Лекарь Империи 4

Глава 1

Кабинет анестезиологов находился на третьем этаже, недалеко от операционного блока. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. За столом, заваленным распечатками анализов и графиками, сидел молодой человек лет тридцати, худощавый, в очках с тонкой оправой, и что-то сосредоточенно изучал.

— Артем Николаевич Воронов?

Он поднял на меня свои умные, немного уставшие глаза. Он меня сразу узнал.

— Да. А вы, я полагаю, подмастерье Разумовский? Наслышан.

— Будем знакомы, — я протянул ему руку. — Решил зайти заранее, обсудить завтрашнюю анестезию для Кулагина.

Воронов с явным удивлением пожал мою руку и даже приподнял брови.

— Хирург. Пришел. Заранее. Обсуждать анестезию, — он усмехнулся. — Это что-то новенькое. Обычно вы, хирурги, влетаете за пять минут до операции с криком «усыпите его побыстрее», а дальше хоть трава не расти.

— У меня немного другой подход, — я сел на стул напротив него. — К тому же, это моя первая большая операция в качестве первого ассистента в этой больнице. Хочу, чтобы все прошло идеально.

— Похвально, — он снял очки и начал протирать их платочком. — Ладно, раз уж вы здесь, давайте посмотрим… Кулагин, Кулагин… Ага, вот он. Пятьдесят лет, хроническая язва двенадцатиперстной кишки, осложненная пенетрацией в поджелудочную железу… Хм.

— Что «хм»? — я напрягся.

— Да вот, смотрю на его старые анализы… — Артем нахмурился, снова надевая очки. — Что-то тут… странное. Не могу пока понять, что именно. Но что-то мне здесь не нравится.

Я придвинулся ближе.

— Покажите.

Он развернул ко мне свой планшет.

— Вот, смотрите. Биохимия, на первый взгляд, в пределах референсных значений. Но… видите эти показатели? АЛТ и АСТ — на самой верхней границе нормы. Билирубин тоже. По отдельности — вроде бы ничего страшного. Но все вместе…

— Печень, — я кивнул, соглашаясь. — Возможно, небольшое медикаментозное поражение на фоне обезболивающих. Он что-то еще принимает?

— В карте только стандартные НПВС, — Артем снова нахмурился. — Но тут еще вот что. Тромбоциты. Сто восемьдесят тысяч. Вроде бы норма. Но для крепкого, здорового, работающего мужика его возраста — маловато. На самой нижней границе. А МНО слегка повышено.

Я внимательно вгляделся в цифры. Парень был абсолютно прав. По отдельности ни один из этих показателей не вызывал бы тревоги, любой другой лекарь просто пропустил бы их. Но общая картина действительно была какой-то… смазанной. Настораживающей.

— Спасибо, что обратили на это внимание, Артем, — я сказал это совершенно искренне. — Я уже попросил сделать ему сегодня же расширенную коагулограмму. Нужно проверить все факторы свертываемости. И… во время операции, будьте, пожалуйста, особенно внимательны к кровопотере. Если что-то пойдет не так…

— Я понял, — он серьезно кивнул. — Буду начеку. И, знаете, Илья, — он впервые назвал меня по имени. — Мне нравится ваш подход. Обычно хирурги смотрят на нас, анестезиологов, как на обслугу.

Я встал, чтобы уходить.

— Просто хочу, чтобы все прошло гладко. Увидимся завтра в операционной. И, Артем? Я рад, что буду работать именно с вами.

Выходя из его кабинета, я почувствовал огромное облегчение. Мне повезло. Парень не просто знал свое дело. Он думал. Если бы мне на эту операцию назначили старикашку, который работает по накатанной, я бы задолбал Шаповалова. Я бы добился замены, пусть даже ценой конфликта. Рисковать пациентом из-за чужой некомпетентности я не собирался.

— Видишь, двуногий? — самодовольно прокомментировал у меня в голове Фырк. — А ты еще сомневался! Я же говорил, что Артем — самый правильный парень! С ним можно работать! Я плохого не посоветую!

Я вышел из отделения, на ходу прокручивая в голове план на вечер: еще раз досконально изучить историю болезни Кулагина, проверить все анализы, которые принесет Семен, мысленно проиграть каждый этап завтрашней операции…

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Слава». Черт, я же совсем забыл про его «серьезное дело».

— Алло, Илья? Ты где сейчас? — раздался в трубке его взволнованный голос.

— Выхожу из больницы. А что?

— А я тут, в больнице еще! В ординаторской терапии сижу, отчеты проклятые дописываю. Только что вот закончил. Подожди меня у центрального входа, я сейчас спущусь! Пойдем вместе!

— Хорошо, жду, — я вздохнул. Ладно, разговор так разговор.

Я ждал его в просторном холле. Через пять минут Слава буквально вылетел из лифта, на ходу запихивая в сумку какие-то бумаги.

— Илья! Спасибо, что подождал! — он подбежал ко мне, пытаясь отдышаться.

— Без проблем. Так что ты хотел? Что за срочность?

Мы вышли на улицу. Слава замялся, явно не зная, с чего начать.

— Ну… в общем… я тут подумал… — он нервно поправил воротник своей куртки. — Я тут смотрю, как ты работаешь. Как диагнозы ставишь, как с пациентами… И в хирургии нашей… да и вообще…

— Слава, давай ближе к делу. У меня завтра сложная операция, голова и так кругом идет.

— Я хочу в хирургию! — выпалил он. — Терапия — это не мое. Это какое-то болото. Таблетки, капельницы, бесконечные анализы… А хирургия — это действие! Это реальная помощь! Это результат, который ты видишь своими глазами! Ты… ты не мог бы замолвить за меня словечко Шаповалову? Ну, чтобы он меня к вам перевел?

Я остановился и внимательно на него посмотрел. Глаза у него горели, он весь аж подобрался. Было видно, что это не сиюминутный порыв, а выстраданное решение.

В моем прошлом мире такой «финт» был бы невозможен. Терапевт и хирург — это две разные, почти не пересекающиеся вселенные, требующие отдельной многолетней ординатуры.

Физически невозможно было просто «перевестись».

Но здесь система была устроена иначе.

Ранг Подмастерья — это скорее «целитель широкого профиля». Ты, конечно, числишься за каким-то отделением, но по-настоящему узким специалистом, хирургом или терапевтом, ты становишься только на уровне Целителя третьего класса, сдав соответствующий экзамен.

А до этого момента… до этого момента у тебя есть право выбирать. И все, что нужно было Славе — это получить согласие Шаповалова, чтобы тот взял его «под свое крыло» для наработки нужного опыта.

— Ты уверен? — я спросил это совершенно серьезно. — Хирургия — это не только «действие» и «результат», как в кино. Это бессонные ночи, многочасовые операции, когда от усталости спина отваливается, и огромная, просто колоссальная ответственность за каждое твое движение.

— Уверен! — он решительно кивнул. — На все сто! Я готов учиться, пахать, дежурить, что угодно! Просто дай мне шанс попасть к вам!

Я задумался. С одной стороны, Слава был парнем неплохим. Старательным, неглупым, исполнительным. Но с другой… хватит ли у него того, что нужно настоящему хирургу? Хладнокровия в критической ситуации, твердости руки, способности мгновенно принимать решения, от которых зависит чужая жизнь?

— Так, двуногий, — встрял в мои размышления Фырк. — А почему бы, собственно, и нет? Хомяков у твоего Шаповалова и так перекомплект. Одним больше, одним меньше — велика ли разница? Зато у тебя среди них будет свой, проверенный, абсолютно лояльный человек. Очень даже практично.

А ведь он был прав.

— Хорошо, — сказал я вслух. — Я поговорю с Шаповаловым. Но ничего тебе не обещаю, ты должен понимать. У него свой взгляд на кадровую политику. И, Слава? Если он, каким-то чудом, согласится тебя взять… не подведи меня. Хирургия ошибок не прощает.

Он чуть ли не подпрыгнул от радости. Его лицо просияло.

— Я не подведу! Клянусь! Спасибо, Илья! Ты не представляешь!.. Я твой должник навеки!

Домой я добрался уже в густых сумерках. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами — день выдался на удивление насыщенным. А ведь завтра — операция. Моя первая настоящая операция в этом мире.

Телефон тихо пиликнул. Сообщение от Вероники.

«Приехала! Дико соскучилась! Может, встретимся? У меня есть бутылочка хорошего вина и отличное настроение». И подмигивающий смайлик.

Я усмехнулся. В любой другой день я бы, не раздумывая ни секунды, сорвался и поехал к ней. Но не сегодня.

«Прости, красавица, — быстро напечатал я в ответ. — Завтра очень важная и сложная операция, нужно как следует выспаться и подготовиться. Давай отложим до завтрашнего вечера?»

Ответ пришел почти мгновенно.

«Ну вот! А я так надеялась… Ладно, понимаю. Тогда удачи тебе завтра! Покажи им всем, как надо работать!»

Я убрал телефон и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Завтра действительно решится многое. Не только судьба моего пациента Кулагина, но и моя собственная репутация как хирурга в этой больнице. Одно дело — ставить сложные диагнозы. И совсем другое — подтвердить свой класс руками, у операционного стола.

— Не психуй, двуногий, — раздался у меня в голове утешающий голос Фырка. — Все будет идеально! Ведь завтра будет не просто твоя первая операция. Это будет наша с тобой первая операция! Я буду сидеть у тебя на плече и подсказывать, где какой сосуд проходит! Я буду твоими глазами внутри пациента!

Я открыл глаза и серьезно посмотрел на него.

— Так, стоп, — сказал я. — Если ты действительно хочешь присутствовать в операционной, то слушай сюда очень внимательно.

Фырк тут же затих.

— Правило номер один, — я поднял указательный палец. — Ты полностью и беспрекословно молчишь. Никаких ехидных комментариев, никакой болтовни, никаких советов, пока я сам тебя не спрошу. Ты для меня — не советник, а живой диагностический инструмент. Понял?

— Понял, — пробурчал он обиженно.

— Правило номер два, и это самое главное, — я посмотрел еще строже. — Операционная — это не цирк. Там на кону стоит человеческая жизнь. Одна твоя неуместная шутка, один отвлекающий комментарий в моей голове — и я могу дрогнуть рукой. Могу совершить непоправимую ошибку. Если ты хоть на секунду поставишь под угрозу жизнь пациента, я… я не знаю, что я с тобой сделаю, Фырк, но тебе это очень, очень не понравится. Ты осознаешь всю меру ответственности?

Он молчал несколько секунд.

— Осознаю, двуногий, — его голос прозвучал на удивление серьезно. — Не подведу.

— Вот и отлично.

Я встал и пошел в спальню. Что ж. Иметь при себе УЗИ-сканер, который в режиме реального времени видит каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию… Это было очень неплохое подспорье для первой операции. Очень неплохое.

Операционное утро встретило меня тревожной, почти звенящей тишиной. Я проснулся за час до будильника и больше заснуть уже не смог. Лежал, глядя в потолок, и мысленно, шаг за шагом, прокручивал в голове предстоящую операцию.

В больнице я был ровно в семь. Первым делом — к Кулагину. Он не спал, сидел на кровати, одетый в больничную рубаху, и смотрел в окно на просыпающийся город.

— Как себя чувствуете, Михаил Вячеславович?

— Как человек, который добровольно идет на казнь, — он криво усмехнулся. — Но я готов, лекарь. Делайте, что должны.

— Все будет хорошо, — я проверил его пульс. Частый от волнения, но ровный. — Через несколько часов будете рассказывать жене по телефону, какой вы герой.

В предоперационной уже царила привычная деловая суета. Медсестры раскладывали стерильные инструменты, тихо переговариваясь. Артем Воронов, уже в операционном костюме и шапочке, сосредоточенно проверял аппаратуру наркозного аппарата.

— Доброе утро, коллега, — он кивнул мне. — Готовы?

— Более чем.

Кулагина привезли на каталке. Он был бледнее полотна, а его большие, натруженные руки мелко дрожали. Я наклонился к нему, чтобы слышал только он.

— Михаил Вячеславович, помните, о чем мы говорили. У вас есть внук. И он ждет своего деда дома. Все будет хорошо.

Он лишь молча кивнул, не в силах говорить.

— Начинаем вводить наркоз, — скомандовал Артем.

Игла мягко вошла в вену. Я увидел, как Артем, одновременно с введением препарата, приложил ладонь к катетеру и пустил по вене тонкую, почти невидимую струйку своей «Искры». Он не просто «усыплял» его химией. Он использовал магию, чтобы успокоить сосуды, снять преднаркозный стресс и сделать вхождение в сон максимально мягким и безболезненным.

Я с уважением наблюдал за его работой. Это был знак настоящего профессионала.

Глаза Калугина медленно, без всякой паники, закрылись. Его дыхание почти сразу стало глубоким и размеренным. Напряжение, которое до этого сковывало его тело, окончательно покинуло его.

— Пациент готов, — доложил Воронов, кивнув мне.

Именно в этот момент в операционную, как хозяин, вошел Шаповалов. Свежевыбритый, подтянутый, с холодным, сфокусированным блеском в глазах — настоящий хирург перед боем.

— Ну что, Разумовский, готов блистать? — бросил он, пока сестра помогала ему надеть стерильный халат.

— Готов работать, Игорь Степанович, — поправил я.

— Правильный ответ, — он кивнул, вставая напротив меня, через операционный стол. — Начинаем.

Скальпель лег в мою протянутую руку так привычно и удобно, будто был ее продолжением. Знакомая, приятная тяжесть стали. Я дома.

Я сделал первый разрез — уверенный, ровный, одной линией. Кожа послушно разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку.

— Хорошо, — едва слышно одобрил Шаповалов. — Продолжайте.

Слой за слоем, аккуратно коагулируя мелкие сосуды, я входил вглубь брюшной полости. Все шло по плану: фасции, мышцы, брюшина. Вот блеснул край печени. А вот и цель — желудок. Аккуратно выведя его в рану, я увидел ее. Язва. Глубокая, уродливая, с плотными, каллезными краями.

— Некрасивая подруга, — прокомментировал Шаповалов. — Но вполне операбельная. Выделяйте двенадцатиперстную кишку.

Я начал аккуратно, шаг за шагом, отделять зону язвы от окружающих тканей, от плотных спаек, которые образовались за годы хронического воспаления. Работа была ювелирной, но шла гладко. Слишком гладко.

И тут…

— Что за черт? — Шаповалов, который до этого молча наблюдал, резко наклонился над столом. — Почему так кровит?

Из тканей вокруг язвы, из-под зажима, начала сочиться кровь. Не просто капли — мелкие, злые струйки, которые мгновенно заливали операционное поле, превращая его в багровое озеро.

— Коагулятор! Мощность на максимум!– скомандовал я, пытаясь прижечь источник.

Но это не помогало. Казалось, будто вся сосудистая сеть в этой зоне сошла с ума и решила открыться одновременно.

— Давление падает! — крикнул из-за ширмы Артем. — Сто на шестьдесят… девяносто на пятьдесят… восемьдесят…

— Черт! — Шаповалов встал ко мне вплотную. — Зажимы! А я попробую «Искрой»!

Он приложил одну руку к краю раны, и я увидел, как от его ладони пошло плотное, золотистое свечение. Его «Искра» была невероятно мощной, как раскаленный металл. Он пытался силой своей воли «сжать» сосуды, остановить кровотечение!

Мы лихорадочно работали, пытаясь остановить этот кровавый потоп, но это было все равно что пытаться заткнуть пальцами сотню дырок в прорвавшейся плотине. Кровь шла отовсюду.

— Пульс сто сорок! Давление шестьдесят на ноль! У нас гемодинамический коллапс! — голос Артема сорвался почти на крик.

Магия Шаповалова не справлялась. Поток был слишком сильным, он прорывал его магический барьер.

— Разумовский! Помогай! — попросил он, не отрывая руки.

Он запоздал с просьбой. Я уже приложил свои руки напротив его.

— Вливаю «Искру» с другой стороны! Создаем тиски! — прокомментировал я.

Моя «Искра» была слабее, тоньше, но я направил ее узким, сконцентрированным потоком, пытаясь создать встречное давление. Наши два потока — его мощный, давящий, и мой — тонкий, но острый, как скальпель, — встретились внутри пациента, пытаясь сжать невидимую губку, из которой хлестала жизнь.

— ТАМПОНИРУЕМ! НЕМЕДЛЕННО! — рявкнул Шаповалов. — Салфетки, быстро!

Мы работали слаженно, как единый механизм, пытаясь остановить этот багровый потоп. Салфетка за салфеткой, зажим за зажимом. Но кровотечение было диффузным, оно шло, казалось, отовсюду.

— Двуногий! Это ненормально! Это совершенно ненормально! — Фырк в панике метался по операционной у меня в голове. — Ткани не должны так себя вести! Тут что-то совсем не то!

— Переливание! — крикнул я, не слыша его. — Нам срочно нужна кровь! Первую группу, резус-отрицательную!

— Уже начали! — откликнулась откуда-то сбоку медсестра.

Минуты тянулись как часы. Салфетка за салфеткой, пропитавшись кровью, уходили в рану. А мана таяла на глазах. Сил совсем не оставалось, когда, наконец, после пятой или шестой итерации, темп кровотечения начал замедляться.

— Давление… давление стабилизируется, — с трудом выдохнул Артем. — Семьдесят на сорок… восемьдесят на пятьдесят… Жив. Пока.

— Зашиваем то, что есть, поверх тампонов, — тяжело дыша, решил Шаповалов. — Быстро. Потом будем разбираться. Вторая ревизия через сутки.

Мы экстренно, широкими стежками, ушили брюшную полость, оставив в животе дренажи и пачку тампонов. Кулагина, состояние которого удалось стабилизировать на критически низкой отметке, повезли в реанимацию.

В предоперационной Шаповалов сорвал с лица маску и, тяжело дыша, повернулся ко мне. Его лицо было багровым.

— Что это, черт возьми, было, Разумовский⁈

Глава 2

— Атипичная сосудистая реакция, — я снял перчатки, спокойно раскладывая в голове версии. — Возможно, скрытая коагулопатия, которую не показали стандартные тесты. Или сосудистая мальформация в стенке кишки.

— При язве такого быть не должно! — он шагнул вплотную. — Пациент чуть не умер у нас на столе!

— Это могла быть злокачественная опухоль, — тихо сказал Артем, который вошел следом. — Разваливающаяся, проросшая в сосуды.

— Биопсия до операции была чистая, — напомнил я. — Но я взял несколько образцов тканей во время вмешательства. Отправим на экстренную гистологию, она покажет точно.

— Биопсии могут ошибаться, — Шаповалов устало потер лицо. — Черт. Ладно. Все, нужен срочный консилиум. Немедленно. А ты, — он в упор посмотрел на меня, — лично проследи за ним в реанимации. Каждые полчаса мне докладывать.

Он развернулся и, хлопнув дверью, вышел.

— Двуногий, — Фырк уселся на ближайший монитор, чувствуя как я напряжен от этой ситуации. — Давай я нырну в него. Очень внимательно всё посмотрю. Что-то здесь совершенно нечисто.

Ситуация была сложной, почти катастрофической. Но паниковать не было ни времени, ни смысла. Нужно было хладнокровно найти причину. И устранить ее.

Когда за Шаповаловым с грохотом захлопнулась дверь, в холодной, стерильной предоперационной повисла тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно гудит вентиляция да капает вода из крана. Мы остались вдвоем с Артемом.

Он медленно стянул с лица маску, затем снял очки и принялся методично протирать их стерильной салфеткой. Судя по всему, это была его нервная привычка — способ привести мысли в порядок после стресса. Некоторое время он молчал, сосредоточенно глядя на стекла, а потом, так и не надев очки, повернулся ко мне.

— Знаешь, Илья, я в анестезиологии уже пять лет, — наконец заговорил он тихим, почти академическим голосом. — Видел всякое. Но такого, как сегодня, — никогда. Я сейчас прокручивал в голове весь ход наркоза… И вот что странно. Давление у него начало падать еще до того, как открылось массивное кровотечение. Сначала медленно, потом все быстрее. Это… это не укладывается ни в одну из известных мне логических схем.

Я стянул с головы промокшую от пота хирургическую шапочку и провел рукой по волосам.

— Значит, ты тоже это заметил. Я думал, мне показалось.

— Не показалось, — он покачал головой. — Поэтому я и отметаю идею про раковую опухоль. Даже если бы она проросла в аорту, гемодинамика рухнула бы после того, как ты ее задел, а не до.

— Согласен, — я кивнул. — Что-то мы упускаем. Какой-то ключевой фактор, который лежит на поверхности, но мы его в упор не видим.

Артем внимательно посмотрел на меня. В его глазах не было ни тени осуждения или поиска виноватых. Только чистое, неподдельное профессиональное любопытство.

— Слушай, — он снова надел свои очки. — А давай вместе разберем этот случай, пошагово? У меня в аппарате сохранились все записи анестезиологического пособия. Каждая минута, каждый показатель, каждое введенное лекарство. Может, наложим на это ход операции и что-нибудь увидим? Мне, если честно, просто дико интересно, что это, черт возьми, было.

Я оценивающе посмотрел на него.

Хм. Интересный парень. Не закрылся, не побежал жаловаться Шаповалову, не начал искать виноватых. Вместо этого предлагает вместе докопаться до истины. Очень редкое и ценное качество для лекаря.

— Давай, — просто сказал я.

— Отлично. Только я сначала за кофе сбегаю, — Артем направился к двери. — После такого адреналина нужно срочно взбодриться чем-то горячим и сладким. Тебе захватить?

— Спасибо, но я без кофе, — я покачал головой.

Он удивленно обернулся на пороге.

— Серьезно? После такой операции? Многие бы уже искали что покрепче, чем кофе…

— Именно поэтому, — я усмехнулся. — Кофеин — отличный стимулятор, но он дает лишь временный всплеск, за которым всегда следует спад концентрации. А мне сейчас, наоборот, нужна максимально ясная и спокойная голова на ближайшие несколько часов. Так что обойдусь простой водой.

Артем на мгновение задумался, потом кивнул с новым уважением.

— Логично. Не думал об этом в таком ключе. Ладно, как хочешь. Я мигом.

Он вышел, оставив меня наедине со своими мыслями и Фырком, который тут же решил вставить свои пять копеек.

— Эй, двуногий! — он уселся на раковине из нержавейки и с уважением посмотрел вслед Артему. — А этот очкарик-то не промах! Записи ведет, анализирует, думать хочет! Не то что твои нынешние хомяки, которые только и умеют, что виноватых искать да в обморок падать! С этим, я смотрю, каши сваришь!

— Посмотрим, — мысленно ответил я. — Но ты прав. Думающий анестезиолог — это половина успеха любой операции. По крайней мере, я буду уверен, что мне в спину дышит союзник, а не потенциальная проблема.

Артем вернулся через пару минут с дымящейся чашкой в руках. Его лицо было сосредоточенным, он явно уже прокручивал в голове наш будущий разбор.

— Пойдем в ординаторскую, — предложил он. — Там у меня доступ к общей базе, сможем все данные на большом экране посмотреть.

— Идем.

Когда мы с Артемом, вооруженные чашкой дымящегося кофе (для него) и холодной решимостью (для меня), вошли в ординаторскую хирургии, там царила напряженная, почти неестественная тишина.

Вся оставшаяся троица «хомяков» сидела по своим углам, с невероятным усердием изображая бурную рабочую деятельность. Борисова, отгородившись от мира, склонилась над каким-то толстым медицинским справочником.

Величко что-то сосредоточенно строчил в своем блокноте, а Фролов, казалось, пытался силой мысли прожечь дыру в мониторе своего компьютера. Выключенного!

При нашем появлении все три головы синхронно, как по команде, повернулись в нашу сторону. Я проигнорировал их.

В глазах Величко и Фролова читался немой, испуганный вопрос: «Что случилось? Все плохо?». А вот во взгляде Борисовой на долю секунды мелькнуло злорадное любопытство. Кажется, слухи о нашей неудаче уже успели до нее долететь.

Она приоткрыла рот, явно собираясь отпустить какой-то язвительный комментарий, но я прошел мимо нее, даже не удостоив взглядом. Для меня ее сейчас просто не существовало.

Не было ни времени, ни желания тратить на нее свои ресурсы.

— Артем, выкладывай все, что есть, — я сел за свой компьютер и жестом указал ему на место рядом. — Открываем историю Кулагина. КТ, последние анализы, протокол анестезии — мне нужно видеть все.

Артем, кивнув, достал из своей папки толстую пачку распечаток и аккуратно разложил их веером на столе. Периферийным зрением я заметил, как «хомяки», привлеченные профессиональным любопытством, которое оказалось всех чувств на данный момент, начали медленно, почти незаметно, подтягиваться к нашему столу.

Делали они это как бы невзначай, делая вид, что просто идут за очередной папкой.

— Вот, смотри. Полный мониторинг всех витальных показателей, — Артем указал пальцем на длинный, расчерченный графиками лист. — Синим — давление, красным — пульс, зеленым — сатурация. Все в идеальном порядке, как по учебнику, до восьми часов тридцати двух минут. А потом, — он провел пальцем по листу, где синяя линия резко устремлялась вниз, — вот здесь. Обвал. Резкий, почти отвесный, и, на первый взгляд, совершенно беспричинный.

Я склонился над распечаткой, вглядываясь в цифры.

Артем был прав. Это не было похоже на стандартное осложнение. Давление не просто падало, оно рухнуло за полторы минуты, почти до нуля, и только его экстренные действия смогли вытащить пациента из этого пике.

Пульс, наоборот, взлетел до запредельных значений, пытаясь компенсировать падение.

— Что ты вводил ему непосредственно перед этим? — спросил я.

— Ничего, — Артем покачал головой и постучал пальцем по другой графе протокола. — Последний препарат был введен за десять минут до кризиса, стандартный миорелаксант. На него не могло быть такой отсроченной реакции. Я первым делом подумал на анафилактическую реакцию, — продолжил он, задумчиво изучая свой же протокол, — но клиника не та. Сыпи на коже не было, бронхоспазм я бы точно услышал. Да и, повторюсь, триггера не было, я ничего нового ему в тот момент не вводил.

— А скрытая аллергия на латекс? — я потер подбородок. — Иногда бывает. Хотя, перчатки самые стандартные, гипоаллергенные. Вряд ли.

— Может, это был острый инфаркт миокарда? — робко, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, подала голос Алина Борисова из-за соседнего стола.

Я, не говоря ни слова, развернул к ней монитор, на котором была открыта запись ЭКГ, снятая уже в реанимации.

