Веласко. Подарок, который он все придерживал у себя, убежденный, что она не может чувствовать к нему то же, что он к ней. А затем безо всякого предупреждения жизнь здесь закончилась, и было уже слишком поздно.

Он уже давно забыл, какие песни записал на этот диск, и внезапно ему стало любопытно вспомнить, каким он был в детстве, куда, как ему казалось, шел.

Медленно, осторожно он шагает по остаткам ковра, затем замирает в середине комнаты. Он уже заметил, что пространство под столом заполнено рваной бумагой с темной дырой в центре, но был слишком погружен в воспоминания, чтобы задуматься об этом. Дрожь проходит по его спине, подсказывая, что прежде знакомое место, где он делал домашку, рисовал комиксы и играл в компьютер, стало чьим-то логовом.

Он ожидал поток ностальгических образов, но это уже не его комната. Это уже вовсе не комната.

Первым всегда поспешает разум, а тело следует за ним и принимает факты.

Спустившись и проверив подвал с озером темной вонючей воды, Алекс и Митио возвращаются на крыльцо. Дождь перестал моросить, небо посветлело, стало голубым и холодным, как айсберг.

Митио утверждал, что здесь нет призраков. Он ошибался.

Алекс вспоминает летний вечер, когда отец включил поливалку на переднем дворе, а сам уселся на ступеньки у входа. Алекс вышел, чтобы отправиться на поиски Эмери, и Бен пригласил его посидеть с ним и поболтать. Алекс знает, что это был не последний раз, когда он общался с отцом, но это последнее его воспоминание о том, как они проводили время вместе.

Он бросает прощальный взгляд на входную дверь, и ему приходит в голову, что именно он закрыл ее много лет назад и ушел. «Когда одна дверь закрывается…» – отец любил эту старую избитую шутку, она ему не надоедала. Алекс понимает, что другая дверь все еще открыта и ждет его. Однажды, где бы он ни оказался, и неважно, как далеко отсюда, ему придется войти в нее.

Алекс с Митио снимают дождевики и потягивают кофе из термоса.

– Когда Эмери сказала мне, что приходит сюда, чтобы спасать животных, – говорит Алекс, – я подумал, что у нее это ненадолго, скоро закончится. В смысле, звери ведь должны в итоге научиться держаться подальше от ловушек.

– Никто из нас не думал, что мы продолжим приходить сюда так долго, – говорит Митио. – Мы полагали, что, когда спасем всех домашних потеряшек и бездомных животных, которые пришли сюда с соседних ферм, все закончится. Мы думали также: дикие звери будут держаться в стороне, инстинкты им помогут. Но этого не случилось. Дикие звери почти исчезли отсюда, а потом, восемь лет назад, еще до того, как мы с Эмери стали приходить сюда, над Заповедником надолго зависло одно одичавшее облако.

– Так ты все-таки видел их здесь.

Митио мягко дует на пар, исходящий от кофе в термосе.

– Поэтому я сюда вернулся. Ученые пытаются восстановить общение с облаками, но все делают неправильно. Уверен, есть способ снова заговорить с ними, если мы поймем, как они видят мир, как воспринимают его, а не будем просто ждать, что они станут нам подчиняться.

– Ты и впрямь веришь, что они… мыслят.

– Можно спорить, что это слово вообще значит. Суть в том, что одинокое облако оставалось над Заповедником неделю, и все это время из него шел дождь, – Митио смотрит на небо. – Мы говорим «идет дождь», не задумываясь, что это значит. А нам, людям, стоит поразмыслить над этим. Что – или кто – вызывает дождь? Как бы то ни было, вскоре после этого облако исчезло, а звери начали возвращаться. Здесь для них опасно, как и для нас, но мы видим, что с каждым годом их все больше.

– Ты знаешь почему?

– Эмери говорит, все оттого, что тут нет или почти нет людей. Я с ней согласен. Когда уходят люди, приходят звери, безопасно тут для них или нет. Мы худшая беда, чем все, что может сделать с ними Заповедник.

– Но ведь они попадают в ловушки и натыкаются на эти… аномалии.

– Верно, и порой погибают. Будь они людьми, мы бы сочли их потери неприемлемыми. Но звери могут принять эти потери и выжить, даже порой расплодиться. И все же ни одно существо не должно страдать из-за того, что мы натворили. Поэтому мы приходим сюда. Если есть малейший шанс спасти хоть кого-то, мы это сделаем.

Алекс вспоминает лису. Как он поднял палку и опустил ее на череп животного. С первым ударом, слишком неуверенным, лиса слегка вздрогнула, может, даже взвизгнула, Алекс не помнит. Спустя секунду от второго удара ее взор затуманился, будто она погрузилась в мечтательную дремоту. После пятого или шестого удара была кровь. Много. Шея обмякла, лапы подогнулись, насколько позволяла ловушка, и лиса перестала существовать. То, что делало ее лисой, утекло, исчезло где-то, растворилось в пустоте. Это был просто труп.

Он гадает, не этот ли случай показал Эмери ее путь в жизни. Поступок, который он совершил в тот день с легкостью и даже готовностью, мог привести его сюда, в этот момент. К тому, что его сестра застряла, словно лисица, неспособная убежать, потому что он подвел ее – подвел их обоих. Он гадает, рассказала ли она Митио о том дне.

– Я прочел кое-что в дневнике Эмери, – говорит он. – Что-то насчет птиц – сорок, они производят звуки, которые она никогда не слышала прежде. И она пыталась говорить с ними.

– У нее была идея, – говорит Митио, и Алекс замечает глагол в прошедшем времени. Митио, похоже, тоже это заметил. Он моргает и колеблется, прежде чем продолжить. – Она уверена, что птицы придумывают новые способы общаться друг с другом. Новые звуки. Новые действия. Это не просто случайная мутация или вроде того. Это культурное. Новые слова, утверждает она, передаются через поколения. Новые мысли. И это происходит из-за того, что птицам приходится адаптироваться к трудностям, которые создают им люди. Их речь, если так можно выразиться, становится более изощренной, чтобы помочь им справиться со здешними опасностями. Они учатся передавать новые идеи. Даже между видами.

– Разные виды говорят друг с другом? Не знаю, что и думать.

– Звери всегда это делали, но наука лишь недавно сумела это разглядеть. Прими это. В смысле, если мы научились общаться с гориллами и попугаями, почему другие звери не могут говорить друг с другом? Мы считаем себя единственными животными, обладающими речью, говорит Эмери, но именно наша нескончаемая болтовня мешает нам услышать остальных. А теперь это поведение усиливается. Здесь и в других местах, которые превратили в запретные зоны. Это происходит там, где животные пребывают в сильном стрессе – из-за нас. В дневниках Эмери много указаний на это. Она даже начала использовать символы наподобие нотной грамоты для различных вокализаций и новых па, которые появились у птиц.

– Она рассказала об этом кому-то? В смысле, ученым. Есть же люди, которые захотят об этом узнать.

– Некоторые уже знают. Ученые подали петицию правительству: позволить им посещать Заповедник для полевых исследований. Мы приводили сюда несколько человек, тайно. Никто не подтвердил то, что говорила Эмери. Пока нет.

Оба понимают, что пора идти дальше. На краю подъездной дорожки к дому они останавливаются, пока Митио осматривается. Алекс оглядывается. Он полагает, что больше никогда сюда не вернется. Но кто знает? Он воображает, как вновь заселяется в этот дом, живет здесь. Дом в центре собственного маленького смертоносного королевства, скрытый от остальных людей, где он может изобретать игры о своем прошлом, в которые никто никогда не сыграет.

– Мы сделаем круг по городу, а потом двинемся на северо-восток, – говорит Митио. – Можем переночевать в доме, который, как я знаю, безопасен. Завтра утром выйдем с другой стороны от входа, и водитель подберет нас у забора.

Улица мягко изгибается и ведет вверх, Алекс это помнит. Развалина без крыши была домом Хендерсонов. А пышная резиденция Флигеров, как отец насмешливо ее называл, уже не выглядит столь величественной. Дальше по улице едва заметный среди листвы дом, где жили Веласко. Мать, Рейна, порой заглядывала к ним и справлялась, как там Эмери. Алекс часто приходил к ним или приезжал на велосипеде, высматривал Корри, надеялся поговорить с ней. Часто вечерами, глядя в их окно, он видел, как ее младший братик усердно склоняется над пианино. Алекс пытается вспомнить имя мальчика, но затем понимает, что тот уже взрослый.

Они сворачивают с улицы – Митио находит едва заметную тропинку в лес. Та приводит их к другой дороге, пошире – как предполагает Алекс, к старому главному шоссе, которое проходило сквозь Ривер-Мидоуз. Асфальт блестит после недавней мороси. От него поднимаются легкие завитки пара.

Пройдя еще немного, Митио останавливается. Алекс брел, повесив голову, перебирая воспоминания и забывая сверяться с ощущениями или окружением. Он оглядывается и видит, что Митио стоит тихо, осматриваясь, как он часто делает в этом месте.

На обочине лежит скоростной катер, его корпус потрескался и облупился.

Алекс гадает, который час. Примерно после полудня, наверно. Он удерживается от того, чтобы вынуть телефон.

– Где мы? – спрашивает он, а затем узнает здание. Оно почти скрыто за деревьями и молодой порослью, а большой крутящийся знак упал со столба в высокую траву на обочине, но форма постройки впечаталась в его память. Это «Звездная забегаловка».

Рядом с ней все еще стоит билборд, который он заметил в вечер их приезда в город, но рекламы «Нортфайр» на нем уже давно нет. Поперек выцветшей, порванной бумаги кто-то написал краской из баллончика большими красными буквами: «НАСИЛЬНИКИ ПЛАНЕТЫ».

Алекс смотрит через дорогу на темную стену зелени. Если мотель «Сонный медвежонок» еще стоит спустя все эти годы, он где-то в глубине.

– Мы можем поискать в закусочной? – спрашивает Алекс.

– Не лучшая мысль. Прямо сейчас это одна из горячих точек.

– Прямо сейчас?

– Аномалии – самые нестабильные зоны… Они не всегда остаются на одном месте. Они растут и съеживаются, возникают там, где их не было прежде. Мы не знаем почему. Думаю, когда мы потревожили это место, что-то утекло наружу. То, краев чего мы никогда не увидим, и оно проходит по миру, сквозь нас, у него своя цель, своя хронология. Это происходит повсюду, но в Заповеднике мы видим это ярче, потому что здесь наша хрупкая реальность стерлась до дыр. Может, для того, что проходит сквозь мир, аномалии – это мы: краткие вспышки, рассогласования, которые возникают и исчезают безо всякого смысла. А может, эта штука и вовсе не знает, что мы здесь.

Алекс не нашелся, что ответить.

– Эмери недавно предупреждала меня о закусочной, – говорит Митио. – Она сказала, что, если проведешь там несколько минут, получишь головную боль, которая на три дня сделает тебя развалиной.

– Так значит, там ее точно нет.

– Можем проверить, но сомневаюсь. Она никогда не находила животных в этом месте. Они тоже его избегают. Обычно они осторожнее нас. Давай подойдем к двери. Оттуда будет видно.

Алекс переходит через дорогу вслед за Митио, подходит к парковке возле «Звездной забегаловки». Широкие окна ресторана не разбиты, но потемнели от грязи, двери распахнуты настежь, перекошены, стекол в них нет. Митио и Алекс встают у входа и смотрят внутрь. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Откуда-то изнутри доносится слабый звук, напоминающий шипение радио между станциями – сплошные помехи.

– Что это? – спрашивает Алекс.

– Что бы то ни было, Эмери говорит, именно это вызывает головную боль.

Алекс прислушивается. Зовет сестру по имени. Зовет снова, на этот раз громче. Нет ответа.

Он закрывает глаза, пораженный воспоминанием о том, что всегда считал последним вечером своего детства. Он пришел домой после того, что сделал с лисой, спрятал забрызганную кровью майку в дальний угол шкафа, чтобы безопасно избавиться от нее позже. А потом полицейские возле их двери говорят им, что Бен Хьюитт погиб вместе с несколькими другими работниками на обогатительном комбинате. Говорят им – мягко, но не оставляя возможности для спора, что им придется собрать необходимые вещи немедленно и добраться до аварийного укрытия на хоккейном стадионе. На Обогатительном комбинате № 2 произошел взрыв и утечка загрязняющих веществ, которую пока не устранили, так что для общей безопасности город временно эвакуируют. Они делали, что им велели, одеревеневшие от ужаса, как и их соседи, как и все остальные, не веря до конца, что это происходит. Только позже, живя в мотеле в Пайн-Ридже, мать Алекса по телефону узнала подробности от кого-то в больнице. Отец стоял на мостике рядом с вентиляционной трубой, когда произошел взрыв. Лопнувший клапан сброса давления ударил его в висок, и он упал с высоты третьего этажа.

Поворачиваешь за угол, и то, что должно быть чьей-то чужой жизнью, становится твоей собственной.

Алекс уже давно понял, почему он создает иные миры, почему изобретает правила, по которым эти миры работают, а затем позволяет играть в них. В мире должен быть порядок, что-то должно стоять за случайными событиями, которые привели его с семьей в этот город, направили его сестру по странному пути, убили его отца. Мирки, в которых все происходит по правилам, так и не дали Алексу ответа. А это место может его дать.

Он открывает глаза.

– Я вхожу, – говорит он.

– Дай сначала проверить.

– Нет, я должен сделать это сам.

Он шагает через порог, останавливается, дает глазам привыкнуть к сумеркам. Разбитый и грязный кафель на полу, пошедший волнами и впадинами, припорошенный сухой листвой, в маслянистых лужах, осколках стекла, которые хрустят под подошвами. Снова острая вонь гниения. Где-то медленно капает вода – протекает крыша, и там, где капли падают на пол, растет кольцо ярко-зеленого мха, похожего на тропический остров. Мертвые американские знаменитости в рамках на стенах выцвели до бледных теней.

Вот он. Столик, где Алекс сидел с сестрой и родителями, и никто из них не подозревал, чтоґ столкнет их с накатанной колеи их жизни.

Алекс шагает к столу, из-под новеньких походных ботинок доносится хруст разбитого стекла. Алекс останавливается у стола, а потом садится на скамью лицом к стойке – на то самое место, где, как он помнит, он сидел много лет назад. Кажется, что этих лет не было вовсе.

Он позволяет взгляду задержаться на столике через пролет, где Клэр Фоли грызла ногти, угрюмая и одинокая.

И Эмери. Она сидела рядом с ним, ковырялась в еде. Затем рябь прошла сквозь их жизни, и в следующий миг, когда он оглянулся, сестра уже забилась в уголок, лбом прислонившись к стеклу, закрыв глаза.

Все, что они потеряли.

Может, то, что они пережили в закусочной в тот вечер, не имело никакого отношения к Клэр. Может, они оба просто оказались рядом и то, что он почувствовал, было предвкушением этого момента, прямо сейчас. Когда он снова сидит за этим столом в «Звездной забегаловке», а отец давно мертв и сестра пропала без следа.

Он поворачивается, чтобы взглянуть в уголок, где сидела Эмери. Спустя мгновение Алекс понимает, что на потрескавшемся бежевом виниловом сиденье нет пыли, которая покрывает все остальные поверхности. И бледный, похожий на пепел слой на столе тоже нарушен. Вместо него тут чистое пространство, похожее на полукруг, который оставляют дворники на грязном ветровом стекле автомобиля – там, где рукой или локтем протерли пыль.

Кто-то сидел здесь совсем недавно.

Он уже собирается позвать Митио, но сдерживается. Вместо этого пододвигается на место Эмери. Тут же статическое шипение исчезает. Он погружен в абсолютную тишину, от которой перехватывает дыхание.

Клэр была здесь. И Эмери тоже. Много лет назад. Может, мгновения назад. Что привело ее сюда снова?

Он все перепутал. Он никогда этого не понимал. Это не Эмери сидела рядом с ним. Это он сидел возле Эмери.

Теперь он это видит. Что бы ни случилось тем вечером, это не имело никакого отношения к нему. Он был только наблюдателем.

Алекс осторожно выскальзывает из-за стола и подходит к двери. Щурится от внезапного луча света.

– Эмери была здесь, – говорит он Митио. – Она была в закусочной.

– Откуда ты знаешь?

Острый приступ боли простреливает Алексу правый висок – первое предвестие мигрени, о которой Митио его предупреждал. Алекс рассказывает про следы, найденные в пыли.

Митио задумывается.

– Я посмотрю.

Заходит внутрь и спустя минуту возвращается.

– Ты прав. Кто-то сидел там недавно. Я обнаружил пару следов, которые могли оставить ее ботинки. Трудно сказать наверняка, как и о том, куда она пошла после, если это была она. Я обойду вокруг здания на случай, если она оставила иные следы или какие-то вещи. Ты побудь здесь. Это может быть непросто.

– Что это значит?

– Просто лучше тебе остаться здесь. Я имею в виду прямо здесь. Не броди тут.

– Я и не собирался.

– Я вернусь как можно быстрее.

Шагая медленно и осторожно, как обычно, Митио вскоре скрывается из виду за углом здания.

Алекс осматривает улицу. Что-то через дорогу притягивает его взгляд снова и снова, еще до того, как он понимает, что увидел. Алекс ищет, пока сердце бешено колотится, и находит: на ветке высокой сосны, почти незаметная на фоне красновато-серой коры, за ним наблюдает сова. Ему незнаком этот вид, но она очень крупная, с пушистыми ушами, ее оперение почти идеально сливается с деревом. Он заметил ее лишь из-за глаз – желтых, неподвижных, пронзительных. Когда ему приходит в голову, что это первое животное, которое он видит с тех пор, как они вошли в Заповедник, сова снимается с насеста и улетает над кронами деревьев, исчезая из виду.

Алекс замечает, как пересохло у него во рту, и отхлебывает воду из бутылки. Смотрит на часы, не понимая, как долго он стоит здесь с тех пор, как Митио ушел. Возникает паника, но он успокаивает ее, делая несколько медленных, глубоких вдохов, считая, как его научил психолог несколько лет назад, когда у него внезапно и необъяснимо начались приступы панических атак.

Страх утихает, но Алекс невольно гадает, не случилось ли чего с Митио. Что-то, должно быть, пошло не так, и теперь он здесь сам по себе, не имея ни малейшего представления, как выбраться.

«Мне не справиться в одиночку», – сказал он Митио при первой встрече.

«Почему не справиться?» – спрашивает он себя теперь. Эмери справлялась. Справляется.

Ему нужно двигаться, делать что-то, не стоять так беспомощно. Он может обыскать парковку в поисках подсказок. Алекс делает пару шагов и слышит шорох поблизости. Митио выходит из кустов с другой стороны закусочной.

– Долго ты, – говорит Алекс, одновременно радуясь и злясь. – Нашел что-нибудь?

Митио качает головой.

– Только несколько следов на земле, но я не уверен, что они ее. – Он пристально смотрит на Алекса. – Что-то случилось, пока меня не было?

– Нет. В общем-то, нет. Видел сову.

– Где?

Алекс показывает.

– Она улетела туда. Испугала меня, вот и все. Я не очень-то умею ждать.

– Здесь к такому привыкаешь.

– Наверно. Куда пойдем теперь?

Он замечает, что Митио смотрит мимо него. Оборачивается.

Два человека идут к ним по дороге. Мужчина и женщина. У мужчины через плечо висит винтовка.

– Это… – начинает он.

– Говорить буду я, – бормочет Митио.

Пара останавливается примерно в десяти метрах от них. Мужчина бородат. На нем охотничья куртка и джинсы, рабочие ботинки. На поясе большой нож в ножнах. Женщина одета так же, ее седеющие волосы собраны сзади в хвостик. Им обоим под пятьдесят, прикидывает Алекс. Мужчина улыбается, но женщина смотрит с прищуром.

– Вот так сюрприз, – говорит мужчина Митио, его взгляд бегает от Алекса к его спутнику. – Я думал, вы покончили с этим местом, профессор Амано. Я думал, вы одумались и убрались отсюда насовсем. И вообще, разве вам не положено преподавать в это время года?

Он говорит обыденно, но Алекс чувствует, что Митио напрягся, и готовится к любому повороту разговора.

– Мы уже уходим, – говорит Митио.

– Неужели? Забавно, я помню, вы то же самое сказали в последний раз, когда мы столкнулись здесь с вами. Помните тот день?

– Помню.

– Вот и славно. А то я подумал, вы забыли. Ведь мне казалось, мы поняли друг друга в тот день. Или я ошибся?

Митио молчит.

– А кто этот ваш друг?

– Мы уходим прямо сейчас, – говорит Митио. – Всё в вашем распоряжении.

Женщина фыркает.

– Я спросил вас, кто ваш друг, – говорит мужчина, все еще улыбаясь. – Было бы вежливо представить нас.

Митио не отвечает, и Алекс делает шаг вперед.

– Мы ищем кое-кого, – говорит он. Митио напрягается рядом с ним. – Меня зовут Алекс Хьюитт. Эмери, моя сестра, пришла сюда пару недель назад, и с тех пор мы не получали вестей от нее. Может, вы ее видели?

Мужчина и женщина переглядываются.

– Мы ее знаем, – говорит женщина. – Но мы ее не видели. Лучше всего будет, если вы развернетесь и уйдете отсюда немедленно.

– Погоди минутку, Джин, – говорит мужчина. – Знаешь, я вижу тут возможность. Для всех нас. Алекс, так ведь вас зовут? Алекс, вы ищете сестру, а нам нужно попасть кое-куда. Мы можем идти вместе, приглядывать друг за другом. Ваш друг Митио очень хорошо знает местность, в конце концов. Лучше, чем кто бы то ни было, так говорят.

– Им здесь не место, – говорит женщина.

– Ну так мы сможем убедить их в этом. По-настоящему донести до них эту мысль. Что скажете, Алекс?

– Брат Эмери никогда не бывал здесь прежде, – осторожно говорит Митио. – Мы закончили поиски, и на мне лежит ответственность безопасно вывести его из Заповедника.

– Не называй его так, – говорит женщина, тряся головой. – Это не заповедник. Ты понятия не имеешь, что это.

– Может, и нет, – говорит мужчина, пожав плечами. – Но они не обязаны понимать то, что мы делаем, для того, чтобы помочь нам.

– Вы ищете путь к сгоревшему сараю, – произносит Митио тихо. – Если хотите идти туда, это ваш выбор. Не втягивайте нас в это. Мы здесь закончили, вы нас больше не увидите.

Мужчина вздыхает.

– Да, мне бы очень хотелось вам поверить, – говорит он. – Но дело в том, что я прекрасно понимаю: вы намерены продолжить поиски, когда исчезнете из виду. Вам стоит пересмотреть свое решение, профессор. Я думал, вы меня поняли, даже несмотря на то, что ваша подруга Эмери не согласилась. Мы решаем, что здесь происходит. Мы создаем правила, а не вы. Вы думали, мы пошутили насчет этого?

Митио медленно качает головой.

– Мы с Джин идем к сгоревшему сараю, нам пригодится проводник, и вот он вы. Когда мы закончим с тем, что нам нужно сделать, мы сопроводим вас до забора. И кто знает, может, мы найдем Эмери тоже, и она присоединится к нам.

Алекс кожей чувствует ярость Митио, словно какое-то излучение. Он тоже зол и напуган. Он вспоминает про пистолет, незаряженный, засунутый в кобуру на дне рюкзака. Вне доступа.