— Синусовый ритм, ЧСС сто десять, правильный. Сегмент ST на изолинии, зубец T без малейшей патологии. Нет ни одного, даже самого косвенного признака ишемии. Исключено.

— Тромбоэмболия легочной артерии? — предположил Величко, который тоже подошел к нам и теперь с интересом заглядывал в бумаги.

— Сатурация кислорода не падала до самого конца, — отрезал я. — При массивной ТЭЛА она рухнула бы первой.

— Воздушная эмболия при повреждении крупной вены? — не сдавался он.

— Мы не вскрывали ни одной крупной вены до того, как начался этот кризис, — я методично, шаг за шагом, отсекал все тупиковые версии.

— Может… может, какой-то яд? — Семен явно уже хватался за самые экзотические соломинки. — Помните, был же случай с медсестрой в столице, которая…

— Кулагин поступил из дома, после полной предоперационной подготовки, — я отмел и эту детективную версию. — Все препараты, которые мы использовали, были стандартными, вскрывались при нас. Отравление исключено.

В ординаторской снова повисла тишина. Мы зашли в полный, абсолютный тупик.

— Ох, ну и тупые же вы все, двуногие! — Фырк, который с интересом наблюдал за нашим консилиумом, не выдержал и буквально запрыгнул на монитор. — Яд, аллергия, тромбоэмболия! Перебрали все диагнозы из своего дурацкого справочника! Да они хоть бы просто на цифры посмотрели внимательно, а не строили из себя гениев!

Что-то в словах Фырка щелкнуло у меня в голове.

К черту сложные теории. Иногда ответ лежит в самых простых, базовых данных, на которые в суматохе перестаешь обращать внимание. Я отбросил все гипотезы и снова взял в руки анестезиологический протокол Артема.

— Так, давайте еще раз. С самого начала. Хронологически, — я начал водить пальцем по строчкам, проговаривая все вслух. — Восемь часов ноль-ноль — начало операции, интубация, все стабильно. Восемь пятнадцать — вскрытие брюшной полости. Давление в норме, пульс тоже. Восемь тридцать две — я начинаю выделять язву в области головки поджелудочной железы…

И тут я увидел.

Одна-единственная, почти незаметная строчка, сделанная ассистентом, который автоматически снимал показания с лабораторного экспресс-анализатора.

— Стоп. Артем, глянь сюда. Быстро.

Он наклонился над протоколом, вглядываясь в цифры.

— Что там?

— Восемь тридцать две — я начинаю механический контакт с поджелудочной. А вот тут, — я ткнул пальцем в цифру, — восемь тридцать четыре. Результат планового экспресс-анализа. Уровень глюкозы в крови — одна целая две десятых миллимоля на литр!

Артем побледнел как полотно.

— Черт… Я… я видел эту цифру, — прошептал он. — Но я был уверен, что это глюкометр барахлит или лаборант ошибся! Времени не было перепроверять, у него уже давление летело в пропасть, я сразу рефлекторно влил ему глюкозу и дальше боролся с коллапсом…

— Это не ошибка аппарата, Артем. Это — почти гипогликемическая кома, — я откинулся на спинку стула. В голове, как вспышки, начали выстраиваться недостающие звенья цепочки. — Теперь думайте все. Что может дать такое резкое, почти мгновенное падение сахара в крови именно при физическом воздействии на поджелудочную железу?

Я медленно закрыл глаза. В голове, как вспышки молнии в грозу, начали выстраиваться недостающие звенья какой-то невероятной, безумной цепочки. Я отключился от внешнего мира, полностью погрузившись в анализ.

— Гипогликемия? — удивленно переспросил Артем. — Но откуда⁈ Он же не диабетик, сахара у него всегда были в норме!

— Может… может, это демпинг-синдром после старых операций на желудке⁈ — робко предположил Величко.

— У него не было операций, я историю заглянул! — тут же встрял Фролов. — Может, это… почечная недостаточность? Она тоже может сахар ронять!

— Анализы почек в норме, — отрезал Артем.

Они начали накидывать варианты, один абсурднее другого, но я их почти не слышал. Мой мозг работал на пределе, сопоставляя факты: резкое падение сахара… только при манипуляциях на поджелудочной… никак не связано с лекарствами… что, что, черт возьми, может дать такую реакцию⁈

В ординаторской повисла тишина. Все смотрели на меня, замершего с закрытыми глазами. Я чувствовал их взгляды, но не мог прервать этот лихорадочный мыслительный процесс.

Должен же быть ответ!

И тут у меня в голове раздался ехидный голос.

— Ну, двуногий, ты чего завис? — Фырк, которому, видимо, надоело это молчание, подпрыгнул у меня в мыслях. — С этой поджелудочной всегда так! Это же как наступить на очень злую, ядовитую лягушку! Из нее сразу все дерьмо и полезет!

Лягушка… Выброс… Точно!

Я резко открыл глаза.

— Инсулинома, — произнес я вслух. — Гормонально-активная опухоль из бета-клеток поджелудочной. Она сидела тихо, но когда я ее задел инструментами во время выделения язвы, она отреагировала — и выбросила в кровь убойную, абсолютно не контролируемую дозу инсулина. Отсюда и коллапс.

— Но… но причем здесь тогда его гигантская язва? — Артем явно пытался связать концы с концами.

— А вот теперь думаем дальше, — я снова склонился над столом. — Что может вызвать такую огромную, агрессивную, незаживающую язву, которая не поддается никакой консервативной терапии?

— Повышенная кислотность? — неуверенно предположил Величко.

— Точнее, постоянная, дикая гиперсекреция гормона гастрина. Которую дает… — я посмотрел на него, — гастринома. Еще одна опухоль, вероятнее всего, в той же поджелудочной.

Я обвел взглядом ошеломленную аудиторию: Величко, Фролова, пораженного Артема и даже Борисову, которая слушала наш разбор с нескрываемым интересом.

— Итак, коллеги. Инсулинома плюс гастринома. Что это нам дает?

В наступившей тишине раздался тихий, почти неуверенный голос.

— Синдром МЭН-1, — выдохнула Борисова, глядя куда-то в пустоту. — Множественная эндокринная неоплазия первого типа.

— Бинго, — я кивнул. — Генетическое, наследственное заболевание. Множественные гормон-продуцирующие опухоли в разных органах. Мы искали одну проблему — язву, а их там оказался целый смертельно опасный букет. И именно это чуть не убило его на столе.

— Ого! Значит, я был прав⁈ — удивленно и в то же время удовлетворенно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Моя ядовитая лягушка все-таки оказалась к месту! Я, если честно, сам не понял, что именно сказал, но раз это помогло тебе разгадать головоломку, двуногий, — значит, я гений! Запиши себе где-нибудь: всегда слушать мудрого Фырка!

Дверь ординаторской с грохотом распахнулась. На пороге, усталый, злой, с красными от напряжения глазами, стоял Шаповалов.

— Ну что, гении, — его голос сочился едким сарказмом. — Придумали какое-нибудь изящное оправдание, почему мы чуть не угробили пациента на ровном месте?

Я медленно встал из-за стола, взял распечатку анестезиологического протокола и лист со своими расчетами.

— Оправдания не нужны, Игорь Степанович. Нужна правильная диагностика, — я подошел к нему. — Синдром МЭН-1. Множественная эндокринная неоплазия первого типа. У пациента как минимум две гормон-продуцирующие опухоли в поджелудочной железе — инсулинома и гастринома.

Шаповалов замер, пытаясь переварить услышанное.

— При манипуляциях в области поджелудочной, — я показал ему строчку в протоколе, — произошел массивный выброс инсулина из инсулиномы. Глюкоза в крови упала до одной целой двух десятых миллимоля, что и вызвало гемодинамический коллапс. Аномальное кровотечение было уже вторичным — на фоне глубокого шока и нарушения микроциркуляции в тканях.

— Бред, — Шаповалов устало покачал головой. — Разумовский, МЭН-1 — это казуистика из учебников. Один случай на сто тысяч, если не реже. За всю свою практику я ни разу такого не видел.

— А Кулагин, видимо, оказался тем самым случаем, — я протянул ему листок со своими заметками. — Проверьте уровень гастрина, инсулина и С-пептида в его крови. Если я прав, то гастрин будет зашкаливать, подтверждая наличие гастриномы. Цифры не врут.

Он долго, очень долго смотрел на меня, и на его лице боролись скепсис опытного хирурга и зарождающееся понимание того, что моя, казалось бы, безумная теория имеет под собой железную логику.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но если ты, Разумовский, ошибаешься…

— Я не ошибаюсь.

Он резко развернулся и бросил Величко, который все это время стоял, боясь дышать:

— Величко! Организуй эти анализы. Как можно быстрее, это приоритет!

Величко вышел, а за ним и Шаповалов. Когда дверь за ним захлопнулась, в ординаторской на несколько секунд повисла тишина.

— Как ты… как ты вообще до этого додумался? — наконец тихо спросил Артем.

— Цифры не врут, — снова повторил я и пожал плечами. — Нужно просто внимательно их читать, а не смотреть на них.

— А еще нужно иметь гениального фамильяра, который вовремя заорет, чтобы вы, двуногие, посмотрели на эти самые цифры! — гордо заявил Фырк, но его, разумеется, никто, кроме меня, не услышал.

Я заметил, как Борисова смотрит на меня каким-то странным взглядом. В нем к моему удивлению было что-то вроде восхищения, но не только. Что-то еще. Зависть? Страх? А может, и то, и другое. Не важно.

Важно было совершенно другое. Кулагин будет жить. Он получит правильное лечение. И он обязательно еще подержит на руках своего маленького внука.

— Спасибо за помощь, Артем, — я кивнул анестезиологу. — Без твоего дотошного протокола я бы еще долго гадал.

— Да ладно тебе, — он смущенно улыбнулся. — Это ты молодец. Я бы в жизни до такого не додумался, — его лицо снова стало серьезным. — Но, Илья, ты же понимаешь, что это пока всего лишь красивая теория. А что, если анализы ее не подтвердят? Что мы будем делать тогда? Снова вернемся к тому, с чего начали?

— Артем прав, — неожиданно подала голос Борисова. Она подошла к нашему столу. — Откуда у тебя такая стопроцентная уверенность? В медицине так не бывает. Нельзя ставить все на одну карту. Давай, пока есть время, подумаем над запасным вариантом. Может, есть еще какой-то диагноз, который мы упускаем?

— Смотри-ка на нее! Лиса! — прошипел у меня в голове Фырк. — Уже пытается снова влезть в процесс и стать твоим соавтором! Не ведись, двуногий!

Я посмотрел сначала на встревоженного Артема, потом на Борисову, которая с надеждой заглядывала мне в глаза.

— Запасной вариант не понадобится, — спокойно ответил я. — Я уверен в этой теории.

— Но почему?

— Потому что ни один другой диагноз не может объяснить одновременно и упорную, незаживающую язву, и внезапный гипогликемический коллапс на операционном столе. Это единственный ключ, который подходит ко всем замкам в этой истории. Это настолько редкое, но настолько классическое сочетание, что ошибиться здесь почти невозможно.

Не успел никто ничего ответить, как дверь в ординаторскую снова распахнулась. На пороге, запыхавшийся, с распечаткой в руках, стоял Семен Величко. Он был бледен.

— Ну что там, Семен? — я подался вперед. — Пришли анализы?

Он посмотрел на меня круглыми глазами.

— Илья… т-тут это…

Глава 3

Величко никак не мог сформулировать мысль, его губы дрожали.

— Ну давай уже, Семен, не тяни! — я резко встал из-за стола, не желая больше выносить это напряжение. — Что там в анализах⁈

Он вздрогнул от моего тона, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и молча протянул мне распечатку. Я выхватил у него из рук листок.

Цифры.

Сухие, безэмоциональные цифры, которые, однако, говорили о многом. Гастрин — триста пятьдесят пикограмм на миллилитр, при верхней границе нормы в сто. Инсулин — сорок микроединиц, при норме до двадцати пяти.

И, как контрольный выстрел, С-пептид, повышенный пропорционально. В цель!

— Ну что, двуногий? — Фырк, который уселся у меня на плече в тот самый момент, когда вошел Величко, с удовлетворением посмотрел на цифры. — Твоя безумная догадка подтвердилась? Я же говорил, нюх у тебя, как у лучшей гильдейской ищейки! Ну, и моя гениальная наводка про лягушку, конечно, тоже помогла!

Я проигнорировал его бахвальство.

— Синдром МЭН-1. Диагноз подтвержден, — сказал я. — Множественная эндокринная неоплазия первого типа. Редчайшее, коварное генетическое заболевание, которое так долго водило за нос всех.

— Нелегко тебе с таким диагнозом придется, Разумовский, — неожиданно подала голос Алина Борисова из своего угла. Она смотрела на бланк в моих руках, и в ее голосе на этот раз не было ни капли злорадства. Скорее, сухое, профессиональное сочувствие коллеги, который понимает всю сложность предстоящей работы.

— А эта белобрысая-то на удивление дело говорит! — прокомментировал Фырк. — Это тебе не просто аппендицит вырезать. Тут сначала придется все эти твои опухоли найти, как иголки в стоге сена! Попотеть придется!

Я молча сложил анализы и положил их в карман. Диагноз был. Теперь предстояло самое сложное — донести его до Шаповалова и убедить в своей правоте.

Через полчаса в его кабинете собрался импровизированный консилиум — сам хозяин кабинета, я и Артем Воронов. Атмосфера была напряженной.

Шаповалов медленно и тщательно, изучал распечатки с анализами. Его лицо с каждой секундой становилось все мрачнее. Он несколько раз перечитал цифры, потом посмотрел на меня, потом снова на бумаги.

— Черт… — наконец выдохнул он, откладывая листки. — Ты был прав, Разумовский. Синдром МЭН-1. Никогда бы, черт возьми, не подумал… За двадцать лет практики — мой первый случай.

Он устало потер переносицу.

— Хорошо. План действий. Значит, язва — это следствие гастриномы, которая постоянно стимулирует выработку кислоты. Большая резекция желудка в такой ситуации бессмысленна и опасна. Разумовский, назначай ему максимальные дозы блокаторов протонной помпы, омепразол по восемьдесят миллиграмм в сутки. Артем, ты подбираешь терапию для контроля сахара. Будем вести его медикаментозно, стабилизируем. А потом отправим во Владимир, в областной эндокринологический центр. Пусть они там дальше с этим букетом разбираются. Мы свое дело сделали.

По лицу Артема пробежала волна облегчения. План был понятен, логичен и, самое главное, абсолютно безопасен. Переложить ответственность на областных специалистов — классическое и самое мудрое решение в такой неясной ситуации.

Но я был не согласен.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине кабинета он прогрохотал, как выстрел.

Оба головы резко повернулись в мою сторону.

Шаповалов медленно, очень медленно поднял на меня свои глаза. Его лицо окаменело.

— Что «нет», подмастерье?

— Медикаментозное лечение не поможет, Игорь Степанович, — я спокойно выдержал его тяжелый взгляд. — Оно не вылечит его. Это будут костыли. Пожизненная зависимость от горы лекарств, которые будут лишь временно снимать симптомы. Опухоли останутся в его теле. Они никуда не денутся. Они будут расти. И рано или поздно, через год или через пять лет, одна из них станет злокачественной. Единственный реальный способ вылечить этого пациента — найти и удалить все эти опухоли. Хирургически.

Шаповалов медленно встал. Так медленно, словно сдерживал внутри себя готовую к извержению ярость.

— Ты в своем уме, Разумовский⁈ — его голос дрожал от гнева, хоть он и старался говорить тихо. — Хирургически⁈ Ты предлагаешь мне пойти на слепую поисковую операцию⁈ Вскрыть ему живот и часами ковыряться в нежнейшей ткани поджелудочной железы, рискуя в любой момент вызвать панкреонекроз или повредить аорту⁈ И все это ради поиска опухоли размером с горошину, которую мы даже на КТ не видим⁈

Он ударил кулаком по столу. Папка с анализами подпрыгнула.

— Я не буду убивать пациента на операционном столе из-за твоих безумных амбиций! Это прямое нарушение главного принципа «не навреди»! Тема закрыта! Он будет лечиться консервативно!

Я молчал.

В моей прошлой жизни я бы с ним согласился. Более того, я бы сам предложил именно такой, консервативный, план. Риски были слишком высоки, а вероятность успеха — ничтожно мала.

Но сейчас все было иначе. Сейчас у меня было то, чего у меня не было раньше. Чего нет ни у кого в этой больнице.

— Эй, двуногий! — возмущенно завопил у меня в голове Фырк. — Как это — не резать⁈ А зачем мы тогда всю эту головоломку разгадывали⁈ Просто чтобы таблетками его кормить⁈ Скажи этому старому перестраховщику! Скажи ему, что я могу нырнуть в пациента и найти все эти его раковые штуки за пять минут! Я же лучше любого КТ!

Сказать ему об этом я, конечно, не мог. Но у меня в рукаве была другая карта. Легальная.

— Компьютерная томография их действительно не увидит. Слишком маленькие, — произнес я ровным голосом. — А вот интраоперационное УЗИ — увидит.

Шаповалов, который уже собирался сесть, замер. В кабинете снова повисла тишина.

— Что ты сказал?

— Интраоперационное ультразвуковое исследование, — повторил я. — Специальный стерильный датчик, который прикладывается прямо к поверхности поджелудочной железы во время операции. Его разрешение — до долей миллиметра. С его помощью мы сможем найти и удалить все, даже самые мелкие, опухоли.

— Это правда, Игорь Степанович, — неожиданно подал голос до этого молчавший Артем Воронов. Он шагнул вперед. — Технология существует. Редко используется в провинциальных больницах из-за сложности, но она есть. Я читал о ней несколько монографий. При поиске мелких, изоэхогенных образований в паренхиматозных органах — это метод выбора. Его чувствительность достигает девяноста восьми процентов. И у нас есть такое оборудование.

Шаповалов перевел взгляд с меня на анестезиолога. Поддержка со стороны другого, уважаемого им специалиста, явно поколебала его уверенность.

По лицу Шаповалова пробежала тень сомнений. Он смотрел на меня долгим, тяжелым, нечитаемым взглядом. А потом в его глазах блеснул какой-то безумный, азартный огонь.

— А ну-ка, Разумовский… пойдем со мной

* * *

Анна Витальевна Кобрук положила трубку гильдейского коммуникатора и с удовлетворением сделала пометку в своем ежедневнике.

Вопрос с поставками новой партии противовирусных сывороток из Владимира был решен. Еще одна потушенная проблема, еще один успешно закрытый вопрос в бесконечной череде административных задач.

Пациенты для нее давно уже превратились в цифры, статистика заболеваемости и смертности — в ключевые показатели эффективности, а больница — в сложный механизм, который должен был работать без сбоев.

Она уже собиралась вызвать секретаря, чтобы продиктовать пару приказов, когда дверь ее кабинета распахнулась без стука.

На пороге стоял взвинченный, как натянутая струна, Игорь Степанович Шаповалов. А за его спиной, как тень, маячил тот самый новый подмастерье, Разумовский, о котором в последние недели говорила вся больница.

Кобрук холодно посмотрела на вошедших. Неужели нельзя было записаться на прием? Что за срочность, которая не терпит промедления?

— Анна Витальевна, прошу прощения, — Шаповалов прошел к столу. — Ситуация экстренная.

И он, по-военному четко, без эмоций, изложил всю историю. Про пациента Кулагина. Про неудачную первую операцию. Про невероятный диагноз Разумовского — синдром МЭН-1. И про его, Шаповалова, рискованное, на грани безумия, предложение о повторной, поисковой операции.

Кобрук слушала, не перебивая, ее лицо оставалось бесстрастным, но мозг уже работал с холодной скоростью компьютера, просчитывая риски.

Так.

Редчайший генетический синдром. Неудачная первая попытка. А теперь они хотят вторую, еще более рискованную, слепую операцию. Если пациент умирает у них на столе — это катастрофа.

Скандал.

Комплексная проверка из Гильдии, которая перевернет всю больницу вверх дном. А если отправить его сейчас во Владимир — вся эта головная боль станет проблемой Магистра Исинбаева, а не моей.

Решение очевидно.

— Нет, — ее голос прозвучал категорично и окончательно. — Категорически нет. Зашивайте пациента, стабилизируйте его состояние и готовьте документы на экстренный перевод в областной эндокринологический центр. Пусть они там со своими редкими опухолями и разбираются. Это их уровень компетенции, а не наш.

Шаповалов с едва заметным вздохом пожал плечами, как бы говоря Разумовскому: «Ну вот, я же предупреждал».

Она уже собиралась закончить разговор, твердо повторив свой приказ, но тут этот мальчишка Разумовский, сделал еще один шаг вперед.

— Анна Витальевна, позвольте задать вам один вопрос, как руководителю, — его голос был спокоен, но в нем была сталь. — Что для нашей больницы страшнее: один потенциально неудачный исход сложной, но уникальной операции, который всегда можно списать на тяжесть случая? Или репутация учреждения, которое отказалось даже попытаться спасти пациента, имея на руках точный диагноз и методику лечения?

Кобрук прищурилась. А парень-то умен. Он перестал давить на жалость и заговорил с ней на единственном понятном ей языке — на языке рисков и репутации.

— Я знаю, что случай с племянницей магистра Воронцова уже известен в Гильдии, — продолжал он, не давая ей вставить ни слова. — Как и то, что я, подмастерье из Мурома, поставил ей диагноз. А теперь представьте, как это будет выглядеть в отчетах. Пациент Кулагин, со схожим, редчайшим диагнозом, отправлен умирать на консервативном лечении во Владимир, потому что в Муромской больнице побоялись провести операцию. А ведь во Владимире уже знают, что у вас есть специалист, способный решить эту проблему.

Он сделал паузу, и Кобрук почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был прав. Это будет выглядеть не как осторожность. Это будет выглядеть как трусость. Как вопиющая некомпетентность. Да откуда он все это знает вообще?

— А теперь представьте другой заголовок, — его голос стал тише, почти вкрадчивым. — «В Муромской больнице под личным руководством Анны Витальевны Кобрук успешно проведена первая в истории области операция по удалению множественных эндокринных опухолей». Это уже совсем другой уровень. Это не просто «галочка» в отчете. Это — заявка на статус передового медицинского центра не только в области, а может и гораздо больше!

Он замолчал.

И Анна Витальевна почувствовала, как лед ее административной осторожности действительно дал первую трещину. Этот мальчишка не просто просил.

Он предлагал ей сделку. Рискованную, почти безумную, но невероятно соблазнительную. Он предлагал ей поставить на кон все… и выиграть джекпот.

Кобрук прищурилась. А парень-то не так прост. Он не о пациенте сейчас думает. Он пытается говорить с ней на моем языке. На языке карьеры и амбиций. Хитрый мальчик. Интересно.

— Это слишком опасная авантюра, подмастерье, — холодно отрезала она, пытаясь вернуть разговор в привычное русло административного контроля. — Риск для репутации всей больницы слишком высок, чтобы ставить его на кон из-за одного, пусть и интересного, случая.

Но Разумовский, казалось, ее даже не услышал. Он не дрогнул.

— Игорь Степанович — один из лучших хирургов во всей области, — продолжил он ровным, уверенным голосом. — А я смогу его точно направить. Мы будем действовать не вслепую. Мы будем действовать как снайперы. Риски будут сведены к минимуму.

«Он даже Шаповалова уже в свой план вписал, — с кривой усмешкой подумала Кобрук. — Какой самоуверенный наглец. Но… убедительный, черт возьми.»

Разумовский сделал паузу, и его тон резко изменился. Из холодного и делового он стал тихим и проникновенным.

— Подумайте о пациенте, Анна Витальевна. Ему пятьдесят лет. У него только что родился первый внук. Если мы отправим его сейчас во Владимир, его ждет пожизненная зависимость от горы лекарств, которые будут лишь снимать симптомы, медленно отравляя его организм. Качество его жизни упадет до нуля.

Опять эти сантименты, — с легким раздражением подумала Кобрук. — Внучки, дедушки, качество жизни…

— Мы, — он сделал на этом слове особый акцент, — его единственный реальный шанс на полное излечение.

И в этот момент Анна Витальевна поняла, что проигрывает этот поединок. Этот мальчишка был невероятно опасен. Он играл на всех полях одновременно. Он давил на ее амбиции, предлагая славу. Он апеллировал к ее профессионализму, предлагая решение. И теперь он бил по самому больному — по остаткам ее совести, по той давно забытой клятве, которую она когда-то давала.

Она долго, очень долго молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на Шаповалова.

— Игорь Степанович, останьтесь. А вы, подмастерье Разумовский, выйдите, пожалуйста. Подождите в приемной.

Когда дверь за молодым лекарем закрылась, она откинулась в своем кресле и устало посмотрела на своего лучшего хирурга.

— Ну и зачем тебе вся эта головная боль, Игорь?

Шаповалов усмехнулся. Какой-то новой, незнакомой ей, почти мальчишеской усмешкой.

— Знаешь, Аня… я всегда, всю свою жизнь, мечтал о таком ассистенте. Он… он как я в молодости. Горячий, упрямый, немного наглый. Готовый на любой риск ради пациента. А мы с тобой… Мы с тобой погрязли в этой бюрократии, в отчетах, в страховках. И, кажется, начали забывать, зачем вообще пришли в эту профессию.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Я ведь, когда он предложил эту операцию, поймал себя на мысли. Я же могу ее сделать. Руки-то все помнят, опыт никуда не делся. Но первая моя мысль была — «слишком много мороки». Бумажки, согласования, риски… А это неправильно, Аня. Мы же лекари. А не чиновники, — он посмотрел на нее. — А с таким, как он, я эту операцию проведу. Он просто не даст мне расслабиться или схалтурить.

Кобрук смотрела на него внимательно, ничего не отвечая. Ее лицо было непроницаемым.

* * *

Я стоял у дверей кабинета Кобрук, терпеливо ожидая решения.

Из-за толстой дубовой двери не доносилось ни звука. Я мысленно прокручивал в голове аргументы Кобрук и Шаповалова.

С одной стороны — административный страх перед риском и репутационными потерями. С другой — профессиональный азарт Шаповалова и мой холодный расчет.

Интересно, чья возьмет. От этого решения зависела не только судьба Кулагина, но и то, смогу ли я работать в этой больнице так, как считаю нужным.

— Ну что, двуногий, долго они там еще совещаться будут? — проворчал у меня в голове Фырк. — Наверное, решают, как тебя лучше наказать: уволить или сразу на органы пустить. А эта ваша Кобрук… с виду — строгая дама, а нутро, небось, гнилое, как у всех чиновников. Сейчас твой Шаповалов ей там лапши на уши навешает, а она все равно по-своему сделает. У них всегда так!