Он пытался, ради матери. Она не может ждать от него ничего сверх этого. Но затем он вспоминает лису. Ее кровь на его майке, ботинках, голых ветках сосны. Ошеломленное выражение лица его сестры, когда он подошел к ней после того, как закончил.

Он осторожно поднимает руки, показывая, что не представляет собой угрозы, и делает медленный шаг вперед.

– Я пойду с вами, – говорит он мужчине, затем поворачивается к Митио. – Я не готов пока уходить. Я еще здесь не закончил.

Митио смотрит на него.

– Это ошибка, – бормочет он. – Но ладно. Мы все пойдем.

– Так-то лучше, – говорит мужчина, просветлев. – Вы сможете продолжить поиски сестры, мистер Хьюитт, а профессор – присматривать за всеми нами. По мне, так всем польза.

Митио закидывает на плечо рюкзак, не оглядываясь на Алекса, и идет вперед. Алекс следует за ним, мужчина и женщина замыкают шествие.

Клэр

Официальные языки острова: английский, нидерландский, португальский, атланский. Значительная часть населения – азиаты, в основном потомки китайских и японских рабочих, в XIX веке они под британским правлением восстанавливали древнюю систему каналов и построили Кольцевую железную дорогу.

Во время раскопок для этого проекта была обнаружена царская гробница с четырьмя тысячами мумифицированных лошадей в позе галопа – знаменитые Кобылы Амфитриты, теперь они выставлены в Музее океана.

Пожалуй, самая загадочная из сохранившихся реликвий древнего искусства была найдена при строительстве штормовой дамбы в гавани Астерии: десятиметровая скульптура с головой быка и телом обнаженной женщины, держащей в руках топор. Прозванная Минотавршей, теперь она стоит в Национальном музее древностей. Обрывки стихов, обнаруженные на стеле, которую тоже подняли со дна гавани, относятся к Минотаврше и лабиринту, где живет голодное чудовище. Была ли женщина-бык тем самым чудовищем или победительницей, пробравшейся в лабиринт и уничтожившей зверя, остается загадкой.

«Жди, – пришло сообщение. – Скоро».

Отлично. С этим она справится. У нее уйма работы по обновлению путеводителя, и она может присматривать за журавлем и обдумывать возможности. Разве что контрабандисты хотят, чтобы она сидела тихо, потому что операция окончательно провалена и ею решили пожертвовать. Она не может назвать никого из тех, кто послал ее сюда, – только клички. Возможно, они решили списать убытки. За счет нее.

Нет. Это все остров, пластырь, две неудачи подряд. Она падает в постель, внезапно сознавая, что последние два часа повышенной бдительности ее истощили. Ей бы тоже хотелось залезть в гнездо и свернуться там калачиком на недельку. Или на год.

Уверенный стук в дверь, и она вновь на ногах.

Это помощник управляющего гостиницей в сопровождении мрачноликого, седеющего пожилого мужчины в мокрой от дождя бледно-зеленой форме. Он называет себя инспектором национальной природоохранной службы.

Клэр спокойно отмечает, как колотится ее сердце, легкий пот проступает на затылке. Все уже не так, как в вечер прибытия: она вновь смотрит в бездну, но на этот раз та ей знакома, почти уютна. Клэр бывала в такой ситуации достаточно часто.

– Не могли бы вы уделить нам минутку? – спрашивает помощник управляющего вполголоса, будто в вопросе есть что-то неприличное.

Она отходит в сторону и впускает их. От промокшей одежды инспектора веет влажным холодом с улицы, и в комнате становится прохладнее.

– Один из работников гостиницы сообщил нам, что здесь может находиться… – начинает помощник управляющего и останавливается как вкопанный при виде птицы. Инспектор вроде бы тоже ошеломлен до остолбенения, но затем быстро пересекает комнату и падает на одно колено перед окном.

– Она здесь, – выдыхает он, и стекло от его дыхания запотевает. – Она и впрямь здесь.

Карманным фотоаппаратом инспектор снимает птицу в гнезде, затем яростно строчит что-то в потрепанном блокноте.

– Вы знаете, кто это? – спрашивает инспектора помощник управляющего, держась подальше от окна. Тот называет вид, который Клэр определила сама. Ее догадка была верна. Это и впрямь курочка с золотым яичком.

– А второго не было? – спрашивает инспектор Клэр. – Второй журавль не помогал строить гнездо? Не навещал ее?

Клэр качает головой.

– Второго не видела. Я уходила утром, но нет, думаю, птица одна.

Инспектор трет седой подбородок. Не может глаз отвести от птицы.

– Видимо, что-то случилось с ее партнером, – бормочет он. – Это плохо. Если она одна высиживает птенцов, это никуда не годится. Да еще и в таком месте. Почему здесь?

Он поворачивается к помощнику управляющего.

– Мы не можем пока перемещать ее. Она должна оставаться здесь.

– Мы будем счастливы предоставить вам другой номер, мэм, – обращается к Клэр помощник управляющего.

Только потом Клэр понимает, что это был поворотный момент, даже если в то самое мгновение она об этом не подозревала.

– Нет, спасибо, – говорит она. – Мне здесь комфортно. – Она ведь по легенде писательница, ищет новые и удивительные истории, чтобы рассказывать о странах, которые посещает. Она ни за что не упустила бы такую возможность. Клэр смотрит на инспектора и добавляет, пожав плечами: – Я тоже не люблю, когда меня перемещают.

Он холодно изучает ее, словно выискивая какой-то непоправимый изъян в ее характере, который позволил бы отказать ей.

– Мне нужно поговорить с начальством, – произносит он наконец. – Вы не должны тревожить ее в мое отсутствие. Вам это ясно?

– Я не приближаюсь к ней.

– Никакого шума. Музыки. Вечеринок.

– Я приехала сюда не вечеринки устраивать.

Инспектор смотрит на темнеющее небо. Вновь приближается буря.

– И свет выключите, – добавляет он. – Я вернусь очень скоро.

Это предостережение, понимает Клэр, а не ободрение.

Ей нужно подготовиться на случай внезапного отъезда, и она начинает паковать ручную кладь. Собирая косметику из ванной, она закатывает рукав и смотрит на пластырь в зеркало.

Он исчез. Только голая кожа, ничем не примечательная, без отметин или следов когда-то налепленного пластыря. Значит ли это, что он отвалился – намного раньше предписанного – или он наконец завершил процесс растворения в ней, становления ею?

У нее нет времени отвлекаться на это. Ручная кладь упакована, и она спрашивает себя: «Зачем ждать? Действуй на опережение». У нее все еще есть шанс бежать и оставаться свободной хотя бы какое-то время, даже если это значит, что она разорвет связь с людьми, которые послали ее сюда. А может, и вовсе покончит с этим делом.

Клэр уже направляется к двери и в последний раз оглядывается на журавля. К ее удивлению, птица подняла голову и следит за ней. Клэр замирает. По крайней мере, ей кажется, что птица следит за ней. Трудно понять, что та видит сквозь стекло, но Клэр не покидает ощущение, что журавль знает о ее присутствии, о том, что она собирается сделать, и с интересом наблюдает, доведет ли она это до конца.

Клэр видит свои руки над клавишами пианино много лет назад. Слышит голос матери у себя над ухом.

Не спеши, Клэр. Когда будешь готова.

Она ставит ручную кладь у двери и возвращается за письменный стол.

Позднее снова стучат, мягко, но официально, демонстрируя лишь намек на нежелание потревожить, сообщая Клэр, что этот человек пришел не арестовывать ее.

Вернулся помощник управляющего с инспектором природоохраны.

– Мой отдел устроится здесь рано утром, – объявляет инспектор, убедившись, что с журавлем ничего не случилось. – Туда-сюда будут ходить люди. Вы должны понять, что это крайне редкое событие. Драгоценный, единственный шанс. Для всей страны. Место, где она выбрала свить гнездо, тот факт, что партнер бросил ее или погиб, – все это делает птицу крайне уязвимой. Это очень рискованно, а вы ведете себя так, будто у вас есть какое-то право…

– Поэтому, – перебивает его помощник управляющего, – мы считаем, что лучше найти вам другой номер. Для вашего же удобства и уединения. За полцены в качестве компенсации за неудобства, и мы хотели бы предложить вам завтра ужин в нашем ресторане за счет гостиницы.

Он знает, что она работает на издательство, где выходят путеводители. Клэр улыбается и качает головой.

– Я останусь, – говорит она. Она почти чувствует это физически: гудящий рой вот-вот слетится в этот гостиничный номер и вновь выскользнет наружу. Алгоритмы, истории поиска, серверы, извлечение данных – уйма информации отовсюду, распространяющейся везде, вне ее контроля. Но ведь это событие уже давно вышло из-под ее контроля.

Инспектор смеется.

– Но зачем? Поскольку она сейчас высиживает яйцо, ее нельзя перемещать минимум три недели. За все это время вы мало что увидите. Это бессмысленно.

– Я остаюсь, – повторяет Клэр.

– Это неприемлемо, – говорит он, глядя мимо Клэр на стену позади нее.

– Я понимаю, как это важно, потому что для меня это важно тоже, – говорит Клэр, указывая на заметки и бумаги, разбросанные по столу. – Люди со всей планеты захотят знать об этом, и я смогу им об этом рассказать.

– Вы не выложите это в интернет, – говорит инспектор. – Меньше всего нам в этой ситуации нужна огласка.

– Я не сказала, что собираюсь…

– Этому не бывать, – инспектор поворачивается к помощнику управляющего. – Разве в вашей гостинице нет правил на случай, если в номере небезопасно находиться?

– Ах, что ж, может, и есть… – помощник управляющего заикается.

Клэр смеется.

– Почему это здесь для меня небезопасно?

– Для нее, – рычит инспектор. Он трет небритый подбородок, бормочет что-то на своем языке, затем произносит: – Полагаю, мэм, вам стоит подготовиться к отъезду.

Я готова, – думает она. – Всю свою жизнь.

На рассвете у ее двери возникает другой сотрудник природоохраны, аккуратно стриженный и изящно одетый молодой человек с двумя младшими коллегами. Клэр только что допила утренний кофе. Она готова. Она чувствует себя спокойнее и увереннее, чем во все дни пребывания на острове. И даже до острова.

– Вы можете оставаться здесь сколько пожелаете, – сообщает ей новый сотрудник, поклонившись. – Мы постараемся как можно меньше докучать вам и Посланнице. Все улажено.

– Посланнице?

– Журавлю.

– Очень мило с вашей стороны, – говорит Клэр. – Спасибо.

– Благодарить надо не меня. Это Арахант позволил.

– Вы про…

– Святейшего. Ему поведали, что происходит, и он сказал: раз Посланница прилетела сюда, к вашему номеру, значит, это чудесное событие предназначено не только нам, народу, но и вам тоже, почетному гостю нашей страны. Так что он хочет, чтобы вы остались.

Она замирает, но в каком-то ином измерении чувствует, что движется с бешеной скоростью. Теперь пути назад нет. Бежать уже поздно. Что бы ни случилось, она должна помнить, что всегда была для своих работодателей лишь расходным материалом. Когда все закончится, она может на себе ощутить, что значит «расходный материал».

– Что ж, прошу, поблагодарите от меня Араханта. Это очень щедро с его стороны.

– Вы сможете поблагодарить его сами, мэм. Святейший придет сюда посмотреть на Посланницу.

Юный сотрудник природоохраны с коллегами быстро оглядывают журавля, делают фото и пишут заметки, все это время тихо, но восторженно говоря по телефону, порой по-английски, но чаще на своем мягком, шипящем языке. Один из них просит разрешения сфотографировать Клэр. Она отказывается.

– Я ведь тут ни при чем, – бормочет она, удивленно отмечая, что краснеет.

Перед уходом они сообщают, что Арахант посетит Клэр позже в течение дня. Они сожалеют, что не могут сказать точнее. Ежедневное расписание Араханта – тщательно охраняемая тайна. Когда сотрудники природоохраны уходят, их юный предводитель кланяется Клэр с порога.

Самая распространенная религия – эсхафани («исчезновение», или буквально «задувание свечи»), она тайно передавалась через века от изначальных обитателей острова, которые поклонялись богу моря, хотя в ней также присутствуют синкретичные элементы христианства, ислама и буддизма. Главный догмат веры утверждает, что все явления – это волны в нескончаемом океане Вселенной. Как волны, каждый из нас на краткий миг возникает в жизни и сознании, а затем вновь погружается в глубины океана, вечного и безбрежного.

Духовный лидер зовется Арахантом («раскрывающим скрытое»), ему поклоняются миллионы как реинкарнации духа божественной мудрости.

Позже днем пришла женщина средних лет в шафранно-желтом одеянии. Ее голова была выбрита налысо.

– Меня послал Святейший, – сообщает она Клэр, – для подготовки визита, который он хотел бы нанести через час. Если вам это будет удобно.

Ее зовут Алала. Она секретарь Араханта по работе с общественностью. Что-то в ее нездешней умиротворенности, а может, в ее пристальном, твердом взгляде включает в Клэр внутреннюю тревогу. Миг – и она готова к драке или бегству. Затем в дело вступает старая привычка, и спустя три глубоких вдоха Клэр погружается в состояние расслабленной бдительности.

– Святейшего следует приветствовать поклоном, – продолжает женщина, – хотя можете и пожать ему руку, если хотите. Нет жестких требований, кроме правил вежливости: ждать, когда он заговорит с вами первым.

– Как мне его называть? – спрашивает Клэр. – В смысле, как мне к нему обращаться?

Глаза женщины вспыхивают, как и глаза юного сотрудника природоохраны.

– Он реинкарнация чистого света, который пронизывает эту Вселенную, и Араханта всегда называют «ваше святейшество».

– Ваше святейшество. Разумеется.

Она не хотела прозвучать так скептично – это не сочетается с ее легендой. В своем блоге на сайте издательства, которое печатает путеводители, она описывает загадочность посещаемых ею мест в ярком, пылком повествовании. Этот голос совсем не похож на ее собственный, но он служит ее интересам – создает ей репутацию романтичной особы. Кто заподозрит ту, что так пишет, в том, что она делает?

Женщина спрашивает, и ее глаза все еще сверкают, можно ли ей перед уходом увидеть Посланницу. Клэр приглашает ее войти. После нескольких мгновений молчаливого наблюдения за журавлем в гнезде женщина отворачивается от окна, глядит мрачно и напряженно, будто вид птицы взвалил на ее плечи тяжелую ношу.

– Я не знала, что она столь прекрасна, – говорит она. – Я не знала… – она замолкает, ее глаза влажны от слез.

– Она и впрямь нечто, – соглашается Клэр.

Женщина натянуто улыбается ей. В ее глазах Клэр – туристка, невежественная иностранка, как и все остальные. Пусть так и думает.

– Я сообщу его святейшеству, что он может нанести визит.

Клэр-Медвежонок,

надеюсь, тебе понравится подарок, который пришел с письмом. Я знаю, он похож на обычный осколок круглого камня, но на разбитой грани, если присмотришься повнимательнее, ты увидишь тоненькую, с волосок, полоску зелени, которая пересекает темно-серую породу. Эта зеленая линия – живая, это особый вид лишайника, который называется «криптоэндолит».

Я нашел камень здесь, на станции, в главной лаборатории. У меня есть правило: не увозить образцы из мест, которые посещаю, но я пренебрег им на этот раз, потому что камень, как мне сказали, лежал на подоконнике станции уже много лет, и никто не возражал против того, чтобы я его взял.

Ты, возможно, гадаешь, чем я здесь занимаюсь целыми днями. Ну, я брожу вокруг, изучаю растения, лишайники, мхи, измеряю их и отмечаю, где я их нашел, и одновременно посматриваю, нет ли поблизости белых медведей. Вечерами я общаюсь с другими исследователями. Мы играем в шахматы, покер, нарды и смотрим старые видеокассеты с хоккейными матчами и комедийными шоу. Хорошо, что тут есть другие люди, но порой все равно бывает очень одиноко. Всякий раз, проходя мимо подоконника, я видел этот камень, кусочек жизни в бесконечной серости тундры за окном. И всегда вспоминал о тебе. Я очень скучаю по тебе, тыковка.

Итак, наука: лишайники – это симбиотические колонии, сформированные бактериями и водорослями. Но этот лишайник немного отличается от остальных: он живет внутри камней.

Поразительно, как жизнь может высекать себе нишу даже в самых жестоких условиях. Криптоэндолит растет прямо под полупрозрачной поверхностью камня, там, где хватает света и влажности для фотосинтеза. Когда климат меняется к худшему, колония впадает в анабиоз, буквально замирает, порой на сотни лет, пока условия не становятся снова благоприятными для жизни и роста.

Теперь мы считаем, что именно так жизнь на Земле выживала первые миллиарды лет своего существования. Спрятавшись на дне моря в гидротермальных источниках, вдали от ядовитой атмосферы на поверхности, первые живые колонии клеток все ждали и ждали – целую вечность, пока условия изменятся настолько, чтобы они смогли распространиться и заполнить планету – и однажды эволюционировать в нас.

Заботиться о криптоэндолите просто. Положи его на тумбочку у кровати или на книжную полку. Он будет вытягивать влагу из воздуха. У камня гораздо больше терпения, чем у меня. Мне не терпится увидеть тебя снова.

Поцелуй за меня маму.

Люблю, папа

Раньше она брала письмо с собой в путешествия, пока оно не стало слишком мягким и протертым, оттого что она разворачивала и перечитывала его так часто. Как бы то ни было, она знает содержание наизусть. Она брала с собой и камень. Подносила его к свету, смотрела на тонкую изумрудную линию, думала о том, как далеко забрался этот лишайник. Как и она, он далеко от дома, но пока жив, пока держится. У него есть все, что ему нужно. Затем однажды она запаковала камень и письмо вместе с остальными своими вещами. В ее работе нельзя позволять себе сентиментальничать из-за кусочка зелени.

Арахант – у’Йой, первый, с кем ей довелось встретиться. Он подросток, возможно, лет шестнадцати (подробности его рождения, как узнает Клэр в интернете, пока ждет, окутаны тайной: он был найден ребенком на улицах, беспризорничал, а его родители так и не объявились). Его голова выбрита, как и у Алалы, кожа бледная, почти как у альбиноса. Он носит одежды того же красновато-коричневого оттенка, что и хохолок у журавля. Созревший прыщ украшает его пухлый, покрытый пушком подбородок.

Клэр приходит в голову, что он похож на актера, который участвовал в вечернем представлении. Афро-кто-то-там. Не может быть. Или может? Ее пугает мысль о том, что действо продолжается все это время, разворачивается вокруг нее, включает ее, и только теперь ей становится ясно, что она тоже играет.

Алала сопровождает Араханта вместе с двумя другими людьми в похожей одежде – со стариком и очень юной девушкой с красивыми, безмятежными глазами и лицом, изуродованным ужасными ожогами. Арахант лучезарно улыбается Клэр и отвечает на ее поклон, но его взгляд, минуя ее, устремляется прямо к чуду, ждущему его за балконным стеклом.

– Можно? – спрашивает он еще в дверях. Он говорит по-английски, но его акцент заметнее, чем у других, кого она встречала здесь.

– Прошу, ваше святейшество, – Клэр замечает, что наслаждается этим представлением гораздо больше, чем следовало бы. Но опять-таки то, что следовало бы, забыто уже давным-давно.

Арахант подходит к окну удивительно ловко и проворно для мальчишки в одеянии до пола. Сопровождающие останавливаются на пару шагов позади. Мальчик смотрит на журавля, который высиживает яйцо, долго, не произнося ни слова, затем отвешивает птице столь же глубокий, медленный поклон, каким приветствовал Клэр. Когда Клэр ловит спокойный, твердый взгляд Алалы, маячок внутренней тревоги вновь срабатывает в ней, но теперь она понимает, на что он реагирует. Эта женщина готова отдать жизнь, чтобы защитить Араханта. И весьма возможно, убить ради него тоже.

– Снежная вестница, – бормочет Арахант. – Луна, сияющая в темных водах.

Он поворачивается к Клэр. Теперь он всего лишь мальчишка, неловко подыскивающий слова.

– Спасибо, мисс Клэр, – говорит он наконец с трудом, вновь поклонившись. – За… то, что вы здесь. Вы первая приветствовали Посланницу. Кто-то иной мог бы ее отпугнуть. Или еще хуже.

– Я рада, что смогла помочь, ваше святейшество.

– Это тяжелое время для моей страны. Мы не можем сдержать то, что, как мы знаем, грядет. Многое меняется. Не к лучшему, похоже. Народ теряет надежду. Посланница явилась сейчас… и это счастье. Мисс Клэр, ваша… ваша забота…

Ему, похоже, не хватает слов на английском.

– Я ничего не сделала, – спешит сказать Клэр и теперь тоже с трудом подбирает слова. – Ваше святейшество, это я должна благодарить вас. Вы… вы…

К ее изумлению, мальчик хихикает.

– Только послушайте нас, – говорит он и снова смеется. – Полагаю, порой слова только мешают. Я много читал, пока учил английский. Учителя давали мне американские комиксы для практики языка. «Скуби-Ду». «Арчи». «Космопсы». И детские книжки. Мне больше всего нравился «Маленький принц», потому что слова были простыми. Говорящий лис в той книге – это было глупо с моей стороны, но я мечтал, чтобы он стал и моим другом. Я так хотел, чтобы он существовал взаправду. У меня было столько обязанностей, столькому нужно было учиться. Книги давали мне пусть недолгий, но приют.

Он бросает хитрый взгляд исподлобья на своих сопровождающих.

– Мне больше не дают времени на чтение. Но Алала прочитала мне один из ваших постов, мисс Клэр. Вы хорошо пишете. Уверен, если вы напишете о Посланнице, то не слукавите.

– Благодарю, – говорит Клэр. Она чувствует странное облегчение, и в то же время ее пульс учащается, словно она прошла важный, возможно, даже смертельно опасный экзамен.

– Что теперь будет, ваше святейшество? – спрашивает она. – С журавлем, я имею в виду.

– В древних легендах моего народа Посланница прилетает из далекой страны птиц, за Крутящейся горой, там, где небо встречает землю, и несет с собой дар. Мы больше не верим в это. По крайней мере, как прежде. Но мы все еще надеемся, что она принесет нам… что-то, о чем мы давно мечтали. Что-то, что только она может нам дать.

– Что-то?.. – Клэр не понимает, о чем говорит мальчик. Какая-то религиозная чепуха, видимо.

Алала подходит ближе и шепчет что-то на ухо Араханту. Он слушает и кивает.

– Алала подсказывает мне, что я выражаюсь нечетко. Простите. Мы ждем и надеемся, что Посланница сделает то, ради чего прилетела сюда. Ученые, которые знают об этом, говорят, что это возможно. Если ее оставят в покое. Понимаете, мисс Клэр?

– Да, понимаю. Она свила гнездо, и вы ждете…

– Именно. Она очень ценна, мисс Клэр. Она может быть последней из своего вида. А времени мало. Она напоминает нам, что все, что каждый из нас, кто… живет на этой планете, тоже ценен, он существо, чья жизнь… – он умолкает, подыскивая слова. – Чья жизнь уникальна.

Клэр чувствует, как что-то растет в ней, но не уверена, в ней ли самой или в том человеке, за которого ее принимает мальчик. Теперь он изучает ее с тем же жутковатым спокойствием, что и его служительница. Он будто бы смотрит в глубь нее, словно глядит в окно на невообразимое бурлящее смятение, которое он, однако, распознает.

Он поворачивается к сопровождающим.

– Я желаю поговорить с мисс Клэр наедине, – говорит он неожиданно отрывисто и властно. – Алала…

Служительница передает ему какую-то вышитую, сложенную в несколько раз ткань. Нет, теперь Клэр видит, что это книга: обложка сделана из плотной ткани цвета морской волны и украшена спиралевидными формами и перетекающими друг в друга буквами, которые она не узнает. После неловкой заминки трое сопровождающих кланяются и выходят из комнаты, закрыв за собой дверь. В тот же миг в ее голове сверкает мысль, что она наконец попалась, что этот мальчик с детским личиком – ее соперник, агент, которому поручено задержать ее, который начал затягивать вокруг нее петлю в тот самый миг, как она ступила на этот остров.

– Видите это, мисс Клэр? – Арахант говорит настойчивым шепотом, что еще больше ее настораживает.

– Что я должна видеть? – на мгновение ей кажется, что он имеет в виду некий физический объект в номере, вроде жучка или скрытой камеры. Ей приходит в голову, что она забыла вежливо обратиться к нему, но формальность ситуации испарилась вместе с вопросом мальчика. Они перенеслись в иное измерение, в котором Клэр не ориентируется, будто потолок комнаты сорван и они стоят под открытым небом.

– Это ее дом, – говорит мальчик. – Она его не оставит. В этом ее свобода. А у нас нет дома. Больше нет. Ни у кого из нас. В этом наша свобода, даже если нам так не кажется.

– Я не понимаю.

– У нас мало времени, – говорит мальчик, и она не уверена, имеет ли он в виду их двоих или сам остров. Возможно, и то и другое. – Она – то, ради чего вы здесь. То, что вы стремились найти. Понимаете?

По какой-то причине Клэр вспоминает о контрабандисте, чье место заняла, когда только ступила на эту дорожку, – старика, которого считала своим учителем. Он говорил ей: «Однажды ты окажешься в ситуации, когда твоя жизнь будет зависеть от того, что ты сделаешь в следующие пять секунд. Сделай ставку на это. Если тебе действительно повезет и момент окажется подходящим, все встанет на свои места. Ты окажешься последним элементом головоломки, о которой ты даже не подозревала. Но эта головоломка – ты сама. Ясно? Ты сама. Все остальное отвеется, и ты увидишь. Даже тогда все может пойти к чертям – о да, нет никакой гарантии от провала, – но ты поймешь впервые в жизни, на что ты действительно способна».

На каждом задании она ждала этого момента, надеялась выманить его из обстоятельств: нарезала круги по тончайшему льду, погружалась в рисковые дела, словно ковыряла палкой осиное гнездо. Порой, в худшие мгновения на грани жизни и смерти, она даже верила, что наконец-то поймала это переживание, но никогда не была полностью уверена.

И наконец, как и предсказывал контрабандист, она знает.

Она вспоминает, как ее песик безоглядно рванул со двора в погоне за дурацким, бессмысленным мячиком, будто тот был всем, его заветной целью. Он сделал это, потому что она намеренно бросила мяч слишком сильно, чтобы узнать, что будет. И она узнала, это уж точно.

Еще одно воспоминание вспыхивает перед ее внутренним взором – двумя годами позже, в той круглосуточной забегаловке на главной дороге. Было поздно, она сидела одна, не желая идти домой, потому что мать работала в ночную смену в больнице и дома был только Рэй. Она знала, что, едва она войдет в дверь, он похлопает по дивану возле себя, приглашая ее в своей тщательно выверенной небрежной манере плюхнуться рядом и посмотреть с ним хоккей. А когда она сядет, он придвинется ближе, будет потягиваться, зевать и тереться об нее будто случайно. Он не осмеливался ни на что большее. Пока.

Нет, она не могла пойти домой, но ей некуда было больше идти.

За столиком напротив сидело семейство. Мальчик примерно ее возраста – он учился с ней в старших классах, но она уже не помнит его имени – и девочка, видимо, его младшая сестренка. А затем рассогласование прокатилось, словно волна, и на мгновение девочки уже не было там, никого из них не было. За столом сидела женщина, молодая женщина с длинными светлыми волосами, как у девочки. Нет, это и была та девочка. Она же, только старше, какой она могла бы стать. Клэр точно знала одно: она тоже двигалась в этом направлении, в это место – нет, в это время, где ее уже ждала эта женщина. Хотела ли она чего-то от Клэр? Нет, но она заметила ее, была удивлена, гадала, кто такая Клэр и что она собирается сделать. Клэр понимала, что может убежать на край света – именно это она и сделала, не так ли? – но куда бы она ни бежала, это ждало ее.

А потом все закончилось. Девочка снова стала просто малышкой, забившейся в уголок стола, закрыв глаза. Мальчик рядом с ней поймал удивленный взгляд Клэр и посмотрел на нее так, словно его жизнь зависела от того, что она сделает дальше. Она не знала его и не хотела знать. Неважно, что она только что увидела. Это все ничего не значило. Никто ее не поймает, не сделает ее своей. Она встала и вышла из закусочной, а когда пришла домой и увидела, что Рэй вырубился пьяным на диване, нашла его бумажник и забрала полтинник, уверенная, что даже если он ее заподозрит, то не осмелится и слова сказать, зная, что перед матерью она может за секунду обвинить в ответ его. Один мягкий, потрепанный полтинник. Ее первый вклад в собственную свободу.

Она бежала. Как тот глупый песик, как будто от этого зависела ее жизнь. Она бежала с тех самых пор, упорствовала в опостылевшей ей фальшивой жизни, чтобы наказать людей, которые должны были любить ее и заботиться о ней больше всего на свете, а не бросать ее на произвол судьбы. Может, она бежала, чтобы наказать и себя тоже, бросалась на дорогу, по которой уже катились колеса, готовые в итоге ее раздавить.

– Посланница прибыла для всех нас, – говорит ей Арахант, когда она не отвечает на вопрос. – Это значит, что и для вас тоже, мисс Клэр. Но на этом острове есть те, кто не хочет, чтобы она здесь была. Они хотят навредить ей из-за того, кто она такая. И что символизирует. Есть еще те, кто надеется нажиться на ней. Я никогда не понимал этих людей, как они мыслят, но они опасны для нее. Слишком большой риск. Все так… хрупко. И поэтому я прошу вас о помощи.

К своему удивлению, Клэр спрашивает:

– Чем я могу помочь?

– Вы можете оставаться в этом номере, в нашей стране столько, сколько потребуется для завершения дела Посланницы. Я прослежу, чтобы вас не тревожили. Но если что-то пойдет не так, если Посланницу вынудят улететь… – он видит непонимание в ее глазах и улыбается. – Я имею в виду, мы хотим, чтобы вы забрали ее дар. Если до этого дойдет. Мы хотим, чтобы вы увезли его с собой. Есть безопасное место, оно за пределами острова. Там прячут другую особь ее вида. Это может оказаться единственной возможностью. Единственной возможностью сделать так, чтобы однажды другая птица снова прилетела сюда, к другим людям. И принесла весть, которую они так ждут.

Клэр закрывает глаза. Она уже не в этой комнате. Ее больше нет нигде. В другом месте дождь падает из бездонного неба в кипящие серые волны. Она открывает глаза.

– Ваше святейшество, я должна сказать вам кое-что. Я здесь, чтобы…

Мальчик подается вперед.

– Да, я в курсе, зачем вы прибыли на наш остров. Я знаю, что у вас есть… навыки, которые помогут нам.

Он кладет книгу в ее руки. Мягкий запах сандалового дерева исходит от вещицы, и еще неуловимый запах морского бриза, который исчезает прежде, чем Клэр удается его опознать.

– Это вам, – говорит он. – Боюсь, требуется совершить последний обман. Это ящик в образе нашей древнейшей книги. Никто не спросит вас о ней, когда увидит мою печать. Никто не заберет ее у вас и не осмелится открыть, пока вы будете в моей стране. Эта книга сохранит дар в безопасности, скрытым, пока вы не уедете. Пока не передадите его тем, кто его ждет.

Клэр смотрит на дверь. Она знает, что Алала по ту сторону готова ворваться сюда по первому зову.

– Почему вы не найдете кого-то еще? Почему я?

– Если бы мы выбрали кого-то еще, – говорит Арахант, – вы бы никогда не получили ответа на свой вопрос.

– Те люди, которые ждут. Как мне их найти?

– Они найдут вас.

После того как мальчик со своей свитой уходит, она открывает книгу. Та пуста внутри, как Клэр и подозревала: пустое пространство мягко обито тканью и ждет. Безопасное место для кого-то, чтобы спать и видеть сны. Она гадает, какое значение может иметь спасение жизни одного животного, когда целые виды исчезают каждый день. Потом она задумывается, что и у нее только одна жизнь, которая, возможно, тоже достойна спасения.

Андрос пишет ей в тот вечер из фойе, спрашивает, можно ли ему подняться к ней. Она долго не отвечает. Достаточно долго для того, чтобы ее телефон вновь завибрировал, получив от него новое сообщение.

«Как она?»

Она сомневается, затем отвечает.

«Нормально».

«А ты? Слышал о визите Араханта. Ух ты. Ну и денек у тебя был».

«Был».

«Можно мне подняться?»

Она задумывается.

Открывает крышку телефона, который использовала для переписки, вынимает карту и смывает ее в унитаз. Затем раздевается до лифчика и трусов, садится на краю кровати и смотрит на птицу. Свет в комнате уже давно выключен, и ее глаза привыкли к темноте.

Той ночью, вскоре после того как ей удается унять внутреннюю дрожь и погрузиться в некое подобие сна, отчаянный крик выталкивает ее из постели. Она подбегает к окну и открывает балконную дверь, смаргивая пелену с глаз, – как раз вовремя, чтобы увидеть два события, происходящих одновременно: журавль отчаянно машет крыльями, улетая в обрушивающиеся на него потоки дождя, а дрон с камерой летит в противоположном направлении, преодолевая боковой ветер, затем уходит через слои бурлящего воздуха в разлитый внизу свет города.

В гнезде остались несколько белых перьев и большое белоснежное яйцо.

Клэр делает шаг на балкон. Ветер треплет ее, оставляя во рту привкус морской соли. Она садится на корточки и осторожно тянется рукой в замысловато свитую норку. Яйцо лежит в центре, но она не готова пока прикоснуться к своей новой обязанности. Вместо этого Клэр кладет ладонь на мягкое дно гнезда, осязая животное тепло, которое уже утекает прочь.

Рейна

Багаж рассыпан по лугу. Большинство чемоданов открыты, их содержимое раскидано по траве. Рейна не обращает на них внимания. Она останавливается и склоняется только над нетронутыми чемоданами, расстегивает их и роется внутри, выбрасывая из них одежду, гаджеты, банные принадлежности, добирается до самого дна и копается во всех карманах, пока не вытряхнет их полностью.

Некоторые чемоданы закрыты на замок. Другие сделаны из прочного пластика. Если она не может их открыть, то прислоняется к ним ухом, закрывает глаза, слушает. Спустя несколько секунд встает и переходит к новому чемодану.

Она оглядывается, только пока переходит от одного чемодана к следующему. На другой стороне дороги, на поле с высокими подсолнухами лежит большой искореженный обломок, о котором Рейна старается не думать. Вокруг обломка сгрудились люди, часть из них в жилетах с желтой буквой «Х», буква сверкает, ловя солнечный свет. Рейна убеждает себя, что то, чем они занимаются, – их дело, хотя сформировавшаяся на протяжении жизни привычка и побуждает ее подойти и помочь, если сумеет. Вместо этого она следит за другими людьми, поближе к ней: они медленно идут через подсолнуховое поле в ее направлении, неся с собой связки палок с рваными белыми лентами, которые трепещут на ветру, как флажки. Головы людей неизменно опущены, они напоминают ей монахов из ее родной страны, Филиппин: так те ходят по улицам в состоянии медитации. Спустя столько лет она вспоминает монаха, который ласково говорил с ней, когда умерла ее мать. Монах сказал ей, что, когда нас покидает любимый человек, может возникнуть ощущение, будто он играет с нами в прятки. Мы уверены, что сможем найти его, если будем искать достаточно усердно. И, пожалуй, это действительно так, если мы знаем, где искать. Или как.

Время от времени один из людей, медленно бредущих через поле, втыкает палку с белой лентой в землю и идет дальше.

Они пока не заметили ее. Они движутся в ее сторону, но пока не смотрели так далеко. Им еще нужно прочесать подсолнуховое поле, пересечь дорогу и начать на лугу.

Она опустошает очередной чемодан, встает и спешит к следующему. Здесь так тихо. Так мирно. Теплое, ленивое жужжание пчел. Густая трава и так много цветов, так много растительных запахов. Она благодарна за это. Вонь от горения едва достигает ее. Рядом стоят несколько деревьев с маленькими круглыми листьями, они дрожат и шепчут на ветру, и этот звук напоминает ей шелест легкого дождя дома.

Она впервые услышала название этой страны, когда училась в школе, много лет назад. Прежде чем покинула дом и приехала в Канаду. Ее учитель показал классу старый фильм. Степь, разрезанная великими реками. Ярко украшенные церкви с куполами, напоминавшими дворец султана из «Тысячи и одной ночи». Поля пшеницы, колеблемой ветром под высоким небом. Ей тогда казалось это таким странным. Сказочная страна, не та, в которой настоящие люди живут настоящую жизнь.

Когда женщина, работающая в этой авиакомпании, сказала ей, что рейс был сбит здесь, над этой далекой страной, ей вновь вспомнились кадры из того фильма. Она представила купол церкви, море золотой пшеницы и как самолет мягко садится в нем, словно уставшая птица. Лишь одна дырочка в его крыле. Крошечная дырочка, от которой тянется тонкая полоска дыма, и человек с ружьем и собакой у ног. Ошибка. Так ей объяснили. Самолет упал, это она поняла, но все быстро исправят, и он вернется домой.

Люди с палками приближаются. Ей надо спешить, если она хочет проверить каждый чемодан. Во время последнего телефонного звонка он сказал ей, что ему пришлось купить с рук второй чемодан, чтобы вместить все подарки для семьи. Ей не пришло в голову спросить, как выглядит чемодан, какого он цвета. Им может оказаться любой.

В следующем много дорогой одежды. Серый шелковый пиджак и бордовый галстук. Начищенные черные туфли. Он говорил: «Ты никогда не засунешь меня в эти обезьяньи костюмы». И все же он позволил купить ему новую рубашку и брюки для поездки, чтобы он произвел хорошее впечатление в школе. Рейна купила ему еще и теплое пальто, ведь она слышала, что на севере той страны так же холодно, как и в Канаде. Ей хотелось сидеть с ним, как прежде, на заднем крыльце вечерами, когда он вернется домой, и чтобы он рассказывал ей о своих приключениях, о людях, которых он встречал, о том, что видел. Его глаза блестели бы, руки летали, он бы смеялся. Перед ними – легкая пелена дождя.

Ветер возвращается, маленькие круглые листочки дрожат.

Она вытряхивает чемодан и переходит к следующему, и еще одному, распаковывает все надежды и тайны, так бережно спрятанные. Женское кружевное белье. Плюшевые игрушки. Пузырьки с таблетками, рецептурные препараты. Она медсестра и потому расстраивается, что эти люди не получат свои лекарства вовремя, но потом вспоминает, что они им больше не нужны. И да, она не должна трогать чужие вещи, но делает это все равно, потому что знает: владельцы ее поняли бы. Они бы поступили так же на ее месте. Люди, которые сидели рядом с ней, когда она узнала новость, сказали, что на борту были врачи, будто это как-то обнадеживало. Врачи летели на конференцию. Рядом с ней тоже сидел врач, он сделал ей укол, держал ее за руку и просил расслабиться. Когда это было? Как раз перед тем, как она вышла на луг, хотя и не может вспомнить, как сюда добралась…

И вообще это странно, ведь она дома в Пайн-Ридже, лежит в постели, в доме, куда они переехали после того, как вынуждены были покинуть Ривер-Мидоуз. За окном дождь, ее муж и дочь рядом, и она объясняет им, что должна вернуться, она еще не закончила, а дочь плачет и говорит: «Мама, нет, нет, самолет на другом конце земли. Ты здесь, с нами». Она хочет объяснить им, что они ошибаются, она нашла способ добраться туда, где он, но потом они исчезают, а с ними и дождь, и она вновь на лугу.

Она возвращается к своей задаче: вытряхивает очередной чемодан, а за ним и тот, что лежит рядом.

Переходя к следующим, она оглядывается и замирает. Люди с палками вышли с подсолнухового поля и стоят на дороге. Они сбились в кучку, некоторые курят. Рейна сомневается, что они ее заметили, но все равно садится на корточки. Высокий мужчина что-то объясняет, его медленные и плавные жесты охватывают луг.

Скоро здесь тоже будут палки.

Сколько еще чемоданов! Ей стоило действовать быстрее, более упорядоченно. Но уже поздно.

Она делает круг раз, другой – и тут видит его. Квадратный, в стороне от остальных, в ямке под деревьями. Она не заметила его раньше, потому что он светло-коричневый и сливается с тенями и бликами, будто не упал с неба, будто здесь ему самое место.

Часть поисковой группы уже идет сюда. Рейна, пригнувшись, спешит к чемодану, падает перед ним на колени.

Это большой чемодан. Может, самый большой из всех. Но он целый. Его никто не тронул. Он не порван, не сломан.

Большая голубая стрекоза сидит на его застежке, не двигаясь. Рейна бережно смахивает насекомое в сторону. Оно взмывает в воздух.

Чемодан не закрыт на замок. Застежка легко расстегивается. Рейна поднимает крышку.

Сверху блестящая сложенная ткань. Ярко-красная в золотую крапинку. Это флаг страны, в которую он летал учиться музыке.

Она снимает прохладную, тонкую ткань – а вот и он.

Это он.

Там, где он и должен был быть все это время.

Он свернулся клубочком, засунул в уши наушники, держит в руке плеер. Его глаза закрыты, а на лице блуждает улыбка, будто ему снится приятный сон. Она различает слабый, едва уловимый гул струн – он нарастает и стихает. Эта медленная величественная музыка иной эпохи, иного народа, которая увела его так далеко от дома.

Ребенком он любил прятаться от нее в самых забавных местах. В шкафах. В ящиках. На дне корзины для белья. Он был маленьким для своего возраста и мог свернуться клубочком почти где угодно. Это была его любимая игра. Его приглушенный крик: «Мама, найди меня!» И он не вылезал, пока она не находила. Поэтому она знала, где искать его на этот раз, где он захочет оказаться, когда самолет падает с неба. Подумав о ней и рассудив, что нужно спрятаться, ведь она будет искать его, пока не найдет.

Он ждал ее, как и всегда, но в этот раз она так долго его искала, что он заснул.

Она осторожно тянется к нему и касается его плеча. Его глаза открываются, и, когда он узнает ее, на его лице расплывается знакомая кривоватая улыбка, какой он встречал ее по утрам. Затем его брови хмурятся в смятении, и она знает: он гадает, не снится ли ему это все.

Она берет его за руку, чтобы помочь, пока он неловко выбирается из этого тесного пространства, и это даже смешно, ведь он теперь гораздо выше и сильнее ее. Он даже подрос, замечает она, пока его не было дома. Он оглядывается, не вполне уверенный, что происходит и где они, – вполне ожидаемо, но все еще улыбается. «Ты меня нашла». Она хочет поговорить с ним, услышать его голос, его смех, но у них еще будет время пообщаться позже, все время будет их, когда они покинут это место и вернутся домой. А теперь им надо уходить, срочно, пока не пришли люди с палками, те, что раздвигают траву, ищут трупы и находят. Не находят ничего кроме трупов и частей тел.

Она берет его за руку, и они уходят вместе в высокую траву, подальше от темного огрызка самолета и поисковиков – на звук дождя.

Спускаются сумерки, и большинство поисковиков уже ушли домой, когда на луг выходит мужчина. Он живет в городе неподалеку и заплатил нужному человеку много денег – денег, которые он сам получил только вчера, – за пропуск и жилет спасателя, чтобы никто не задавал ему вопросов. В отличие от остальных поисковиков у него за плечами рюкзак.

Он медленно идет по лугу, останавливается время от времени, садится на корточки и исследует разный багаж. Очень скоро он находит то, что ищет: большую темно-зеленую сумку-мессенджер, ее передний клапан оторван при крушении. Он приседает, открывает сумку, обнаруживает, что она пуста. Скользит пальцами по необычной подкладке – переливающейся, темно-синей, со странной текстурой в крапинку: именно это ему и сказали искать.

Мужчина оглядывается. Никто из немногих оставшихся допоздна поисковиков на него не смотрит. А даже если и смотрят, это не их дело. Самолет, к своей беде, отклонился от курса, и его сбили в конфликте, который не имеет ничего общего с тем, что этот человек пришел забрать. Ему было сказано, что дымящиеся обломки – лишь последнее затруднение в операции, которая давно уже шла криво. Бедолага, севший на этот рейс, в последнюю минуту заменил курьершу, которая переметнулась на другую сторону и исчезла с чем-то еще более ценным, чем то, что лежит здесь на лугу. Эта женщина, кем бы она ни была, обманула Смерть, но ей остается только надеяться, что работодатель ее не найдет.

Мужчина снимает рюкзак и ставит у ног.

Большим ножом для картона он режет сумку на части. Закончив, бережно сворачивает каждый кусок и засовывает в рюкзак все, включая ремень и пряжки. Затем выпрямляется, оглядывается и уходит тем же путем, как пришел, поплотнее застегивая джинсовку, ведь с наступлением ночи холодает. У дороги его ждет машина, ее не видно за мягким подъемом луга, и она отвезет его назад в город.

Алекс

В тупике, которым заканчивался Фоксхейвен, стояли самые богатые дома, и теперь три развалины с каменными фасадами и остроконечными крышами пялятся им вслед пустыми глазницами окон. Позади заброшенных домов высится лес – в основном темные мохнатые ели и голубые пихты. Это настоящая древняя тайга, которая была здесь до основания города, потом из нее начали вырезать лоскуты для постройки. Туда Эмери отправлялась на вылазки, а Алекс шел следом, скучающий и по горло сытый тем, что ему приходится быть сторожем сестры своей.

Митио идет первым по грубо утоптанной тропе в высокой траве между двумя домами. Он то и дело останавливается, вскидывает голову и прислушивается.

– Я Дэниел, – говорит мужчина Алексу после того, как они прошли какое-то время в молчании. – Вы ведь не местный, наверно.

– Я жил в Ривер-Мидоузе в детстве, – отвечает Алекс, не оглядываясь. – Но нет, я не местный.

– Я тоже, – говорит мужчина. – Я приехал сюда на заработки много лет назад. Я был тогда злым человеком. Без какой-либо цели в жизни. Или смысла. Я причинил боль той, кого любил, той, о ком должен был заботиться и радеть, и уехал. Просто сбежал, уехал на восток. Но это было неправильно, и я вернулся, чтобы узнать, могу ли я что-то исправить. Загладить то, что меня вынудила сделать моя злость. Оказалось, это невозможно. Тогда я встретил Джин. Она открыла мне глаза на то чудо, которое здесь происходит. Конечно, поначалу я был настроен скептически, как и большинство. Легко ни во что не верить. Я даже смеялся над ней. Настолько я был невеждой. Но все в этой жизни меняется. Все может измениться к лучшему, когда этого ждешь меньше всего. Мне был дан шанс, и я поистине благодарен за это. Человек может ощутить благодать. Даже когда он меньше всего этого ждет. На то ведь она и благодать.