— Да хватит болтать! — ответил я. — И не мешай думать.

Наконец, дверь открылась, и из кабинета вышел Шаповалов. На его лице не было ни тени улыбки, но в глазах читалось удовлетворение.

— Готово! — он хлопнул меня по плечу. — Кобрук дала добро. Иди, бери официальное согласие у пациента.

Я вздохнул. Брать согласие у едва пришедшего в себя человека на повторную, еще более опасную операцию — занятие не из приятных.

— Может, как-нибудь обойдемся? — без особой надежды спросил я. Ну а вдруг?

— Я тоже не в восторге от таких моментов, — Шаповалов покачал головой. — Но Кобрук без подписанной пациентом бумажки официального разрешения не даст. И, черт возьми, она права.

— Да, в целом она права, — согласился я. — Неправильно оперировать без согласия. Ладно. Пойду.

Через два часа я стоял в реанимационной палате. Артем Воронов как раз заканчивал процедуру «пробуждения» — постепенно, очень медленно, снижал дозу седативных препаратов.

Кулагин лежал на кровати, опутанный проводами и трубками. Интубационная трубка еще была на месте, но он уже начинал приходить в себя. Его глаза медленно фокусировались на белом потолке.

— Вот и наш герой очнулся! — прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться на мониторе. — Смотри, какой бледненький! Прямо как простыня, на которой лежит! Слился совсем.

Кулагин попытался что-то сказать, но трубка, торчащая из горла, помешала ему. Он поднял руку и указал на нее.

— Пока рано, Михаил Вячеславович, — мягко сказал я, подходя ближе. — Вы меня слышите? Кивните, если да.

Он медленно, с трудом, кивнул.

— Отлично. Я должен вам кое-что объяснить. Ваша первая операция прошла не совсем так, как мы планировали. Но благодаря ей, мы наконец-то нашли истинную причину вашей болезни. У вас редкое генетическое заболевание — синдром МЭН-1. В вашем организме есть несколько маленьких опухолей, которые вырабатывают гормоны. Именно они и вызвали ту самую язву.

Глаза Кулагина расширились от ужаса.

— Это не рак, — я поспешил его успокоить. — Пока еще не рак. Но чтобы он им не стал, нам нужна еще одна операция. Более сложная. Мы должны найти и удалить все эти опухоли. Иначе вы будете всю жизнь сидеть на лекарствах, которые только снимают симптомы.

Я сделал паузу, давая ему возможность осмыслить услышанное.

— Операция рискованная. Могут быть осложнения. Но есть очень хороший шанс на полное излечение.

Он жестом попросил что-то, чем можно было бы писать. Медсестра тут же принесла ему небольшой электронный планшет. Дрожащей рукой он вывел на экране: «ЧТО ЗА ОПЕРАЦИЯ?»

— Она будет более точной и менее травматичной, чем первая. Мы будем использовать специальное устройство — интраоперационное УЗИ, — я начал терпеливо объяснять, понимая, что сейчас от ясности моих слов зависит его решение.

— Поймите, Михаил Вячеславович, обычное КТ, которое вам делали, видит мир как рентген. Оно отлично различает кости, воздух, мягкие ткани. Но лучи проходят через все ваше тело — через кожу, жир, мышцы, кишечник. Все эти слои создают «фон», «шум», который сильно снижает четкость изображения. Для томографа маленькая опухоль размером с горошину, имеющая почти такую же плотность, как и сама поджелудочная железа, — просто невидима. Он видит ее как часть органа, а не как отдельное, инородное образование.

Я сделал паузу, давая ему это осознать.

— А вот интраоперационное УЗИ — это совсем другое. Во время операции хирург прикладывает специальный, очень маленький, стерильный датчик непосредственно к самой поджелудочной железе. Понимаете?

Он слабо кивнул.

— Никаких помех, — продолжил я. — Ни кожи, ни жира, ни мышц. Сигнал идет прямо в ткань. А для таких «контактных» исследований мы используем датчики с очень высокой частотой. Это дает нам невероятно высокое разрешение, детализацию до долей миллиметра. Мы увидим и сможем удалить даже самые крошечные, самые глубоко спрятанные опухоли, которые не покажет ни один другой сканер. Мы будем действовать не вслепую, а с ювелирной точностью.

— Ну давай, двуногий! Дави на больное! — подгонял Фырк. — Скажи ему про внука! Это всегда работает!

Кулагин снова что-то медленно написал: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Я присел на край его кровати.

— Михаил Вячеславович, я не могу принять это решение за вас. Но могу сказать одно. Риск есть. Но есть и реальный шанс на полное излечение. Если бы на вашем месте был мой отец, я бы настаивал на этой операции. И я лично буду стоять рядом с вами в операционной от первой до последней минуты операции. Я верю, что мы справимся. И вы еще увидите, как ваш внук пойдет в школу, как закончит ее, как приведет к вам знакомиться свою первую любовь…

В глазах Кулагина блеснули слезы. Он долго смотрел на меня, потом на фотографию на тумбочке, потом снова на меня. Затем он снова протянул руку к планшету.

И твердой, уже не дрожащей рукой, вывел на экране одно-единственное слово.

Глава 4

«СОГЛАСЕН».

— Молодец, двуногий! — Фырк мысленно аплодировал. — Красиво уговорил! Прямо до слезы пробрало! Настоящий психотерапевт!

Я только усмехнулся про себя. Самое сложное было еще впереди.

— Я рад, что вы приняли правильное решение, Михаил Вячеславович, — кивнул я.

С этого момента все закрутилось с невероятной скоростью. Я тут же отдал распоряжения сестринскому посту, и механизм предоперационной подготовки был запущен. Нужно было успеть все за сегодняшний день. Ждать было нельзя.

Прошло три часа лихорадочной, почти военной подготовки. Время пролетело как один миг.

Анализы были перепроверены трижды, дополнительный запас крови и плазмы доставлен в операционную, инструменты разложены с хирургической точностью.

Я стоял у большого окна предоперационной и наблюдал, как медсестры заканчивают готовить Кулагина к транспортировке.

— Нервничаешь, двуногий? — Фырк уселся на подоконнике рядом и с любопытством смотрел на ту же сцену. — А ведь ты сам во все это ввязался. Мог бы спокойно отправить его во Владимир, пусть бы там с ним и мучились.

— Во Владимире его бы залечили таблетками до смерти, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от пациента.

— О, какой благородный! — фыркнул мой фамильяр. — Спаситель человечества! А что, если ты ошибаешься? Если мы не найдем эту твою вторую опухоль? Если она вообще где-нибудь в пятке у него сидит?

Я не ответил. Риск, который мы на себя брали, был огромным. И я осознавал его в полной мере.

В операционной царила напряженная, густая тишина. Кулагин уже лежал на столе. Артем Воронов, предельно сосредоточеный, склонился над аппаратурой, в последний раз проверяя все показатели. Он понимал — сегодня от его работы зависело, сможет ли пациент пережить наши эксперименты.

Шаповалов стоял у инструментального столика и методично, почти агрессивно, перепроверял каждый зажим, каждый скальпель. В его движениях, обычно отточенных и уверенных, сегодня проскальзывала едва заметная скованность.

Можно понять. Он опытный хирург, сегодня шел в бой вслепую, и это его явно бесило.

— Все готовы? — спросил он, обводя тяжелым взглядом всю операционную бригаду.

Медсестры молча кивнули. Я поднял руку, в которой держал длинный, похожий на дирижерскую палочку, интраоперационный УЗИ-датчик в стерильном чехле. Мое официальное оружие.

Прежде чем начать, я наклонился к Кулагину, который уже был в полудреме от премедикации.

— Михаил Вячеславович, — тихо сказал я, чтобы слышал только он. — Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Просто поспите.

Он не ответил, сил у него уже не было, но я увидел, как он едва заметно кивнул.

— Начинаем, — скомандовал Артем. — Ввожу препарат.

Игла мягко вошла в вену, усиленная Искрой. Через несколько секунд глаза Кулагина закрылись, его тело расслабилось.

— Пациент готов, — доложил анестезиолог.

Шаповалов взял скальпель. Но прежде чем сделать первый разрез, он посмотрел прямо на меня.

— Ну, штурман, — произнес он тихо, с едва уловимой угрозой в голосе, так, чтобы слышали только мы вдвоем. — Куда плывем? Если сейчас снова хлынет, как в прошлый раз, я тебе лично ноги вырву.

— Начнем с головки поджелудочной, — ответил я так же спокойно. — С того самого места, где была язва. Гастринома, которая ее вызвала, скорее всего, прячется именно там.

Шаповалов кивнул и сделал разрез точно по предыдущему рубцу. Слой за слоем он уверенно входил в брюшную полость, работая с ювелирной точностью. Наконец, разрез был расширен, и передо мной, в свете операционных ламп, открылся вид на внутренние органы.

— Так, посмотрим, что у нас тут за зверинец, — пробормотал Шаповалов, осторожно раздвигая влажные, розовые петли кишечника ретрактором.

Я взял в руки длинный стерильный УЗИ-датчик и приблизился к операционному полю. Но прежде чем включить аппарат, я положил свою свободную левую руку на край раны, якобы для опоры и лучшей фиксации. На самом же деле — это был жест для моего невидимого помощника.

— Ну, Фырк. Ныряй. Ищи, — мысленно скомандовал я.

— Уже там, шеф! — тут же отозвался он, и знакомая фигура исчезла с моего плеча.

Для вида я приложил датчик к тканям и начал медленно водить им, изображая поиск и вглядываясь в мутные, нечеткие тени на экране монитора. Разрешение, конечно, было выше, чем у обычного аппарата, но найти в этой мешанине тканей крошечную опухоль было все равно что искать жемчужину в миске с овсянкой.

— Так… тихо… тихо… — голос Фырка зазвучал в моей голове приглушенно, словно из-под воды. Он явно пробирался сквозь слои тканей. — Вижу брыжейку… лимфоузлы… чистые, обычные… так, еще левее, к протоку… стоп! Стоп-стоп-стоп! Вот оно!

— Что нашел? Описывай, — мысленно поторопил я его.

— Маленькое, плотное, как фасолина! — с энтузиазмом доложил он. — Фонит тускло, но постоянно. Таким… кислым фонит. Это точно не лимфоузел, двуногий! Это оно! Прямо под твоей правой рукой, если опустить датчик на пять сантиметров вглубь!

Я медленно, как бы вслепую, передвинул датчик в указанное им место, слегка изменив угол наклона.

— Вот, Игорь Степанович, — произнес я вслух, указывая пальцем на экран, где среди неясных теней действительно проступило небольшое, округлое уплотнение. — Смотрите. Здесь. Между петлями тонкой кишки. Примерно сантиметр в диаметре.

Шаповалов наклонился ближе, вглядываясь в монитор.

— Хм… Действительно, что-то есть. Хотя, если честно, Разумовский, на обычный увеличенный лимфоузел очень похоже.

— Структура другая, — уверенно сказал я. — Посмотрите — она более однородная, гомогенная, чем у лимфоидной ткани. И расположение нетипичное.

— Эх, умник! — прокомментировал вернувшийся на свое плечо Фырк. — Да они на этом вашем УЗИ все одинаковые на вид! Но ты прав — это точно не лимфоузел. Это та самая штука, что гастрин вырабатывает. Я ее по запаху чую!

Шаповалов принял решение.

— Ладно, посмотрим. Зажим!

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, он начал выделять подозрительное образование из окружающих тканей. Работа была ювелирной — одно неверное движение могло повредить тончайшие сосуды брыжейки и вызвать новое кровотечение.

— Вот оно, — наконец сказал он, поднимая на кончике пинцета небольшой, плотный, желтоватый узелок. — И правда, не похоже на обычный лимфоузел. Слишком плотное.

— На срочную гистологию, — скомандовал я, и сестра тут же подставила стерильный контейнер.

Образец унесли. Теперь оставалось только ждать. Десять минут тянулись как целый час. Шаповалов тем временем методично осматривал близлежащие ткани, я продолжал медленно водить датчиком, изображая дальнейший поиск, хотя мы оба знали, что сейчас все зависит от вердикта лаборантов.

— А вот и ответ! — радостно воскликнул Фырк за секунду до того, как из динамика селекторной связи раздался бесстрастный голос:

— Внимание, операционная номер три. В присланном на срочное исследование материале выявлены признаки нейроэндокринной опухоли. Предварительный диагноз — гастринома.

По операционной пронесся тихий, коллективный выдох облегчения. Первая цель была найдена и уничтожена.

— Что ж, Разумовский, — Шаповалов посмотрел на меня с неподдельным уважением. — Один — ноль в твою пользу. Посмотрим, что будет дальше. Ищи вторую.

Окрыленные первым, таким важным успехом, мы с новыми силами продолжили поиск. Теперь предстояло найти главного виновника той катастрофы, что чуть не случилась на прошлой операции. Нужно было найти инсулиному.

Я методично, сантиметр за сантиметром, водил УЗИ-датчиком по поверхности поджелудочной железы — сначала по ее головке, потом по телу. Шаповалов аккуратно ассистировал мне, приподнимая ткани зажимом, чтобы дать лучший обзор. Параллельно с этим Фырк, как неутомимый ищейка, снова и снова «нырял» вглубь органа, обследуя каждый миллиметр ткани.

Прошла минута. Другая. Пятая. В операционной стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомонитора.

— Ничего, — наконец с досадой сообщил Фырк, вынырнув из очередного «погружения». — Чисто, как в твоей будущей операционной после генеральной уборки! Ну, в смысле, я не вижу никаких подозрительных, фонящих штук. Вообще.

Я нахмурился, продолжая вглядываться в серое, невыразительное изображение на мониторе УЗИ.

— Ну что, Разумовский? — Шаповалов начал терять терпение. Его голос был напряжен. — Где твоя хваленая интуиция? Где вторая опухоль? Я здесь, кроме здоровой ткани, ничего не вижу и не чувствую!

— Она должна быть здесь, — упрямо ответил я, продолжая поиск. — Мы же видели реакцию в прошлый раз. Этот коллапс не мог случиться на пустом месте.

— Фырк, ищи внимательнее! — мысленно приказал я. — Инсулинома стопроцентно есть! Вспомни тот обвал сахара!

— Да тихо ты, двуногий, не мешай! — огрызнулся фамильяр. — Я тут каждую клеточку уже трижды просканировал! Но говорю тебе — ничего не фонит! Все спокойно! Может, эта твоя штуковина просто… спит?

Спит?

Слово, брошенное им, щелкнуло у меня в голове, как тумблер.

Точно!

Инсулиномы! Они же могут быть функционально «немыми» большую часть времени, выбрасывая свою убойную дозу инсулина только при прямой механической стимуляции.

Ее не видит Фырк, потому что она неактивна и не «фонит»! И на УЗИ она не видна, потому что ничем не отличается по структуре от здоровой ткани!

— Игорь Степанович, — я оторвался от монитора. — У меня есть одна идея. Возможно, опухоль сейчас просто неактивна, «спит». Поэтому мы ее и не видим.

— И что ты предлагаешь? — он скептически посмотрел на меня. — Будить ее?

— Именно. Попробуйте очень аккуратно, кончиками пальцев, пропальпировать хвост поджелудочной железы. Это их наиболее частая локализация. Нам нужна провокация. Легкое механическое воздействие. Если она там, она должна отреагировать.

Шаповалов недоверчиво посмотрел на меня, потом на безмятежно спящего пациента, потом снова на меня. В его глазах читался скепсис, но профессиональное любопытство, кажется, взяло верх. Он молча кивнул и взял в руки длинный атравматичный зажим.

— Сестра, осушите получше, — бросил он.

Он медленно, с предельной, почти нечеловеческой осторожностью, ввел инструмент вглубь раны и начал едва-едва, самыми кончиками браншей, ощупывать плотную ткань хвоста поджелудочной железы.

И в этот самый момент все пошло не так.

— ГЛЮКОЗА В НОЛЬ! — раздался из-за ширмы оглушительный, панический крик Артема. — РЕЗКАЯ ГИПОГЛИКЕМИЯ! ПУЛЬС СТО СОРОК И РАСТЕТ!

Шаповалов мгновенно, рефлекторным движением, отдернул инструмент, словно обжегся.

— Черт! Она там! — выдохнул он. — Мы ее потревожили! Эта дрянь выбросила в кровь весь свой запас инсулина!

— Глюкоза! Сорок процентов, двадцать кубиков! Немедленно! — скомандовал Артем, и я увидел, как его руки молниеносно замелькали над столиком с препаратами.

Все взгляды были прикованы к мониторам. Синяя линия артериального давления стремительно ползла вниз. Красная линия пульса, наоборот, взлетела до запредельных ста шестидесяти ударов. Еще немного — и сердце, работающее на износ в условиях жесточайшего сахарного голодания, просто не выдержит и остановится.

— Ввожу! — крикнул Артем, втыкая иглу шприца в порт центрального венозного катетера и с силой нажимая на поршень.

Секунды тянулись как мучительные, бесконечные часы. Казалось, я слышал, как стучит мое собственное сердце в унисон с обезумевшим ритмом на мониторе. Наконец, зеленая цифра, показывающая уровень глюкозы, дрогнула и медленно, мучительно медленно, поползла вверх.

— Давление стабилизируется, — доложила операционная сестра, не отрывая взгляда от своего монитора. — Пульс снижается. Сто тридцать… сто двадцать…

По операционной пронесся тихий, но дружный выдох облегчения.

Кризис миновал. Мы вытащили его.

Но главная проблема осталась. «Разбуженный зверь», источник всего этого хаоса, все еще сидел внутри него. И теперь мы точно знали, где он.

— Итак, — Шаповалов с трудом вытер бисеринки пота, выступившие у него на лбу. Его руки слегка подрагивали. — Мы знаем, что эта дрянь сидит где-то в хвосте поджелудочной. Но где именно?

Я снова аккуратно приложил УЗИ-датчик к поверхности железы. Картинка на мониторе была четкой, но абсолютно бесполезной. Гладкая, ровная, однородная ткань. Никаких уплотнений, никаких узлов. Ничего.

— Фырк, твой выход, — мысленно скомандовал я. — Она сейчас должна фонить, как сумасшедшая!

— В том-то и дело, что нет! — раздраженно ответил фамильяр, который уже и так «сидел» внутри пациента. — Она выбросила весь свой яд и снова затаилась! Не фонит! Вообще! Как будто ее там и нет! Будто это был просто призрак!

— Может, еще раз попробовать ее спровоцировать? — робко предложила операционная сестра, решившая поучаствовать в наших изысканиях.

— И убить пациента⁈ — отрезал Шаповалов, даже не посмотрев на нее. — Следующий такой выброс инсулина он может уже не пережить. Воронов его просто не вытащит.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно полных сарказма и уверенности, сейчас читалось отчаяние, смешанное с плохо скрываемой яростью.

— Ну⁈ — прошипел он. — Где твои гениальные догадки⁈ Сейчас-то ты мне что скажешь⁈ Укажи мне пальцем точное место, куда колоть, или мы его сейчас убьем своими поисками! Я не буду резать вслепую! Не буду кромсать здоровую железу наугад! Это все равно что искать одну отравленную крупинку в мешке с сахаром

Я стоял над открытой брюшной полостью, и мой мозг работал с бешеной скоростью, лихорадочно перебирая варианты.

Фырк не может найти «спящую» опухоль, потому что она не «фонит». УЗИ ее не видит, потому что она слишком маленькая.

Пальпировать ее напрямую — значит, спровоцировать еще один, возможно, уже смертельный выброс инсулина.

Тупик. Полный, абсолютный тупик.

И тут меня осенило.

А что если?.. Что если использовать не «пассивный» Сонар, который просто слушает энергетические сигналы? Что если использовать «Искру» активно? Не для лечения, а для диагностики.

Не как молот, а как тончайший зонд…

— Игорь Степанович, дайте мне, пожалуйста, длинный атравматичный зажим, — попросил я. Затем повернул голову в сторону анестезиолога. — Артем, держите шприц с сорокапроцентной глюкозой наготове. Возможно, сейчас будет еще одна реакция.

— Ты что еще задумал, Разумовский? — подозрительно спросил Шаповалов, но зажим сестре кивком велел подать.

— Попробую точно локализовать опухоль. По-своему.

Я взял в стерильную перчатку длинный, тонкий металлический зажим. Холодная сталь приятно легла в руку. Я закрыл глаза, отсекая все лишнее — писк мониторов, напряженное дыхание ассистентов, ворчание Шаповалова.

Нужно было полностью сосредоточиться.

— Эй, двуногий, ты чего? — встревоженно пискнул у меня в голове Фырк. — Собрался медитировать прямо на операции? Ты в своем уме⁈

Я не ответил.

Вместо этого я сконцентрировался и начал пропускать через металл зажима тончайшую, как паутинка, струйку своей целительной энергии.

Не мощный поток, способный заживлять раны, а едва ощутимый, вибрирующий импульс. Энергетический щуп.

Зажим в моей руке перестал быть просто куском металла. Он стал продолжением моих нервных окончаний.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, ввел его в рану и начал прикасаться самым кончиком к поверхности поджелудочной железы.

— Что он, черт возьми, делает? — шепотом спросила одна из медсестер.

— ТИХО! — рявкнул Шаповалов. — Не мешать!

Каждое прикосновение к здоровой ткани отдавалось в моей руке ровным, спокойным, «теплым» резонансом. Я чувствовал структуру органа, его плотность, его жизнь.

Касание. Ровный отклик. Сдвиг на миллиметр. Снова касание.

И вдруг… другое ощущение. Резонанс стал плотнее, «холоднее», как будто мой энергетический щуп наткнулся на крошечный, твердый узелок под самой поверхностью ткани. Инородное тело.

— Здесь, — прошептал я, не открывая глаз, удерживая кончик зажима на этой точке. — На сантиметр глубже от поверхности. Два миллиметра левее от кончика моего зажима. Размер… не больше пяти-шести миллиметров. Она здесь.

Я открыл глаза. В операционной стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция. Все смотрели то на меня, то на кончик моего зажима, замершего на, казалось бы, абсолютно здоровой ткани.

Шаповалов секунду смотрел на кончик моего зажима, потом на меня, потом снова на зажим. В его глазах отражалась отчаянная решимость человека, который ставит все на одну карту.

— Артем, держите глюкозу наготове, — скомандовал он анестезиологу. — Режу.

Он решительно взял в руки микроскопический скальпель. Надрез был крошечным, всего несколько миллиметров. Осторожно, слой за слоем, разводя ткани, он пошел вглубь, точно к той точке, где замер мой инструмент.

И вот…

— Вижу! — выдохнул он. — Крошечный, плотный узелок, с рисовое зерно. Как… как ты, черт возьми, его нашел?

— Потом расскажу, — пробормотал я, чувствуя, как от дикого напряжения и такого необычного использования «Искры» у меня начинает кружиться голова. Я выкачал из себя всю «Искру». Тело покрылось холодным потом.

— Ого! — искренне восхитился у меня в голове Фырк. — Двуногий, да ты просто скрытый гений! Ты же только что изобрел новый диагностический метод! «Искру» в щуп превратил! Это же надо было такое придумать!

Шаповалов работал быстро и точно, как автомат. Через минуту второй узелок был извлечен из тканей и отправлен на срочный анализ.

— Инсулинома подтверждена! — раздался через десять минут торжествующий голос из динамика лаборатории.

— Зашиваем, — коротко скомандовал Шаповалов. — Две из двух. Неплохо для первого раза, Разумовский. Очень неплохо.

В ординаторской после операции царила странная, почти благоговейная тишина. Величко и Фролов смотрели на меня так, будто я только что на их глазах левитировал под потолком. Даже Борисова, которая делала вид, что увлечена чтением, то и дело бросала на меня быстрые, изучающие взгляды. Видимо известия бежали впереди нас.

Шаповалов молча достал из шкафчика бутылку с холодной водой и налил два полных стакана.

— Держи, — он протянул один мне.

Я с благодарностью принял стакан и сделал большой глоток. Горло пересохло от напряжения. Голова кружилась до сих пор.

Он сел напротив и долго, очень долго смотрел на меня.

— Разумовский, — наконец произнес он, и в его голосе не было и тени сарказма. — Я не знаю, как ты это делаешь. И, наверное, даже не хочу знать. Но пока ты работаешь в моем отделении… делай это почаще.

Он помолчал, сделал еще глоток.

— И… спасибо. За Кулагина.

— Он поправится, — уверенно сказал я.

— Если не будет послеоперационных осложнений, через неделю пойдет домой. К своему внуку, — он кивнул.

— Вот и славно, — пробормотал у меня в голове Фырк, который уже успел устроиться на моем плече. — А теперь, двуногий, когда мы одни, объясни мне по-человечески — как ты додумался «Искру» через эту дурацкую железку пропускать? Это же гениально!

Я только усмехнулся про себя. А что мне еще оставалось делать? Когда тебя припирают к стенке, мозг начинает выдавать самые нестандартные решения.

— Ладно, — Шаповалов встал. — Иди, отдыхай. Ты заслужил. Завтра — обычные, скучные операции. И, Разумовский? Постарайся больше таких фокусов при всех не выкидывать. А то нас с тобой в колдовстве обвинят, а мне еще пенсию в этой больнице получать.

Он вышел, оставив меня наедине со своими мыслями. И с Фырком, который все никак не мог успокоиться.

— Нет, ты серьезно! Ты точно гений, двуногий! «Искра»-диагностика! Да это же прорыв! Революция в медицине! Тебе за это Нобелевскую премию дадут! Хотя, стоп, здесь же нет никакой Нобелевской премии… Ну, какую-нибудь местную, Императорскую, точно дадут!

День выдался длинным. Очень длинным. Но Кулагин будет жить. И это было единственное, что имело сейчас значение.

Я спустился в холл больницы, чувствуя, как ноги слегка подрагивают от усталости. Необычное, точечное использование «Искры» в качестве диагностического щупа высосало из меня гораздо больше сил, чем я ожидал. Тело было выжато, как лимон.

На лавочке у самого входа, поджав под себя ноги, сидела Вероника. Увидев меня, она тут же вскочила.

— Ты чего здесь? — удивился я. — Я думал, ты уже давно домой уехала.

— Слышала, у тебя сложная, незапланированная операция была, — она внимательно, почти по-врачебному, осмотрела меня с головы до ног. — Решила дождаться. Как все прошло?

Ее голос был заботливым, даже каким-то нежным. После ледяного напряжения операционной и ядовитой атмосферы ординаторской это звучало как музыка для ушей.