Митио внезапно останавливается и поворачивается.

– Вам надо прекратить болтать, – говорит он Дэниелу.

– Это еще почему?

– Когда болтаешь, не слушаешь. Перестаешь быть внимательным. Если хотите выбраться отсюда, нужно соблюдать тишину.

Дэниел мягко посмеивается.

– Ладно, профессор. Но вы кое в чем не правы. Мы не хотим выбраться отсюда. В смысле, мы знаем, что пока не можем оставаться здесь долго. Мы не дураки. Но однажды это случится. Однажды это место станет нашим домом. Единственным домом. Но, разумеется, я вас послушаюсь, – он подносит палец к губам.

Они снова пускаются в путь, с Митио впереди. Дэниел молчит. Спустя несколько минут Джин, которая идет сразу за Алексом, шепчет:

– Вашего отца ведь звали Бен Хьюитт?

Алекс поворачивает голову и с удивлением замечает, что Дэниел снял винтовку с плеча и теперь несет ее наперевес.

– Да, – говорит Алекс.

– Я работала тогда в другой компании, – продолжает Джин. – Не в «Нортфайр». Но я слышала, что случилось с ним и с остальными. Соболезную вашей утрате.

– Спасибо.

– Это было ужасно, – говорит Дэниел, – но вы должны знать, мистер Хьюитт, они погибли не зря.

– Что это значит?

– Ну, профессор хочет, чтобы мы молчали. У нас еще будет шанс поговорить, позже, наедине.

Они взбираются на куполообразный холм и спускаются с него, выйдя из лесу на остатки гравийной дороги. Между двумя глубокими колеями густые заросли папоротника и вьюнка высотой по пояс. Тут группа останавливается передохнуть, все пьют воду, кроме Дэниела. Он держит в руках винтовку, словно младенца.

– Где мы? – спрашивает он Митио.

– Это была подъездная дорога к главному карьеру «Нортфайр», – отвечает Митио. – Самый быстрый путь к сараю, но вы должны делать в точности то, что я говорю.

Джин достает протеиновый батончик из кармана куртки. Разворачивает его, ломает пополам и делится с Дэниелом. Поев, они на мгновение склоняют головы. Дэниел делает глубокий вдох.

– Хороший день, – говорит он, затем кивает Алексу. – Вам стоит поесть. Вам обоим. У вас же есть что-то в рюкзаках.

– Мы не голодны, – отвечает Митио.

– Как скажете.

Митио ведет их дальше. Они идут молча, пока дорога карабкается вверх. Достигнув вершины, Митио опять их останавливает.

– Жарковато тут, – говорит Дэниел, промокая лоб рукавом куртки.

Митио опускается на корточки и, похоже, изучает землю. Алекс гадает, не нашел ли он что-то, связанное с Эмери. Он уже собирается спросить, когда женщина резко, но тихо произносит:

– Эй.

Алекс оглядывается. Она указывает на что-то внизу, на дальней стороне холма слева от дороги, возле леса, в канаве, заросшей высокой травой. Присмотревшись, Алекс понимает, что она увидела. Это олень, на его рыжевато-коричневую шубку падает тень листвы, и он словно кивает, а на самом деле пасется.

Дэниел падает на одно колено и взводит ружье. Джин садится на корточки возле него.

– Не надо, – говорит Митио.

Олень делает шаг вперед, передергивает хвостом и ушами, его изящная голова настороженно поднимается. В тот же миг винтовка с треском стреляет, отчего Алекс подпрыгивает. Олень оседает и исчезает из виду в траве.

Эхо выстрела долго звучит в потревоженном воздухе.

Дэниел встает на ноги. Джин тянется к нему и хватает его за руку, ее лицо светится каким-то чувством, которое Алекс не понимает.

– Спасибо, – бормочет Дэниел, склонив голову.

Митио встает и подходит к Алексу.

– Я ухожу немедленно, – произносит он с каменным лицом. – Ты со мной?

Прежде чем Алексу удается ответить, встревает Дэниел.

– Это вы плохо слушаете, – говорит он, ставя приклад ружья на тропинку. – Я говорил, что все изменилось. Мы больше не идем на уступки. Вы остаетесь с нами, пока мы не вернемся к забору. Это новые правила: никто не входит сюда без разрешения Церкви. Так что давайте не будем ссориться и продолжим путь, и, надеюсь, мы все получим сегодня то, что хотим.

Митио смотрит себе под ноги, тяжело дыша.

– Вы должны подумать о сестре, – говорит Джин Алексу неожиданно мягким голосом. – Возможно ведь, что она поэтому пропала. Чтобы вы вернулись сюда и встретили нас. Нам не всегда удается увидеть хорошее в том плохом, что происходит. Все, что нам остается, – верить, что однажды мы увидим. Мы познаём, как познаны сами[6]. Надеюсь, вам поможет думать об этом так.

Пришел черед Алекса глотать ярость. Опять он вспоминает про пистолет на дне рюкзака.

Он поворачивается к Митио.

– Прости, что втянул тебя в это.

– Не нужно извиняться, Алекс, – говорит Дэниел. – Джин права. Вы должны принимать какие-то вещи на веру.

Митио долго смотрит в глаза Алексу. Поправляет очки на носу, но на этот раз Алекс видит, что пальцы его дрожат.

Они вновь идут по дороге, вниз по склону. Никто не разговаривает. Когда они добираются до места, где упал олень, Джин сходит с тропы в траву. Исчезает из виду, присев на корточки, затем выпрямляется, кивает Дэниелу.

– Чисто, – говорит она.

– Пометь, – отвечает Дэниел.

– Зачем? – спрашивает Митио. – Вам его не вынести.

– Может, и нет, – говорит Дэниел. – Но пусть другие знают, что мы здесь были.

Джин оглядывается, затем ломает ветку стоящей рядом высохшей ивы, втыкает ее в землю. Достает из рюкзака моток красной светоотражающей ленты, обхватывает ею верхнюю часть ветки и завязывает узел. Вернувшись на дорогу, Джин бросает на Митио дерзкий взгляд, словно ждет, что тот скажет. Митио молчит.

Полчаса спустя они останавливаются отдохнуть на ферменном мосту через пересохший ручей. Садятся на ржавые перила, Алекс с Митио по одну сторону узкой проезжей части в одну полосу, а пара – по другую. Боль в виске превратилась в мрачное северное сияние, которое теперь пляшет по всему черепу, – никогда прежде Алекс не чувствовал ничего подобного. Он роется в рюкзаке в поисках бутылки воды и пузырька с обезболивающими, но Дэниел поднимает руку.

– Погодите, Алекс, – говорит он. – Медленно положите рюкзак.

– Я достаю воду.

– С этого момента мы будем делиться с вами нашей водой. Мы взяли много, так что не волнуйтесь. Просто опустите рюкзак. И вы, профессор. Кладите прямо перед собой.

Он указывает дулом винтовки на дорогу на случай, если его не поняли.

Алекс оглядывается на Митио и понимает, о чем тот думает. Им не спрятать пистолет. Он опускает рюкзак туда, куда требует Дэниел, Митио поступает так же.

– Новые правила, – объявляет Дэниел. – Вот так-то. Джин, погляди, пожалуйста.

Джин встает и подходит к ним. Она сосредоточена на рюкзаках, не смотрит на Алекса или Митио, но Алекс видит, что она нервничает и готова ко всему. Она берет рюкзаки, переносит их на другую сторону моста, сначала вытряхивает вещи Митио. Переносная походная конфорка, пакеты с сухой едой, аптечка и прочие мелочи рассыпаются на дорогу, и ей приходится тянуться, чтобы собрать их. Джин ведет себя бережнее с рюкзаком Алекса. Наклоняется, проверяет карманы, осторожно прощупывает его, прежде чем вынуть вещи.

Показывает Дэниелу фото Эмери, которое Алекс взял с собой из ее спальни.

– Твоя дочь? – спрашивает тот Алекса.

– Сестра.

– Так это Эмери. Милый ребенок. Маленькая Красная Шапочка… заблудившаяся в лесу.

Джин достает дневник Эмери «на любую погоду», какое-то время изучает обложку, затем бросает на дорогу.

– Что это? – спрашивает Дэниел.

– Ее дневник, похоже.

Дэниел протягивает руку.

– Давай-ка его оставим. Почитаем позже, – он смотрит на Алекса. – Может, найдем что любопытное.

– Вы не имеете права, – говорит Алекс.

Дэниел пожимает плечами, наклоняет голову набок, будто бы извиняясь. Сует дневник во внутренний карман куртки.

– Боюсь, тут не вам решать.

Роясь в рюкзаке, Джин тихо хмыкает от изумления и достает пистолет в кобуре и подсумок с патронами.

– Я думал, вы не одобряете такое, – обращается Дэниел к Митио. – Вы в курсе, что взял с собой ваш друг?

Джин достает пистолет из кобуры, ловко вынимает магазин и взводит курок, осматривая патронник. У нее гораздо больше опыта обращения с оружием, понимает Алекс. Гораздо больше, чем у него, чем было бы желательно для них. Друг, который разбирается в оружии, выбрал ему этот пистолет и дал всего один короткий урок, как заряжать и стрелять.

– Это мы тоже заберем, – объявляет Дэниел. – Не хочется, чтобы кто-то пострадал.

Джин заряжает магазин, убирает пистолет в кобуру и пристегивает ее к поясу.

– Что ж, за дело, – говорит Дэниел, поднимаясь на ноги. – Ваши рюкзаки останутся здесь. Заберете их на обратном пути.

– Мы не вернемся той же дорогой, – возражает Митио.

– Это тоже не вам решать.

– Нам могут понадобиться вещи из рюкзаков. Всем нам. Если не сможем выбраться отсюда до захода солнца.

Дэниел вздыхает.

– Профессор Амано, вам нужно привыкать к вере, что существует высшая сила, которая присматривает за всем.

– Ни один воробей не упадет [7], – бормочет Джин.

Митио кивает в сторону винтовки.

– Тогда и вам это не нужно.

– Вообще-то нужно, – отвечает Дэниел. – По крайней мере пока. Когда придет время, когда дело будет сделано, мы сможем сложить оружие.

Они снова идут, преодолевают мост и поднимаются по крутому склону дороги. На вершине проходят мимо знака на покосившемся металлическом столбе. Какое бы послание ни было написано на знаке, оно уже стерлось, а скорее, его стерли, оставив нечитаемые знаки, похожие на иероглифы мира будущего.

Сразу после знака Митио вновь останавливается и оглядывается, наклонив голову, будто пытаясь прислушаться.

– В чем дело? – спрашивает Дэниел.

Митио поднимает руку, призывая к молчанию. Принюхивается. Птица вскрикивает в кроне дерева у дороги – быстрое, пронзительное чириканье, напоминающее шум поливалки. Другая птица отвечает той же трелью где-то на другой стороне тропы.

Митио хмурится. Впервые, похоже, он не знает, что делать дальше. Они ждут, молчат и прислушиваются, пока наконец Дэниел не заговаривает снова, на этот раз шепотом.

– Каков план, профессор?

Митио садится на корточки, кладет ладонь на дорогу. Замирает так надолго. Затем встает.

– Нам нужно уйти с дороги.

– Вы в этом уверены?

– Уверен.

– Надеюсь на это. Ради вашей же безопасности.

– Хотите добраться до сарая? Это дорога к нему. Но вы должны знать, что, возможно, я не смогу вас туда довести, по крайней мере до самого сарая этим путем. Я проведу вас до той точки, где безопасно оставаться.

– Это нам решать, как далеко нам будет достаточно. Вперед.

Они сворачивают с дороги и ныряют в лес. Солнце теперь стоит высоко в небе, становится жарко. Высокие тополя дают какую-то тень, но здесь душно и воздух спертый. Очень скоро Алекс начинает потеть и спотыкаться о корни и неровную землю. Боль в голове превращается в мерную пульсацию.

Они пересекают заросшие остатки грунтовки. Ржавый пикап припаркован на краю, дверь водителя открыта, будто владелец только что выскочил, чтобы отдохнуть и потянуться, и стоит где-то поблизости.

– Куда ведет дорога? – спрашивает Дэниел.

Митио не отвечает.

– Я спросил, куда она ведет?

Митио останавливается и поворачивается к нему.

– Неважно, куда она ведет. Мы туда не пойдем.

– Знаете, вам не повредит понять, что мы тут делаем.

– Мне неинтересно, что вы тут делаете.

Джин смеется.

– Скоро заинтересуетесь.

– Пока все, чего вы добились, – это убийства живых существ.

Дэниел холодно смотрит на Митио. Его рука крепче сжимает приклад.

– Шагай давай.

Они снова идут, Митио впереди, но он движется еще медленнее, чем прежде, и часто останавливается, чтобы прислушаться. Во время одной из таких остановок Дэниел начинает болтать, но Митио поднимает руку, чтобы оборвать его. Тогда Алекс слышит это за шелестом листьев на ветру. Низкий, едва различимый гул, который напоминает ему звук, издаваемый высоковольтными проводами, – они с Эмери проходили мимо опор ЛЭП в одну из ее вылазок в лес.

– Оно движется, – бормочет Митио. – Похоже, идет сюда. Всем пригнуться.

– Что это? – спрашивает Джин, вертясь. – Я ничего не вижу.

– Тихо. Сядьте на корточки и не шевелитесь.

Алекс садится возле Митио. Джин собирается сделать то же, затем видит, что Дэниел не пошевелился.

– Разве не нужно… – мямлит она.

– Ничего, – говорит ей Дэниел. – Ты садись.

Она садится рядом с Алексом. Дэниел остается стоять.

– Сядьте, – говорит Митио резким шепотом.

Дэниел смотрит на него равнодушно. Слегка пригибается и опускает голову, сжимая винтовку, но не более.

Алекс пытается не двигаться, но не может не вертеть головой, улавливая краем взгляда игру света и тени от дрожащих на ветру листьев. Гул будто бы не исходит откуда-то конкретно, насколько Алекс может судить, не становится громче или тише.

А затем прекращается. Алекс напрягает слух.

Тихо.

Митио остается на корточках еще какое-то время, затем медленно встает и поворачивается к остальным. Наконец он выдыхает.

– Ушло. Можем идти дальше.

Алекс и Джин встают на ноги. Она смотрит на Митио дерзко, но ее лицо побледнело.

– И как наука это объясняет? – спрашивает Дэниел.

– Если хотите сдохнуть, – бормочет Митио, – это ваша проблема. Не подвергайте опасности остальных.

Дэниел блаженно улыбается.

– Мы не будем прятаться от того, что здесь происходит.

– Тогда я вам не нужен, – говорит Митио, уходя вперед прежде, чем Дэниелу удается ответить.

Они идут за ним молча. Затем Дэниел коротко усмехается. Он явно не может так просто это оставить.

– Думаете, вы все поняли, да, профессор? – говорит он. – Про это место. Что оно означает. Вы называете его Заповедником в насмешку, потому что не понимаете и боитесь того, что не понимаете. Думаете, если измерите что-то, превратите в цифры, то узнаете все, что можно узнать. Ваша наука объяснит все. Но как много вы упускаете. Как много не видите. Не слышите. Что-то говорит в этом месте со всеми нами. Кто-то говорит.

– Подул ветерок, и они услышали, как Господь Бог ходит по саду[8], – говорит Джин. – Его голос был подобен шуму могучих вод[9].

– Вы не можете его услышать, с вами он не заговорит, ведь ваше сердце закрыто, – говорит Дэниел. – Вы никогда… не узнаете…

Его фраза обрывается на полуслове. Деревья расступаются, впереди них луг с редкой пожухлой травой. В центре луга, по ту сторону покосившегося забора из колючей проволоки, стоит большое темное строение.

По центру его зияет дверной проход. Длинные стены, остроконечная крыша, бревна и столбы – все потемнело, словно от пожара, но осталось целым. Будто бы здание охватило пламя, но огонь погас сам собой, ничего не поглотив.

Вокруг сарая тополиные листья дрожат в едва колеблющемся воздухе.

– Вот оно, Джин, – произносит Дэниел сдавленным голосом. – Как я тебе и рассказывал.

– Это и впрямь оно?

– Оно.

Он снимает рюкзак и кладет его на землю. Винтовку оставляет. Джин тоже снимает рюкзак. Они быстро обнимаются и расходятся.

– Вы были очень полезны, профессор Амано, – говорит Дэниел. – И вы тоже, Алекс. Вы выполнили свою часть соглашения. Но мы не можем вас пока отпустить. Как я и сказал, мы останемся вместе, пока не вернемся к забору.

Митио не отвечает. Он, не отрываясь, смотрит на сарай.

– Вы меня слышали?

Митио наконец переводит взгляд со здания. Смотрит на Дэниела, будто удивленный тем, что видит здесь кого-то, кроме себя.

– Я вас услышал, – говорит он.

– Тогда перейдите через забор перед нами. Вы тоже, мистер Хьюитт. Не уходите слишком далеко. Просто оставайтесь по ту сторону проволоки. Мы пойдем за вами.

– Алекс может остаться тут, – говорит Митио. – Вам не нужны мы оба.

– Вообще-то нам не нужны ни вы, ни он. Но это не обсуждается.

– Ничего, – говорит Алекс. – Давай закончим с этим.

Митио колеблется, затем подходит к забору и перешагивает через провисшую, спутавшуюся проволоку высотой по колено. Алекс идет за ним, за ними Дэниел и Джин. Алексу теперь кажется, будто сарай стал гораздо ближе. Он менее чем в тридцати метрах, решает он, и, похоже, пуст, хотя трудно сказать наверняка. Все, что можно разглядеть внутри, – это яркие полоски солнечного света, пробивающегося между вертикальными планками дальней стены. Обуглившиеся столбы и доски, линия крыши – все идеально ровное и правильное, будто сарай возвели вчера. Словно огонь, который бушевал здесь, только закалил эту древесину, сделал ее крепче.

Нечто безымянное зародилось здесь. Что-то невидимое, но мощное собралось вокруг этого строения, а может, дело в самой постройке – словно сарай не был возведен человеческими руками, но всегда стоял здесь, был старше травы, деревьев, самой земли, ждал вечность, чтобы пришли эти четверо. Алекс не мог даже с уверенностью сказать, которое из чувств подсказывает ему это. Может, чувство, о существовании которого он даже не подозревал, пока это место не воззвало к нему. Он не мог выразить словами те данные, которые здесь получал. Все, что он мог сказать наверняка, – головная боль исчезла, будто ему вскрыли череп.

Он вспоминает о том дне, когда отец показал ему кусок призрачной руды на обогатительном комбинате. Как на нее посветили невидимым лучом света и руда ожила и заиграла разными красками, а Алекс подумал, что прекраснее он ничего в жизни не видел. Это ощущение возвращается к нему сейчас, крепнет в нем. Этот луг, на который он не ступал никогда прежде, стал центром Вселенной. Он и остальные прибыли туда, где всегда должны были находиться.

Губы Джин шевелятся, будто она говорит про себя. Дэниел вытянулся в полный рост, задрал подбородок, взгляд прикован к сараю. Даже Митио выглядит восхищенным.

Они делают еще несколько шагов, затем Дэниел говорит:

– Довольно.

Митио останавливается. Алекс почти налетает на него.

Пара подходит к ним.

– Это оно, Джин, – говорит Дэниел. – Мы пришли.

Джин поворачивается к нему, кладет руку ему на плечо.

– Ты уверен, Дэниел?

– А ты не чувствуешь? Точно так же было и тогда, когда я был здесь. Я знал, что нашел то, что мы искали.

– Да, я чувствую, – отвечает Джин. – Только мне кажется, нам нужно подождать.

– Подождать? Чего?

– Мы должны удостовериться, прежде чем что-то делать.

Дэниел качает головой.

– Мы не можем удостовериться. В этом вся суть. Ты прекрасно знаешь это, как и я.

Глаза Джин блестят от слез.

– Потому что ты не пожалел ничего[10], – шепчет она, – я сделаю твое потомство многочисленным, как звезды на небе[11]…

– И твое потомство овладеет городами своих врагов[12], – подхватывает Дэниел. – Таково обещание. Если сейчас дрогнем, если не доверимся, если будем ждать, пока не узнаем, тогда это будет не настоящее испытание.

Джин кивает на Алекса и Митио.

– Можем послать их первыми. Пусть попробуют до нас.

– Джин, нет. Нельзя. Так это не работает. Если мы так поступим, это будет означать, что в нас нет веры.

– Я знаю. Да. Да, ты прав. Но…

Джин оглядывается, будто ищет пути бегства.

– Ты боишься, и это нормально, – говорит Дэниел. – Я понимаю. Со мной так же было в прошлый раз. Я думал, что готов, но страх еще прятался в моем сердце. Моя вера не была достаточно крепка. Но теперь ты здесь со мной, Джин. Я бы не зашел так далеко без тебя. Это ты показала мне путь. Помнишь, как мы молились, чтобы этот день настал?

– Помню.

– Этого мы хотели.

– Верно.

– Да.

Дэниел берет ее за руку.

– Давай сделаем это вместе. Ты и я. Вместе мы справимся.

Джин мотает головой, отдергивает руку.

– Погоди, – говорит она. – Это неправильно. Нам нужно остановиться и подумать.

Гнев сверкает в глазах Дэниела.

– О чем тут думать?

– Мы должны оставить оружие, – говорит Джин быстро. – Если это подлинное испытание, мы не можем войти с оружием. Как ты и сказал. Чтобы показать, что не боимся, мы оставим все и пойдем вперед без страха. Так мы докажем свою веру.

Дэниел моргает. Он опускает голову и смотрит в землю, играя желваками. Затем вновь поднимает взгляд, на этот раз на небо.

– Не силой, не мощью, но Духом Моим[13]. Это было частью клятвы. Ты права. Нам нужно оставить оружие.

– Но мы не можем пойти оба и оставить оружие здесь.

Дэниел хмурится. Он бросает взгляд на Алекса и Митио, на винтовку, затем снова на Алекса и Митио. В некий страшный миг Алекс чувствует, что тот принял наиболее эффективное решение, и собирается с духом, чтобы перехватить ствол.

Затем Дэниел кивает.

– Да, ты права, Джин. Я не подумал. Мы не можем взять оружие с собой и не можем оставить его здесь.

Он передает ей винтовку.

– Я пойду первым, – говорит он. – Затем ты.

– Ты уверен? – облегчение в голосе Джин не спутать ни с чем.

– Уверен. Я хотел, чтобы мы вошли вдвоем, вместе. Но так я смогу тебе показать. Я помогу тебе в твоих сомнениях, как ты помогла мне в моих. Мы сделаем друг друга сильнее. Так мы и поступим.

Дэниел сбрасывает с плеч куртку и кладет в траву. Замирает на мгновение, склонив голову, затем медленно, уверенно, целенаправленно шагает к сараю, будто идет к алтарю на свадьбе.