— Все получилось, — я попытался выдавить из себя улыбку. Вышло не очень. — Но устал, как последняя собака.

Голова все еще слегка кружилась, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы стоять прямо. Вероника, конечно же, это заметила.

— Пошли домой, — она решительно взяла меня под руку, и ее плечо стало для меня неожиданной, но очень нужной опорой. — Тебе нужно отдохнуть.

— Да ладно тебе, я в порядке…

Но Веронике сама взяла меня под руку и мы быстро дошли до моего дома. Последнее, что я помню в тот вечер — как моя голова коснулась подушки, и как она заботливо укрыла меня одеялом.

Утро встретило меня не звоном будильника, а дразнящим, божественным запахом жареной яичницы. Вероники в квартире уже не было — ушла на свою утреннюю смену. На кухонном столе лежала короткая записка: «Завтрак на плите. Не вздумай пропустить! В.».

Я улыбнулся. Заботливая.

На сковородке меня ждала еще теплая яичница с беконом и пара поджаренных тостов. Я сделал себе кофе. После вчерашнего энергетического истощения мой организм требовал калорий, и я с огромным, почти животным удовольствием, уничтожил весь завтрак до последней крошки.

По дороге на работу я чувствовал себя уже почти человеком. Ночь полноценного, глубокого сна сделала свое дело. «Искра» почти полностью восстановилась, и голова больше не кружилась.

— О, двуногий наконец-то проснулся! — Фырк, как обычно, материализовался на моем плече, едва я переступил порог больницы. — Как спалось, герой-любовник, после бурной ночи?

— Нормально спалось, — буркнул я, направляясь к лифтам. — После ночи сна.

— Это хорошо, что выспался, — загадочно произнес фамильяр, усаживаясь поудобнее. — Потому что бодрость тебе сегодня ой как понадобится! Тебя тут та-а-акое ждет!

— Что еще «такое»? — насторожился я.

— Увидишь! — он довольно хихикнул. — Сюрприз будет!

Я нахмурился, но выпытывать у него подробности не стал. Все равно этот пушистый засранец обожает плести интриги и нагонять туману.

У самой двери в нашу ординаторскую я замер. Там, о чем-то тихо переговариваясь, стояли двое — Шаповалов и, к моему огромному удивлению, главврач Анна Витальевна Кобрук собственной персоной. Увидев меня, Шаповалов усмехнулся.

— А вот, кстати, и он. Легок на помине.

Кобрук медленно повернулась ко мне. Ее взгляд был, как всегда, холодным и непроницаемым.

— Подмастерье Разумовский? Пойдемте в мой кабинет. Немедленно.

Я нахмурился. Такой вызов не предвещал ничего хорошего. Неужели что-то случилось с…

— Что-то с пациентом Кулагиным? — спросил я, не двигаясь с места. Мой голос прозвучал жестко.

Глава 5

— С Кулагиным все в порядке, — Кобрук перехватила мой встревоженный взгляд. — Он очнулся, состояние стабильное, идет на поправку. Он хочет вас видеть. Но сначала — у нас с вами серьезный разговор.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору в сторону своего кабинета. Шаповалов легонько подтолкнул меня в спину.

— Не тяни, герой. Начальство ждать не любит.

В просторном кабинете главного лекаря, кроме самой хозяйки, нас уже ждал Игнат Семенович Киселев. Заведующий всей хирургией выглядел как обычно — добродушный дядюшка с аккуратной седой бородкой.

Однако сегодня в его глазах, направленных на меня, помимо привычного дружелюбия читалось какое-то новое, почти суеверное выражение — смесь восхищения и недоверия. Он естественно уже был в курсе вчерашних событий.

— Ах, вот и наш чудотворец! — тут же прокомментировал Фырк, невидимо усаживаясь на спинку одного из стульев. — Смотри-ка, какая серьезная делегация собралась! Сейчас тебя или наградят орденом, или публично казнят! Пятьдесят на пятьдесят!

Кобрук жестом указала нам на стулья, а сама грациозно, как королева, обошла свой огромный, почти пустой стол из черного дерева и опустилась в массивное кожаное кресло.

Она не села, а именно воссела, дав нам пару секунд, чтобы в полной мере ощутить, кто здесь хозяин. Затем она медленно, почти ритуально, сцепила тонкие пальцы в замок и положила их на полированную столешницу, устремив на меня свой холодный, изучающий взгляд.

Аудиенция началась.

— Подмастерье Разумовский, — начала она официальным тоном. — То, что вы вчера продемонстрировали в операционной, мягко говоря, выходит за рамки обычной медицинской практики.

Я напрягся.

Ее формулировка «выходит за рамки обычной практики» могла означать что угодно. Так, что это? Они собираются обвинить меня в использовании неуставных магических техник?

Моя «Искра»-диагностика, которую Шаповалов описал в своем отчете, привлекла слишком много внимания? Или это просто прелюдия к тому, чтобы объявить мне выговор за самоуправство, а потом тихо «замять» мой успех, чтобы не создавать прецедентов?

Я ждал, готовый к любому из этих вариантов.

— Это было просто невероятно! — неожиданно, почти с детским восторгом, встрял Киселев. — Найти гормональную опухоль размером пять миллиметров практически вслепую, ориентируясь на какие-то свои ощущения! Игорь мне рассказал! Я двадцать пять лет в хирургии, но такого еще не видел!

— Согласна, — кивнула Кобрук. — Игорь Степанович подробно доложил мне о ходе операции. Две нейроэндокринные опухоли, найденные и удаленные с ювелирной точностью. Пациент вне опасности и идет на поправку.

Шаповалов, который до этого скромно стоял у стены, кашлянул.

— Это была слаженная командная работа, Анна Витальевна. Но да, подмастерье Разумовский показал себя блестяще.

— Именно поэтому, — Кобрук открыла папку, лежавшую перед ней, и взяла ручку, — я подписываю приказ о выплате вам внеочередной, увеличенной премии за решение особо сложного клинического случая. А также…

Она сделала короткую паузу, и я почувствовал, как напрягся даже Шаповалов.

— … я официально присваиваю вам статус первого ассистента мастера-целителя Шаповалова. С этого дня все значимые и сложные операции в хирургическом отделении должны проходить с вашим обязательным участием.

— Ого! — присвистнул Фырк у меня в голове. — Двуногий, да ты просто в гору пошел! Первый ассистент! Это ж почти как заместитель заведующего!

Я постарался сохранить максимально спокойное выражение лица, хотя внутри все ликовало. Это было не просто повышение. Это было официальное признание.

— Благодарю за доверие, Анна Витальевна.

— Но есть одно «но», — продолжила Кобрук, и ее голос снова стал жестким.

Ну конечно, как же без «но». Бесплатный сыр бывает только в мышеловках.

— Час назад мне поступил звонок от Магистра Павла Андреевича Демидова из Владимирского отделения Гильдии. Вас срочно, в течение суток, вызывают туда. Связано это, насколько я поняла, с делом барона фон Штальберга.

— Опять этот барон! — возмутился Фырк. — Ну что ему от тебя еще надо⁈ Ты же его уже практически вылечил! Никакого покоя от этих аристократов!

— Что именно им от меня нужно? — спросил я.

— Демидов не уточнял детали, — Кобрук пожала своими узкими плечами. — Сообщил только, что дело крайне важное и не терпит никаких отлагательств. Вы должны выехать во Владимир сегодня же.

— Сегодня невозможно, — отрезал я.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Киселев удивленно приподнял свои густые брови, а Шаповалов, стоявший у стены, едва заметно усмехнулся.

— То есть как это — невозможно? — медленно, почти по слогам, произнесла Кобрук, и в ее голосе зазвенел лед.

— У меня здесь пациенты, Анна Витальевна, — спокойно пояснил я. — Пациент Кулагин только что перенес тяжелейшую операцию. Первые несколько суток — самые критические, я должен лично контролировать его восстановление. Плюс в отделении есть еще несколько незавершенных диагностических случаев, которые я не могу просто так бросить.

На самом деле, меня волновали не только пациенты. Точнее, не только эти.

Величко до сих пор не принес мне финальные анализы по Зинаиде Кирилловне. Нужно было понять что у нее с кальцием.

Странное, почти безумное поведение Фролова требовало немедленного разбирательства, пока он не натворил дел.

Борисова, вернувшаяся в отделение, ходила как бомба с часовым механизмом.

И, самое главное, мой план по Волковой и Сычеву — он был в самой начальной стадии. До сих пор! Бросать его сейчас было нельзя, потому что Мышкин ждать не будет. Но я понимал, что гильдейские все равно могут выцепить меня к себе приказом, если решат, что так будет важнее.

Мне же нужно было настоять на своем и показать, что не все их прихоти будут выполняться. Есть в конце концов очередность.

— Разумовский, — Кобрук наклонилась вперед через стол, и ее взгляд стал жестким. — Это не просьба. Это официальный приказ из областного отделения Гильдии. У вас нет выбора.

— Операция барона фон Штальберга, как я понимаю, плановая, — я не отступал. — Она назначена на следующий понедельник. Это через пять дней. Я успею закончить все свои неотложные дела здесь и приехать во Владимир вовремя.

— Вы не понимаете, о чем говорите, подмастерье, — с отеческими нотками вмешался Киселев. — Когда Гильдия вызывает, нужно бросать все и ехать немедленно. Это вопрос субординации и уважения.

— Игнат Семенович прав, — поддержала его Кобрук. — Отказ подчиниться прямому распоряжению Магистра может повлечь за собой…

— Да дайте вы парню выдохнуть, в конце концов! — неожиданно громко встрял в разговор Шаповалов. — Человек только что провел сложнейшую, многочасовую операцию! У него действительно есть тяжелые пациенты в отделении, за которых он несет ответственность! И это абсолютно правильно, что он о них думает в первую очередь, а не о гильдейских приказах!

Я с благодарностью кивнул ему.

— Выдыхать мне пока не надо, Игорь Степанович, со мной все в порядке. Я просто не люблю бросать незавершенные дела. И я не собираюсь срываться и лететь во Владимир по первому свистку, когда здесь тоже есть люди, которым нужна моя помощь.

Кобрук откинулась в своем кресле, изучая меня долгим, тяжелым взглядом. Я видел, как в ее голове идет борьба между правилами системы и моими, казалось бы, наглыми, но по сути своей, абсолютно правильными доводами.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Четыре дня. У вас есть четыре дня, чтобы закончить все свои дела. Но в воскресенье вы должны быть во Владимире. Это мой предел. И это не обсуждается.

— Договорились, — кивнул я.

— Я попробую связаться с Демидовым и объяснить ему ситуацию, — добавила она, уже более мягким тоном. — Учитывая вчерашнюю операцию и ее результат, я думаю, они войдут в положение. А теперь все свободны.

Мы с Шаповаловым шли по гулкому коридору обратно в наше отделение, и я не мог не заметить хищную, довольную усмешку, игравшую на его губах.

Он был доволен. И дело было не только в том, что Кобрук, скрипя зубами, дала добро на мою задержку.

Он только что разыграл блестящую партию.

Он не просто продавил нужный ему исход. Он укрепил свой авторитет, показав, что готов бороться за своих людей и передовые методы. И при этом, если вдуматься, вся основная ответственность в случае провала все равно легла бы на меня.

Хитро. Очень хитро.

Я посмотрел на него по-новому. Шаповалов совсем не прост.

— Молодец, Разумовский, что не прогнулся, — одобрительно хмыкнул он, когда мы отошли на достаточное расстояние от кабинета Кобрук. — Гильдейские чиновники обожают, когда перед ними на задних лапках скачут. А ты показал характер. Уважаю.

— Спасибо, что поддержали, Игорь Степанович. Я не ожидал.

— Да ладно тебе, — он усмехнулся. — Ты теперь официально мой первый ассистент. Должен же я стоять горой за своих людей? Иначе какая из нас команда? Кстати, готовься. Раз уж ты теперь почти полноценный хирург, завтра у нас с тобой три плановые операции. Две грыжи и один холецистит. Будешь ассистировать на всех. Надо тебя вводить в курс дела.

— Понял, — кивнул я. Наконец-то.

— И еще, — я решил ковать железо, пока горячо. — Помните, я вам как-то говорил про одного лекаря, Славу Пархоменко? Он очень хочет перевестись к нам в хирургию.

Шаповалов нахмурился, вспоминая.

— Не помню. Пархоменко? А, этот, из терапии? Толковый вроде парень, я видел его пару раз на обходах.

— Очень толковый. И руки у него стоят правильно. Думаю, из него выйдет отличный хирург.

— Может быть, — Шаповалов пожал плечами. — Но ты же знаешь, у меня по-прежнему только три штатных места для ординаторов. Если твой Славик докажет, что он сильнее кого-то из нынешней троицы и тебя — милости прошу. Устроим ему проверку. Но никаких скидок и поблажек не будет. Пусть это имеет в виду.

— Он справится, — уверенно сказал я.

— Посмотрим, — он кивнул. — Ладно, хватит болтать. Пошли на обход. Начнем с твоего вчерашнего триумфа — навестим Кулагина, посмотрим, как он там.

Пациент Кулагин лежал в общей послеоперационной палате, но ему выделили лучшее место — у окна. Когда мы с Шаповаловым вошли, я с удовлетворением увидел, что пациент идет на поправку. Он все еще был бледен, но та мертвенная, восковая бледность, которая была у него на операционном столе, ушла.

На щеках проступил легкий, едва заметный румянец — признак того, что кровообращение восстанавливается, и организм начинает бороться. Но самое главное — его взгляд. Вместо того мутного, отрешенного выражения, которое было до операции, сейчас глаза были абсолютно ясными и осмысленными.

Увидев нас, он тут же попытался приподняться на локтях.

— Лежите, лежите, Михаил Вячеславович, — я подошел к его кровати. — Геройства в сторону. Как самочувствие?

— Господин лекарь… Илья… — его голос, до этого сиплый, теперь звучал хоть и слабо, но крепко. Он дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Я… я даже не знаю, как вас благодарить. Мне тут медсестры вкратце рассказали, что вы вчера сделали. Что нашли эти… опухоли, которые были неуловимы…

— Вот, кстати, об опухолях, — тут же встрял Фырк, который уже успел незаметно устроиться на спинке соседней кровати. — Спроси-ка у него, двуногий, не было ли в их благородном рабочем роду похожих странных случаев? МЭН-1 — штука генетическая, по наследству передается!

Черт, а ведь он прав.

Я настолько был поглощен самой операцией и ее последствиями, что совершенно упустил из виду этот важнейший аспект. МЭН-1 — это аутосомно-доминантное заболевание.

Это значит, что если у одного из родителей есть дефектный ген, то с вероятностью в пятьдесят процентов он передастся каждому из детей.

Это не просто болезнь одного человека. Это, возможно, проклятие целого рода. И мой врачебный долг — не просто вылечить его, но и предупредить о рисках для его семьи.

— Спасибо, мудрый Фырк, — со всей искренностью мысленно сказал я.

А вслух продолжил.

— Михаил Вячеславович, скажите, в вашей семье были случаи каких-то редких эндокринных заболеваний? У ваших родителей, братьев, сестер? Может, кто-то умирал от непонятных болезней, связанных с поджелудочной железой?

Он на мгновение задумался, нахмурив лоб.

— Отец… — наконец произнес он. — Отец мой умер молодым, ему и пятидесяти не было. От чего-то с поджелудочной, да. Лекари тогда толком ничего так и не объяснили, списали на пьянку, хоть он и не пил особо. Про брата и его осложнение вы знаете. А что?

— Ваше заболевание, скорее всего, передается по наследству, — пояснил я. — Так что я бы настоятельно рекомендовал вашей дочери пройти полное обследование. И внуку, когда он немного подрастет, тоже. Чисто для профилактики.

При упоминании внука лицо Кулагина мгновенно просветлело.

— Внук… — он смахнул с уголка глаза непрошеную слезу. — Я же думал, никогда и не увижу, как он вырастет. А теперь… теперь у меня есть шанс. Спасибо вам, лекарь. От всего сердца — спасибо!

— Еще рано благодарить, — вмешался в наш разговор Шаповалов, который до этого молча изучал карту пациента. — Впереди долгий процесс восстановления. Диета — строжайшая, до конца жизни. Никаких поблажек и нарушений. Через неделю выпишем домой, но будете стоять на учете у участкового целителя и регулярно сдавать анализы.

— Я все сделаю, как вы скажете! — горячо закивал Кулагин. — Теперь у меня есть, для чего жить. Внука на ноги поставить надо. Родители постоянно на работах пропадают, я для него теперь — главная опора.

— Поставите, — улыбнулся я. — С таким настроем еще и правнуков дождетесь.

Мы закончили обход на нашем этаже. Все плановые пациенты были стабильны, без сюрпризов.

— Ладно, пошли вниз, — сказал мой наставник. — Заскочим в приемный, посмотрим, что нам там за ночь привезли. Да и кофе выпить не мешало бы.

Мы спустились на лифте на первый этаж. В холле приемного покоя, как всегда, царила суета. Я как раз собирался что-то ответить Игорю Степановичу, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомую сутулую фигуру у одного из смотровых кабинетов.

Там, у стола, сидела женщина лет сорока с измученным лицом, держась за поясницу. Рядом с ней суетился Максим Фролов, что-то быстро записывая на листке.

Я медленно пошел в его сторону.

— Ты куда? — удивился Шаповалов.

— Вы идите, Игорь Степанович, я вас догоню, — сказал я, пристально наблюдая за картиной.

— Как скажешь, — пожал плечами тот. — Мне кстати тоже нужно в одно место заскочить.

Он ушел, а я двигался в сторону Фролова и пациентки, и уже мог различить о чем они говорят.

— Так, значит, поясница болит уже неделю? — бодро, почти с наигранным энтузиазмом, говорил он. — Не переживайте, это классический остеохондроз, ничего страшного. Вот вам направление к неврологу, запишитесь на прием на следующей неделе.

Женщина, получив бумажку, с благодарностью кивнула и, кряхтя, поковыляла к выходу. Фролов с явным облегчением выдохнул, проводив ее взглядом. А затем… затем он просто отложил ее амбулаторную карту в сторону, даже не открыв журнал регистрации.

— Эй, двуногий! Ты это видел⁈ — тут же зашипел у меня в голове Фырк. — Он опять за свое! Он не записал пациентку! Просто сделал вид, что ее не было!

Я нахмурился. Один раз — случайность. Два раза — совпадение. Но три… три раза — это уже система. И разговоры мои на него не действуют.

— Максим, — я окликнул его, подходя ближе.

Фролов вздрогнул и резко обернулся. Увидев меня, он попытался изобразить радостную улыбку, но вышло жалко.

— А, Илья! Привет! Я слышал, операция вчера прошла успешно? Говорят, ты там настоящие чудеса творил!

— Оставим чудеса, Максим. Лучше скажи, почему ты не внес пациентку в журнал регистрации?

— Какую пациентку? — он начал нервничать, его глаза забегали. — А, эту… с остеохондрозом? Да я сейчас, через минутку… Просто руки не дошли, сам видишь, какой завал.

— Максим, не ври. Иди за мной.

Я, не дожидаясь его ответа, направился прямо в регистратуру. Фролов поплелся следом, как школьник, которого ведут на ковер к директору.

— Добрый день, — я вежливо улыбнулся Машеньке за стойкой. — Будьте добры, мне нужен журнал первичного приема за последнюю неделю. Для служебной проверки.

Она без лишних вопросов достала из-под стола толстый ламинированный журнал. Я положил его на стойку, открыл свой планшет с доступом к электронной базе и начал сверять. Картина, которая вырисовывалась, была до ужаса простой и логичной.

— Смотри-ка, двуногий, — прокомментировал Фырк, заглядывая мне через плечо. — Так, пациент Петров с гипертоническим кризом — в журнале есть, в базе есть. Сидорова с ОРВИ — есть и там, и там. А вот… Николаева с неясными болями в животе — нету! И Крылов с системными головокружениями — тоже пропал! Как интересно!

Закономерность была очевидна. Все простые, понятные, «шаблонные» случаи Фролов аккуратно фиксировал. А вот все пациенты с неясными, «смазанными», потенциально сложными симптомами, требующими времени и глубокой диагностики, словно проваливались в черную дыру.

Их не было ни в бумажном журнале, ни в электронной базе.

Я медленно закрыл журнал и повернулся к Фролову. Тот стоял бледный, как полотно, и, кажется, даже перестал дышать.

— Пойдем, поговорим.

Мы вышли во внутренний двор больницы, подальше от любопытных ушей.

— Максим, давай без вранья и отговорок, — я посмотрел ему прямо в глаза. — За последнюю неделю у тебя как минимум четыре «пропавших» пациента. Зацепин со склеродермией. Николаева с болями в животе. Крылов с головокружениями. И вот эта женщина с больной спиной. И все они — со сложными, неясными диагнозами.

Он молчал, уставившись в трещины на асфальте.

— Ты не забываешь их записывать, — продолжил я. — Ты делаешь это намеренно. Ты боишься. Ты панически боишься брать на себя ответственность за сложный случай. Боишься настолько, что готов рисковать жизнями людей, просто делая вид, что их никогда не было. Что с тобой случилось, Максим?

Фролов долго молчал, глядя в растрескавшийся асфальт под ногами. Когда он наконец поднял голову, я увидел в его глазах такую беспросветную боль, что мне стало не по себе.

— Год назад… — начал он глухим, безжизненным голосом. — мой отец начал жаловался на изжогу. И покашливал по ночам. Я… — он криво усмехнулся, — я тогда был таким самоуверенным идиотом. Молодой, перспективный специалист, последний год академии, весь из себя умный.

Он замолчал, с трудом сглатывая ком в горле.

— Я поставил ему ГЭРБ. Гастроэзофагеальную рефлюксную болезнь — кислота забрасывается в пищевод. Очевидный же диагноз, правда? Изжога, кашель… классика. Я выписал ему омепразол и сказал, что он может никуда не ходить. Даже на гастроскопию не настоял — зачем лишний раз мучить старика из-за такой ерунды?

— О-о-о, — сочувственно протянул Фырк у меня в голове. — Кажется, я уже знаю, чем эта история закончилась…

— Через три месяца ему стало совсем плохо, — продолжал Фролов, и его голос сорвался. — Мы повезли его в областную. Там и нашли. Рак пищевода, четвертая стадия, с метастазами везде. Если бы я тогда… если бы я отправил его на это дурацкое обследование сразу… может быть…

Я молчал, давая ему выговориться до конца.

— Он умер через два месяца, у меня на руках. А я… я с тех пор больше не могу, Илья. Каждый раз, когда ко мне приходит пациент с какими-то неясными, смазанными симптомами, я вижу перед собой отца. И меня охватывает ледяной ужас. А вдруг я опять ошибусь? Вдруг я снова что-то важное пропущу?

— И поэтому ты их просто… не регистрируешь? Отправляешь домой? — тихо спросил я.

— Я… я надеюсь, что они не послушают меня и пойдут к кому-то другому, — прошептал он. — К кому-то, кто умнее. Кто не пропустит…

Я смотрел на этого сломленного, раздавленного чувством вины человека. В моем прошлом мире это называлось тяжелейшим посттравматическим стрессовым расстройством.

Профессиональное выгорание в его самой страшной, терминальной стадии. Классика. Чувство вины парализовало его волю. Он боится не просто ошибиться. Он боится повторить ту самую, свою главную ошибку.

— Максим, послушай меня внимательно, — сказал я. — То, что с тобой происходит, — это не просто страх или усталость. Это серьезное психологическое расстройство, которое требует помощи. Ты больше не можешь работать с первичными пациентами. По крайней мере, сейчас. Это опасно и для тебя, и для них.

Он молча кивнул, не поднимая глаз.

— Я знаю. Я… я уже несколько раз писал заявление на увольнение.

— Не надо ничего писать. У меня есть другая идея, — я положил ему руку на плечо.

Глава 6

— Во-первых, ты пойдешь к нашему больничному психологу. Завтра же. Это не обсуждается. А во-вторых, на время реабилитации, чтобы тебя не отстранили от работы, попросим Шаповалова, чтобы ты мне везде и во всем помогал. Был закреплен за мной так сказать. Аргументируем это как передачей опыта. Может даже выбьем себе простые операции, будешь ассистировать мне на простых, рутинных — аппендициты, грыжи. Там все четко, понятно, алгоритм известен от и до. Никакой неопределенности. Я буду лично тебя контролировать и учить. А когда придешь в себя — отправишься в самостоятельное плавание. Но ни днем раньше.

Он удивленно, почти с недоверием, посмотрел на меня.

— Ты… ты готов со мной возиться? После всего, что я натворил?

— Ты делал это не со зла, Максим. Ты болен. А больных нужно лечить, а не выгонять с работы.

— Вот это поворот! — восхищенно присвистнул Фырк. — Из карателя в спасители! Двуногий, ты меня не перестаешь удивлять!

Фролов смотрел на меня так, словно я только что вытащил его из глубокой, темной ямы, в которую он уже готов был упасть.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… спасибо. Я… я не подведу.

— Я знаю, — я кивнул. — А теперь пойдем к Игорю Степановичу. Обсудим твой временный перевод под мое начало.

— Подожди, — он остановил меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся и вопросительно посмотрел на него.

— Илья, но… так же нельзя, — в его голосе снова появились панические нотки. — По уставу Гильдии, Подмастерьев не допускают до самостоятельных операций. Это разрешено только с ранга Целителя третьего класса. Нас же Игорь Степанович на смех поднимет с такой просьбой.

Я мысленно усмехнулся. Вот же буквоед. Конечно, я знаю устав. И совершенно точно, даже лучше него. Но в тактике и психологии переговоров он, похоже, полный ноль.

— Все верно, Максим, — я ободряюще улыбнулся ему. — Но ты разве не знаешь главного правила любых переговоров? Проси больше, чем хочешь получить. Мы попросим его о невозможном — о допуске к операциям. Он, естественно, откажет. А потом, в качестве компромисса, легко согласится на то, что нам на самом деле нужно — на твою временную стажировку в качестве ассистента. Понял?

Фролов несколько секунд переваривал услышанное, а потом на его лице медленно расплылась восхищенная улыбка. Кажется, он начал понимать.

Мы застали Игоря Степановича в ординаторской в прекрасном расположении духа. Он пил кофе и листал какой-то медицинский журнал.

— А, вот и вы, спасители заблудших душ, — хмыкнул он, увидев нас. — Что на этот раз?

— Игорь Степанович, есть разговор, — начал я. — Касательно Максима. Он… он хочет набраться больше практического опыта. Я готов взять его под свое крыло, стать его наставником. И мы подумали, что лучшим местом для этого была бы операционная.

Игорь Степанович отставил чашку и с интересом посмотрел на Фролова.

— Вот как? Сам хочешь, Фролов, или тебя этот… Разумовский… подговорил?

— Сам, Игорь Степанович! — выпалил Фролов, покраснев. — Я… я понимаю, что мне не хватает уверенности. И я бы очень хотел поучиться у вас… и у Ильи. В реальных условиях.

— Учиться — это похвально, — кивнул Шаповалов. — Но что конкретно вы предлагаете?

— Я готов ассистировать на самых простых операциях, — продолжал Фролов. — Подавать инструменты, держать крючки, ушивать… В общем, делать всю черновую работу под присмотром…

— Так, стоп, — Игорь Степанович тут же прервал его, и его хорошее настроение начало улетучиваться. — Какие еще, к черту, операции, Фролов? Ты устав Гильдии читал? Подмастерьев твоего уровня до операционного стола в качестве ассистента подпускают только в исключительных случаях, и то по личному распоряжению Магистра. Так что про «держать крючки» можешь забыть.

Фролов сник.

— Но, — Шаповалов сделал паузу, и в его глазах снова блеснули хитрые огоньки, — никто не мешает тебе набраться ума у нашего гения-самоучки в другом. Разумовский у нас мастер ставить диагнозы, которые никому и в голову не придут. Вот этому и будешь у него учиться.

Он откинулся на спинку стула и окинул нас оценивающим взглядом.

— А вы хитрые, молодые люди. То есть, ты, Разумовский, получаешь себе личного оруженосца, а ты, Фролов, — бесплатного репетитора-практика. И все это под моей крышей. Неплохо придумано.

Игорь Степанович задумался, барабаня пальцами по столу. Затем усмехнулся.

— Значит, так, — он щелкнул пальцами. — Решение принято. К операциям я тебя, Фролов, разумеется, не допущу, ранга не хватает. А вот ставить диагнозы и вести пациентов вместе с Разумовским — сколько угодно. С этой минуты ты прикреплен к нему. Ходишь за ним, как привязванный. Смотришь, слушаешь, запоминаешь. И не дай бог он на тебя хоть раз пожалуется. Ясно?

— Так точно! — выпалил обрадованный Фролов.

— Вот и отлично. А теперь — брысь оба, работать.

Мы вышли из кабинета Игоря Степановича. Фролов выглядел так, словно с его плеч только что сняли тяжеленный, невидимый рюкзак, с которым он ходил последний год. Плечи его расправились, сутулость исчезла, а в глазах, до этого тусклых и испуганных, появился блеск надежды.

— С чего начнем, Илья? — спросил он, едва сдерживая нетерпеливый энтузиазм.

— Для начала, давай найдем и исправим твои старые ошибки, — я достал свой планшет. — Составим полный список всех «потерянных» тобой пациентов за последние месяцы. Попробуем их всех обзвонить и пригласить на повторный, уже нормальный осмотр. Но это — во-вторых. А во-первых, ты сейчас же сходишь в поликлинику и запишешься на прием к нашему штатному психологу. Чем быстрее начнешь терапию, тем лучше будет для всех.

— Понял! — Фролов буквально подпрыгнул на месте. — Я мигом!

Он с таким рвением умчался по коридору, что чуть не сбил с ног медсестру, выходившую из палаты.

— Ого, какой прыткий! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Смотри-ка, прямо как ты в свой первый день! Помнишь, как носился по больнице, пытаясь всем доказать, что ты не верблюд?

Я усмехнулся и направился в ординаторскую, чтобы наконец-то заняться своими прямыми обязанностями. В коридоре я столкнулся с Артемом. Он нес внушительную стопку историй болезни и выглядел уставшим, но, кажется, вполне довольным жизнью.

— О, Илья! Герой вчерашнего дня! — улыбнулся он, увидев меня. — Я как раз тебя искал. Как там наш вчерашний пациент? Кулагин? Я утром заглядывал в реанимацию, он был стабилен.

— Только что от него, — кивнул я. — Идет на поправку. Анализы улучшаются. Думаю, все будет хорошо.

— Отлично, — он с неподдельным облегчением выдохнул. — Я, если честно, всю ночь тот случай прокручивал в голове. До сих пор не верится. — Как ощущения после вчерашнего триумфа? Голова на месте?

— Вполне. Больше не кружится.

— Слушай, а мы ведь вчера так толком и не отметили твой успех, — Артем ловко переложил папки в другую руку. — Ты так быстро сбежал, что я не стал тебя догонять. Может, сегодня вечером наверстаем? Пиво, душевные разговоры о высоком искусстве анестезиологии и хирургии? Так сказать, профессиональный разбор полетов?

— Почему бы и нет, — легко согласился я. После последних безумных дней немного расслабиться точно не помешает. — Только вне работы меньше всего хочется говорить о работе, — улыбнулся я.

— Это как скажешь. Можем обсудить любую другую тему.

— Отлично!

— Тогда после смены, у главного входа?

— Договорились.

Именно в этот момент из-за угла, как метеор, выскочил запыхавшийся Фролов.

— Илья! Я все узнал! Психолог принимает по вторникам и четвергам! Я уже записался на послезавтра! — выпалил он на одном дыхании.

Артем с понимающей усмешкой посмотрел на эту сцену.

— Ладно, не буду вам мешать, коллеги. До вечера, Илья.

— До вечера.

В ординаторской было на удивление тихо. Величко, получив от меня порцию новых заданий, сел усердно записывать их в своем углу, не поднимая головы.

Я открыл на своем планшете доступ к центральному архиву электронной базы данных больницы и развернул экран к Фролову.

— Так, Максим, давай посмотрим, кого из пациентов ты «потерял» за последний месяц. Начнем с самых ранних записей.

Мы только-только начали сверять его график дежурств с записями в системе, как дверь в ординаторскую тихо открылась. На пороге стояла Алина Борисова.

Вид у нее был странный — она стояла, сжимая в руках папку с историей болезни так, что побелели костяшки. На ее лице была привычная маска раздражения, но под ней я отчетливо видел… смущение?

— Илья, — она запнулась, словно слова давались ей с огромным трудом. — У меня тут… сложный случай. Не могу разобраться. Поможешь?

— Ого! — присвистнул у меня в голове Фырк. — Гора пришла к Магомету! Гордячка Борисова просит о помощи у своего заклятого врага? Двуногий, срочно проверь, не идет ли на улице снег из лягушек!

Я отложил планшет.

Любопытно. Очень любопытно. После всего, что между нами было, после всех ее унижений и подстав, она приходит ко мне за помощью?

Мы договорились больше не враждовать, но чтобы она вот так быстро сдалась и сама пришла. Тут что-то не чисто…

А может, ситуация у нее была действительно патовая. Она боялась. Панически боялась снова ошибиться и окончательно похоронить свою карьеру.

— Конечно, — я ответил ровным, профессиональным тоном, не давая ей почувствовать мое настроение. — Что за пациент?

Она с видимым облегчением подошла и протянула мне историю болезни.

— Валентин Свиридов, сорок пять лет. Поступил к нам час назад. Жалобы на сильный шум в ушах, тошноту, спутанность сознания. И еще… — она замялась, — он дышит как-то странно. Очень часто и глубоко.

Я быстро пробежал глазами анамнез. Действительно, очень необычный набор симптомов, не укладывающийся ни в одну из классических картин. Странное дыхание… — эта деталь сразу зацепилась у меня в голове.

— Анализы уже делали?

— Да, конечно. Общий анализ крови, биохимия — все в пределах абсолютной нормы, — в ее голосе звучало отчаяние. — Я сначала думала, может, что-то неврологическое. ОНМК? Но клиники нет. Интоксикация неизвестным веществом? Тоже не похоже. Я… я не знаю, Илья.

Я смотрел на нее и видел перед собой уже не самоуверенную стерву, а напуганного, загнанного в угол специалиста. Тот случай с Шевченко не просто сломал ее профессиональный стержень, он, кажется, полностью парализовал ее клиническое мышление.

Теперь она, видимо, в каждом пациенте со «смазанными» симптомами видела потенциальную ловушку, редчайший синдром, который она снова пропустит, снова опозорится, и на этот раз ее уже никто не спасет.

Или…

Или это очередная игра. Она может намеренно прийти ко мне с этим сложным случаем, чтобы я ошибся. Чтобы потом, когда придет Шаповалов или Кобрук, она могла сказать: «А я что? Я ничего. Я сразу поняла, что случай сложный, и позвала нашего гения-самоучку. Это все его назначения, я тут ни при чем».

Идеальная подстава. Снять с себя всю ответственность и переложить ее на меня.

Оба варианта были одинаково вероятны. Но в любом случае, сейчас передо мной был пациент. А пациент — это главное.

— Пойдем, посмотрим на него, — я встал из-за стола. — Максим, ты идешь с нами. Будешь учиться, как разбирать нетипичные случаи.

Алина изумленно посмотрела сначала на Суслика, потом на меня и явно что-то хотела спросить., но сдержалась.

Пока мы шли по коридору в сторону приемного покоя, я внимательно изучал принесенную Борисовой историю болезни.

Мужчина, сорок пять лет, работает бухгалтером. Не пьет, не курит, хронических заболеваний нет. Жалобы появились сегодня утром, нарастали постепенно.

— А почему ты его сразу к неврологу не отправила? — спросил я у Алины, которая шла рядом. — Спутанность сознания, шум в ушах — это же их профиль.

— Сердюков сегодня на какой-то гильдейской конференции до вечера, — она поморщилась. — А дежурный невролог… — она закатила глаза, — сказал, что сначала нужно исключить острую соматическую патологию, и велел разбираться самой.

Понятно. Классический бюрократический футбол.

Палата встретила нас затхлым воздухом и тихими стонами. Свиридов лежал на кровати, беспокойно ворочаясь. Лицо его было бледным, покрытым липкой испариной. Но первое, что бросилось мне в глаза, было его дыхание.

Вот оно!

Он дышал часто, очень глубоко и шумно. Почти как загнанная лошадь. Это было классическое, как из учебника, дыхание Куссмауля. Симптом редкий и очень яркий. Его ни с чем не спутать.

Инстинктивная попытка организма «выдышать» из себя лишнюю кислоту, которая отравляла кровь. Значит, у него тяжелейший метаболический ацидоз. А вот теперь самый главный вопрос — откуда он взялся?

— Валентин, — я присел на край его кровати и мягко коснулся плеча. — Как вы себя чувствуете?

— Голова… как в тумане… гудит… — он с трудом сфокусировал на мне взгляд. — В ушах звон стоит… и тошнит…

— Вы что-нибудь принимали в последние дни? Какие-нибудь лекарства, может быть?

— Да вроде… ничего такого… — он нахмурился, пытаясь вспомнить. — А, подождите. Вчера голова сильно болела. Я аспирин пил.

Бинго.

— Сколько таблеток вы выпили, Валентин? — как можно спокойнее уточнил я.

— Да кто ж их считал, господин лекарь… — он виновато поморщился. — Голова так трещала, просто раскалывалась. Я одну выпил — не помогает. Через полчаса еще одну — ноль эффекта. Я и решил, что они, наверное, слабые какие-то. Ну и начал их пить почти как конфетки, каждый час по паре штук. Думал, количеством возьму. За день, наверное, вся пластинка и ушла. Может, даже больше…

Борисова за моей спиной тихо ахнула. Фролов, стоявший рядом, лихорадочно записывал каждое слово в свой блокнот.

— Ясно, — я выпрямился и повернулся к Алине. — У твоего пациента, Алина, отравление салицилатами. Классический салицилизм в тяжелой форме.

— Что? — она непонимающе моргнула. — Какое отравление?

— Передозировка обычного аспирина, — пояснил я, глядя, как на ее лице недоумение сменяется шоком от осознания простоты диагноза. — Смотри сама, все сходится, как в учебнике. Шум в ушах — типичный ранний признак, салицилаты напрямую токсичны для слухового нерва. Тошнота и боль в животе — прямое раздражение слизистой желудка. Спутанность сознания — воздействие на центральную нервную систему. А это его шумное, глубокое дыхание — отчаянная попытка организма компенсировать метаболический ацидоз.

— Но… но как? — Борисова все еще не могла поверить. — От простого аспирина?

— В терапевтических дозах он безопасен. Но в таких, как у него, аспирин превращается в клеточный яд. Он разобщает процесс окислительного фосфорилирования в митохондриях. Проще говоря, он не дает клеткам нормально дышать. Они переходят на анаэробный, безкислородный метаболизм, в результате чего в крови накапливается огромное количество молочной кислоты — лактата. Отсюда и ацидоз, и все остальные проблемы.

Я закончил свою короткую лекцию.

Борисова смотрела на меня с каким-то странным выражением, в котором смешались шок, удивление и, конечно, легкое раздражение от того, что она сама не додумалась до такого простого диагноза.

— То есть… все это… из-за обычного аспирина? — пробормотала она.

— Из-за его передозировки, — поправил я. — А теперь, когда мы знаем врага в лицо, пора начинать лечение.

Я повернулся к Фролову, который, все это время стоял рядом.

— Максим, — я повернулся к Фролову, который все еще стоял с открытым ртом. — Записывай. Назначаем внутривенно капельно натрия бикарбонат, восьми- и-четырехпроцентный раствор. Начнем со ста миллилитров, а дальше будем смотреть по состоянию и газовому составу крови.

Фролов, очнувшись, кивнул и тут же побежал в процедурную за медсестрой.

— И возьмите у него кровь на количественное определение салицилатов! — крикнул я ему вслед. — В экстренном режиме!

Борисова, которая немного пришла в себя, повернулась ко мне. На ее лице было задумчивое выражение.

— То есть… — начала она неуверенно, — бикарбонат натрия ты назначаешь не только для коррекции ацидоза, но и для форсированного диуреза? Чтобы… ощелачить мочу?

Я удовлетворительно кивнул.

— Именно.

— В щелочной среде салицилаты будут хуже реабсорбироваться в почечных канальцах и, соответственно, быстрее выводиться из организма, — закончила она уже более уверенно, как будто отвечала на экзамене.

— Совершенно верно, — кивнул я, с легким уважением глядя на нее. — Простая биохимия.

А голова-то у нее все-таки варит. Теорию знает. А вот с практикой, как мы видим, большие проблемы.

В этот момент в палату вернулся Фролов с медсестрой и готовой системой.

Через пятнадцать минут после начала инфузии Свиридову заметно полегчало. Его безумное, шумное дыхание начало выравниваться, становиться реже и тише. Взгляд, до этого блуждающий, начал фокусироваться.

— Вот это да! — не удержалась от восхищенного шепота Борисова. — Как быстро подействовало!

Тем временем в палату, запыхавшись, вбежал Фролов, успевший еще сбегать и за анализами, с распечаткой в руках.

— Анализ на салицилаты для пациента Свиридова! — выпалил он. — Лаборант Стасик, велел передать, что для господина лекаря Разумовского — что угодно, хоть ночью его разбудите!

Я удивленно приподнял бровь. Странно. С чего это Стасик так ко мне проникся? Уже второй раз для меня «все что угодно».

Но больше меня поразило другое. В тот момент, когда Суслик произнес мою фамилию, я увидел, как Алина Борисова бросила на него короткий, но полный такой холодной, убийственной ненависти взгляд, что тот аж попятился.

Что за черт? Что он ей такого сделал? Это не просто неприязнь или раздражение. Это что-то глубоко личное.

— Двуногий, тут что-то очень нечисто! — прошептал у меня в голове Фырк. — Смотри, как она на него зыркнула! Будто он ей не просто соль в сахарницу насыпал, а всю семью вырезал!

— Фырк! Ну что за сравнения? Прекращай!

— Как скажешь, двуногий. Но я же прав.

Я взял у Фролова листок с результатами, отвлекаясь от этой странной, молчаливой сцены. Пробежал глазами по цифрам.

Моргнул.

Прочитал еще раз. Медленнее.

И почувствовал, как по спине пробежал холодок. Уровень салицилатов в сыворотке крови — двадцать миллиграммов на децилитр. Верхняя граница нормы — тридцать. Токсической же считалась концентрация от трехсот и выше.

То есть, формально, его анализы были в пределах абсолютной нормы.

— Ну что там? — Алина, которая, видимо, заметила, как изменилось мое лицо, с нетерпением заглянула мне через плечо.

Она увидела цифры, и ее лицо мгновенно преобразилось. На нем расцвела торжествующая, ядовитая улыбка.

— Что, Разумовский⁈ Ошибочка вышла⁈ — она почти пропела это. — Нет у пациента никакого отравления! А ты⁈ Ты уже льешь ему в вены чистую щелочь! Ты хоть знаешь, что такое ятрогенный метаболический алкалоз, гений⁈ Судороги! Остановка дыхания! Кома! Ты чуть не убил его своим «блестящим» лечением!

Она победно посмотрела на Фролова, который растерянно переводил взгляд с меня на нее, потом на пациента, который, услышав все это, испуганно вжался в подушку.

Я молчал, держа в руках этот дурацкий листок. Что-то здесь было фундаментально неправильно. Клиническая картина — классическая, как из учебника. Реакция на лечение — мгновенная и абсолютно типичная.

Но этот анализ… он перечеркивал все.

— Эй, двуногий! — Фырк, который, кажется, единственный не поддался панике, запрыгнул мне на плечо. — Не слушай эту ведьму! Ты что, не видишь⁈ Пациенту же стало лучше! Прямо на глазах! А это значит, что твой диагноз — правильный, а эта бумажка врет!

Конечно, я был прав. Но как, черт возьми, это доказать? Как такое вообще было возможно? Диагноз — правильный. Лечение — правильное. Значит…

Значит, неправильным был… Анализ!

Но как?..

— Валентин, — я снова повернулся к пациенту, полностью игнорируя торжествующую Борисову. — Скажите мне еще раз, вы абсолютно точно вчера принимали аспирин?

— Да, лекарь, точно! — испуганно закивал он. — Целую пластинку за день уговорил, голова трещала.

— А сегодня утром? Может, хоть одну таблетку?

— Нет, что вы! Утром уже так плохо было, не до таблеток…

Я задумался.

Период полувыведения салицилатов из организма — от двух до тридцати часов, в зависимости от принятой дозы. Если он принял такую огромную дозу вчера днем, то к сегодняшнему утру в его крови все еще должна была быть токсическая концентрация. Но ее не было.

— Двуногий, а может, я понял! — неожиданно воскликнул у меня в голове Фырк. — А что, если его организм… ну… как-то по-особенному работает? Быстрее, чем у других, эту гадость из себя выводит?

Ускоренный метаболизм… Или…

— Фырк, быстро к пациенту! — мысленно скомандовал я. — Ныряй внутрь! Мне нужны не цифры, мне нужны процессы. Как работают его почки? Что происходит в печени? Что с кровью? Как его организм выводит лекарства? Мне нужно видеть все. Ищи тщательно и подробно.

— Есть, шеф! — Фырк тут же спрыгнул с моего плеча и, подлетев к кровати, коснулся лапкой руки пациента, словно растворившись в ней.

— Ну что, «гений»? — ехидно спросила Борисова, которая с интересом наблюдала за моими странными паузами. — Признаешь свою ошибку? Или будешь до последнего упорствовать в своей ереси?

— Ждите, здесь, — вместо ответа на вопрос сказал я. — Дойду до лаборанта Стасика. У меня к нему есть парочка вопросов.

С этими словами, я вышел из палаты, успев заметить на ходу как побледнела Белочка-Борисова.

Глава 7

Я шел по гулкому коридору, прокручивая в голове ее странную реакцию. Как только прозвучало имя Стасика, она напряглась, словно кто-то провел холодным лезвием у нее по спине.

Их что-то связывало. Она его подкупила? Запугала, чтобы он подделал анализ? Сейчас выясним.

Лаборатория встретила меня привычным запахом химических реактивов и тихим, монотонным гудением центрифуг. За приемной стойкой, уткнувшись в какой-то журнал, сидел сам виновник моих размышлений — худощавый парень лет двадцати пяти с вечно встревоженным выражением лица.

— О, господин лекарь Разумовский! — он тут же вскочил, едва меня увидев. — Вам еще какие-нибудь анализы нужны? Сделаю в лучшем виде!

Я молча обошел стойку и подошел к нему вплотную. В его глазах мелькнуло недоумение, которое тут же сменилось животным страхом, когда я схватил его за грудки его лабораторного халата и с силой прижал к стене.

— Т-ты что… ты с ума сошел⁈ — завопил он, пытаясь вырваться. — Что за рукоприкладство⁈ Охрана!

— Тихо, — процедил я сквозь зубы, прижимая свою левую ладонь к его груди, прямо в область сердца.

Если бы у этой сцены были свидетели, для них бы это выглядело как акт прямой угрозы. Но на самом деле я только что активировал свой «Сонар». Тонкая, почти невидимая струйка «Искры» прошла через мою ладонь, проникая в его тело.

Передо мной, в моем сознании, тут же развернулась детальная картина его физиологического состояния.

Сердце колотилось как бешеное — сто двадцать ударов в минуту. Надпочечники выбрасывали в кровь убойную дозу адреналина.

Зрачки расширены. Классическая реакция на страх. Отлично. Это будет моей отправной точкой.

— Что за фамильярные формулировки в последнее время, Станислав? — я смотрел ему прямо в глаза. — «Для Разумовского что угодно». С каких это пор мы с тобой стали такими близкими друзьями?

Пульс подскочил до ста сорока. Но… интересно. Вместе с волной страха я уловил и другую, отчетливую эмоцию. Стыд?

— Я… я просто… — Стасик сглотнул, не в силах выдержать мой взгляд. — После того случая с пациентом Шевченко… Я же тогда чуть человека не убил своей ошибкой! А вы… вы же все исправили. Спасли его. И меня, по сути, от тюрьмы и лишения лицензии спасли.

Сердцебиение начало понемногу выравниваться. Он говорил правду. «Сонар» четко показывал все физиологические маркеры искренности.

— Я просто хочу как-то… ну… загладить свою вину, — продолжал он. — Поэтому и стараюсь делать все анализы для вас в первую очередь. И перепроверяю их по три раза.

— А анализ пациента Свиридова? — я не ослаблял хватку. — Ты уверен, что там все было правильно?

— Абсолютно! — в его голосе прозвучали нотки неподдельной, искренней обиды. — Я его проверял трижды! Разными методами! Уровень салицилатов в его крови — в пределах нормы! Клянусь!

Я молча смотрел на него, но слушал уже не его слова, а ответ его тела. «Сонар» четко показывал картину. Его сердцебиение, хоть и оставалось учащенным от пережитого стресса, но полностью синхронизировалось с его словами.

Ни малейшего всплеска адреналина, ни одного предательского скачка давления, которые всегда сопровождают ложь. Физиологический отклик был кристально чистым. Он говорил абсолютную правду.

Я разжал пальцы. Стасик, лишившись опоры, мешком сполз по стене на холодный кафельный пол, жадно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он смотрел на меня снизу вверх с ужасом и непониманием.

— В следующий раз, — бросил я, выходя из-за стойки, — просто делай свою работу. Без лишнего, неуместного подобострастия.

Выйдя из лаборатории, я остановился посреди коридора. Не люблю такие методы. Запугивание, физическое воздействие… грязно. Но, черт возьми, иногда это единственный способ быстро получить правдивую информацию. И «Сонар» в таких допросах — просто незаменимый инструмент.

Итак, что мы имеем? Я мысленно разложил факты по полочкам, как инструменты на стерильном столе.

Факт номер один: Стасик, вне всякого сомнения, говорил правду. А это значит, что лабораторный анализ был проведен правильно. Уровень салицилатов в крови Свиридова действительно был в норме на момент поступления.

Факт номер два: Клиническая картина и мгновенная, положительная реакция на специфическое лечение кричали о том, что у пациента было острое отравление салицилатами. Мой диагноз тоже был правильным.

Два правильных, но абсолютно взаимоисключающих факта. Парадокс.

Но в медицине, как и в любой точной науке, не бывает парадоксов. Бывает только недостаток информации или неверная ее интерпретация. Если анализ и диагноз верны, значит, ошибка кроется где-то между ними. В самой переменной.

И переменная здесь была только одна.

Сам пациент.

Ответ не в пробирках. Ответ лежит там, в палате. В его организме, в его анамнезе, в какой-то мелкой, упущенной всеми детали.

Я развернулся и решительным шагом направился обратно в приемный покой. Пора было вернуться к тому, что я умею лучше всего — к медицине. Фырк скорее всего там его всего изучил. И докопал до правды. Его-то доклад мне и нужен был.

Я вернулся в палату. Борисова и Фролов все еще были там, растерянно переглядываясь. Увидев меня, Алина криво усмехнулась.

— Ну что, сходил? Напугал бедного лаборанта до икоты? Добился своего?

Я остановился и холодно посмотрел на нее.

— Слушай сюда, Алина. Еще одна твоя язвительная реплика, и я разворачиваюсь и ухожу. И ты будешь разбираться с этим пациентом сама. Ты меня поняла?

Усмешка медленно сползла с ее лица. Она сглотнула и отвела взгляд.

— Поняла, — тихо ответила она.

— Вот так-то лучше! — одобрительно прокомментировал Фырк, который уже сидел на пациенте, свесив задние лапки и покачивая ими. — А то совсем расхрабрилась тут, змея подколодная!

Я повернулся к пациенту. Свиридову за время моего отсутствия стало заметно лучше. Дыхание почти полностью выровнялось, шум в ушах, по его словам, уменьшился, а взгляд стал гораздо более осмысленным. Он даже пытался приподняться на кровати.

— Фырк, ну что там? Картина изменилась? — мысленно спросил я, снова подходя к кровати и делая вид, что проверяю пульс.

— Так, двуногий, докладываю! — голос Фырка зазвучал в моей голове отчетливо. — Там такие дела! Его почки работают, как сумасшедшие! Как будто включили режим гиперфильтрации! И в почечных канальцах… погоди-ка… Ого!

— Что там? — мысленно поторопил я его.

— pH мочи! Она у него уже щелочная! Сама по себе! Без всякого твоего бикарбоната!

Я замер. Щелочная моча при тяжелейшем метаболическом ацидозе в крови? Это же физиологический нонсенс, абсолютный парадокс! Такого просто не могло быть. Если только…

— А печень? — быстро спросил я.

— Печень тоже работает, как на форсаже! Ферменты какие-то гиперактивные, метаболизм ускорен в несколько раз!

И в этот момент все кусочки мозаики сложились в единую, невероятную, но единственно возможную картину. Ускоренный метаболизм в печени. Усиленная фильтрация в почках. И эта аномальная щелочная моча, которая сама по себе способствует максимально быстрому выведению салицилатов…

Я нахмурился. Это объясняло, почему салицилаты вывелись из его организма с такой космической скоростью. Но это не объясняло причину такой аномальной реакции.