– Мы забыли помолиться вместе, – окликает его Джин. – Вернись, давай помолимся о наставлении. Мы можем попросить о наставлении, в этом нет ничего плохого.

В нескольких метрах от остроклинной тени сарая Дэниел вновь останавливается. Оборачивается, глаза сверкают, лицо светится.

– Я люблю тебя, Джин, – говорит он, затем шагает в тень сарая и идет к открытой двери. Они видят его темную фигуру, движущуюся в тонких лучах света. Его силуэт задирает голову, смотрит вверх на стропила, затем вниз на земляной пол. Он медленно поворачивается вокруг себя, вновь становится лицом к проходу. Алекс чувствует, что Дэниел больше не улыбается, но не может разобрать выражения его лица.

Дэниел поднимает руку, машет Джин. Они видят, как он медленно опускается на одно колено и склоняет голову. Он стоит так какое-то время, затем поднимается на ноги и остается стоять на месте. Алексу кажется, что он утратил черты лица, растворился в темноте, будто бы стал частью постройки, сгоревшей до черноты, но все еще стоящей прямо и непоколебимо. Так ли это или внутри сарая просто стало темней, Алекс не разберет. Как бы то ни было, он не может сказать точно, стоит ли там еще Дэниел. Под палящим солнцем эта густая тьма манит. Алекс замечает смутное желание раствориться в ней. Быть поглощенным ею.

– Дэниел, – зовет его Джин. – Все хорошо?

Ответа нет. Наконец спустя долгое время они видят, как вновь материализуется его фигура, он подходит к порогу. Выходит на свет, выглядит точно так же, как когда входил. Он не принес с собой тьму. Ничего не изменилось.

Джин издает звук, напоминающий сдавленное рыдание. Опускает ствол винтовки, но Митио не шевелится, как и Алекс.

Дэниел останавливается у двери сарая, оглядывается на небо, озирается вокруг себя, будто бы удивлен тем, что тут обнаружил. Его лицо задумчиво, словно он озабочен чем-то. Затем он видит Джин и расплывается в улыбке.

– Дэниел. О, Дэниел. Восхвалим Его, – говорит она, и он идет к ней.

Митио шепчет Алексу на ухо:

– Что-то тут…

– Джин?

Голос Дэниела зовет ее, но исходит не изо рта человека. Он улыбается, продолжает идти к Джин, но его рот не открывался.

– Дэниел? – спрашивает Джин.

– Джин, – снова зовет голос. Насколько Алекс может судить, он исходит из сарая. Образ Дэниела не замечает этого. Он все еще медленно движется к женщине.

– Уходим, – говорит Митио Алексу. – Сейчас же.

Джин оборачивается к ним, поднимает винтовку.

– Ни с места, – она вновь поворачивается к приближающемуся мужчине. – Дэниел, как ты это делаешь?

– Джин, я не вижу тебя. Не могу найти дверь, – голос Дэниела звучит слабее, дальше.

– Я вижу тебя, Дэниел, – говорит Джин. – Я здесь. Все хорошо. Я тебя вижу. Просто иди вперед.

Еще несколько шагов, и он сможет дотянуться и прикоснуться к ней. Еще одна фигура выходит из темноты сарая. Это Дэниел или еще один Дэниел, он вытягивает руки перед собой, будто ощупывает воздух, будто не видит.

– Джин. Где ты?

Первый Дэниел останавливается и оборачивается. Оглядывает своего двойника. В воздухе вокруг него появляется мерцающее свечение, похожее на клубы вырывающегося пара, затем его живая ткань истончается и сморщивается, сворачиваясь там, где он стоит, и когда это заканчивается, он исчезает.

– Дэниел? Дэниел!

Человек у входа в сарай ковыляет еще несколько шагов, затем падает на колени. Джин спешит к нему, но останавливается в нескольких футах.

– Дэниел, это ты?

Он поднимает голову на звук ее голоса. Ползет к краю тени, которую отбрасывает сарай, затем силы как будто его покидают. Его голова медленно опускается, пока не касается земли. Он слегка подрагивает. Его незрячие глаза раскрыты. Солнечный зайчик освещает его обращенное кверху лицо.

Джин издает звуки, которые Алекс никогда прежде не слышал. Она падает на колени, обхватывает себя руками.

Теперь что-то возникает в воздухе. Звук или давление. Алекс не понимает, чувствует он это, или слышит, или ощущает как-то иначе. Что-то собирается, копится, готовится явить себя. Алексу уже много раз приходила в голову эта мысль, но теперь она не просто абстракция: он чувствует это в своей крови, в костях, это уже внутри него, в паузах между ударами сердца.

Он погибнет.

Может, не здесь. Не сейчас. Но однажды это существо, которое зовется Алексом, просто остановится. Все, что он есть, каким он себя знает, закончится. Его не станет. Не останется ничего.

Митио подходит к винтовке, которую обронила Джин, подбирает ее.

– Идем с нами, – говорит он ей.

Она оглядывается, ее лицо заплакано, глаза пусты.

– Мы должны уйти, сейчас же.

Где-то в лесу позади них вскрикивает птица. Алекс с Митио оборачиваются на звук. Когда они снова поворачиваются к Джин, она вынимает пистолет из кобуры и дрожащими руками направляет его на Митио.

– Что с ним случилось?

Митио, все еще держа в руках винтовку, медленно разводит руками.

– Опусти пистолет, – говорит он тихо. – Мы уйдем отсюда вместе.

– Что ты с ним сделал?! – кричит женщина. Она сосредоточена только на Митио. Алекс готовится перехватить у нее пистолет.

– Нам нельзя здесь оставаться. Идем с нами, прошу.

Лицо Джин искажается. Она опускает пистолет и содрогается в рыданиях.

Митио подбирает куртку Дэниела из травы. Тянется во внутренний карман, выуживает из него дневник Эмери, поворачивается к Алексу.

– Идем.

Они возвращаются к мосту, чтобы забрать рюкзаки. Они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как оставили Джин. Митио полностью сосредоточен на движении, как одержимый.

Когда они уходят с моста, раздается далекий треск выстрела.

Они оглядываются друг на друга. Ждут. Тишина.

Они идут молча, пока не приходят к месту, где грунтовая дорога становится более ровной и идет вдоль озера, заросшего качающимся на ветру рогозом. Поверхность воды скрыта ковром ярко-зеленой ряски.

Здесь Митио останавливается, поднимает над головой винтовку и, держа за ствол, с размаху бросает ее в воду. Когда он оборачивается к Алексу, его глаза горят.

– Она застрелилась из твоего оружия, – говорит он.

Ближе к вечеру, когда косые лучи солнца пробиваются сквозь кроны деревьев, они выходят на поляну. Перед ними в тени высоких вечнозеленых деревьев стоит большой дом из цельных бревен и камня. Алекс к этому моменту так устал, что движется почти в трансе, головная боль вернулась, но он разглядывает массивные бревенчатые стены, каменные колонны, высокие окна с многочастным переплетом.

Они заходят на широкую веранду у парадной двери. Алекс кладет рюкзак на пол, падает на одну из полированных скамеек, сделанных из половинок бревен. Замечает, что его ноги дрожат. С тех пор как они покинули сгоревший сарай, он едва сдерживал порыв к бегству, хоть и не представлял, куда ему бежать.

– Что это за дом?

– Какая-то шишка из «Нортфайр» построил себе летний домик, – отвечает Митио. – Ему не удалось им насладиться. Мы с Эмери порой оставались здесь на ночь, если не удавалось выйти из Заповедника до темноты. Я не планировал, что мы с тобой здесь заночуем, но это место так же безопасно, как и то, которое я для нас наметил. Здесь никогда не бывает сильной активности.

– Активность, – повторяет Алекс. – Так ты это называешь?

Он пытается не думать о том, что наблюдал у сарая. Не случилось ли то же самое и с Эмери?

К Митио вернулась прежняя тихая отстраненность.

– Ты увидел, что такое активность. Поэтому есть зоны, в которые мы не заходим.

– Ты знал, что с ним будет?

Митио не отвечает.

В доме почти нет мебели. Никаких ламп или стульев в огромной гостиной со сводчатым потолком, только голые деревянные полы и камин, облицованный большими круглыми камнями. В столь же просторной столовой, объединенной с кухней, есть стол, два деревянных стула и пустой шкаф со стеклянными створками, в котором, возможно, когда-то держали посуду. В других буфетных шкафах нет дверец, в них ничего нет, за исключением нескольких пустых пластиковых кувшинов для воды.

На первом этаже есть и третья комната – кабинет с двумя коричневыми кожаными креслами, обивка на которых потрескалась и облупилась. Алекс чувствует запах книг, еще не успев их увидеть. Его встречает ни с чем не сравнимый аромат кожи, пыли и чернил, и Алекс видит, что вдоль стен выстроились полки, к его удивлению, все еще уставленные книгами. В обычных обстоятельствах это раззадорило бы его любопытство и он захотел бы полистать их. Ему часто снится, что он оказывается в доме, полном книг, ищет безымянный, неприметный том, который желает прочесть. Но здесь, в конце такого дня, это все равно что обычная кирпичная стена. И, может, так и есть. Может, таковы в действительности любые книжные полки. Стены, отделяющие нас от ужаса бытия.

Сквозь стеклянные распашные двери в дальнем конце комнаты Алекс видит полузаросшую каменную тропу, ведущую к низкому, обшитому кедром строению, предположительно сауне, почти полностью скрытой зарослями краснотала.

В углу комнаты, у стены, стоят два тонких матраса, скрученных эластичными шнурами, и большой полиэтиленовый мусорный пакет.

– Здесь мы и заночуем, – говорит Митио, оценивая дом, будто только что заселился в гостиничный номер. – Сможем воспользоваться дверью в сад, если потребуется бежать.

Он достает переносную конфорку и начинает готовить ужин.

Не в состоянии усидеть на месте, Алекс подходит к полкам. На них он обнаруживает детективы и триллеры, духоподъемные сочинения бизнес-гуру, книги о политике и биографии знаменитостей. Он вынимает книгу наугад и видит, что страницы иссохли и протерлись до дыр. И этот кабинет стал логовом для других существ. Алекс ставит книгу на место.

– Полка справа от тебя, – говорит Митио. – Книга про Черчилля.

– Да?

– Взгляни.

Алекс достает эту книгу. За ней спрятана карманная фляжка канадской водки. Она полная и, похоже, непочатая.

– Эмери нашла ее, когда исследовала заброшенные магазины, торговавшие алкоголем. Не притронулась к ней, но решила, что однажды бутылка пригодится.

Алекс откручивает крышку, нюхает и уже готовится хлебнуть, но останавливается.

– Ты ведь, наверно, не захочешь присоединиться?

Митио смотрит так, будто собирается отказаться от приглашения, но затем соглашается.

– Думаю, сегодняшний день – как раз то самое «однажды».

Митио приготовил овощное рагу из пакетов с сушкой, они едят с бумажных тарелок. Рагу безвкусное, но Алекс с жадностью поглощает пищу и, покончив с ней, хочет добавки. Алкоголь помог успокоиться, но ему нужно что-то, чтобы наполнить желудок, – как напоминание, что он еще жив.

После ужина Митио сворачивает испачканные тарелки и пакует их в пластиковый пакет. Затем кипятит воду и заваривает обоим чай в металлических походных кружках. Они сидят в креслах и смотрят сквозь стеклянные двери, как двое старичков на отдыхе в тихой лесной гостинице. Какое-то время они молчат, затем Алекс, не удержавшись, спрашивает:

– Ты когда-нибудь ходил с Эмери к сгоревшему сараю?

– Нет, но она была там одна, – отвечает Митио. – Она говорит, что никогда не заходила внутрь, и я ей верю. Всегда было ясно, что это место – особенное, в нем есть какая-то сила. И если поддашься ей, то не вернешься. Ты ведь и сам, наверно, почувствовал.

– Верно. Я гадаю, не ушла ли она… сам понимаешь… не это ли с ней случилось?

Митио отпивает чай и раздумывает над этим.

– Не туда. Не в сарай. Она слишком умна.

– Но, возможно, куда-то еще?

– Она рискует чаще меня. Если мы встречаем что-то новое, что-то, с чем никогда не сталкивались прежде, она хочет разобраться. Подойти ближе, увидеть это так, как увидело бы животное. Прочувствовать опасность или искушение, чтобы понять это, познать. Я всегда прошу ее, если она найдет что-то, когда она здесь одна, вернуться и рассказать мне. Не проверять в одиночку.

– Может, она обнаружила что-то такое. Что-то, с чем никогда раньше не сталкивалась, и ей не хотелось ждать, пока удастся тебе рассказать.

– Я тоже об этом думаю.

– Так значит, есть вероятность, что она еще жива. Может, она попала в ловушку и ей еще удастся выбраться. Такое случилось с ней как-то в детстве. Она была одна в лесу и угодила в западню, но освободилась сама.

– Знаю. Она рассказывала мне про тот день. Про лису. Насколько я могу судить, ты поступил правильно. Это единственное, что ты мог сделать.

– Возможно. Но я сделал это не из верных побуждений.

– Разве это важно? Я не раз говорил Эмери: всех нам не спасти. Даже ей пришлось со временем это признать.

– Только вот мне кажется… она бы не вернулась сюда, если бы не я.

На закате Митио уходит из кабинета и приносит зеркало во весь рост в дубовой оправе, оно надтреснуто в одном углу и все в черных точках. Митио ставит его при входе в комнату отражающей поверхностью к столовой.

– Оставим его здесь на ночь, – объясняет Митио. – Зеркала смущают посетителей. Они замирают, возможно, разглядывают самих себя, кто знает. Порой это сдерживает их, пока они не исчезнут.

Он разворачивает на полу матрасы, застилает их белыми простынями из мусорного пакета, кладет на них по красному выцветшему шерстяному одеялу.

Алекс достает из своего рюкзака маленький походный фонарик на батарейках.

– Здесь нельзя включать свет после темноты, – предупреждает его Митио. – Он привлекает посетителей.

– Как мотыльков.

– Или людей.

– Будем сторожить по очереди?

– Мы с Эмери всегда так делали, когда оставались тут вместе. Я посторожу первые несколько часов. Отдохни.

Алексу не верится, что он заснет после всего, что им довелось увидеть сегодня. Но, видимо, он отключается, потому что внезапно просыпается и понимает, что наступила ночь.

Он лежит на боку, уткнувшись лицом в простынь. На лице и руке чувствует влажный холод, загребает пригоршню кристаллической белой пыли, которая обжигает ладонь. Это не простынь. Это снег.

Он лежит в снегу, снаружи, в темноте. Ни стен, ни намека на горизонт, только бело-серый вихрящийся снег, пронизывающий ветер превращает его в сугробы и наносы. Как отсюда выбраться? Не может быть, чтобы тут намело столько снега. Слишком мало времени прошло. От бревенчатого дома не осталось и следа. Ничего, что подсказало бы ему, куда идти.

Он щурится в темноте. Издалека к нему с трудом ковыляет маленькая расплывающаяся фигурка.

Он неуверенно встает на ноги, прикрывает рукой глаза, теперь ему удается разглядеть ее чуть получше. Человечек приближается, за ним тянутся белые клубы снега. Или нет, человек обычного роста, просто вначале он был далеко, и Алексу показалось, что тот совсем кроха. Человек спотыкается, падает, снова поднимается, бредет сквозь снег, с каждым шагом подходя все ближе и ближе.

Это мальчик. Он переваливается через острый, как лезвие, нанос и падает вперед на четвереньки. Он долго не встает, но запрокидывает голову и видит вдалеке Алекса. Тогда он снова неловко поднимается на ноги и идет к нему. Подойдя поближе, останавливается и в замешательстве разглядывает Алекса, будто бы ожидал увидеть кого-то другого.

Мальчик потерялся, как и он сам. Алекс понимает это, хотя не представляет, кто этот ребенок или откуда пришел.

– Тебе не стоит тут находиться, – говорит ему Алекс. – Это плохое место.

Но, не успев оглянуться, Алекс понимает, что мальчик вцепился ему в спину, а сам он тащится сквозь снег с этой невесомой ношей, щурясь от летящих хлопьев. Они идут всего минуту или уже долго – Алекс не разберет. Он знает только, что должен это сделать.

Потом мальчик кричит ему в ухо.

– Туда! Мне нужно туда!

Алекс прищуривается, чтобы разглядеть хоть что-то в этом снегопаде, и замечает голые ветви поваленного дерева. И что-то еще, над ним. Словно трепещущий огонек в темноте, что-то приближается к ним сквозь метель. Маленькая черно-белая птичка.

– Это сон, – произносит он.

Алекс стоит посреди комнаты, уставленной книгами, в бревенчатом доме.

Ходит во сне. Раньше с ним такого не бывало. Он и впрямь встал с постели. Но опять же Заповедник отличается от остальных мест, где он бывал. Кто знает, как эта зона на него влияет? И кем был этот ребенок? Он знает лишь, что это был сон, но не может не задаваться вопросом, выбрался ли мальчик из бури.

Митио нет в комнате. Зеркало все еще стоит там, куда он его поставил, в дверях. Вдруг что-то поймало Митио? Он говорил, что не будет спать. Разумеется, он бы увидел или почувствовал приближение аномалии или чего-то еще. Алекс решает, что Митио где-то поблизости, в доме или снаружи, может, обходит территорию, как тогда закусочную.

Снаружи раздается мягкий удар. Потом еще один.

Алекс подавляет страх и медленно, как можно бесшумнее, пригнувшись, подходит к стеклянным дверям. Приблизившись, понимает, что сразу за дверью кто-то есть, тусклая, беловато-серая фигура. Глаз.

Алекс отшатывается. Это животное, оно прямо под ним на покатой лужайке жует густой мох, покрывающий низкий каменный фундамент дома. Лось? Нет, поменьше, с белой манишкой, рога тянутся к небу, как воздетые руки.

Карибу.

Лужайка возле дома залита лунным светом. Карибу его не заметил. Пригнув голову, он занимается своим делом – пасется. Наверно, рога задели стену и произвели тот звук, что услышал Алекс.

Должно быть, за несколько часов похолодало. Из ноздрей животного идет пар, оно выпускает призрачно-белые облачка в прохладный осенний воздух. Алекс смотрит, как эти маленькие эфемерные галактики появляются, разлетаются в разные стороны и исчезают, не создавая никакой симметрии.

Он гадает, настоящее это животное или один из посетителей. Эхо. Копия.

Затем замечает остальное стадо, сгрудившееся у края лужайки. Шесть или семь смутных призрачных фигур, они то пригибают шеи к траве, то вновь поднимают головы.

Лесные карибу. Он узнал об этих зверях на уроках биологии в старших классах. Уже тогда их относили к исчезающим видам. Учитель рассказывал о них обреченным тоном, будто этих оленей уже не спасти, их будущее заранее известно и в нем поставлена жирная точка. Обычная история. Слишком сильное вмешательство в их среду обитания и истощение источников пищи вследствие деятельности человека.

А потом человек ушел и оставил их в покое.

Алекс смотрит, как пасутся карибу, и задается вопросом, как им удается жить здесь. Так же, как животные всегда жили рядом с нами, конечно. Без ожиданий, снося все невзгоды. Это ужасное место им не ново, не отличается от других – просто еще одна смертельная загадка, созданная человеком, c которой приходится смиряться. Для них Заповедник и есть мы: непознаваемый, непреодолимый факт. Дыра в сердце мира, которая никогда не затянется.

Карибу отступает от окна, чтобы приняться за соседний островок мха. Алекс тоже меняет позицию, чтобы удержать животное в поле зрения. Должно быть, оно почувствовало или увидело его внезапное движение, потому что, дернув головой, зверь подскакивает и убегает в темноту. Другие следуют за ним, их мягкий топот быстро затихает.

Почему-то в этот миг Алекс понимает, что больше никогда не увидит сестру.

Он слышит звук, оборачивается. Митио вернулся в комнату.

– Только что пробегала волна, – говорит Митио. – Большая. Я вышел, чтобы оглядеться. Порой сильные волны приносят с собой посетителей. И другие аномалии. Познакомился с нашим рогатым другом?

– Да, но я напугал его и остальных. Нечаянно.

– Далеко не уйдут. Они гораздо лучше понимают это место, чем мы.

– Теперь я подежурю, чтобы ты мог поспать. Похоже, я уже выспался.

– Ничего, я посижу с тобой. Уже скоро рассвет.

Алекс собирается возразить, но решает, что не стоит. После того сна о мальчике, потерявшемся в снежной пустыне, он ощущает потребность в компании. Для него это редкость – сейчас больше всего на свете ему хочется говорить с другим человеком. И хотя он уже знает ответ, он не может удержаться и спрашивает:

– Она ведь не вернется?

– Нет. Думаю, нет. Мне жаль.

Алекс садится в кресло. Митио ставит на огонь воду, а когда она закипает, наливает две кружки чая. Передает одну Алексу и садится в кресло напротив. Какое-то время они пьют чай молча.

– Я не был полностью честен с тобой, – выдает наконец Митио. – Я сказал тебе, когда мы встретились, что мы с Эмери были просто друзьями.

– А на самом деле?

– В последний раз, когда мы пришли сюда вместе, незадолго до того, как она пропала, мы остались на ночлег. Я пытался убедить ее, что продолжать приходить сюда – безумие. Она отвечала, что безумие снаружи, по ту сторону забора. «Это наша война, – сказала она. – Мы сражаемся ради зверей. И ради себя. Ради будущего». Я рассказал ей про свои исследования облаков, как сильно я продвинулся и что мои открытия могут быть столь же важны. Может, даже важнее. Она могла бы помогать мне в этом, убеждал ее я, но она настаивала, что в Заповеднике принесет больше пользы. Мы говорили до изнурения. Ни я, ни она не побеждали в споре, и, думаю, мы оба чувствовали, что видимся в последний раз. Думаю, я знал это – каким-то образом, – и это меня пугало. Я не хотел ее потерять. Мне нужно было дать ей понять, как много она для меня значит. И, может, ей тоже нужно было донести до меня это.

Он смотрит в кружку, и Алекс изумленно замечает, что в его глазах блестят слезы.

– Мы переспали той ночью, – продолжает Митио, затем поднимает взгляд на Алекса и издает горький смешок. – Мы оба не ожидали такого. Наутро я ушел домой один.

– Это был последний раз, когда ты ее видел?

Митио кивает. Алекс подыскивает слова.

– Дело в том, – наконец говорит он, – я знаю, что она не погибла. Не могу сказать, откуда знаю, но я уверен в этом. Полагаю, ты в это не веришь. В интуицию, когда нутром чуют, называй как хочешь.

Митио пожимает плечами.

– Интуиция может подсказать правду задолго до того, как появятся доказательства. Обычно это правда, которую не желаешь слышать. Но порой надежда – это больше, чем очередной способ вранья самим себе. Порой надежда основана на чем-то подлинном.

– Верно. Она жива, я это знаю. Просто она не здесь. Эти люди из Церкви верили, что во всем этом есть смысл. Не знаю, может, действительно здесь скрыт какой-то замысел.

– Что ты имеешь в виду?

– Может, что-то должно быть сделано. Или в этом возникнет потребность. В чем-то, на что способна только Эмери. Просто… где-то еще.

Митио задумывается. Печальная улыбка озаряет его лицо.

– Если это нужно, – говорит он, – она обязательно попытается это сделать.

– Ты ведь сказал, что хранишь записи?