— А в крови что-нибудь еще есть? — спросил я, лихорадочно перебирая в голове варианты.

— Вот тут-то и начинается самое веселое! — Фырк от возбуждения аж запрыгал у меня на плече. — Я нашел следы еще одного препарата! Какой-то… похожий на тот что выводит мочу!

Фуросемид. Скорее всего.

Мощнейший петлевой диуретик. Препарат, который заставляет почки работать на износ, выводя из организма литры жидкости. И, как побочный эффект, ощелачивает мочу.

Головоломка, которая еще минуту назад казалась неразрешимой, мгновенно сложилась.

— Так вот оно что, — пробормотал я, и все кусочки пазла встали на свои места.

— Что? Что там? — Борисова и Фролов синхронно повернулись ко мне, не понимая, что происходит.

— Анализ был чистым не потому, что у пациента какая-то врожденная аномалия, — я медленно повернулся к ним. — Его «почистили». Искусственно. Незадолго до поступления к нам ему ввели мощный диуретик. Фуросемид или что-то подобное. Это вызвало форсированный диурез — почки начали работать в авральном режиме, промывая кровь. Салицилаты вывелись из плазмы гораздо быстрее, чем должны были. Но само отравление, поражение тканей и центральной нервной системы, уже произошло. Симптомы остались, а вот доказать их причину стало почти невозможно.

Я подошел к кровати пациента.

— Валентин, скажите мне честно. Когда вам стало плохо, вы ведь вызывали скорую, так? Еще до того, как жена привезла вас сюда?

Пациент, которому уже стало значительно лучше, замялся, виновато переводя взгляд с меня на Борисову.

— Ну… да, вызывал. Сначала совсем плохо было — голова кружилась, тошнило, в ушах звенело. Приезжали.

— И вам делали какой-нибудь укол? — продолжил я свой допрос. — Например, мочегонный?

Свиридов удивленно кивнул.

— Да! Точно! Приехал фельдшер, такой… усатый, сердитый как будто я ему должен. Посмотрел на меня, сказал «не паникуй, мужик, с кем не бывает», и сделал укол в вену. Сказал, сейчас полегчает. И правда, я потом в туалет бегал каждые пять минут! Он еще сказал, чтобы я в больницу не ехал, мол, само к утру пройдет.

Эти три слова ударили мне в голову, как разряд дефибриллятора.

В памяти мгновенно, с фотографической точностью, всплыла картина: наша старая, дребезжащая карета скорой помощи, вечно недовольное, брюзжащее лицо, рыжеватые, неопрятные усы, прокуренные никотином. И этот голос, полный ленивого, хамского пренебрежения к пациентам.

В этом городе был только один-единственный человек, который идеально подходил под такое описание.

Мой бывший напарник. Григорий Сычев.

И от этой догадки по спине пробежал ледяной холодок. Все становилось гораздо сложнее и грязнее, чем я думал.

— Но мне потом только хуже стало, — продолжил тем временем Свиридов. — Я соображать совсем перестал. Жена испугалась и уже утром снова вызвала бригаду, которая меня к вам и привезла.

— А скажите, — я присел на край его кровати, задавая последний, ключевой вопрос. — Тот аспирин, который вы пили… он был не просроченный? Вы на срок годности смотрели?

Свиридов лишь виновато пожал плечами.

— Да я откуда знаю, лекарь. Таблетками у нас в доме жена заведует. Я на эти сроки никогда и не смотрю — мое дело маленькое, пить то, что дают.

Я встал.

Теперь картина была полной. Просроченный аспирин из «левой» партии Волкова, который вместо того, чтобы лечить, стал ядом. Острое отравление.

Вызов скорой. На вызов приезжает Сычев, который, видимо, в курсе всех этих дел. Он видит классическую картину отравления «их» товаром и, вместо того, чтобы госпитализировать пациента, пытается скрыть следы преступления — вкалывает ему убойную дозу фуросемида, чтобы «промыть» кровь и сбить лабораторные показатели, а самого пациента оставляет дома, надеясь, что «само пройдет». Но отравление оказывается слишком сильным…

Я посмотрел на своих растерянных коллег.

— Продолжайте назначенное лечение, — сказал я уже спокойно. — Дезинтоксикационную терапию. Скоро все симптомы пройдут окончательно.

Я вышел из палаты, оставляя их в полном недоумении. Этот диагностический ребус был решен. Но на его месте возникла новая, куда более сложная и опасная задача.

Я закончил свой короткий, но, надеюсь, исчерпывающий ликбез и вышел из палаты. Но, как оказалось, в одиночестве мне побыть не дадут. Борисова, Фролов вышли в коридор следом за мной.

Я остановился, а они стояли рядом, не решаясь нарушить молчание. Я чувствовал их напряженные, выжидающие взгляды. Они ждали от меня продолжения, разгадки, а я пока сам пытался до конца уложить все в голове.

Фролов не выдержал первым:

— Илья, что это вообще было? Я ничего не понимаю! Зачем кому-то вкалывать пациенту мочегонное, а потом отправлять его домой?

Прежде чем я успел ответить, подала голос Алина Борисова. Она повернулась к нам.

— Теперь я, кажется, поняла, — сказала она тихо, и в ее голосе не было ни капли издевки, только холодная логика профессионала. — Вот почему у него была такая тяжелая и нетипичная реакция. Чтобы обычными, нормальными дозами аспирина вызвать такой ацидоз у взрослого мужчины, нужно съесть несколько пачек. А вот если аспирин просрочен… при длительном хранении ацетилсалициловая кислота разлагается на салициловую и уксусную кислоты. А чистая салициловая кислота в разы токсичнее.

Я кивнул, с легкой усмешкой глядя на нее.

— А голова-то у этой белобрысой стервы все-таки работает отлично, — пропел в моей голове Фырк. — Несмотря на всю ее гнилую натуру!

Да, и не смотря на интриги и готовность идти по головам, она была блестящим теоретиком. Она знала биохимию и патофизиологию на уровне, которому позавидовал бы иной Магистр. И сейчас, когда ее личные амбиции не застилали ей глаза, она продемонстрировала это во всей красе.

Что ж, это делало ее еще более опасным противником. Или, если мой безумный план сработает, — невероятно ценным союзником. Таких специалистов, даже с отвратительным характером, разбрасываться нельзя.

— Совершенно верно, — сказал я. — И я даже предполагаю, где именно ваш пациент мог раздобыть такую «витаминку».

Она и Фролов уставились на меня с изумлением.

— Смотри-ка, двуногий, — прошептал у меня в голове Фырк. — А эти твои хомяки реально не в курсе! Они смотрят на тебя, как на фокусника! Может, они и правда не замешаны во всей этой грязи?

Эта мысль меня немного обрадовала. Значит, круг подозреваемых действительно сужался до двух всем известных нам личностей.

— Алина, — обратился я к Борисовой. — Продолжай назначенное лечение. И когда к Свиридову придет жена, сразу же позови меня. Это очень важно.

К моему удивлению, она просто кивнула.

— Хорошо. Я сделаю.

Никаких возражений, никакого сарказма. Похоже, моя небольшая лекция по клинической фармакологии произвела на нее неизгладимое впечатление.

Мы с Фроловым шли обратно в ординаторскую. Он всю дорогу молчал, переваривая услышанное, и только у самой двери не сдержал восхищения.

— Илья, это было мега-круто! Как ты все это связал? Аспирин, мочегонное, салицилаты… Прямо как в детективе!

— Опыт, Максим, — уклончиво ответил я. — И внимание к деталям.

— Но это же еще не конец, правда? — он с надеждой посмотрел на меня. — Мы же найдем того, кто продает эти просроченные лекарства? Мы же их накажем?

Я кивнул, с легким удивлением глядя на него.

А Суслик-то наш меняется. Прямо на глазах. Еще пару часов назад он был забитым, испуганным ординатором, который боялся поставить правильный диагноз и мечтал только о том, чтобы его не трогали.

Его главной заботой было, как бы не отхватить очередной разнос от Шаповалова. А теперь? В его глазах горел азарт. Не просто любопытство, а настоящее, праведное желание докопаться до истины и наказать виновных.

Он уже думал не о себе, а о деле.

Надо же. Оказывается, стоило только дать человеку немного ответственности, поверить в него, и он начинает раскрываться с совершенно неожиданной стороны. Может, из этого Суслика и правда еще выйдет толк.

— Конечно, Максим, — ответил я уже вслух. — Это только самое начало. Теперь нам нужно найти главный источник этой заразы.

Фролов нахмурился, о чем-то напряженно размышляя, потом его лицо вдруг просветлело.

— Погоди… — протянул он. — Просроченные лекарства… фельдшер… Ты знаешь, а у меня, кажется, есть наводка на одного такого типа. Все на станции знают, что он вечно мутит какие-то левые дела и подторговывает препаратами со списанных укладок.

— И кто же это? — с интересом спросил я.

— Сычев. Григорий Сычев, — уверенно сказал он. — Он работает на четвертой подстанции. Тот еще фрукт.

Я резко остановился посреди коридора.

— Что ты сказал? — медленно переспросил я. Я ожидал чего угодно, но чтобы именно Фролов, этот самоуверенный дуболом, который интересовался в основном своей карьерой, был в курсе таких грязных слухов…

— Сычев, — повторил Фролов, удивленный моей странной реакцией. — Григорий Сычев. А что, ты его знаешь?

— О-ХО-ХО! — Фырк от восторга аж подпрыгнул у меня на плече. — ВОТ ЭТО ПОВОРОТ! СЫЧЕВ! ТОТ САМЫЙ! НАШ СТАРИННЫЙ ЗНАКОМЫЙ! КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ, ДВУНОГИЙ! ЗАМЫКАЕТСЯ!

Глава 8

— Конечно, знаю, — ответил я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Я же сам со скорой сюда перевелся.

Его брови удивленно поползли вверх.

— Так ты что… не в курсе был его дел? — удивился он. — Вы же, вроде, даже в одной бригаде какое-то время работали!

— Пока работал — не до того было. А вот потом уже кое-что выяснилось, Но ты не отвлекайся. Рассказывай, что знаешь. Каждая деталь важна.

Фролов нервно огляделся по сторонам. Коридор был пуст, но он все равно инстинктивно шагнул глубже в нишу у стены, увлекая меня за собой, подальше от случайных ушей. Он понизил голос до едва слышного шепота.

— Ну, в общем… история давняя. Еще когда я на скорой практику проходил адептом. В курилке парни-фельдшеры иногда предлагали «излишки» из укладок. Анальгин там, цитрамон — по дешевке, чисто символически. Говорили, что могут и препараты посерьезнее достать, если надо. Антибиотики, сердечные… за полцены от аптечной.

— И ты покупал? — прямо спросил я.

— Нет! Что ты! — он испуганно замотал головой. — Мне это не нужно было. Но я с ними тогда нормально общался, они мне, видимо, доверяли. Считали своим парнем. И по секрету рассказали, как все устроено.

— Вот как, — я наклонился чуть ближе. — А можно поподробнее? Как именно работает эта их схема?

Фролов снова огляделся.

— Ну, схема простая, но хитрая. Если тебе что-то нужно, ты подходишь к Сычеву или кому-то из его доверенных людей. Говоришь пароль — что-то вроде «от Гриши». Потом называешь препарат. Они говорят цену — обычно процентов на тридцать-сорок дешевле, чем в аптеке. Договариваешься о встрече, всегда в разных местах, чтобы не примелькаться. Приходишь, отдаешь наличку, получаешь товар в непрозрачном пакете. И все. Никаких следов.

Я мысленно, почти автоматически, фиксировал каждую деталь его рассказа.

Ага. Не просто «купить лекарство», а целая конспиративная схема.

Пароль, который отсекает случайных людей. Наличка — чтобы не оставлять никаких электронных следов. Встречи в разных местах — чтобы не создавать систему. Непрозрачный пакет — чтобы скрыть «товар».

Все продумано. Не дилетанты работают. И эта информация — мой ключ.

Жена Свиридова, скорее всего, будет все отрицать. Это логично. Будет клясться, что купила аспирин в первой попавшейся аптеке. И угрожать ей бесполезно.

Но теперь у меня есть кое-что получше. Я не буду спрашивать ее, где она взяла лекарство. Я спрошу ее, как она его получила. Я просто опишу ей в точности ту схему, о которой рассказал Фролов.

Я скажу ей что-то вроде: «Марья Ивановна, я знаю, что вы купили аспирин не в аптеке. Я знаю, что вы встретились с фельдшером в условленном месте, отдали ему наличные и получили лекарства вот в таком-то непрозрачном пакете. Я прав?».

И все. Ей некуда будет деваться. Когда она поймет, что я знаю все детали, она сломается. Она поймет, что отпираться бессмысленно.

— Максим, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ты же понимаешь, что они торгуют не просто «излишками»? Ты видел, что сегодня случилось со Свиридовым? Люди могут умереть от этих их просроченных лекарств.

Фролов опустил голову.

— Я понимаю, Илья. Мне самому вся эта история никогда не нравилась. Но… к кому мне было идти? К Волкову? Так он, скорее всего, сам в доле. В Гильдию жаловаться? Кто бы мне, простому адепту, поверил? Меня же в этой больнице никто всерьез не воспринимает, все считают неудачником. Ты… ты первый, кто отнесся ко мне как к человеку, а не как к проблеме.

Он не договорил, но я и так все понял.

— Спасибо за информацию, Максим. Это очень ценно, — я встал. — Ты мне очень помог. А теперь давай займемся твоими «потерянными» пациентами.

Нужно было возвращаться к работе. Но теперь у меня на руках были все козыри.

Следующий час я потратил на методичный разбор полетов. Мы сидели вдвоем в пустой ординаторской, и я, открывая одну за другой электронные карты «потерянных» пациентов, устраивал Фролову импровизированный экзамен.

— Вот, смотри, — я указал на одну из записей. — Женщина, сорок восемь лет. Боли внизу живота справа, температура тридцать семь и два. Ты опросил, пропальпировал и отправил ее домой с подозрением на «остеохондроз». Твоя ошибка?

— Ну… — он нахмурился. — Наверное, нужно было назначить обезболивающие?

— Нужно было, как минимум, взять общий анализ крови, — терпеливо пояснил я. — Лейкоциты, СОЭ. Видишь этот набор симптомов? Это же классическая, смазанная картина аппендицита у женщин. Ее нужно было не домой отправлять, а срочно на консультацию к дежурному хирургу.

Фролов старательно записывал каждое мое слово в блокнот.

— А этот мужчина с головокружениями?

— Тут сложнее, — признал я. — Но смотри. Ему пятьдесят восемь. В анамнезе — курение, скачки давления. Какие твои первые действия должны были быть?

— Отправить к неврологу?

— Правильно. Но до этого — снять ЭКГ прямо здесь, в приемном покое. Исключить острую кардиологическую патологию. Головокружение в его возрасте — это может быть что угодно, от инсульта до инфаркта. Такие вещи нельзя игнорировать.

Когда мы закончили, Фролов выглядел одновременно и подавленным от осознания своих ошибок, и воодушевленным от того, что теперь хотя бы понимал, как нужно было действовать.

— Иди, — сказал я ему. — Начинай обзванивать всех по этому списку. Приглашай на повторный, не по страховке прием. Скажи, что главврач распорядился провести дополнительное обследование для контроля качества.

Он кивнул и, взяв список, вышел из ординаторской, оставив меня одного. Я несколько секунд смотрел ему вслед. Что ж, надеюсь у меня появился второй, после Пончика, настоящий, преданный союзник в этой больнице.

Не просто коллега, а человек, который готов действовать.

Теперь, когда у меня на руках была инсайдерская информация от Фролова и четкий медицинский факт — случай Свиридова, — пазл начал складываться. Пора было делать следующий ход.

Играть в одиночку против такой отлаженной схемы было глупо и опасно. Мне нужен был подстраховка с полномочиями. И он точно должен быть поставлен в известность, той информации, которая у меня появилась.

Я откинулся на спинку стула, прокручивая в голове предстоящий разговор. Нужно было выстроить его правильно.

Достал из кармана телефон, нашел в контактах номер и набрал его.

— Алло? — голос следователя на том конце провода звучал устало.

— Корнелий Фомич? Это Разумовский.

— О, Илья! — он сразу оживился. — Честно говоря, уже не надеялся, что позвоните. Знаю, вы сейчас нарасхват — операции, сложные пациенты…

— Нам нужно встретиться. У меня появилась очень важная информация по нашему общему делу.

— Я как раз недалеко от больницы, могу подскочить через…

— Нет, — решительно перебил я его. — Не здесь. В больнице слишком много ушей. Знаете кафе «Уютный уголок» в двух кварталах отсюда?

— Конечно. Через десять минут вас устроит?

— Вполне. Буду ждать.

Я убрал телефон. План, наконец, начал обретать четкие очертания.

— Эй, двуногий! — Фырк, который, все это время дремал где-то под потолком, запорхал над подоконником. — А меня⁈ Ты почему меня к делу не подключаешь⁈ Я же идеальный шпион! Я могу за ними обоими проследить! За этим твоим Волковым и за усатым Сычевым! Я узнаю все их тайны!

— Можешь, — я кивнул. — Но с одним большим «но». Ты можешь следить за ними только в пределах территории больницы. Верно?

Фырк на мгновение сник.

— Ну… да… — неохотно признал он.

— А свои темные делишки они, как я понимаю, проворачивают далеко за ее пределами. Так что толку от твоей слежки будет немного.

— Но я могу подслушивать их разговоры здесь! — не сдавался он. — В кабинете Волкова! Вдруг они проболтаются⁈

Я задумался. А в этом была логика.

— Ладно. Твоя взяла. Тогда заодно проверь нашего заведующего аптекой — Семена Аркадьевича. Он почти наверняка тоже участвует в их схеме.

— Есть! — Фырк комично выпрямился и отдал мне честь своей крошечной лапкой. — Агент Ноль-Ноль-Фырк снова в деле! Коварные двуногие злодеи, трепещите!

Я усмехнулся. Надежды на то, что Фырк раздобудет что-то действительно важное, конечно, было мало. Вряд ли Волков и Сычев настолько глупы, чтобы обсуждать свои дела прямо в стенах больницы.

Но… кто знает. Может, он заметит что-то странное. Какую-то встречу, передачу записки. Это поможет хотя бы расширить круг подозреваемых, понять, кто еще замешан в этой схеме.

Другое дело, что слова невидимого фамильяра к делу не пришьешь, как говорится. Нужны будут железобетонные, материальные доказательства.

А вот за ними я сейчас и иду. Я переоделся и вышел из больницы.

У Мышкина, я уверен, список подозреваемых и косвенных улик уже давно составлен. Ему не хватает одного — спускового крючка. Прямого, неопровержимого факта, с которого можно начать официальное задержание. Неопровержимое доказательство.

Вскоре я уже входил в кафе «Уютный уголок». Оно полностью оправдывало свое название. Небольшое, с приглушенным светом от абажуров, удобными диванчиками в кабинках и ароматом свежесваренного кофе.

Мышкин уже ждал меня в самом дальнем углу, за столиком, скрытым от посторонних глаз.

— Господин лекарь, рад вас видеть, — он поднялся, протягивая мне руку. — Наконец-то выбрались. Слышал вы теперь Подмастерье! Поздравляю.

— Взаимно, Корнелий Фомич. От вас ничего невозможно утаить. И спасибо, — ответил я, пожимая его ладонь.

Подошла официантка.

Я быстро пробежал глазами по меню, с легкой усмешкой отметив про себя, что впервые за долгое время могу не смотреть на цены. Сочетание зарплаты первого ассистента, премии от Кобрук и неожиданного «подарка» от барона фон Штальберга превратило меня из нищего адепта во вполне обеспеченного подмастерье.

— Сырный суп-пюре и бифштекс, пожалуйста. И чай, черный, без сахара.

— А мне стейк из говядины, прожарка медиум, — заказал Мышкин. — И, пожалуй, бокал красного сухого вина.

Пока не принесли заказ, мы вели обычную светскую беседу о погоде, о новой вспышке «стекляшки», о ценах на недвижимость во Муроме. Ни слова о деле. Два профессионала, просто ужинающие после тяжелого дня.

И только когда официантка поставила перед нами тарелки и удалилась, Мышкин сделал едва заметный жест рукой. Я почувствовал, как воздух вокруг нашего столика слегка задрожал и уплотнился.

— Звуконепроницаемое поле, — коротко пояснил он. — Теперь можно говорить абсолютно свободно.

Я кивнул и, отрезав кусок сочного бифштекса, начал свой рассказ.

— Сегодня к нам в приемный покой поступил пациент. Валентин Свиридов. Официальный диагноз — острое отравление салицилатами. Проще говоря — передозировка просроченным аспирином.

— И? — Мышкин отпил глоток вина, не сводя с меня внимательного взгляда.

— А самое интересное, — продолжил я, — что вчера вечером к нему на первый вызов приезжал фельдшер Григорий Сычев. Он, очевидно, сразу понял, в чем дело — скорее всего, узнал жену пациента, которая и покупала у него этот аспирин.

— Откуда такая уверенность, что он все понял?

— Потому что вместо того, чтобы госпитализировать пациента с явными признаками тяжелого отравления, он вколол ему ударную дозу фуросемида — мощнейшего мочегонного. Пытался «промыть» организм, чтобы сбить лабораторные показатели. Заметал следы, проще говоря.

Мышкин отложил вилку и нож. Его лицо стало серьезным.

— Продолжайте.

— Он не оказал правильной помощи, не поставил диагноз. Его действия чуть не привели к смерти пациента, потому что метаболический ацидоз мочегонным не лечится, он его только усугубляет. И я готов поставить десять тысяч против одного, что в журнале вызовов скорой помощи вы не найдете ни единой записи об этом визите Сычева.

— Это очень серьезное обвинение, Илья, — Мышкин задумчиво потер подбородок. — Но, должен признать, оно доказуемо. Если вызов действительно был, а записи о нем в официальном журнале нет… это уже уголовное преступление.

— Именно, — я кивнул. — Это та самая ниточка, за которую можно и нужно потянуть. Системная халатность, сокрытие преступления, оставление в опасности. И у нас есть живой, готовый говорить свидетель — сам Свиридов и его жена.

Мышкин допил свое вино и откинулся на спинку диванчика.

— Я понимаю вашу логику. Она безупречна. Но есть одна проблема. Если мы сейчас, на основании этого случая, возьмем в разработку одного только Сычева, вся остальная цепочка мгновенно уйдет в глубокое подполье. Волков, аптекарь, ваш таинственный «Архивариус»… они просто залягут на дно. Нам нужно размотать весь клубок, а не обрывать одну нитку.

Я доел свой бифштекс и аккуратно вытер губы салфеткой.

— Я знаю, как это сделать.

Мышкин удивленно приподнял бровь.

— У меня есть план, как собрать доказательства на них всех. И взять! С поличным. Вечером я вам позвоню и изложу все детали.

Не дожидаясь его ответа, я встал, оставил на столе несколько купюр за свой нетронутый чай и направился к выходу. План, дерзкий и рискованный, уже полностью созрел в моей голове. Но для его реализации мне не хватало одного, самого главного элемента. Мне нужна была Кристина. Она должна была стать моим главным, и ничего не подозревающим, козырем в этой игре.

Я вернулся в больницу. Время было обеденное, коридоры опустели. Я прошел в хирургическое отделение. Как я и ожидал она была на месте — заканчивала заполнять какие-то вечерние отчеты на сестринском посту. Она была одна, и это было мне на руку.

Не говоря ни слова, я подошел, взял ее за локоть и решительно потащил в сторону ближайшей подсобки.

— Илья! Ты что делаешь⁈ Пусти! — пищала она, пытаясь вырваться, но я держал крепко.

— Хватит тянуть время, Кристина, — сказал я, заталкивая ее в тесную каморку, заставленную швабрами и ведрами. Я закрыл за нами дверь и повернулся к ней. — Нужно разбираться с твоим дядей и его бизнесом. Прямо сейчас. Сегодня к нам привезли пациента, который чуть не умер от их просроченного аспирина!

Лицо Кристины стало белым, как ее халат.

— Я… я боюсь, Илья, — прошептала она. — Он же мой дядя… Если все вскроется, меня же тоже повяжут, как соучастницу! Я же знала и молчала! Я работу потеряю, это же все, что у меня есть…

Она выглядела такой потерянной и до смерти напуганной. Нужно было дать ей не просто обещания, а четкий план действий.

— Послушай меня внимательно, — сказал я, положив руки ей на плечи. — Если не можешь идти к дяде, есть другой путь.

Она с надеждой подняла на меня глаза.

— Они ведут какой-то учет своего «товара»? — спросил я. — Тетради, блокноты, записи? Что-нибудь?

— Д-да, наверное… — неуверенно кивнула она. — Я видела у дяди толстую тетрадь, куда он что-то записывает после встреч с Сычевым.

— Отлично. Где он ее хранит?

— Дома. Где-то в кабинете, в сейфе, я думаю.

— Вот! — я ободряюще сжал ее плечи. — Твоя задача — попасть к нему в квартиру, когда его не будет дома. Ты же его племянница, у тебя наверняка есть ключи или повод зайти. Тебе нужно найти эту тетрадь. Переверни там все вверх дном, если понадобится, но найди ее. Сфотографируй каждую страницу. Это и будут наши неопровержимые доказательства. На работе он такие вещи держать не станет, слишком рискованно. А вот дома, в сейфе — самое то. Справишься?

Она несколько секунд молча смотрела на меня, ее глаза были круглыми от ужаса и в то же время от азарта. Это было не просто задание. Это был шанс.

— Я… я попробую, — прошептала она. — Но не знаю… он ведь может заподозрить, что я… и этот следователь…

Я вздохнул. Давить на нее сейчас было бесполезно. Я положил руки ей на плечи и пустил по ним легкий, едва ощутимый поток своей «Искры» — не лечебный, а успокаивающий.

— Послушай меня внимательно, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я тебя защищу. Я не дам тебя в обиду. Мы все сделаем так, что Мышкин даже не подумает, что ты была в курсе. Ты просто поможешь следствию.

«Искра» делала свое дело. Я чувствовал, как уходит напряжение из ее плеч, а дыхание становится ровнее.

— Правда? — она с надеждой подняла на меня свои огромные, полные слез глаза. — Ты правда меня защитишь?

— Обещаю.

И тут произошло то, чего я совершенно, абсолютно не ожидал. Она вдруг подалась вперед, обвила руками мою шею и впилась мне в губы отчаянным поцелуем. От неожиданности я на секунду замер, а потом, придя в себя, попытался мягко, но настойчиво ее отстранить.

Именно в этот самый момент дверь в подсобку с громким скрипом распахнулась.

— Ой! — на пороге, с ведром в руке, стояла медсестра Галина. Она не ушла. Она не извинилась и не сделала вид, что ничего не заметила.

Она замерла, и ее маленькие, любопытные глазки с нескрываемым, почти научным интересом начала разглядывать нашу живописную композицию: я, пытающийся отцепить от себя Кристину, которая все еще висела у меня на шее, а сама Кристина, с заплаканными глазами и размазанной помадой.

— О-о-о, двуногий! — в голове раздался веселый, почти ликующий голос вернувшегося Фырка. — Да это же Галка-болтушка! Лучшее информационное агентство в этой больнице! Через час вся хирургия будет знать, что ты зажимаешься с медсестрами по подсобкам! А через два — весть дойдет и до твоей Вероники! Готовься к фейерверку!

* * *

Магистр Борис Аркадьевич Вольский, личный лекарь барона фон Штальберга, с вежливой, но натянутой улыбкой поправлял белоснежные манжеты своего халата. Он чувствовал себя униженным.

Вот уже три дня он, один из самых дорогих диагностов Владимира, был низведен до роли «второй скрипки». Все его наставления не слышали и воспринимали в штыки. А вот слова какого-то провинциального юнца-подмастерья… Возводили в ранг религии!

В просторной, залитой утренним солнцем, палате барон Ульрих фон Штальберг, облаченный в шелковый халат, бодро расхаживал от окна к столу. Его лицо, благодаря назначенным Разумовским альфа-блокаторам, уже не было багровым, а приступы ярости сменились непривычной, деловитой энергичностью.

— Ну, что там, Вольский? — бросил он, не оборачиваясь. — Каковы результаты ваших перепроверок? Мой юный гений из Мурома не ошибся?

— Нет, ваше сиятельство, — в голосе Вольского сквозило плохо скрываемое раздражение. — Как и предсказал… подмастерье Разумовский, суточный анализ мочи на метанефрины показал многократное превышение нормы. Диагноз «феохромоцитома» можно считать окончательно подтвержденным.

— А опухоль? — лениво поинтересовался барон. — Вы ее нашли? Или она снова от вас спряталась?

— Мы провели полное контрольное сканирование сегодня утром, как и положено по предоперационному протоколу, — процедил Вольский. — Да. Опухоль, как он и предполагал, находится вне надпочечников, у бифуркации аорты. Размер — полтора сантиметра. Все сходится до миллиметра с тем, что было в заключении нашей клиники.

Барон удовлетворенно кивнул, как будто речь шла о биржевых котировках, а не о бомбе в его собственном теле.

— Отлично. Значит, этот парень — гений. Когда там операция?

Вольский глубоко вздохнул, собираясь с духом для последней, отчаянной попытки.

— Ваше сиятельство, я понимаю ваше… доверие к этому молодому человеку. Он, безусловно, обладает незаурядным диагностическим талантом. Но… — он сделал шаг вперед, — … диагностика — это одно, а хирургия — совершенно другое! Вы же понимаете, что удаление опухоли, — это сложнейшее вмешательство, требующее высочайшей квалификации!

Барон остановился и посмотрел на него в упор.

— И что ты предлагаешь, Борис Аркадьевич?

— Я уже договорился с и опытным хирургом. Магистром Штраусом из столичного медицинского центра! Он готов прилететь и лично провести операцию. Это будет гарантия успеха! А ваш… протеже… сможет ассистировать, поучиться у настоящего Магистра. Это будет для него огромной честью.

Барон слушал его, и его глаза опасно сузились.

— Поучиться? Честью? — он медленно подошел к Вольскому. — Борис, ты, кажется, так ничего и не понял. Десять лет ты и такие же «магистры», как твой Штраус, лечили меня от «нервов». Десять лет я жил на пороховой бочке и мог умереть в любой момент от вашей «компетентности». А этот парень, этот подмастерье, поставил мне диагноз за пять минут, глядя на мою красную рожу в грязном полицейском участке.

Он ткнул пальцем в грудь опешившему магистру.

— Так что запомни. Операцию мне будет проводить он. Разумовский. А ассистировать ему, — барон сделал паузу, наслаждаясь производимым эффектом, — будешь ты, Борис.

Вольский отшатнулся, как от удара.

— Я⁈ Ассистировать… подмастерью⁈

— Именно, — холодно подтвердил барон. — Или, если твоя гордость не позволяет, можешь позвать своего хваленого Магистра Штрауса, пусть он ему ассистирует. А ты и все остальные твои подопечные, включая того бездаря Филатова, что пропустил мою аневризму два года назад, будут стоять у стеночки и смотреть. Учиться! Понятно⁈

Вольский стоял бледный, с открытым ртом. Это было не просто решение. Это было публичное, изощренное унижение. Заставить его, Магистра, подавать инструменты какому-то провинциальному выскочке…

— Но, ваше сиятельство, это… это нарушает все протоколы Гильдии! Подмастерье не может быть ведущим хирургом!

— Это мои проблемы, как я получу для него допуск, — отрезал барон. — Я сказал свое слово. Оперировать меня будет только Разумовский. И точка. А теперь иди и организуй все. И чтобы к его приезду все было готово по высшему разряду.

Вольский молча поклонился и вышел из палаты, чувствуя себя так, будто его только что высекли на конюшне. А барон подошел к телефону.

— Алло, приемная Магистра Журавлева? Соедините меня с ним. Скажите, барон фон Штальберг. Срочно.

Глава 9

— Фырк, срочно! — мысленно сказал я. — Компромат на нее! Любой! Быстро!

— Секунду… — в моей голове пронесся шелест невидимых страниц, который изображал Фырк. — Так, готово. Обожает сплетни, это раз. Два: муж — конченый алкоголик, которого она дико стесняется, это ее главное больное место. И три, самое интересное: она регулярно ворует медицинский спирт из процедурной для него. Думает, никто не знает. Но я-то все вижу!

Отлично. Более чем достаточно. Есть с чем работать.

— Галина Петровна, — я наконец-то сумел отцепить от себя Кристину и шагнул навстречу сплетнице. — Как удачно, что вы зашли.

Она удивленно моргнула, явно ожидая совершенно другой реакции.

— Удачно? — переспросила она.

— Конечно! Кристина как раз очень натуралистично демонстрировала мне симптомы одного нашего тяжелого пациента. У ее знакомого, представляете, острый алкогольный психоз. На фоне отмены. Бросался на медсестер, пытался обниматься, целоваться… Правда ведь, Кристина?

Кристина, к ее чести, сообразила мгновенно.

— Д-да! Точно! Я показывала, как именно он себя вел. Чтобы Илья… э-э… Григорьевич… знал, чего ожидать при осмотре.

Галина прищурилась. Не поверила ни единому слову.

— Ах вот как. Симптомы, значит. А почему в подсобке? И почему дверь была закрыта?

— Галина Петровна, вы же опытная медсестра, — я сделал еще один шаг к ней. — Прекрасно знаете, как важна врачебная тайна и конфиденциальность при обсуждении таких деликатных случаев. Кстати, раз уж вы здесь…

Я понизил голос до доверительного, заговорщицкого шепота.

— Мне нужен ваш совет. Как от профессионала. Мне тут сказали, что если в отделении попадается по-настоящему сложный пациент с «белой горячкой» или тяжелым похмельем, то лучше вас с ним никто не справится. Говорят, вы их насквозь видите.

Она попалась в ловушку. Отрицать свою репутацию суровой, но опытной медсестры, способной утихомирить любого буйного алкоголика, было бы ударом по ее профессиональной гордости.

— Ну… — она неопределенно хмыкнула, но в ее глазах я увидел блеск удовлетворения. — Бывало, конечно. Опыт есть.

— Вот и отлично! — я мягко взял ее под локоть и повел к выходу из подсобки, подальше от Кристины. — Мне как раз нужна консультация по ведению таких больных. Особенно в части контроля и учета сильнодействующих препаратов. Ну, вы понимаете. Например, медицинского спирта. Я слышал, у вас в процедурной с этим образцовый порядок. Ни одного лишнего миллилитра не пропадает.

Галина резко побледнела. Попадание в яблочко.

— Двуногий, ты просто гений коварства! — восхитился Фырк. — Смотри, как она напряглась! Сейчас юлить начнет!

— Я… я не совсем понимаю, о чем вы, — пробормотала она.

— Да что вы! — я изобразил искреннее удивление. — А мне вот Анна Витальевна на последнем совещании особо отметила вашу процедурную. Сказала, что собирается на днях устроить внеплановую проверку учета спирта именно у вас. Хочет другим отделениям в пример поставить.

Это была чистейшая, стопроцентная… ложь, но Галина об этом не знала. Ее лицо стало совсем белым, как ее халат.

— Проверка? Когда именно?

— На этой неделе. Может, даже завтра. Знаете что, Галина Петровна, — я остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — А давайте-ка мы с вами друг другу поможем. Вы, как человек занятой, случайно забудете, что вообще сегодня видели в этой подсобке. А я, как человек еще более занятой, случайно забуду проверить ваш журнал учета спирта за последние три месяца. И совершенно случайно не замечу, что многие записи там, кажется, сделаны задним числом, одной и той же ручкой. Договорились?

— Эй, это же шантаж! — возмутился Фырк. — Хотя… какой эффективный!

Галина сглотнула. В ее глазах несколько секунд боролись жадность скандальной сплетницы и животный страх разоблачения. Страх с легкостью победил.

— Я… я ничего не видела, — выдавила она. — Я просто искала швабру. В подсобке было пусто.

— Вот и отлично! — я ободряюще улыбнулся. — Кстати, Галина Петровна, если нужна будет помощь с вашим мужем… я знаю пару новых, очень эффективных методик лечения алкоголизма. Конфиденциально, разумеется.

Это был последний, контрольный выстрел. Упоминание ее главной семейной боли и стыда окончательно ее сломало.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… мне нужно идти.

Она практически выбежала из коридора. Я выдохнул и прислонился к стене.

— Фух! Кажется, пронесло! — Фырк запрыгнул мне на плечо. — Но ты рисковал! А если бы она не купилась на твой блеф?

— Купилась бы, — мысленно ответил я. — Такие люди обычно переживают за свой привычный жизненный уклад. Хорошо еще что намеки поняла. В лоб такое говорить не хотелось.

Кристина, которая слышала наш разговор с Галиной, смотрела на меня со смесью страха и благоговейного восхищения.

Но она быстро пришла в себя. Умная девочка. Она мгновенно поняла, какую глупость совершила, и на ее щеках вспыхнул густой румянец.

— Прости, — пробормотала она, отводя взгляд и поправляя растрепавшиеся волосы. — Я не знаю, что на меня нашло. Просто… когда ты сказал, что защитишь… эмоции взяли верх.

— Забыли, — отрезал я, давая понять, что не намерен обсуждать этот инцидент. — У нас с тобой есть дела поважнее. Ты поняла суть плана?

Она тут же кивнула, и ее лицо снова стало серьезным и сосредоточенным.

— Да. Конечно. По вечерам он обычно выпивает, снимает стресс. А сегодня пятница, значит, напьется как следует, до невменяемого состояния. После восьми вечера он будет уже никакой. Я смогу незаметно пробраться к нему в кабинет и посмотреть документы.

— Ты уверена, что это безопасно? — я нахмурился. — Не рискуй понапрасну. Если он тебя застукает…

— Не волнуйся, — она криво усмехнулась. — Я знаю все его привычки, как свои пять пальцев. К десяти вечера он будет спать мертвым сном. У меня будет достаточно времени, чтобы все посмотреть и сфотографировать на телефон.

— Хорошо. Тогда встретимся завтра утром, здесь же. И обсудим, что тебе удалось найти. И, Кристина… — я посмотрел ей прямо в глаза. — Больше никаких глупостей. Понятно?

Она снова покраснела, но на этот раз твердо кивнула.

— Понятно. И… извини еще раз.

С этими словами она быстро выскользнула из подсобки, оставив меня одного.

Я прислонился к стене и потер виски. Кто бы мог подумать, что я буду планировать шпионскую операцию? Да уж, судьба иногда выкидывает очень странные фортели.

Телефон зазвонил, когда я возвращался в ординаторскую после осмотра пациента из текучки.

— Разумовский, — раздался в трубке напряженный голос Алины. — Тут жена Свиридова пришла. Она сейчас в палате.

— Иду, — коротко бросил я.

Пока я шел, я обдумывал тактику предстоящего разговора. Женщина, скорее всего, была до смерти напугана. Муж чуть не умер, и теперь она знала, что, возможно, виной тому были лекарства, которые она сама ему и принесла.

Начинать с угроз было бы верхом глупости. Нужно было действовать очень аккуратно.

В палате я увидел полную, измученного вида женщину лет сорока пяти. Она сидела на стуле рядом с кроватью мужа и крепко держала его за руку. Увидев меня, она тут же вскочила.

— Господин лекарь! Вы тот самый, кто спас моего Валю? Спасибо вам огромное! От всего сердца!

— Присядьте, Тамара… — я заглянул в карту. — Ивановна. Нам нужно серьезно поговорить.

Ее муж, Валентин, приподнялся на локтях и тоже посмотрел на меня с тревогой, но уже без той паники, что была раньше. Я жестом показал ему, чтобы он лежал и не двигался.

— Тамара Ивановна, — начал я. — Расскажите мне, пожалуйста, где именно вы покупали тот аспирин, который принимал ваш муж?

Она тут же напряглась. Ее взгляд забегал по палате.

— Ну… в аптеке, где же еще. У нас тут, на районе, всего одна аптека.

— Тамара Ивановна, — я наклонился к ней чуть ближе. — Ваш муж чуть не умер от тяжелейшего отравления. Такое происходит, когда аспирин либо очень долго и неправильно хранится, либо когда у него давно истек срок годности. В официальной, лицензированной аптеке вам бы такое никогда не продали.

— Я… я не знаю, о чем вы говорите! — она вскинулась. — Я купила обычный, нормальный аспирин!

— Врет! — тут же прошипел у меня в голове Фырк. — Смотри, как руки у нее задрожали! И пятна красные по шее пошли! Врет, как дышит!

Конечно, она врала. Но загонять ее в угол было нельзя — она бы замолчала окончательно.

— Послушайте меня, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — Я не из полиции и не из инквизиции. Я лекарь. Моя единственная задача — лечить людей, а не искать и наказывать виновных. Но чтобы помочь вашему мужу до конца и предотвратить повторение таких случаев с другими людьми, мне необходимо знать правду.

Она прикусила губу. Ее глаза наполнились слезами.

— Валентин — хороший, работящий мужик, — я продолжил. — Он любит вас, любит своих детей. Неужели вы хотите, чтобы такая беда повторилась? А если в следующий раз скорая просто не успеет?

Этот аргумент сработал. Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я не знала! Клянусь, я не знала, что он просроченный! Мне сказали, это просто неучтенный товар, прямо с завода, потому и дешевле…

— Кто сказал? — мягко спросил я.

— Соседка… Маринка с третьего этажа… — сквозь слезы проговорила она. — Сказала, есть человек, который может достать любые лекарства, недорого. Говорит, «неучтенку» продает. Я и подумала — а чего добру пропадать? У нас зарплата-то маленькая, на аптеку половина уходит…

— И как происходила покупка?

Она вытерла слезы и начала рассказывать. И ее история, деталь за деталью, совпадала с тем, что мне поведал Фролов. Встреча в условленном месте, в безлюдном переулке. Оплата только наличными. И лекарства — в простом, непрозрачном пакете.

— А когда я уже дома разглядела упаковку, — закончила она, — то увидела, что срок годности на ней как будто специально затерт. Но что уже было делать? Деньги-то потрачены, других нет. Я и подумала, да что с этим аспирином станется…

— Опишите человека, у которого вы покупали.

— Такой… крупный, плотный. С усами. И вечно сердитый.

Сычев. Кто бы сомневался.

— Тамара Ивановна, — сказал я уже строже. — Послушайте меня внимательно. Больше никогда ничего у него не покупайте. И всем своим знакомым передайте. Это не «неучтенка». Это опасные, просроченные препараты, которые должны были уничтожить.

— Поняла, — она испуганно закивала. — Больше — ни ногой. Лучше голодать буду, чем такое покупать.

— И еще одно. Скорее всего, к вам придут из инквизиции. Расскажите им все в точности так, как рассказали мне. Не бойтесь. В этой истории вы — жертва, а не преступница.

Она снова заплакала, но на этот раз, кажется, от облегчения. Я оставил ее с мужем и вышел из палаты.

— Ну что? — тут же подскочила ко мне Борисова.

— Все, как мы и думали, — я кивнул. — Просроченные лекарства под видом «неучтенки».

Я не стал называть имени. Но по виду Борисовой было видно, что она искренне негодует.

— Сволочи! — выругалась она. — Людей травят за три копейки!

— Спокойно, — остановил я его. — Скоро их бизнес закончится. Алина, проследи, чтобы Свиридов получал все назначенное лечение. И если его состояние хоть немного ухудшится, звони мне, не стесняйся.

Она молча кивнула. Я знал, что стесняться она и не будет. Но кажется, наша совместная работа начала приносить первые плоды.

По дороге в ординаторскую, чтобы наконец-то заняться своими прямыми обязанностями, в коридоре я чуть не столкнулся со Славой Пархоменко. Он, видимо, специально меня караулил, и вид у него был крайне взволнованный.

— Илья! Как удачно я тебя встретил! — он схватил меня за рукав. — Можно на пару слов?

— Конечно. Что-то случилось?

Мы отошли в сторону, к широкому окну в конце коридора.

— Я тут все думаю о нашем разговоре… о переводе в хирургию, — начал он, нервно теребя свои пышные усы. — Прямо сердце не на месте. А вдруг меня не возьмут? А если возьмут, то когда будут испытания? К чему мне вообще готовиться?

— Пока точных сроков нет, Слава, — честно ответил я. — Игорь Степанович — человек настроения. Может, завтра тебя вызовет, а может, через месяц. Но готовиться нужно уже сейчас, чтобы не сесть в лужу.

— А к чему?

— Для начала, повторяй анатомию, — начал я загибать пальцы. — Особенно топографическую. Ты должен знать расположение каждого органа, каждого сосуда с закрытыми глазами. Во-вторых, изучи по справочникам базовую хирургическую технику. Основные операции — аппендэктомия, грыжесечение, холецистэктомия. Ты должен знать ход операции от и до. И в-третьих, — я посмотрел на его руки, — тренируй швы. Возьми кусок свиной кожи и шей. Каждый день, по часу. Рука должна стать твердой.

— Блин, — он поморщился. — Объем-то какой… А я-то надеялся, что все как-то побыстрее решится. У меня жена уже всю плешь проела — когда, мол, тебя уже переведут, когда зарплата-то вырастет…

— Славик, ты же понимаешь, что это не просто смена кабинета, — я посмотрел на него серьезно. — Это полная смена врачебной специальности. Конечно, тебя будут проверять по полной программе. Но ты справишься, я в этом уверен.

— Правда думаешь? — в его глазах блеснула надежда.

— Конечно. Руки у тебя хорошие, я видел. Голова на плечах тоже есть. Осталось только знания подтянуть до нужного уровня. Хочешь, я тебе завтра принесу список основной литературы, с которой стоит начать?

— Давай! — он аж оживился. — Конечно, давай! Я все прочитаю! Ночами спать не буду, но подготовлюсь!

Я улыбнулся его не поддельному энтузиазму. Такие вот упорные люди обычно и добиваются своего. Зачастую упорство гораздо важнее врожденного таланта.

— Завтра с утра принесу. И если будут какие-то вопросы по ходу — подходи, не стесняйся.

— Спасибо, Илья! — он с силой пожал мне руку. — Ты настоящий друг!

С этими словами он, сияя, как новый рубль, умчался по коридору, видимо, обратно к своим терапевтическим отчетам, которые теперь казались ему не такими уж и унылыми.

А я остался в легком замешательстве. Друг? Мы же с ним едва знакомы. Но, видимо, в его картине мира простая профессиональная поддержка ценится особенно высоко.

* * *

Барон Ульрих фон Штальберг лежал в своей роскошной VIP-палате клиники «Эскулап» и с несвойственным ему смирением принимал очередную порцию лекарств.

Неделя медикаментозной подготовки подходила к концу. Альфа-блокаторы, которые прописал ему Разумовский, творили чудеса: головные боли почти прошли, давление стабилизировалось, и он впервые за многие годы почувствовал что-то похожее на спокойствие.

За его состоянием неусыпно следил его личный лекарь, Мастер-целитель Вольский, педантично выполняя все предписания, спущенные из Мурома.

Тишину нарушил резкий стук в дверь, и в палату, не дожидаясь разрешения, вошел его сын Альберт. Вид у него был встрепанный и до смерти напуганный.

— Папа! У нас катастрофа! — выпалил он с порога. — «Западные Врата»… они… они банкроты!

Барон медленно сел на кровати. «Западные Врата» были его смежным торговым домом, которым он, в качестве проверки, доверил управлять своему сыну.

— Что значит «банкроты»? — тихо, почти безэмоционально, спросил он.

— Контракт с германцами… он сорвался! Они выставили нам неустойку в триста тысяч! У нас нет таких денег! Папа, мы…

— Мы⁈ — барон медленно встал. Его лицо начало наливаться знакомой, нездоровой багровостью. — Не «мы», а ТЫ! Я доверил тебе дело! Я дал тебе все! А ты, бездарный идиот, все пустил по ветру!

— Но я не знал, что…

— МОЛЧАТЬ! — взревел барон, и в этот момент его лицо исказилось. Он схватился за грудь, его дыхание стало хриплым, прерывистым.

— Папа! — испуганно вскрикнул Альберт.

Мониторы над кроватью взорвались тревожным, истошным писком. Барон начал задыхаться, на губах у него выступила розовая пена.

Глава 10

Когда я вернулся в ординаторскую после небольшого перерыва, там уже собралась вся наша честная компания — Семен Величко, Максим Фролов и даже Алина Борисова.

И во главе всего этого, у белой маркерной доски, с довольным видом полководца, оглядывающего свои войска, стоял Игорь Степанович.

— А, Разумовский! Как раз вовремя! — он жестом пригласил меня войти. — Заходи, не стесняйся. Я тут как раз хотел отметить кое-что важное.

Все головы повернулись ко мне. Я молча прошел к своему столу, на ходу гадая, какую новую каверзу придумал наш шеф.

— Коллеги, — неожиданно торжественно начал Игорь Степанович. — Последние несколько дней я с интересом наблюдаю за удивительными, почти тектоническими изменениями в нашем маленьком, но гордом отделении. Величко, — он посмотрел на Пончика, — стал вдвое внимательнее к анализам и начал задавать правильные, осмысленные вопросы, а не просто хлопать ушами. Фролов, — он перевел взгляд на Суслика, — перестал падать в обморок при виде сложных случаев. Даже Борисова, — он посмотрел на Алину, которая тут же приняла вызывающий вид, — и та, представьте себе, стала реже точить свои коготки о коллег и чаще включать голову. Начала приходить за советом, а не ждать чужой ошибки!

Алина недовольно фыркнула, но промолчала, демонстративно уткнувшись в свой блокнот.

— И знаете, к какому выводу я пришел? — он сделал драматическую паузу. — Все эти позитивные изменения начались с появлением в нашем коллективе одного человека. С появлением нашего нового первого ассистента. Подмастерье Разумовский, сам того, возможно, не желая, показал вам всем ту профессиональную планку, к которой нужно стремиться. И вы, черт возьми, начали к ней стремиться!

— Ого, какие дифирамбы! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Прямо неловко даже! Смотри, двуногий, сейчас он тебе памятник прикажет ставить! Прямо посреди ординаторской!

Мне и правда было неловко. Я просто делал свою работу, как привык.

— Игорь Степанович, я, право, здесь ни при чем, — попытался возразить я. — Ребята сами…

— Скромность, конечно, украшает целителя, но не стоит ею злоупотреблять, — перебил он меня. — Факты — упрямая вещь, Разумовский. А факты таковы: за последнюю неделю в нашем отделении — ни одной серьезной врачебной ошибки. Ни одной! Для нашего серпентария это абсолютный, исторический рекорд!

Он обвел всех нас строгим, но на этот раз каким-то почти отеческим взглядом.

— Так держать, коллеги. И спасибо тебе, Разумовский, за живой пример. Надеюсь, это только начало.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив нас в полной, ошарашенной растерянности.

— Классная речь! — первым нарушил молчание Семен. — Илья, а ты… ты думаешь он правду говорит? Ты считаешь, что я стал внимательнее?

— Безусловно, — я кивнул, вспоминая недавний случай. — Особенно после той истории с панкреатитом у Веревкина. Ты тогда сделал правильные выводы из ситуации.

Он буквально просиял. Было видно, что простая, искренняя похвала была для него в диковинку. Игорь Степанович нечасто баловал своих ординаторов добрым словом.

Величко тоже выглядел счастливым. Лишь Борисова выглядела недовольной. Со мной она глазами почему-то старалась не встречаться. Ну это Борисова. Чего с нее возьмешь!

* * *

Кристина стояла у массивной двери кабинета своего дяди, затаив дыхание и прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука.

Это был хороший знак.

Значит, Федор Максимович, как и положено вечером, уже отбыл в свой любимый трактир «На бровях», чтобы отметить окончание тяжелого рабочего дня.

Она осторожно, почти беззвучно, повернула ручку. Заперто. Но это не было проблемой. Старая привычка дяди, о которой, как он думал, никто не знал, — прятать запасной ключ в большом глиняном горшке с чахлым фикусом — была известна ей давно.

Кристина на цыпочках подошла к фикусу, запустила руку в сухую землю и нащупала холодный металл. Достав ключ и стряхнув с него комья земли, она так же тихо вернулась к двери и провернула его в замочной скважине.

В кабинете царил полумрак. Единственная настольная лампа тускло освещала стол, заваленный бумагами. Воздух был пропитан тяжелым запахом дешевого табака и пролитого алкоголя. Дяди в кабинете не было. Отлично.

Ее сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук мог разбудить и мертвого. Она на цыпочках подошла к столу. Так, где-то здесь должны быть те самые записи.

Верхний ящик. Заперт. Средний — тоже. Нижний, к счастью, поддался. Внутри — папки с официальными накладными на поставки. Она быстро, лихорадочно пролистала их. Обычные больничные закупки, ничего подозрительного.