– Да, архив. Обо всем, что здесь происходит.

– Расскажи мне о нем.

Митио говорит, Алекс слушает, и в его голове рождается мысль, сверкающая возможность. Он не был наблюдателем в той закусочной, он был свидетелем. И остается им. Вероятно, его задача – хранить записи. Помнить. Он закончит свой проект о рассогласованиях, свою историю о Ривер-Мидоузе, рассказанную в картах, но это будет уже не игра. Или он сделает из нее больше, чем игру. Он будет работать с Митио, он поговорит с другими сотрудниками в «Адити», занятыми своим ковчегом, спросит, не найдется ли у них местечка в запутанности миров Сикандара для Ривер-Мидоуза и для знаний, добытых здесь Эмери. Он построит собственный ковчег из слов, и однажды другие смогут добавить к нему свои версии и обрывки воспоминаний. Он пока еще не представляет, какую все это примет форму, но знает, что это будет повествование о случившемся с его семьей и этим городом, об их жизни здесь, о лихорадочных мечтах о бесконечном росте, о безднах, разверзающихся в ткани реальности, об исчезновениях. Скорее всего, ему не доведется увидеть историю, им начатую, во всей ее полноте. Он будет знать лишь какую-то ее часть, как мы созерцаем облако или жизнь, как сходится и разветвляется то, что не имеет подлинного начала и конца.

Дневник на любую погоду № 25

6 сентября, 13:30, край зоны заражения «Нортфайр»

Иду за сорокой вот уже целый час. Скорее всего, слеток – птенец гнездящейся пары, за которой я наблюдала прошлым летом. С птицей что-то не так, не могу понять, в чем дело. Она подпрыгивает и прихрамывает, подволакивает хвост, пригибается к земле. Не взлетала с тех пор, как я заметила ее. Не понимаю, то ли она попалась в одну из ловушек, то ли ее поранило другое животное.

Сорока знает, что я иду за ней. Когда она останавливается, я останавливаюсь тоже. Она выжидает несколько минут, равнодушно ковыряя землю, и продолжает скакать. Я уверена, что она бы улетела, если бы могла. Время от времени она издает глубокий, заикающийся звук, какой я прежде не слыхала. Либо зовет сородичей, либо предостерегает их, чтобы не приближались.

14:00. Птица притаилась, почти полностью скрылась в зарослях карликовой березы на краю зоны заражения «Нортфайр». Я не шевелилась почти двадцать минут и думала, что она, возможно, истощена или даже уже мертва. Подошла поближе, чтобы ее рассмотреть, и, видимо, вспугнула. Птица вдруг побежала, хлопая крыльями, будто готовясь взлететь. А потом пропала.

Просто исчезла. В одну секунду была, а в другую – уже нет.

Мне нужно подойти поближе. Убедиться, если сумею, в том, что я видела. Здесь есть что-то, с чем ни я, ни Митио не сталкивались прежде. Это сильнее, чем сгоревший сарай, я буквально осязаю это кожей. В костях. Это забрало сороку, но трудно сказать, куда это ее перенесло.

Я знаю, как бы поступил Митио. Разумно. «Ты ведь не поможешь птице», – сказал бы он мне, как всегда, мысля научно. Ее травма, скорее всего, имеет естественное происхождение, это часть жизни животного. Птица была ранена и напугана и в таком состоянии совершила ошибку. Она пошла навстречу тому, от чего в обычном состоянии держалась бы подальше.

Но это я совершила ошибку. Следуя за птицей, напугала ее, когда могла бы оставить ее в покое. Что бы с ней ни случилось, это моя вина. Моя ответственность.

– Отпусти ее, Эмери, – сказал бы мне друг, будь он здесь. – Нам не спасти их всех.

Книга дождя

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

История, приведенная ниже, изначально была рассказана мне птицей на языке, который звери зовут «Исток». Рассказчица, самка ворона, искала пищу для своих птенцов и посетила нашу полевую исследовательскую станцию в поисках еды, но задержалась и в итоге долго со мной общалась. Я спросил ее, можно ли записать нашу беседу, и она разрешила, когда я пояснил ей, что аудиовизуальное устройство сохранит ее слова. «Это как листы, на которых делала пометки Женщина-Скелет», – сказала она мне, когда поняла, что означает запись ее речи. Я спросил, кто такая Женщина-Скелет, и тогда она начала свой рассказ, который я и перевел.

К тому времени я уже достаточно выучил Исток, чтобы вести короткие, простые беседы с птицами разных видов в этой местности, но никогда прежде птица не делилась со мной таким длинным и сложным повествованием. Саму себя она называла Трибуном, поскольку была знаменита именно этим среди сородичей. Я снабдил запись письменными комментариями о том, как быстро расшифровывать способы самовыражения животных. Несмотря на очевидно беглое владение Трибуна этим языком, мне приходилось часто останавливать ее и просить повторить определенные слова и фразы, которые мне давались не сразу, что она делала с долей раздражения моей медлительностью и непонятливостью.

При первом визите Трибун задержалась ненадолго, поскольку ей нужно было заниматься добыванием пищи для птенцов, ведь ее партнер недавно проиграл битву с краснохвостым сарычом. Мы разобрались только с частью истории, и внезапно она улетела. Наутро она вернулась и продолжила рассказ с того момента, на котором прервалась. В третий, последний, визит мы подобрались к тому, что, как мне кажется, задумывалось как финал истории. Трибун намекнула, что ей есть еще что рассказать, но не вернулась на исследовательскую станцию. Я больше никогда не видел Трибуна и не знаю, что сталось с ней. Я часто вспоминаю ее.

Недели и даже месяцы после ее посещений я занимался переводом своих заметок и записей на человечий язык. Я прекрасно понимаю, что ни один перевод не сможет по-настоящему передать исполнение этой истории, каким его увидел я. На короткое время за те три дня мне открылся взгляд на Вселенную, какой ее видит птица. Я безмерно благодарен за этот опыт.

Мы с коллегами полагаем, что впервые нечеловекоподобное животное подарило исследователю рассказ о той эпохе экологического коллапса, которую птицы зовут Поломанными годами.

В последние бурные десятилетия, предшествовавшие краху человеческой цивилизации, наш собственный вид находился еще на ранних стадиях целостного понимания богатства и сложности животной коммуникации. Систематические попытки наведения мостов между людьми и другой разумной жизнью только начинались, если не считать несколько важных исключений. К примеру, у нас есть данные, что создавалось нечто под названием «Ковчег вечности» в надежде объединить человеческий и животный миры, способствовать их взаимопониманию. По сути, в наших собственных ранних усилиях наладить межвидовой диалог мы во многом полагались на те крупицы знаний, что нам удалось извлечь из того древнего процесса сбора данных. Недавно была выдвинута версия, что Исток изначально был создан людьми-учеными незадолго до Поломанных лет, возможно, как часть эксперимента на обучаемость животных. Этой зарождающейся форме общения, скорее всего, обучили несколько особей из какого-то наиболее способного к языкам вида: попугаев, воронов или сорок. После падения человеческих сообществ, в бесправии и хаосе, которые последовали за этим, Исток, так сказать, вырвался на волю и распространился среди других видов птиц, а потом и прочих зверей. Забавно, если учесть версию, что наши древние человеческие предки сами обрели способность к речи, прислушиваясь и подражая песням и крикам птиц.

Для поредевших популяций животных в Поломанные годы общий язык мог оказаться самой ценной адаптацией, позволившей предотвратить вымирание, как и для нас в доисторическом прошлом. С помощью Истока они могли укреплять групповую сплоченность, передавать сообщения, предупреждать об опасностях, делиться поучительными историями о встречах с общим врагом всех зверей – человеком. Вывод таков: наш вид предстает в образе нелестном, но от него никуда не деться – звери создали общий язык не для того, чтобы говорить с нами, а чтобы выжить в соседстве с нами.

Долгие века разобщенности и изоляции привели к тому, что Исток и его родственные языки стали невероятно сложны для людей – даже теперь, когда мы предпринимаем первые шаги к возобновлению прерванного диалога с остальными формами жизни, что делят с нами нашу драгоценную, но хрупкую планету. Большинство птиц не могут говорить на наших языках, потому что им не хватает необходимого речевого аппарата для тех звуков, которые мы производим. Следует признать, что и человеку непросто подражать трелям, свисту, стрекоту, поворотам головы, хлопанью крыльев, которые стали частью Истока (руки – плохая замена крыльям). Но если мы собираемся действовать сообща с нашими собратьями, чтобы исцелить то, что было так глубоко нарушено, нам придется войти в их мир. Увидеть его, если сумеем, их глазами. Заговорить на Истоке и позволить ему говорить с нами, как это делают они.

Птицы, с которыми я общался, уверены, что их язык и сама Вселенная возникли одновременно, задолго до существования человека. Я не собираюсь оспаривать это утверждение. В конце концов, птица, подарившая мне эту историю, также использовала слово «Исток» в отношении земли, неба, воды и всего, что есть в них. Порой было трудно понять, применяется ли термин к языку или к космосу, а может, к ним обоим разом.

Кто-то может спросить: «Подлинна ли эта история? Действительно ли эти события случились так, как донесла их до нас рассказчица?» В конце концов, это может быть басня или притча, если у птиц есть потребность или желание создавать такие жанры. Мы этого пока не знаем. Единственный ответ, который я могу дать, – это предположить, что древний эпос, который мы вновь для себя открываем, «Одиссея», «Путешествие на Запад», «Эпос о Гильгамеше» – очевидно не фактологичны, но, хоть раз ощутив бесконечную мощь хорошо рассказанной истории, никто не усомнится, что они воплощают в себе великие истины о нам подобных. Что до того, где могли произойти эти события, пока нам придется оставить этот вопрос без ответа. Мы знаем, что в период Поломанных лет животные из разных регионов объединялись в безлюдных местах, чтобы защитить друг друга. «Водный край» в истории – очевидно, одно из таких убежищ. Единственное наше предположение заключается в том, что он может находиться (пожалуй, и до сих пор находится) где-то к востоку от Сияющих гор, на северо-западе континента, который теперь вновь называется Островом Черепахи.

Еще одно замечание об имени птаха, героя этой истории. В Истоке почти одновременное сочетание звуков, поворотов головы, хлопанья крыльями и прочих жестов и поз способно донести сложные фразы с поразительной лаконичностью. Идея, сформулированная в длинной и утомительной последовательности слов, произнесенных человеком, может быть выражена птицей почти мгновенным «всплеском». Это особенно верно для птичьих имен, и поэтому я выбрал для передачи длинной череды определений «Шумный-любопытный-тот-кто-болтает-даже-когда-прихорашивается-и-продолжает-задавать-вопросы-когда-взрослые-хотят-спать» гораздо более короткое и простое слово – Балабол.

* * *

Я Трибун.

Я говорю на Истоке.

Я говорю на нем с тобой сейчас,

человек,

чтобы ты услышал

и запомнил.

Я буду говорить медленно.

Держи свои уши открытыми.

Это история

из Поломанных лет

о сороке Балаболе,

о Женщине-Скелете

и Звездном Мальчике

и их путешествии

к небесным зубьям.

Наши праматери

носили с собой эту историю,

хранили ее,

лелеяли под своим крылом

все Поломанные годы.

Они передали ее нам.

Они поведали о том, что люди делали

все те годы

с Истоком.

Как они сломали Исток[14].

Увидев,

что сотворили,

люди создали полуживых[15]

и запустили их в небо.

Они отправили этих крошечных невидимых

полуживых в небесное море,

чтобы те приняли форму облаков.

Они думали, что эти облака

принесут дождь,

защитят землю от солнца

и исцелят Исток.

Но облака бежали.

Они бродили там,

где им нравилось.

Они не стали спасать людей

от того, что те сотворили.

И дождь не выпал.

Земля горела.

Многие звери погибли.

Многие люди погибли.

Спустя время

остался лишь один водный край,

последний зеленый участок,

последнее хорошее место.

Там была вода,

там были семена и ягоды,

и крошечные ползучие живые[16]

в земле и в воздухе.

Птицы могли жить там.

Они могли найти себе партнеров

на сезон

или на всю жизнь.

Они могли высиживать яйца

и заботиться о потомстве.

Туда не распространилось

влияние людей

и того, что те сотворили.

В том месте

и в то время,

как говорят наши праматери,

сорока Балабол

пришел в мир.

Балабол, который долетел

до границы смерти

и пересек ее,

добрался до небесных зубьев.

Еще сидя в яйце,

Балабол болтал.

Когда родители пели ему

свои первые наставления,

которые все родители дают,

пока птенец не выберется из скорлупы,

даже тогда Балабол делал то,

чего не делал ни один малыш.

Он отвечал родителям песней

изнутри яйца.

Когда Балабол был слетком,

он любил играть

и проказничать

со своими братьями и сестрами.

Он играл в прятки,

в салочки

и другие игры,

которые выдумывал сам,

например: «Кто пролетит дальше

от дерева, на котором наше гнездо?»

И всегда Балабол

летал дальше всех.

Он хотел знать,

что лежит за водным краем.

Его разум летел еще дальше,

чем могли унести его крылья.

Он кружил, окрылял, парил.

Он путешествовал

в места, которые не мог узреть.

Именно бабушка Балабола

рассказала ему

о людях.

Балабол хватал ее истории,

как спелые ягоды.

Он не мог наесться ими.

Он спрашивал бабушку:

«А где люди сейчас?

Остались ли они еще?»

Бабушка отвечала,

что ни одно животное в водном краю

не видело человека

уже много лет.

Балабол спрашивал отца,

видел ли тот людей.

«Их больше нет, —

отвечал Балаболу отец. —

Они были глупы,

так и не выучили Исток

и все вымерли».

И все же Балабол мечтал

встретить людей.

Шли дни, он вырос

и расправил свои юные крылья в воздухе.

Младший в семье,

он первым вылетел из гнезда.

Он окреп.

Он летал все дальше и дальше

с каждым днем,

пока не достиг

границ водного края.

Там он встретил крачек,

что путешествуют дальше

всех птиц

через небесное море.

Балабол спросил крачек,

видели ли они людей

в своих путешествиях.

«Не видели», —

ответили они Балаболу.

Люди оставляли вещи —

знаки, которые можно прочесть,

отмечающие их присутствие.

Крачки не видели признаков человека

уже давно.

Ни их дым,

ни их мертвые тропы,

ни их потоки,

наполненные черным ядом.

«Если и остались люди, —

сказали крачки Балаболу, —

забудь о них.

Пусть сдохнут».

Балабол был напуган

тем, что поведали ему крачки

о человеческих знаках,

Но бабушкины истории

прочно засели в его голове.

Если люди еще живы,

хорошо бы

узнать, где они

и чем заняты.

Балабол хотел быть

тем, кто узнает это.

Он мог полететь далеко.

Он мог поискать.

Он мог найти

тех жутких существ,

если они еще живы.

Но Балабол

не мог хранить тайны.

Он рассказал братьям и сестрам

о своих мечтах

отправиться на поиски людей.

Он бы стал первым,

кто увидит их снова

и принесет домой эту весть.

Братья и сестры Балабола сказали,

что у него мышиное дерьмо вместо мозгов.

«Никто не хочет увидеть человека», —

сказали они ему.

Они прыгали вокруг Балабола,

имитируя звуки людей:

«Ба ки кака ваа кук».

Они обзывали Балабола.

Пчелотрахом

называли они его.

Дерьмом-с-крылышками[17].

В то время

на протяжении трех сезонов роста

не было дождей.

Ручьи и озера

начали высыхать.

Птиц и зверей

мучала жажда.

Они боялись.

Если водный край перестал быть

зеленым краем,

хорошим местом,

куда они смогут пойти?

Как-то с уходом солнца

в один из последних

дней Песни Кузнечика[18]

вороны подняли тревогу

в кронах деревьев.

Их крик долетел

до других птиц:

они видели людей.

Близко.

Со всего водного края

собрались птицы:

они летели,

сбивались в стаи,

прибыли все избранные трибуны

от всех племен и народов[19].

Они прибыли

к месту собрания

под высокой одинокой сосной

на холме

на краю болота.

Белоголовый орлан уселся

на верхней ветке

высокой одинокой сосны.

Филин

примостился поблизости.

Ворон взгромоздился

на засохшую черную ветвь.

Все трибуны собрались

в центре водного края

у высокой одинокой сосны,

на холме

у воды.

Ястреб, сокол, козодой,

куропатка, шилохвость, крикливый зуек,

пестрый улит, ибис, поганка,

плавунчик, лебедь,

черный дрозд, дятел,

голубая сойка, кукша,

виреон, чечетка, ласточка, конек,

кедровка, крапивник, славка, оляпка

и все-все воробьи.

Ты спросишь, человек,

почему сильные не охотились

на малых и слабых.

Когда созывается собрание,

наступает великое перемирие.

Никакой охоты,

никаких убийств

не дозволяется,

когда возникает худшая угроза.

Птицу, которая нарушает перемирие,

изгоняют из водного края

и убивают, если она возвращается.

Балабол с семьей кормились

на поляне с дерном,

окруженной старыми березами,

когда поднялась тревога.

«Люди!

Люди идут!»

В это время был черед Балабола

следить за опасностью с высоких веток,

пока его родители и братья-сестры

искали внизу ягоды.

Балабол не любил стеречь.

Он хотел играть

с братьями-сестрами.

Он ненавидел сидеть в одиночку

на продуваемой ветрами верхушке

старой березы

и следить.

Когда поднялся крик,

Балабол услышал его.

Он слетел к семье.

«Люди! —

сообщил он им. —

Видели людей!

Они идут сюда!»

«Это не наше дело, —

сказал отец Балабола. —

Наш дядя Подумай-Дважды

будет говорить за наш клан.

Он пойдет на собрание.

Возвращайся и стереги».

Балабол вернулся

на верхушку березы.

Ветер качал его.

Его перышки топорщились.

Его разум был в смятении.

Он не мог не думать

о людях.

Ему нужно было их увидеть.

Одна из его сестер пролетела мимо.

Балабол позвал ее:

«Ты стереги. Я полетел».

И Балабол улетел

к месту собрания.

Балабол прилетел

на собрание трибунов.

Он был мал и спрятался

в высокой траве

на краю холма.

Никто его не заметил.

Был черед мохноногого сыча

Многовошки

вести собрание.

Многовошка ждал тишины.

Затем он надулся.

«Люди, —

сказал Многовошка, —

уже близко.

Два человека,

высокий и низкорослый.

С ними идет зверь,

один из как-бы-волков,

о которых говорится в древних сказаниях».

«Люди близко, —

сказал Многовошка. —

Они доберутся к месту собрания

к восходу луны».

Птицы принялись говорить

все разом,

перекрикивая друг друга.

Кто-то призывал убить

людей,

прежде чем они подойдут ближе.

«Отправьте стаю волков,

чтобы выследить их», —

закричала кукша-мать.

У нее было много птенцов

в то лето.

«Мы съедим их плоть, —

сказала она, —

а их кровь

напоит нашу землю».

Многие птицы подхватили ее клич.

«Убить их!

Съесть их плоть!

Развеять их кости!»

Пока они спорили,

старая журавлица

Отраженная Луна

вышла из камышей

у остатков воды,

которую не высушила жара[20].

Она вышла в круг

птиц.

Она шла медленно,

молча,

и все трибуны стихли.

Они расступились перед ней.

Отраженная Луна жила одна

в тростниках.

Она была старейшей

во всем водном крае.

Она видела и пела

сокровенное

в Истоке.

В тех сокровенных местах

она видела то,

чего не было,

но что происходило позже.

Отраженная Луна

не посещала собрание

множество жизней птиц,

но в этот уход солнца она пришла.

Птицы были поражены.

Что она скажет?

«Отправьте птиц на поиски, —

сказала Отраженная Луна, —

пусть найдут людей

и приведут их невредимыми

на собрание».

«Мои птенцы просят есть, —

сказала мать-кукша. —

Мы ищем еду весь день,

мы скребем, и клюем, и роем,

но находим так мало.

Зачем говорить с людьми,

когда нужно кормить молодняк?»

«Люди не знают

Исток, как мы, —

сказал зуек

Кривое Крыло. —

Они не говорят на Истоке.

Они открывают рты,

и из них слышно только дерьмо.

Все это знают».

«Вы видели человека? —

спросила Отраженная Луна. —

Говорили с ним?»

Кукша и зуек

промолчали.

«Праматерь моей праматери

рассказывала историю, —

сказала Отраженная Луна, —

о временах, предшествующих

Поломанным годам.

Из-за того, что сделали люди

с Истоком,

только двое из моего рода

еще жили.

Только двое.

Мы, журавли, были близки

к тому, чтобы замолчать

навечно

в Истоке[21].

Мои праматери говорили,

что именно человек

по имени Ночная Пташка

спасла нас.

Она взяла нашу праматерь,

последнюю в своем роде,

из нашего дома

перед тем, как поднялась большая вода

и затопила его.

Она вернула журавлей

из молчания.

Поэтому

я бы позволила людям прийти

и поговорила бы с ними сама».

С восходом луны

рыжая колибри

Замершая-в-Воздухе

нашла людей.

Она привела их

в сердце водного края,

где их ждали

трибуны.

Балабол все еще прятался

в высокой траве.

Он увидел, как подходят люди.

Их было невозможно пропустить,

хоть и трудно разглядеть.

У них не было крыльев.

Они ходили

иначе, чем другие звери.

Их было двое.

Старая —

бабушка рассказывала ему,

что люди зовут таких «женщиной», —

и молодой —

его называют «мальчиком».

Волосы женщины были бледными,

как лунный свет в тумане.

Мальчик был маленьким,

но он не боялся.

Он шел перед женщиной,

чтобы защитить ее.

Рядом с ним шел как-бы-волк.

Когда он уходил подальше

от людей,

они звали его назад,

и он возвращался.

Люди карабкались

на холм.

Все птицы ждали.

Никто не говорил.

Отраженная Луна

вышла из камышей,

чтобы встретить людей.

Она заговорила с людьми.

Она приветствовала их

в водном краю.

Женщина склонила голову

и ответила

Отраженной Луне.

Птицы были поражены.

Человек говорил на Истоке.

Она не говорила на нем хорошо,

и ее выговор был странным,

но ее слова удивили птиц,

и те притихли.

Отраженная Луна

назвала ей свое имя.

Женщина

назвала свое имя

на своем языке.

Это имя звучало как

«мри-юит».

Когда птицы услышали это,

они защебетали

удивленно и восхищенно.

Имя женщины звучало

как трели скворца,

когда он подражает трелям

других птиц.

«Мриюит, – повторяли птицы. —

Мриюит. Мриюит».

Женщина оглянулась,

изумленная такой суматохой.

И поняла.

Она сказала:

«Если мое имя удивляет вас,

можете звать меня Женщина-Скелет.

Так меня называют там,

откуда мы пришли,

дитя моего сына и я.

Это значит, что я стара

и многое пережила».

Путница, трибун

белошейных воробьиных овсянок,

спросила женщину:

«Как ты выучила Исток?»

Женщина ответила:

«Я родом не отсюда.

Я долгое время блуждала

в Истоке.

Вы видели лист,

упавший в ручей,

когда вода крутится

вокруг себя?

Меня закружило так же,

как лист

в бурной воде,

только ручьем было время.

Когда я наконец-то освободилась,

я оказалась здесь,

в вашем времени».

Птицы не поняли.

Как кто-то может закружиться

во времени,

ведь оно было гнездом,

которое вьют и разоряют,

ведь Исток

создал все вещи?

Женщина несла чепуху,

но они позволили ей говорить.

«Я встречала множество птиц

и других зверей, —

говорила женщина, —

в местах, далеких от водного края.

Постепенно,

путешествуя в разные места,

беседуя со многими зверями,

я выучила Исток».

Ястреб-тетеревятник Снежнобровый

сказал:

«Ты должна была знать,

что не стоит приходить сюда.

Вам повезло,

что вас не убили

и не съели сразу.

Я бы насладился плотью мальчишки,

ибо твоя

выглядит сухой и жесткой.

Пир из мальчишки

был бы хорошим завершением

этого собрания».

Женщина сказала:

«Мы держим путь в горы,

к небесным зубьям,

как вы, птицы, зовете их,

они возвышаются там, куда уходит солнце.

Отец мальчика,

мой сын,

должен был идти с нами.

Но болезнь росла в его легких.

Он умер прежде, чем мы были готовы

выступить.

Остались только мы двое,

мой внук и я, —

говорила женщина. —

Никто больше не отправился в этот путь.

Мы узнали, что смогли,

об Истоке,

и теперь мы хотим поговорить

с облаками

на их собственном языке.

Мы ищем те облака,

созданные из крошечных полуживых.

Мы пойдем к небесным зубьям,

взберемся высоко,

туда, где живут облака.

Если мы найдем полуживые облака,

если они услышат нас,

мы воззовем к ним.

Ради людей.

Ради всех зверей».

«Я стара, —

сказала женщина. —

Я не знаю,

дойду ли я до конца,

вернусь ли домой.

Я взяла с собой внука,

чтобы он научился.

Ему лишь тринадцать лет,

но он силен и быстр,

он многое видит и слышит.

Его назвали

Ми-ти-о,

в честь отца его отца».

И вновь птицы защебетали

из-за странного звука,

который женщина вплела

в Исток.

«Если его имя удивляет вас, —

сказала женщина, —

можете звать его Звездным Мальчиком.

Это имя дала ему я,

когда он был птенцом.

Он глядел

в ночное небо

в изумлении,

и звезды сияли

в его глазах».

«Я назову его Ходячим Обедом, —

сказал ястреб-тетеревятник Снежнобровый. —

Почему он не говорит на Истоке,

как ты?»

«Я учиться говорить, —

ответил мальчик. —

Меня учить бабушка.

Я еще не так хорош, как она,

поэтому не говорить много».

«Мудро», —

согласился Снежнобровый.

Черный стриж Быстрая Тень

сказал:

«Ваш путь далек,

если хотите достичь

небесных зубьев.

Впереди много опасностей.

Я прилетел в водный край

из тех мест,

когда был слетком.

Я был смел в те дни,

слишком смел,

слишком любопытен.

Я улетел слишком далеко.

Я оставил свой дом

так далеко позади,

что не смог вернуться.

Когда я уже погибал,

я нашел водный край.

Это было хорошее место.

Я остался.

Я так и не вернулся назад.

Но я знаю и помню

путь от небесных зубьев

сюда.

Он долог

и полон опасностей».

Женщина сказала:

«Мы уже прошли

много долгих дней

и столкнулись со многими опасностями.

Мы съели

почти всю еду,

что взяли с собой.

Но мы должны дойти.

Я не вижу выбора.

Если мы не сделаем ничего,

наши молодые

и те, кто родится после,

будут жить в боли и голоде,

а потом умрут

до срока.

Однажды, возможно, все люди

исчезнут и будут забыты

в Истоке».

«Разве это плохо? —

спросил Снежнобровый. —

Сколько наших

смолкли

из-за вас, людей?

Сколько иных существ,

которые прежде наполняли Исток

своей музыкой,

оказались забыты?

Не было бы никаких птиц вовсе,

ничего живого,

если бы ваш род все еще топтался

по земле.

Похоже, это справедливо,

и вы должны выстрадать то,

что выстрадали мы».

Далекий Гром,

трибун выпей,

вышел вперед.

Он говорил медленно

и повидал много

ужасных событий.

Далекий Гром сказал:

«Там, куда уходит солнце, лежат странные земли,

плохие земли.

Звери там

не говорят на Истоке,

они не знают о великом перемирии.

В тех плохих землях

сотни смертей

пришли в мир

вместе с вами, людьми.

Ни одна наша песнь

не откликается им.

Мы не летаем туда.

Мы не можем там жить.

У нас, птиц, есть водный край, —

сказал Далекий Гром. —

А у вас есть свой дом,

у людей.

Возвращайтесь туда.

Живите, пока можете.

Примите время своей смерти

с отвагой.

Это наша земля.

Это хорошее место.

Это гнездо,

где зародилась жизнь.

Так есть

и так будет всегда».

«Так может быть не всегда, —

ответила женщина. —

У нас, у людей, больше нет

водного края.

У нас больше нет места,

где зарождается жизнь.

Я жила в похожем месте,

речными лугами

мы называли то место,

оно в нескольких днях пути отсюда.

То место было зелено,

там была жизнь,

пока люди не разрушили его.

Скоро,

уверяю вас,

и я говорю как есть,

водный край перестанет

быть зеленым,

перестанет быть хорошим

для птиц и других зверей.

Мы должны идти,

должны попытаться,

или водный край может стать

как те плохие земли

там, куда уходит солнце».

Птицы снова притихли.

Отраженная Луна сказала:

«Теперь, когда я вижу людей

и слышу их,

я понимаю, что видела,

когда летала

под-небом[22]

в прошлый уход солнца.

Под-небом

я видела место,

где живут люди.

Там много пыли,

голода

и смерти.

В том месте был пожар.

Из мертвых камышей

пламя взметнулось во тьму.

Потом я увидела,

как из камышей

выходит кто-то,

не тронутый огнем,

не сжигаемый пламенем.

Человек, думаю я,

маленький,

но покрытый перьями.

Человек кричал в небо,

но его голос я не могла расслышать.

Затем внезапно

пошел дождь.

Пожар потух».

«Когда я проснулась, —

сказала Отраженная Луна, —

в моей груди был шип,

боль от знания

нового,

странного.

Я знаю, эти люди пришли

сделать то,

что я не понимаю,

но это должно быть сделано

ради нас всех».

Всем трибунам

Отраженная Луна сказала:

«Те из вас, кто рыбачит,

поймайте рыбу.

Другие соберите орехи и ягоды.

Мы покормим вас, люди,

чтобы вы могли продолжить путь

к небесным зубьям».

Женщина поблагодарила

Отраженную Луну.

«Мы сделаем больше, —

сказала Отраженная Луна. —

Я стара.

Мои крылья

больше не носят меня.

Я не смогу покинуть эти камыши.

Если некоторые из вас,

кто быстр,

молод и силен,

полетят с людьми,

вы сможете помочь им,

чтобы они выжили,

достигли небесных зубьев,

сделали свое дело,

которое должно быть сделано.

Полетит ли кто?

Кто полетит?»

После паузы

Быстрая Тень,

черный стриж, сказал:

«Я покажу людям путь

к небесным зубьям».

Многие птицы заговорили снова.

Многовошка, мохноногий сыч,

надулся

и сказал, что он полетит.

Бредущий-по-Реке,

трибун оляпок,

сказал, что тоже полетит.

Снежнобровый, ястреб-тетеревятник, проговорил:

«Если мы согласны, что это хорошо,

сделаем это.

Вам понадобится острое зрение

и острые когти,

так что я полечу».

Путница,

Белошейная воробьиная овсянка,

сказала, что она полетит.

Дятел сказал, что он полетит.

Орел тоже сказал.

Ворон сказал.

Голубая цапля сказала.

Крачка сказала.

Конек сказал.

Филин сказал.

Когда Балабол услышал,

куда отправляются люди,

он хотел улететь назад,

к своей семье,

в свое гнездо,

спрятать голову себе под крыло

и забыть об услышанном.

Но когда те птицы заговорили,

сердце Балабола запело в нем.

И он тоже запел.

Он вылетел оттуда, где прятался,

в круг.

Он облетел Женщину-Скелет

и Звездного Мальчика.

«Я полечу, – запел он. —

Я тоже полечу».

Трибуны защебетали

и засмеялись над ним.

Они все его знали,

молодого болтуна.

Он не понимал.

Он лишь болтал.

Женщина сказала Балаболу:

«Ты напоминаешь мне

сороку, что я повстречала

давным-давно,

ту, что привела меня

в твой мир.

Мы были друзьями

многие годы.

Именно она научила меня

первым словам

на Истоке,

пока не вернулась в него.

Если ты полетишь с нами,

малыш,

мы будем рады».

Отраженная Луна сказала Балаболу:

«Да, ты полетишь.

Ты научишь мальчика

говорить на Истоке,

как должно.

Ты любишь разговаривать,

так что это твоя задача».

Солнце ушло.

Пришло время искать приют.

Птицы разлетелись

по своим гнездам и норам.

У женщины и мальчика

не было ни гнезда, ни норы,

чтобы укрыться.

Они собирались спать на земле.

Балабол остался с людьми,

хотел посмотреть, что они станут делать.

«Спасибо, что летишь с нами», —

сказала женщина Балаболу.

«Я тоже благодарить, – сказал мальчик. —

Рад, что ты учить меня».

Балабол ничего не ответил.

Он был наедине с людьми,

и они оказались

не такими, как он их представлял.

Впервые в жизни

он не мог вымолвить

ни слова.

У женщины была сумка

наподобие пеликаньего клюва,

чтобы носить в ней вещи.

Из нее она достала

маленького блестящего полуживого.

Она сделала с ним что-то,

что Балабол не разобрал.

Полуживое заговорило.

Оно говорило с треском,

с каким молния поджигает

мертвое дерево.

Балабол отпрыгнул.

«Не бойся, —

сказала женщина. —

Это называется “тар-бар”[23]».

«Так звучат другие люди? —

спросил Балабол. —

Как горящее дерево?»

«Этот шум – не люди, —

сказал мальчик. —

Это просто воздух».

«Другие люди слишком далеко,

чтобы мы могли говорить с ними, —

сказала женщина. —

То, что ты слышишь, —

это буря, бушующая

между нами.

В другом месте,

далеко-далеко,

возможно, идет дождь».

Балабол сказал:

«А вы можете поговорить с бурей

через это полуживое

и попросить ее принести этот дождь

в водный край?»

«Если бы», —

сказала женщина.

Когда пришло солнце,

женщина с внуком

пустились в путь.

Они пошли туда, куда уходит солнце,

по направлению к небесным зубьям.

С ними отправились многие птицы.

Быстрая Тень,

черный стриж,

знал дорогу

и вел их.

Они путешествовали три дня туда,

куда уходит солнце.

Птицы полетели с ними.

Мелкие и быстрокрылые

унеслись вперед.

Летающие высоко парили над головами

и высматривали опасность.

Они находили лучшие тропы,

самые легкие

для людей.

Охотники находили мелких живых:

кроликов, мышей, рыб —

и делились ими с людьми.

Каждый раз на привале

Балабол говорил с мальчиком.

Он рассказывал ему истории,

которые слышал птенцом.

Он учил мальчика

видеть многое,

давая вещам имена

на Истоке.

Порой им встречались

камнереки,

созданные людьми давным-давно.

Балабол спросил:

«Зачем были нужны камнереки?»

Мальчик рассказал ему,

что у прежних людей

были пустые полуживые,

которые носили их туда,

куда им хотелось попасть.

Когда-то камнереки

полнились полуживыми,

снующими туда-сюда

с людьми внутри.

Были и другие полуживые,

они носили людей

по небу,

как птицы.

Балаболу не верилось,

что люди летали, словно птицы,

но он ничего не сказал.

Однажды ночью мальчик спросил Балабола:

«Откуда птицы всегда знают,

с какой стороны придет солнце

и куда уйдет,

если его не видать?»

«Небесная река, —

ответил Балабол. —

Благодаря ей мы знаем.

Людям не видно небесную реку?»

Мальчик ответил, что не видно.

Он спросил Балабола,

на что похожа небесная река.

«Она как водный поток, —

сказал Балабол, —

многоцветная.

Мы видим ее

и чувствуем ее.

Когда входишь в поток,

чтобы попить,

ты чувствуешь, как вода

затягивает тебя,

хочет, чтобы ты шел туда,

куда течет она.

Так мы чувствуем

небесную реку.

С одного берега солнце приходит.

На другой берег солнце уходит.

Так мы всегда знаем,

где мы».

На четвертый день пути

от водного края

они пришли к песчаным холмам.

Там не было деревьев.

Там не было крошечных живых,

чтобы ловить их и есть.

Когда они пошли по холмам,

солнце палило их.

Некоторые птицы испугались,

вспомнили рассказ Далекого Грома

о сотнях смертей.

Они повернули назад.

Полетели назад, к водному краю.

Женщина с мальчиком

пошли дальше.

Быстрая Тень, черный стриж,

вел их.

Многовошка, мохноногий сыч,

полетел с ними.

Бредущий-по-Реке, оляпка, полетел.

Снежнобровый, ястреб-тетеревятник, полетел.

Путница, белошейная овсянка, полетела.

Дятел полетел.

Крачка, ворон,

филин —

все они полетели.

Холодно стало ночью,

как в середине зимы.

Те, кто полетел,

нашли приют, где смогли.

В темноте они кричали друг другу:

«Ты еще здесь?» —

«Да, я еще тут».

Женщина с мальчиком прятались

от холода

под нависающими скалами

и колючими кустами.

Балабол держался рядом.

Он говорил с мальчиком

и учил его Истоку.

Снежнобровый, ястреб-тетеревятник,

и орел парили высоко-далеко.

Они искали

проблески воды.

И не находили их.

Наконец

Бредущий-по-Реке, оляпка,

нашел струйку воды,

текущую среди камней.

Они пришли к ней

и пили.

Каждый раз, когда уходило солнце,

если на небе были облака,

женщина доставала вещи

из сумки.

Она складывала вещи вместе,

создавая большую вещь,

еще одно полуживое,

как «тар-бар»,

но больше.

У него было лицо,

гладкое и темное, как лед,

в котором Балабол видел сам себя,

и хвост,

который торчал веером,

как у тетерева.

У него были длинные ноги,

как у журавля или цапли,

только у него их было три,

и он стоял на них[24].

Женщина поставила полуживое

на три ноги.

Балабол спросил ее,

не птицу ли

сделали люди.

«Это полуживое, – ответила она, —

оно говорит на языке

облаков».

«Мой сын, – сказала она, —

отец Звездного Мальчика,

сделал эту вещь.

Его отец был моим другом

в том времени, где я родилась,

когда эти облака только возникли.

Он следил за ними

и знал, что можно

говорить с ними.

Мой сын никогда не видел своего отца,

но я постаралась,

чтобы он узнал о нем

и о его знаниях,

которые он собрал

до того, как те были утеряны

в Поломанные годы.

Телом мой сын был слаб

от рождения,

но его разум был остр.

Его разум летал

там, куда не могли проникнуть

умы других.

Он смотрел

и собирал знания.

Он нашел способ,

как нам прислушаться

к этим полуживым облакам

и заговорить с ними снова,

если мы будем терпеливы

и готовы учиться.

Он создал это полуживое.

Теперь я учу своего внука,

как заставить его говорить».

В ту ночь женщина

показала мальчику,

как стучать по лицу

этого полуживого,

словно дятел колотит

по коре мертвого дерева.

Мальчик стучал.

Все ждали.

Он постучал еще.

Потом Балабол подпрыгнул.

«Я слышу! – сказал он. —

Я слышу голос

полуживого.

Он как небесная река».

Женщина сказала:

«Мы должны поймать

часть этих полуживых

в облаках».

«Чтобы съесть?» – спросил Балабол.

Снежнобровый сказал:

«Как люди съели

все остальное».

«Чтобы поговорить с ними, —

сказала женщина. —

Чтобы рассказать им о нас.

Чтобы попросить у них помощи».

Женщина ждала всю ночь.

Полуживое не нашло

ни облачка,

чтобы поговорить с ними.

Затем она вынула вещь,

которую Балабол никогда прежде не видел,

похожую на множество бледных листьев,

собранных вместе.

Она делала пометки

на листьях

тоненькой палочкой.

Балабол спросил ее,

что это такое.

«Это книга, —

сказала женщина. —

В ней мы храним то,

чему учимся

в Истоке,

и то, что происходит

в нашем путешествии».

«Как же листья удерживают

все это? —

спросил Балабол. —

Листья ловят солнце.

Они ловят дождь».

«Эти листья поймали

много солнца и дождя, —

сказала женщина. —

Но они ловят и другие вещи.

Когда птица видит следы

лап другой птицы

на снегу,

она знает, кто здесь был

и что делал.

Пометки, которые я делаю

в этой книге,

такие же.

Мы оставляем здесь

наши мысли,

как следы на снегу,

которые не исчезают по весне,

чтобы запомнить то, что было сделано

и сказано.

Мы можем даже сохранить мысли

тех, кто умер

давным-давно,

до Поломанных лет.

В книге мы храним

нашу память,

чтобы не потерять ее».

Когда солнце снова ушло,

они подошли к концу

песчаных холмов.

Пока они путешествовали,

женщина делала пометки

в книге

обо всем, что они видели.

Она спрашивала у птиц имена

растений и деревьев.

Она делала пометки о них

в своей книге.

Когда птица пала в пути,

она оставила пометки об этом.

Имя птицы,

сказала она,

будут помнить

люди.

Спустя много дней

они подошли к месту,

где когда-то жили люди.

Женщина назвала это место

«город».

Люди все еще жили здесь,

сказала женщина.

Они были полны страха,

и это делало их опасными.

У них не было перемирия

с другими живыми существами.

Ведь они не знали

Исток,

они не знали

себя,

и все, что они творили,

был вред.

Быстрая Тень

видел этих людей,

когда летел над городом

по пути к водному краю.

«Эти люди, – сказал он, —

охотились и ели все живое,

даже других людей».

Снова часть птиц

не полетела дальше.

Они испугались

и повернули назад,

к водному краю.

Балабол испугался.

Он тоже хотел вернуться.

Теперь, когда он был вдали

от дома,

он скучал по братьям и сестрам.

Он хотел увидеть их снова.

В ту ночь он рассказал мальчику

и женщине

о своих братьях и сестрах,

об играх, в которые они играли.

«У меня был брат, —

сказала женщина. —

Я тоже скучаю по нему.

Я думаю о нем часто».

«Где он?» – спросил Балабол.

«Он жил очень давно, —

сказала женщина, —

там, куда я не могу вернуться.

Я никогда не увижу его снова».

«Он был похож на тебя?» —

спросил Балабол.

«Он был больше похож на тебя, —

сказала женщина. —

Он любил игры».

Когда солнце пришло,

они подошли к городу.

Снежнобровый, ястреб-тетеревятник,

улетел вперед,

он парил высоко

и следил за теми людьми.

Ведомые Быстрой Тенью,

женщина и мальчик

пошли широкой тропой

вокруг города,

чтобы те, другие люди

не обнаружили их.

Они шли ночью

и спали днем.

Как-бы-волк держался рядом с ними.

Балабол держался с ними.

Филин сторожил,

ведь его глаза могли видеть

в темноте.

Они шли одну ночь

и следующую.

Они почти прошли мимо

места, где жили те люди.

Когда снова пришло солнце,

они увидели, как возвращается Снежнобровый.

Он был еще высоко в небе,

но снижался.

Раздался звук,

который птицы не слышали прежде.

Снежнобровый упал

с неба.

Те люди сбили его

своими полуживыми,

которые говорили громом.

Он упал на камнереку,

где были те, другие люди.

Птицы не могли подлететь

туда, где был Снежнобровый.

Они не знали,

жив он

или вернулся

в Исток.

Им нужно было улетать скорей,

пока те люди

их не нашли.

Они полетели дальше.

Они путешествовали два дня

туда, куда уходит солнце.

Они пришли к месту

многих смертей.

Здесь прежние люди

отравили землю,

воду,

воздух.

Здесь были вещи

из Поломанных лет,

полуживые вещи,

которые могли поймать животное

и вырвать из него жизнь.

Некоторые птицы

повернули назад.

Они не полетели

дальше.

Женщина-Скелет и Звездный Мальчик

шли дальше.

Как-бы-волк остался рядом с ними.

Быстрая Тень остался.

Путница осталась.

Ворон остался.

Филин остался.

Балабол был напуган,

но он остался.

Пока они путешествовали

по земле полуживых,

ворон исчез.

Они никогда не увидели его снова.

Они не знали,

вернулся ли он в Исток.

Они пришли к лесу

черных, мертвых деревьев.

Земля была бела

от пепла.

Путница,

белошейная овсянка,

остановила их.

Путница была одарена

в Истоке.

Она слышала речь

многих существ

помимо птиц.

«Это было местом собраний, —

сказала Путница, —

местом посланий.

Многие птицы, многие звери

говорили здесь

с водой и ветром

о том, что происходит

далеко и близко,

а затем шли дальше».

«Мы должны подождать, – сказала Путница. —

Что-то будет

сказано здесь.

Грядет послание».

И они ждали.

«Никто не придет, —

сказал Быстрая Тень. —

Или они уже были здесь,

и мы их упустили».

«Мы пришли слишком поздно.

Или слишком рано», —

сказал Балабол.

Что-то пролетело

сквозь мертвые деревья.

Крошечное, жужжащее живое.

Путница схватила крошечное живое

клювом

и съела его.

«Это было наше послание, —

сказала Путница. —

Одна из многих смертей

недалеко отсюда.

Это человеческое существо,

ходячее полуживое.

Оно идет сюда».

Быстрая Тень взмыл высоко

и исчез из виду.

Затем он вернулся.

«Я видел смерть, —

сказал Быстрая Тень. —

Оно ходит, как волк,

но оно полуживое,

человеческое существо».

Птицы не поняли.

Женщина поняла.

Она назвала полуживое

на своем языке.

«Если оно найдет нас, мы погибнем, —

сказала женщина. —

Эта смерть сделана людьми,

чтобы выслеживать и убивать

других людей.

Она была сделана для такой вещи,

что мы называли войной.

Внутри нее

человекосозданный огонь,

он помогает ей продолжать охоту,

хотя те, кто создали его,

уже давно умерли».

«Твой как-бы-волк сможет поразить смерть, —

сказал Быстрая Тень. —

Он сможет перегрызть глотку смерти».

«У смерти нет глотки,

чтобы ее перегрызть, —

ответила женщина. —

У нее нет своей жизни.

Она заберет наши жизни,

если мы не убежим от нее».

«Я вкусила яд,

который несет в себе смерть, —

сказала Путница. —

Но в нем тоже было послание.

Я чувствую его внутри себя,

как он съедает мою жизнь.

Пока он не вернул меня

в Исток,

я найду эту смерть,

я уведу ее далеко».

Женщина и мальчик

не хотели, чтобы Путница

делала это.

«Эти листья, на которых ты делаешь пометки, —

сказала Путница женщине. —

Сделай пометки на листьях

обо мне».

Путница улетела,

скрылась

за деревьями.

Исчезла.

Быстрая Тень,

черный стриж,

увел остальных прочь

от этого места

туда, куда уходит солнце.

Путница не прилетела к ним.

Как она вернулась в Исток,

птицы не знают.

Когда они шли

по земле

многих смертей,

мальчик ослаб.

Его кожа стала горячей,

но он дрожал.

Он больше не мог идти.

Он не мог есть.

Земля многих смертей

сделала его больным.

Женщина нашла укромное

место,

нору среди корней

поваленного дерева.

Она присматривала за мальчиком.

Он лежал и дрожал

и нес околесицу,

как те, кто на полпути

под-небо.

Женщина пела ему.

Птицы решили

искать еду и воду.

Балабол тоже хотел лететь.

Он расправил крылья,

он прыгал и звал,

глядя, как они улетают.

«Останься со мной», —

сказал ему мальчик.

«Я должен лететь,

помочь в поисках пищи», —

сказал Балабол.

Он улетел.

Он искал

с остальными.

Они не нашли еды

и нашли лишь немного воды,

которая была непригодна для питья.

Они вернулись

к поваленному дереву.

Мальчик лежал тихо.

Он улетел далеко

под-небо.

Балабол испугался,

что он не вернется.

Он спросил женщину:

«Он вернется?»

«Я не знаю», —

ответила она.

После случилось

странное.

Именно Балабол рассказал

праматерям наших праматерей,

как он устроился

возле мальчика

на ночь.

На этот раз

он не улетел.

Он остался,

как попросил мальчик.

Именно тогда

он сделал то, что ни одна птица

не делала.

Он путешествовал с открытыми глазами

под-небо —

туда,

куда ушел мальчик.

В том месте

Балабол был один

возле поваленного дерева.

Мальчика не было.

Женщины не было.

Вокруг был снег

и тьма.

Балабол тогда знал,

что это дом

одной из многих смертей.

Она была очень близко.

Будь мальчик здесь,

смерть нашла бы его,

она бы забрала его.

Она бы забрала и Балабола,

если бы поймала его здесь.

Балабол взлетел высоко

в темную ночь,

и кружил,

и звал мальчика.

Он чувствовал, что смерть

разбужена его зовом,

как птицы чувствуют бурю,

когда она топорщит их перья

еще до своего прибытия.

Она услышала его зов.

Она шла навстречу.

Затем Балабол увидел

высокого человека,

он шел к нему,

спотыкаясь,

увязая

в глубоком снегу.

Высокий человек

тащил мальчика

на спине.

Он нес его.

Балабол позвал их.

Он подлетел к ним.

Это было как лететь

навстречу ветру.

Затем он увидел,

что мужчина исчез.

Мальчик был один.

Он сделал шаг.

Затем другой.

Балабол подлетел к нему.

Мальчик увидел его.

Пошел к нему.

Затем Балабол с мальчиком

оказались под деревом

вместе с женщиной

и как-бы-волком.

Солнце пришло.

Они путешествовали вместе

в то темное место

и вернулись.

«Кем был тот человек,

который нес тебя?» —

спросил Балабол мальчика.

«Я не знаю его, —

ответил мальчик. —

Он спас меня.

Он принес меня

назад, к тебе».

Мальчик окреп.

Он мог стоять

и ходить снова.

Они пошли дальше

через землю

многих смертей.

На другой день

они вышли к реке,

которая текла с гор.

Они пошли вдоль нее.

Теперь становилось холоднее

с уходом солнца.

Праматери-в-небе[25]

показались вместе со звездами.

У женщины и мальчика

были внешние шкуры,

которые они могли надевать

и снимать,

когда захотят.

И все же женщина уставала.

Она отставала.

Она часто садилась отдохнуть.

Им приходилось останавливаться

и ждать ее.

Когда снова пришло солнце,

она подозвала мальчика к себе.

«Иди без меня, —

сказала она. —

Я тебя замедляю».

«Я не могу», —

ответил мальчик.

Он взял ее руки в свои.

Он сделал то, что делают люди,

когда растроганы чем-то.

Вода капала

из его глаз.

«Нам нужно идти вместе, —

сказал мальчик. —

Я не смогу сделать это

без тебя».

Солнце светило теплее

в тот день.

Женщина встала.

Она продолжила путь.

Она шла медленно

и отдыхала часто.

Мальчик ждал ее.

Порой он помогал ей идти.

Они шли вдоль реки

туда, куда уходит солнце.

Как-то ночью они услышали

крик совы.

«Она одиночка, —

сказал филин. —

Больше никого нет.

Я должен лететь к ней», —

сказал он.

И он улетел

и не вернулся.

Остальные продолжили путь

вдоль реки.

Быстрая Тень вел их.

Балабол сидел

у мальчика на плече.

Спустя еще один день

они пришли туда,

где река расширяется

и течет далеко и мелко.

На дальнем берегу

торчали небесные зубья.

Они поднимались

выше, чем любое дерево.

На их вершинах

не было облаков.

В ту ночь женщина

снова развела огонь

у воды.

Они с мальчиком

сидели рядышком у костра.

Когда пришло солнце, они добрались

до небесных зубьев.

Перед ними торчал зуб

не такой высокий, как остальные,

но все равно большой,

с множеством деревьев

по бокам,

растущих тесно, как трава.

Вершина зуба

была бела от снега.

«Там будут облака, —

сказала женщина. —

Это они принесли снег.

Они придут снова».

Быстрая Тень полетел вперед,

чтобы найти тропу.

Он вернулся.

Он нашел путь.

Женщина с мальчиком взбирались,

как-бы-волк и Балабол

держались с ними рядом.

Быстрая Тень улетал

и возвращался,

чтобы показать им тропу.

Они взбирались, и отдыхали,

и снова взбирались.

Солнце тоже поднималось

в небе.

«Я буду искать облака», —

сказал Быстрая Тень.

Он улетел

на гору.

Остальные поднимались

и ждали,

когда вернется Быстрая Тень.

Но он не вернулся.

Они поднялись еще.

Женщина устала.

Она села там,

где вода била из скалы.

Попила немного,

позвала своего внука.

«Я была здесь однажды,

я поднималась наверх,

когда была молода, —

сказала она. —

Я больше не молода.

Я не смогу идти дальше».

Она погладила шерсть как-бы-волка.

«Бен останется со мной, —

сказала она. —

Иди вперед с Балаболом».

Она дала мальчику полуживого

с собой.

Мальчик не хотел идти

без бабушки.

Она сказала ему не бояться.

Он справится.

Она увидит его снова,

когда он вернется.

Прежде чем уйти,

мальчик нашел хворост

и развел огонь

для бабушки.

«Я скоро вернусь», —

сказал он.

Он ушел с Балаболом.

Они карабкались выше,

становилось холоднее.

Мальчик грел Балабола

под внешней шкурой.

Они пришли туда,

где не растут деревья.

Ветер рвал их,

как сокол

острыми когтями.

Они нашли Быструю Тень,

тот лежал среди скал

холодный, окоченелый.

Он вернулся

в Исток.

«Ты должен улететь, —

сказал мальчик Балаболу. —

Лети назад, к моей бабушке.

Здесь слишком холодно».

«Я останусь с тобой», —

ответил Балабол.

Мальчик с Балаболом карабкались дальше.

Они нашли пещеру

в скале,

закрытую от ветра.

Тут они могли отдохнуть.

Там был ручеек,

из которого они смогли попить.

Дальше лежал снег

до самой вершины зуба.

Облаков не было.

Мальчик поставил полуживого

на три ноги.

Он снял шкуры,

покрывавшие его руки.

Он стучал по лицу

полуживого.

Затем он надел шкуры

на руки снова.

Ждал.

Он снова снял шкуры

и постучал еще.

Затем подождал.

Балабол ждал вместе с ним.

Они прижались друг к дружке,

прячась от ветра.

Затем Балабол ощутил, как меняется

воздух.

Он почувствовал, как его перышки поднимаются,

словно перед бурей.

«Облака идут!» —

сказал Балабол мальчику.

Мальчик посмотрел вверх.

И правда.

Сверкающие облака,

как свежий снег,

подплывали

к вершине зуба.

Облака поднялись над зубом,

затем спустились к склону,

где ждали мальчик и Балабол.

Мальчик постучал по лицу

полуживого.

Облака спустились к ним.

Одно из облаков

проплыло над ними.

Оно проплыло так близко,

что они почувствовали, как холодные капли

остались на них.

Мальчик постучал по полуживому.

Облако отодвинулось.

Оно поплыло дальше

вниз по склону горы.

Мальчик стучал

и перемещал хвост

полуживого,

чтобы указать новый путь

другому облаку.

То облако ушло слишком далеко

вниз по горе.

Только маленькие облака

остались.

Они парили,

как линялые перья,

задерживались в расщелинах

и скальных пещерах,

куда задувал их

ветер.

Небо вновь опустело.

«Не получилось, —

сказал мальчик. —

Нужно идти.

Нужно вернуться

к бабушке».

Мальчик

убрал полуживого

и начал спускаться

с Балаболом, скрытым под

внешней шкурой.

Балаболу очень хотелось

спать.

Он выглянул наружу

в последний раз.

И тут он увидел

еще одно облако,

одинокое.

Маленькое облако,

совсем близко.

Оно висело там,

где падала вода

с ревом

вниз по скале.

Внутри этого облака,

увидел Балабол,

была небесная река.

Балабол увидел это

и почувствовал тоже,

будто вода в потоке

притягивала его.

Он всполошился.

Его крылья быстро забились

под внешней шкурой,

словно он был сердцем мальчика.

Он вылетел из-под шкуры.

Он закружил над мальчиком.

«Это облако, —

сказал он мальчику. —

Это облако говорит,

как полуживое».

Мальчик остановился.

Он вынул полуживое.

Он снял шкуры

со своих рук.

Он стучал и стучал

по полуживому.

Облако оставалось

возле падающей воды.

«Я должен пойти туда, —

сказал он, —

туда, где облако.

Я должен подобраться ближе».

Мальчик подобрался

к краю ущелья,

где вода обрушивалась

с рокотом.

Скалы там были мокрыми.

Мальчик поскользнулся.

Он зацепился за скалу,

а полуживое выскользнуло

из его рук.

Оно упало на камни,

его лицо раскололось,

как лед по весне.

Мальчик спустился вниз,

куда упало

полуживое.

Он подбирался к нему

с Балаболом на плече.

Он взял в руки полуживое.

Стучал и стучал

по его расколотому лицу.

«Оно говорит, —

сказал он. —

Оно еще говорит».

Облако висело там

возле падающей воды,

под ними.

Оно не двигалось,

будто прислушивалось

к воде.

Мальчик стучал

по лицу полуживого.

Ждал.

Облако

начало двигаться.

Оно подплыло к краю,

у которого ждал мальчик.

Мальчик застучал быстрее

по лицу полуживого.

Облако придвинулось ближе.

Оно подошло к ним.

Облако поднялось

над мальчиком и Балаболом.

Оно прекратило двигаться,

зависло над ними.

Его холодные капли

остались на них,

словно роса.

Балабол почувствовал небесную реку,

притягивающую его

из облака,

сильно, как никогда.

Балабол подпрыгивал вверх-вниз

на плече у мальчика.

Он тоже взывал к облаку.

Мальчик постучал еще

по полуживому.

Облако подошло ближе.

И теперь

оно не меняло форму,

как обычно меняются облака.

Оно стояло в воздухе

над их головами,

и мальчик говорил с ним

через полуживое.

Он говорил с облаком

на его языке.

Балабол увидел и услышал это.

Он рассказал это праматерям

наших праматерей.

Он сказал, что так все

и было.

Затем облако поднялось

над мальчиком,

ушло прочь от склона

горы.

Пока оно уплывало,

оно меняло форму.

Оно было похоже на дерево,

на холм,

на птицу

с широко раскинутыми крыльями.

Облако уплывало

по небу,

становилось меньше,

а потом они и вовсе не могли

его разглядеть.

Мальчик убрал полуживое.

Он покинул падающую воду.

Он начал спускаться

снова.

«Ты поговорил с облаком? —

спросил Балабол. —

Оно поговорило с тобой?»

«Думаю, да, —

ответил мальчик. —

Кажется, оно назвало мне свое имя.

Но мы не можем ждать,

пока оно вернется.

Если останемся здесь, погибнем».

Балабол с мальчиком

вернулись

к подножью горы.

Они нашли место,

где лежала женщина.

Огонь, который развел мальчик,

потух.

Рядом с женщиной

примостился как-бы-волк.

Мальчик склонился

над бабушкой.

Позвал ее по имени.

Она не ответила.

Он коснулся ее лица.

Оно было холодным.

Она вернулась

в Исток.

Мальчик оставался там,

рядом с бабушкой,

долгое время.

Потом Балабол сказал,

что им нужно найти укрытие.

Солнце уже уходило.

Там было слишком холодно.

Если бы они остались,

они бы тоже погибли.

Мальчик прикрыл бабушку

одной из шкур.

Прежде чем уйти,

он забрал вещи,

которые она несла с собой.

Он забрал книгу,

в которой она делала пометки.

Затем мальчик с Балаболом

спустились с горы.

Балабол летел впереди

и искал укрытие.

Он нашел нору

под корнями сосны.

Мальчик развел огонь.

Им снова стало тепло.

Они уснули.

С приходом солнца на другой день

они отправились в водный край.

Их осталось

лишь трое:

мальчик,

как-бы-волк

и Балабол.

Им предстоял дальний путь.

Много опасностей ждало их

в пути до водного края.

Когда они пошли,

тень заслонила свет.

Они взглянули вверх.

Облако стояло над ними,

не двигаясь.

Единственное на всем небе.

Куда шли они,

плыло и оно.

Когда они останавливались,

оно замирало.

Из облака

упало

немного капель.

Мальчик вытянул руку.

Он поймал несколько капель.

Он закричал

и поднял лицо

навстречу дождю.

Он кричал в небо.

Он танцевал.

Как-бы-волк прыгал

и издавал как-бы-волчьи звуки.

Балабол летал вокруг мальчика,

звал и звал.

Дождь падал,

все больше и больше капель.

Затем, спустя время,

все меньше и меньше.

Всего несколько капель

еще падали.

Мальчик вынул

бабушкину книгу

и раскрыл ее.

Он поднял ее листы

навстречу дождю.

На листок он поймал

одну из последних падающих капель.

Где упала дождевая вода,

мальчик делал пометки

палочкой.

Он сказал Балаболу, что эти пометки

означают имя его бабушки.

Мальчик сказал Балаболу:

«Неважно, как далеко отсюда

окажутся эти листы

и кто их будет держать в руках,

книга будет помнить ее».

Другие

Когда мы исчезнем, время снова станет океаном.

Но прямо сейчас у нас вечер среды. Сегодня мы отмечаем день рождения нашей страны, и во всех городках люди празднуют, как и всегда, запуская фейерверки. В этом году, когда почти все пошло не так, когда столько загаданного не сбылось, а надежды ускользали, людям требуется более мощное и воодушевляющее выражение своих чувств. И мы стараемся, чтобы наш пиротехнический спектакль оказался особенно громким и завораживающим.

В нашем городе извержение звука и света пугает стайки гнездящихся певчих птиц: скворцов, соек и многие другие виды – они вспархивают в суматохе и быстро теряются. И пока внизу танцуют, поют и обнимаются, птицы, по большей части невидимые в темноте, налетают на электрические провода, водонапорные башни, на стены зданий, в безумии набрасываются на собратьев или подвергаются нападению более крупных хищных птиц. Фейерверки продолжаются в этом году дольше обычного. Птичья паника не рассеивается быстро, напротив, она распространяется на другие стаи, живущие в сельской местности.

Наутро сотни птиц разных видов находят мертвыми на лугах, на шоссе, на улицах. В течение дня многие продолжают замертво падать с неба от истощения.

Не зная причины, мы озадачены и встревожены. Многие убеждены, что это дурное предвестье или как минимум знак, хотя и не могут прийти к согласию, чего именно.

Благодарности

Легенда о «Недостижимом крае птиц» Соломона изначально была рассказана русскому антропологу на берегу реки Росомахи в Сибири рассказчиком по фамилии Ятыргин около 1900 года. Она была включена В. Богоразом в книгу «Материалы исследования чукотского языка и культуры», переведенную Барбарой Айнциг[26].

История о Жане де Лери и попугае вольно пересказана мною по книге де Лери «История путешествия в страну Бразилия» (1578 год).

Я безмерно благодарен Дениз Буковски, невероятному литературному агенту, чье упорство и воодушевление были критически важны для этой книги от ее зарождения и до того, как она наконец покинула гнездо.

Восхищаюсь, преклоняюсь перед моим редактором Энн Коллинз за то, что она верила в роман и грациозно готовила его к полету, поправляя все его перышки.

Благодарю также корректора Тилмана Льюиса, художника Эмму Долан и канадскую команду «Рэндом Хауc».

Премного благодарен Джону Бартону, Шаши Бхат, Свену Биркертсу, Полетт Дюбэ, Энтони Эннсу, Ромео Касераму и Бекке Лотон. Я в долгу перед Джейсоном Капалкой за сказочный писательский ретрит в Оттер-Лейке, где история начала зарождаться в своей скорлупе. Я признателен Биллу Томпсону за чтение первой версии романа и за все наши прогулки и разговоры.

Спасибо Шэрон, Мэри, Конору, Ронану, Джейсону, Кейли и моей семье, близким и далеким, спасибо вам за любовь и поддержку. Дети будущего, надеюсь, вы будете жить в мире, наполненном пением птиц.

ТОМАС УОРТОН публикуется в Канаде, Великобритании, Франции, Италии, Японии и других странах. Его первый роман «Ледяной простор» получил Писательскую премию Содружества за лучший дебют в Канаде и странах Карибского бассейна, а также в 2008 году он стал читательским выбором «Си-Би-Си Канада». Его следующая книга «Саламандра» вошла в короткий список Художественной премии генерал-губернатора 2001 года и в том же году стала финалистом Художественной премии Фонда писателей Роджерса. В 2006 году сборник рассказов «Логогриф» вошел в короткий список Международной литературной премии Дублина.

В настоящее время Томас живет в Эдмонтоне, провинция Альберта.

Примечания

1

Иди сюда (исп.). – Прим. ред.

2

Foxhaven (англ.) – дословно «лисий уголок». – Здесь и далее прим. пер.

3

Стихотворение канадской поэтессы индейского происхождения Эмили Полин Джонсон (1861–1913).

4

Acorn (англ.) – желудь.

5

Песня исполнителя кантри Марти Роббинса (1959).

6

«Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (Первое послание к Коринфянам 13:12. Синодальный перевод).

7

«Не продают ли пару воробьев всего за одну медную монету? Однако ни один из них не упадет на землю без воли вашего Небесного Отца» (Матфей 10:29. Новый русский перевод).

8

Бытие 3:8. Новый русский перевод.

9

Иезекииль 43:8. Новый русский перевод.

10

«Потому что ты не пожалел для Меня сына» (Бытие 22:12. Новый русский перевод).

11

Бытие 26:4. Новый русский перевод.

12

Бытие 22:17. Новый русский перевод.

13

Захария 4:6. Новый русский перевод.

14

Здесь Трибун использует слово «Исток» не для обозначения птичьего языка как такового, но для описания остального мира, многогранного кристалла жизни: воды, воздуха, самой Земли, – для того, что некоторые теперь называют великой биотической симфонией. По мнению птиц, практически все может говорить, ко всему можно обращаться, даже к объектам или явлениям, которые в конвенциональном смысле не рассматриваются как «живые». – Здесь и далее примечания переводчика с Истока.

15

«Полуживые» – это мой не вполне адекватный перевод сложного птичьего термина – и образа, – означающего созданные людьми приборы, которые имеют отдельные свойства живых существ, но не считаются обладающими в полной мере самосознанием. Транспортные средства, оружие, роботы и средства связи подпадают под эту категорию, как и, очевидно, отдельные животные и люди, не осознающие Исток и свое место в нем.

16

Птицы используют слово «живые» как субстантивированное прилагательное в основном для обозначения насекомых и прочих мелких животных. В действительности на птичьем языке это сложное выражение, включающее многие оттенки смысла, которые я, увы, был вынужден отбросить для создания упрощенного понятия. Как мы уже начали понимать, уникальные и сложные формы общения животных создаются не только из звуков, но и из движений, жестов, близости к собеседнику и даже положения тела: то, в каком направлении смотрит клюв или хвост, может полностью изменить смысл фразы. Исток, иными словами, вытанцовывается в той же мере, что и проговаривается или выпевается. И может существовать еще иная, более тонкая передача смыслов в этом языке, о которой мы, люди, не знаем, потому что нам не хватает органов чувств, на которых она основана.

17

При всей изысканности Исток может быть резким, грубым, даже жестоким в донесении говорящим своей точки зрения. Несколько птиц рассказали мне (без демонстрации), что некое слово на Истоке может быть «произнесено» лишь с помощью разрыва глотки собеседнику.

18

«Уход солнца» – закат, или, точнее, вечер, но это еще и направление, сторона света, запад. «Приход солнца» обозначает рассвет или утро, восточное направление. Сезон под названием «Песнь Кузнечика» примерно соответствует нашей макушке лета.

19

Птицы по-своему называют свои многочисленные и разнообразные виды. Одним из самых трудных моментов в переводе истории Трибуна было определить, о каком птичьем виде она говорит в каждом конкретном случае. К примеру, белоголовый орлан на Истоке называется приблизительно так: «снежноголовый-строитель-самого-большого-гнезда». Это очень простое определение по сравнению с остальными. Я не могу в каждом случае ручаться, что перевел слово-понятие на Истоке верно. Выражение «племена и народы» – это моя неизбежная антропоцентрическая трактовка птичьих представлений о различиях.

20

Полное имя старой самки журавля Трибун назвала так: «Похожая-на-блистающую-белизну-небесная-птица-отражающаяся-в-воде». Эта фраза также подразумевает, что птица жила почти так же долго, как луна, которую тоже представляют птицей, и парила в ночном небе, – так выражается почтение ее преклонному возрасту, выносливости и мудрости.

21

Поразительно яркий образ вымирания видов.

22

«Под-небом» – это моя трактовка птичьих слов, означающих «сновидение», потому что птицы представляют его как место, куда они прилетают, когда спят. Очевидно, так Отраженная Луна видела «то, чего не было, но что происходило позже».

23

История, переданная Трибуну предками, возможно, потеряла странное и труднопроизносимое человеческое слово «радио». «Тар-бар» – это мой перевод бессмысленных слогов, которые Трибун использовала взамен утерянного человеческого слова.

24

Из описания Трибуна не ясно, что именно это был за прибор, но мы можем предположить, что это грубая ранняя версия техники, которую мы используем сегодня, чтобы включать наши голоса в биотическую симфонию.

25

Северное сияние.

26

О «Достижимом птицами крае» на русском языке можно прочитать в книге В. Г. Богораза «Чукчи». Т. 2. Религия (авторизованный перевод с английского под ред. Ю. П. Францова). Л.: Издательство Главсевморпути, 1939. С. 42.

Content

Томас Уортон
Книга дождя

Другие

Алекс

Дневник на любую погоду № 25

Клэр

Архив Ривер-Мидоуза

Алекс

Архив Ривер-Мидоуза

Клэр

Дневник на любую погоду № 25

Алекс

Архив Ривер-Мидоуза

Дневник на любую погоду № 25

Клэр

Архив Ривер-Мидоуза

Митио

Алекс

Клэр

Рейна

Алекс

Дневник на любую погоду № 25

Книга дождя

Другие

Благодарности

Примечания