Тогда где?

Ее взгляд упал на массивный, вмонтированный в стену сейф в углу. Ну конечно! Все самое важное дядя всегда держал там. Но код… Стоп. Она же знала этот код. Дата рождения ее покойной тети. Дядя был сентиментальным идиотом и никогда не менял старые пароли.

Дрожащими, непослушными пальцами она набрала на кодовой панели знакомую комбинацию цифр. Раздался тихий щелчок — сейф открылся. Внутри, ровными пачками, лежали деньги. А рядом — толстая тетрадь в черном переплете. Похоже, та самая…

Кристина вытащила ее и открыла на первой попавшейся странице. Ее глаза расширились. Это было оно. То, что нужно. Столбцы с наименованиями редких, дорогих препаратов. Фамилии покупателей. Суммы. Даты. Идеальная, подробная бухгалтерия их черного бизнеса.

Она достала телефон и, стараясь унять дрожь в руках, начала быстро, страница за страницей, фотографировать.

Вдруг дверь в кабинет, которую она так и оставила приоткрытой, тихо скрипнув, открылась.

На пороге стоял Федор Максимович Волков. Он был не один. За его спиной маячил Григорий Сычев.

— Кристиночка? А мы как раз о тебе вспоминали, — гулко прозвучал голос дяди. — Что ты здесь делаешь в такое время?

* * *

Рабочий день, наконец, подошел к концу. Я переоделся и, выйдя из больницы, увидел Артема, который уже ждал меня у ворот, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, герой, готов немного расслабиться? — он с дружеской усмешкой хлопнул меня по плечу.

— Более чем, — честно признался я. — День выдался насыщенный до предела.

Мы направились в небольшой, ничем не примечательный бар неподалеку, который носил гордое название «У Степаныча».

Это было излюбленное место местных медиков, где можно было пропустить кружку-другую после тяжелой смены. Внутри было шумно, немного накурено, но по-своему уютно.

— Два светлых! — крикнул Артем бармену, едва мы вошли, и повел меня к свободному столику в дальнем углу.

Когда нам принесли две запотевшие кружки пива, мы молча чокнулись и сделали по большому, долгожданному глотку.

— За удачные операции! — предложил тост Артем.

— За живых пациентов, — поправил я.

Он кивнул, соглашаясь. Мы выпили и закусили соленым арахисом, который тут же появился на нашем столе.

— Слушай, Илья, — Артем наклонился ко мне через стол, когда первая волна усталости схлынула. — Я тут все хотел спросить… Как ты это делаешь? Ну, то, что было вчера, с инсулиномой?

— Что именно «это»?

— Да все! — он махнул рукой. — Ты нашел опухоль размером с рисинку, вслепую, с помощью какого-то зажима и своей «Искры»! Я в анестезиологии пять лет, насмотрелся на разных хирургов, в том числе и на гениев. Но такого… такого я не видел ни разу. Это какая-то особая, секретная методика?

Я задумался. Как можно было ему объяснить то, что я из другого мира и у меня громадный опыт за плечами? А сказать ему правду я не мог.

— Скорее, это просто интуиция, — уклончиво ответил я. — Плюс, конечно, внимание к мельчайшим деталям. Ты ведь, Артем, тоже не просто усыпляешь пациентов по протоколу. Я видел. Ты их чувствуешь.

Он кивнул.

— Это да. Каждый реагирует на препараты по-своему. Универсальных схем нет. Всегда приходится ловить этот тонкий баланс — дать достаточно глубокий наркоз, чтобы он не проснулся на столе, но не слишком, чтобы он потом без проблем из него вышел.

— Вот именно. У тебя — свой талант, — я посмотрел ему в глаза. — Я вчера видел, как ты работаешь. Спокойный, уверенный, ни одного лишнего движения, полный контроль над ситуацией. С таким анестезиологом любая, даже самая сложная операция, проходит в разы легче.

Он смущенно улыбнулся и отвел взгляд.

— Спасибо. Приятно это слышать. Обычно нашего брата не замечают — усыпил, разбудил, и слава богу. А ведь мы, по сути, все время держим жизнь пациента в своих руках.

— Еще как держите, — согласился я. — Наш случай с Кулагиным это доказал. Если бы ты тогда мгновенно не среагировал на падение сахара… все могло бы закончиться очень печально.

— Да там все по клинике очевидно было, — отмахнулся он.

— Для тебя, возможно, и очевидно. А другой на твоем месте мог бы растеряться, потерять драгоценные секунды. Нет, Артем, ты действительно классный специалист. И я, если честно, очень рад, что мы сработали в одной команде.

Мы выпили еще по кружке, и разговор потек легче. Мы обсуждали разные забавные и трагические случаи из практики. Артем рассказал пару анекдотов из операционной, я поделился с ним байками со скорой помощи.

— У нас тут однажды был случай, — усмехнулся Артем, отпивая пиво. — Привезли одного ветерана синего фронта с ножевым ранением в живот. Ну, мы его на стол, все как положено. Оперируем. И вдруг этот товарищ, прямо посреди операции, открывает глаза, садится на столе, оглядывается и абсолютно трезвым голосом спрашивает: «Мужики, а пивка у вас тут не найдется?»

Я не сдержался и рассмеялся, представив эту картину.

— Серьезно? И что вы?

— Что мы? Хирург чуть скальпель не уронил от удивления, — продолжал смеяться Артем. — Пришлось срочно добавлять ему дозу. Он потом еще долго удивлялся, почему у него живот разрезан, пока не уснул! Хорошо, что хирург у нас тогда был с крепкими нервами, не растерялся.

Время летело незаметно. Мы говорили о медицине, о жизни, о планах на будущее. Артем оказался не только хорошим анестезиологом, но и очень интересным, начитанным собеседником, с отличным чувством юмора.

— Ну что, по последней? — предложил Артем, поднимая свою пустую кружку.

— Давай, — согласился я. — Но это действительно последняя. Завтра рабочий, конечно, но плановое дежурство никто не отменял.

Мы допили свое пиво, расплатились и вышли на прохладную ночную улицу. Вечерний воздух приятно освежал после душного, накуренного бара.

— Хорошо все-таки посидели, — Артем глубоко, с наслаждением вдохнул. — Давно я так не расслаблялся.

— Это точно, — согласился я.

Мы стояли у входа, не торопясь расходиться, молча глядя на редкие проезжающие машины. Вдруг со стороны дороги раздался резкий визг тормозов. Два огромных, абсолютно черных внедорожника, резко затормозили прямо у тротуара напротив нас.

Двери бесшумно открылись, и из машин вышло несколько человек в строгих, темных костюмах. Движения их были быстрыми, слаженными и абсолютно безэмоциональными.

— Господин Разумовский? — спросил один из них, подошедший к нам. Голос у него был такой же безэмоциональный, как и лицо.

Мы с Артемом переглянулись.

— Да, это я, — осторожно ответил я.

— Прошу вас проехать с нами. Это срочно.

— А в чем, собственно, дело? — напрягся Артем.

Человек в костюме проигнорировал его вопрос. Вместо этого он протянул мне мобильный телефон.

— Господин лекарь Разумовский, Вас к аппарату.

Я взял трубку, отмечая про себя излишнюю театральность момента.

— Слушаю.

— Разумовский? — в трубке раздался властный, напряженный голос. — Это магистр третьего класса Илларион Вессимирович Харламов, главврач Владимирской Центральной больницы. Ваш телефон был выключен, пришлось отправлять дуболомов барона фон Штальберга.

Я машинально полез в карман. Точно, сел, а я не обратил внимания.

— Прошу прощения. Что случилось?

— Барону стало хуже. Значительно хуже. И он категорически отказывается от операции, если ее будет проводить не вы.

Легкое пивное опьянение мгновенно выветрилось из головы. Так. Кризис. Анализ. Действие.

— Понял. Еду немедленно.

Я повернулся к Артему, который с любопытством наблюдал за происходящим.

— Барону плохо. Нужна срочная операция. Поедешь со мной?

— А можно? — он удивился.

— Нужно. Мне понадобится анестезиолог, которому доверяю. Завтра все равно выходной у тебя.

— Тогда поехали! — Артем решительно направился к машине.

Мы забрались внутрь, и внедорожник сорвался с места.

— Наберите еще раз Харламова, — попросил я охранника. — Мне нужны подробности.

Через минуту я снова держал трубку.

— Магистр Харламов, объясните ситуацию детально.

— Опухоль барона начала вести себя непредсказуемо, — голос главврача звучал так, будто он сам находился на грани срыва. — Она выбрасывает адреналин в таких количествах, что пробивает любую медикаментозную блокаду. У него развился неконтролируемый гипертонический криз и острый отек легких.

— Что делал местный лекарь?

— Мастер-целитель Вольский действовал по протоколу. Максимальные дозы альфа- и бета-блокаторов, нитраты, диуретики. Но эффект минимальный. Состояние продолжает ухудшаться.

— Текущие показатели?

— Давление не падает ниже двухсот! Систолическое доходит до двухсот сорока! Мы влили в него максимально допустимую дозу блокаторов, а опухоль все равно продолжает выбрасывать гормоны! Она… она стала неуправляемой! Мы держим его на «Искре».

Я закрыл глаза, быстро складывая картину. Она была не утешительной.

— Я этого и боялся, — произнес я. — Этот криз стал последней каплей. Опухоль, видимо, получила микрокровоизлияние или начала некротизироваться. Теперь она выбрасывает адреналин не приступами, а постоянно. Мы не сможем стабилизировать его медикаментозно.

— Вы ставите такой диагноз по телефону? — в голосе Харламова прозвучало изумление.

— Клиническая картина однозначная. Готовьте операционную. — я посмотрел в окно. Машина шлана высокой скорости явно игнорируя все предупреждающие знаки.

— Через час будем, — сообщил мне охранник словно прочитав мои мысли.

— Мы будем через час. — повторил я эти слова в трубку и отключился. Внешне я был спокоен, но в голове уже работал холодный и точный механизм, просчитывающий все этапы предстоящей битвы за жизнь.

— Ну и дела, — вздохнул Артем. — А мы еще пива выпили. Никакой радости теперь. Придется срочно трезветь. Зря только пили, блин. Деньги на ветер.

— Что поделать, — я пожал плечами. — Работа такая.

— Думаешь, нам дадут оперировать пьяными? — Артем криво усмехнулся. — Всегда мечтал попробовать. Говорят, руки не дрожат.

— Сомневаюсь, что владимирские коллеги оценят такой эксперимент, — ответил я. — Но я бы пробовать не стал.

— Да я шучу, — он помахал рукой. — Хотя история была бы легендарная.

Один из охранников, сидевший на переднем сиденье, молча повернулся к нам и протянул небольшую серебряную коробочку.

— Господа лекари, примите, — сказал он своим безэмоциональным голосом. — Отрезвмалгон. Барон всегда возит с собой.

Я с интересом взял коробочку и рассмотрел маленькие зеленые таблетки. В моем мире о таком можно было только мечтать — магическое средство моментального отрезвления, которое убирало не только симптомы, но и сами метаболиты алкоголя из крови. Но насколько я знал, стоило оно запредельных денег. Мы с Артемом без лишних слов проглотили по одной.

Эффект был мгновенным и почти шокирующим. Голова прояснилась так, словно ее промыли ледяной родниковой водой. Исчезла малейшая тяжесть в теле, а едва заметный привкус пива во рту сменился нейтральной свежестью. Как будто и не пили вовсе.

— Вот это да! — восхитился Артем, потрясенно моргнув. — Надо бы такие в Муром завезти.

— Ты пол-бюджета больницы потратишь, — хмыкнул я.

Оставшуюся дорогу мы ехали молча. Разговоры закончились.

Я откинулся на спинку удобного кожаного сиденья, закрыл глаза и мысленно начал прокручивать предстоящую операцию, выстраивая в голове четкий алгоритм действий, продумывая возможные осложнения и пути их решения.

Артем, сидевший рядом, что-то тихо бормотал себе под нос — видимо, вспоминал дозировки препаратов для экстренной анестезии при нестабильной гемодинамике.

Владимирская Центральная больница встретила нас ярко освещенными окнами и парадным подъездом. Внушительное здание в стиле ампир с массивными колоннами и богатой лепниной выглядело скорее как дворец какого-нибудь аристократа, чем как медицинское учреждение. Контраст с нашей скромной больницей в Муроме был разительным.

Нас уже ждали. Едва мы вышли из машины, к нам тут же подбежал молодой, взъерошенный лекарь в халате, судя по всему, ординатор.

— Господа из Мурома? Следуйте за мной, пожалуйста! Вас уже ждут!

Мы быстрым шагом двинулись за ним. Охрана барона, четыре молчаливые фигуры в темных костюмах, шла следом, и их тяжелые, синхронные шаги гулко отдавались в просторных мраморных коридорах.

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице на третий этаж, я краем глаза заметил какое-то движение на широком подоконнике в одном из пролетов. Инстинктивно обернулся и замер.

Там сидела… кошка.

Точнее, ее полупрозрачный, голубоватый силуэт, который слегка мерцал и подрагивал, как изображение в раскаленном воздухе. Она была похожа на призрака из детских мультиков — не материальная, сотканная из самого эфира. Насколько я помнил вроде такая порода называлась «сиамской». За ее спиной медленно шевелились два больших, переливчатых крыла.

Существо в этот момент было занято важным делом — оно тщательно вылизывало свою нематериальную лапку, но, почувствовав мой пристальный взгляд, замерло.

Его большие, изумрудные глаза, которые были самой яркой и плотной деталью всего облика, расширились от изумления.

— Ты… ты меня видишь? — прозвучал в моей голове изумленный голос. Бархатный, с легкими надменными нотками, и определенно женский.

Глава 11

— Господин Разумовский? — ординатор, который уже успел подняться на несколько ступенек выше, обернулся. — Что-то случилось?

— Идите, я вас догоню, — сказал я, не отрывая взгляда от кошки. — Мне нужна минута.

Артем бросил на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно кивнул ему — все в порядке. Процессия, не сбавляя шага, двинулась дальше, а я подошел к окну.

— Да, я тебя вижу, — произнес я мысленно. — Как тебя зовут?

Кошка грациозно спрыгнула с подоконника. Но вместо того чтобы приземлиться на пол, она плавно расправила свои мерцающие крылья и бесшумно зависла в воздухе на уровне моих глаз.

— Шипа, — она сделала небольшой круг, с нескрываемым любопытством изучая меня. — Невероятно! Живой человек, который видит духов! Кто ты такой?

— Илья Разумовский, лекарь из Мурома. А ты дух этой больницы?

— Можно и так сказать, — Шипа, завершив свой облет, легко опустилась мне на плечо. В отличие от тяжеловесного Фырка, она была почти невесомой, как дуновение ветра. — Я здесь уже сто пятьдесят лет.

— У меня есть свой фамильяр в Муроме. Бурундук по имени Фырк.

— Бурундук? — в ее бархатном голосе прозвучало неприкрытое аристократическое презрение. — Как… мило.

Я усмехнулся про себя. Если Фырк был болтливым паникером и сплетником, то Шипа явно относилась к другому типу — сдержанная, немногословная, с явным чувством собственного превосходства.

Интересное знакомство.

— Мне нужно идти, — сказал я. — Пациент ждет.

— Я полечу с тобой, — тут же заявила она. — Слишком любопытно — живой человек, видящий духов, да еще и лекарь. Что ты будешь делать?

— Оперировать.

— Интересно, — она устроилась на моем плече поудобнее, обвив хвостом мою шею, как живой шарф. — Давно я не видела ничего занимательного.

Еще один фамильяр. Отлично.

Помощник в этой больнице мне точно не помешает. Правда, характер у этой, похоже, не сахар. Не то что болтливый Фырк.

Эта — аристократка, строптивая и с явным чувством собственного превосходства. К ней нужен другой подход. Осторожный.

Интересно, каков ее функционал? Умеет ли она то же, что и Фырк? Сканировать, находить патологии? Ладно. Давить не буду. Пускай сама показывает, на что способна. Время покажет.

Я догнал Артема и остальную процессию у дверей предоперационного блока, который вел в операционную.

Палата барона больше напоминала дорогой гостиничный люкс, чем больничное помещение. Просторная комната с высокими потолками, тяжелые бархатные шторы на окнах, мебель из темного резного дерева, на стенах — картины в массивных позолоченных рамах.

И посреди всей этой роскоши, как неуместное напоминание о хрупкости бытия, — современная медицинская кровать, окруженная целой батареей пищащих и мигающих мониторов.

Вокруг кровати роились люди в безупречно белых халатах, создавая ощущение бессильной, панической суеты.

Сам барон фон Штальберг лежал на высоких подушках.

Его обычно багровое, полнокровное лицо сейчас приобрело серовато-землистый оттенок и было покрыто мелкой, липкой испариной.

Дыхание было тяжелым, прерывистым, с отчетливо слышными на расстоянии влажными хрипами — классическая картина начинающегося отека легких.

Но глаза… глаза его были абсолютно ясными, полными упрямой, несгибаемой воли. Он не умирал. Он ждал.

Увидев меня, он слабо, одними уголками губ, улыбнулся.

— Разумовский… знал, что приедете…

— Этот почти отлетался, — раздался в моей голове холодный, как лед, голос Шипы. Она сидела на моем плече, невидимая для остальных. — От него пахнет страхом и озоном. Запах близкой грозы.

— Ваше сиятельство, — я подошел ближе, игнорируя суетящихся лекарей и бросив беглый взгляд на показатели мониторов. Цифры были ужасающими. — Как вы себя чувствуете?

Стандартный ритуальный вопрос. Но он был необходим, чтобы установить контакт, чтобы дать понять ему и всем остальным, что с этой секунды командовать парадом буду я.

— Паршиво, — он криво усмехнулся, и его дыхание сбилось. — Но теперь… когда вы здесь… я готов.

Он с трудом повернул голову к стоявшему рядом с кроватью низкорослому, полноватому мужчине в строгом костюме гильдейского чиновника.

— Эй ты, пройдоха! Давай сюда… ваши бумаги…

Чиновник тут же суетливо протянул ему планшет с открытым документом. Барон взял стилус дрожащей, непослушной рукой. С трудом сфокусировал взгляд. И поставил свою подпись под длинным текстом, полным юридических формулировок. В нем было много всего об осознании рисков и добровольном согласии.

Пока я общался с бароном, Артем не терял ни секунды. Он не обращал внимания ни на роскошь, ни на чиновника, а сразу направился к стоявшему у мониторов местному лекарю-анестезиологу.

Краем глаза я заметил, как они начали быстрый, деловой диалог, и Артем, указывая на распечатку анестезиологической карты, начал задавать короткие, точные вопросы. Он уже был в своей стихии, за считанные минуты получая всю необходимую информацию о том, что происходило с пациентом последние часы.

— Вот теперь… можете резать, — Ульрих фон Штальберг снова перевел взгляд на меня. — Я вам… доверяю…

— Все будет хорошо, ваше сиятельство, — заверил я его спокойным, ровным тоном. Для него это были слова надежды. Для меня — констатация плана действий. — Через несколько часов вы будете чувствовать себя значительно лучше.

Санитары, дождавшись этого момента, начали готовить каталку для транспортировки в операционную. Я отошел в сторону, давая им работать. Здесь, у кровати, моя работа была закончена. Теперь поле битвы переносилось в другое место.

У стены, скрестив руки на груди, меня уже ждал высокий седовласый мужчина в идеально отглаженном халате Магистра. Его лицо было напряженным, но он держался с достоинством. Это, без сомнения, и был Илларион Харламов, главврач этой роскошной больницы.

Магистр Харламов выглядел в точности так, как я его себе и представлял по голосу в телефоне. Холеное, ухоженное лицо, которое не знало бессонных ночных дежурств. Надменный, слегка брезгливый взгляд, которым обычно одаривают нечто низшее по статусу. И идеальная, вышколенная осанка.

Типичный столичный эскулап, привыкший к абсолютному почтению и беспрекословному подчинению.

— Господин Разумовский, — он окинул меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом. — Благодарю, что приехали. Ваше присутствие, как видите, оказало на барона должный терапевтический эффект. Теперь можете возвращаться обратно. Мы справимся.

Я удивленно приподнял бровь, не веря своим ушам.

— То есть как — возвращаться?

— Ну, вы же приехали, барон вас увидел, успокоился и подписал согласие на операцию, — с плохо скрываемым раздражением пояснил он. — Ваша миссия выполнена. Дальнейшее — забота наших специалистов. Операцию проведут лучшие лекари больницы.

— Боюсь, вы не поняли, магистр, — я покачал головой, глядя ему прямо в глаза. — Раз уж меня вызвали из другого города для проведения операции, значит, я буду оперировать.

Харламов поморщился так, словно проглотил лимон.

— Молодой человек, при всем уважении к вашему диагностическому таланту, вы всего лишь Подмастерье. А это операция высшей категории сложности. У нас в штате есть Мастера и даже Магистры хирургии, чей опыт несоизмерим с вашим.

— У меня есть успешный опыт подобных операций, — спокойно парировал я.

— Это была великолепная операция! — неожиданно, с горячностью, вмешался Артем, который до этого молча стоял за моей спиной. — Илья нашел и удалил две нейроэндокринные опухоли, которые никто не мог обнаружить!

Харламов перевел на него свой ледяной взгляд, полный аристократического пренебрежения.

— А вы, собственно, кто такой?

— Артем Воронов, лекарь-анестезиолог из Мурома, — с достоинством ответил тот. — Буду проводить анестезию.

— Вы оба с ума сошли? — Харламов окончательно вышел из себя. Он всплеснул руками, и его холеное лицо пошло красными пятнами. — Операцию класса «А» будут проводить провинциальные лекари⁈ Подмастерье и… анестезиолог, о котором я впервые слышу⁈ Да это же нонсенс!

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию и заставляя его инстинктивно отступить.

— Магистр Харламов, давайте не будем терять драгоценное время на пустые споры о рангах и статусах. Пациент в критическом состоянии. И он доверяет мне. Если вы сейчас не дадите мне провести операцию, я буду вынужден, когда он придет в себя, рассказать ему об этом досадном недоразумении. Думаю, его сиятельство будет крайне недоволен, что его прямое волеизъявление было проигнорировано.

Лицо Харламова стало пунцовым. Он смотрел на меня так, будто я только что плюнул на начищенные полы его дворца.

— Вы… вы шантажируете меня?

— Я констатирую факт, — ровным тоном ответил я. — Факт, который может иметь для репутации вашей больницы весьма неприятные последствия. Так что предлагаю простое решение: вы заказываете для меня официальный допуск из Гильдии и показываете, где можно переодеться.

Несколько секунд он сверлил меня взглядом, в котором боролись ярость, уязвленная гордость и холодный прагматизм. Прагматизм победил. Харламов неожиданно расслабился и даже криво усмехнулся.

— Допуск у вас уже есть. Барон организовал его заранее, через свои каналы, как только узнал о вашем чудесном даре. Так что с формальностями все в порядке. Пойдемте.

— А ты крут, — раздался в моей голове бархатный голос Шипы. Ее аристократическое любопытство, кажется, начало сменяться чем-то похожим на уважение.

— Так ты и не расскажешь, кто ты и откуда? Напоминаю, у меня все-таки есть один такой фамильяр, — мысленно ответил я ей, пока мы шли вслед за поверженным магистром.

— Поздравляю, — в ее голосе прозвучала легкая ирония. — Но пока воздержусь от откровений. Хочу сначала посмотреть, на что ты способен в деле.

Раздевалка при операционной превосходила все мои ожидания.

Просторная, светлая комната, отделанная светлым деревом и матовой сталью. Индивидуальные шкафчики с электронными замками, мягкие кожаные скамьи для отдыха, даже несколько душевых кабин за матовыми стеклянными дверями.

— Ничего себе! — присвистнул Артем, с восхищением оглядываясь. — Не то что у нас в Муроме. Там раздевалка больше на камеру пыток похожа, особенно после суточного дежурства.

— Не отвлекайся, — посоветовал я, быстро натягивая стерильный зеленый хирургический костюм. — Сейчас начнется самое интересное.

— Я готов, — он мгновенно стал серьезным. — Что за операция предстоит?

— Лапароскопическое удаление вненадпочечниковой феохромоцитомы, — коротко проинструктировал я, завязывая тесемки на маске. — Опухоль расположена забрюшинно, рядом с бифуркацией аорты.

— Весело, — Артем едва заметно поморщился. Он прекрасно понимал, что одно неверное движение рядом с главным сосудом тела — и пациент умрет на столе за пару минут. — И наверняка она активная?

— Более чем. Адреналин выбрасывает неконтролируемо. Так что будь готов к кризам. Самым жестким.

Мы вышли из раздевалки и направились по короткому коридору к операционной. Шипа бесшумно летела рядом, разглядывая блестящую сталь каталок и матовые плафоны светильников.

Операционная встретила нас ослепительно ярким светом и густой, напряженной тишиной. Операционная бригада уже была в сборе — две операционные сестры, молодой лекарь-ассистент и сам магистр Харламов.

Он уже облачился в стерильную одежду и с непроницаемым лицом демонстративно встал на место первого ассистента.

Атмосфера была ледяной. Никто не произнес ни слова приветствия. Они смотрели на нас как на чужаков, узурпаторов, вторгшихся на их священную территорию.

Артем, проигнорировав враждебность, деловито прошел к своему рабочему месту.

Он уже получил все необходимые данные, и теперь его внимание было полностью поглощено подготовкой. С профессиональной дотошностью он проверял наркозный аппарат, контуры, дозировки в шприцевых насосах.

Барона в этот момент уже аккуратно перекладывали с каталки на операционный стол.

— Илья, я готов к индукции, — доложил он, когда все было подключено.

Я кивнул.

— Начинаем, — скомандовал я, и этот приказ относился ко всей бригаде.

Артем наклонился к барону.

— Ваше сиятельство, сейчас вы почувствуете легкое головокружение, а потом просто уснете. Считайте до десяти.

Он начал медленно вводить препараты в центральный венозный катетер. Одновременно с этим я увидел, как его свободная рука легла на предплечье барона, и от нее пошла едва заметная, мягкая, успокаивающая волна «Искры».

Он не просто «усыплял» пациента химией. Он магически стабилизировал его гемодинамику, успокаивал сосуды, готовил их к предстоящему стрессу, делая вхождение в наркоз максимально плавным и контролируемым.

Через несколько секунд глаза барона безмятежно закрылись. Его напряженное тело полностью расслабилось.

— Пациент готов, — доложил Артем, возвращаясь к своим мониторам.

Я подошел к столу, вставая на место ведущего лекаря-хирурга.

— Троакар для оптики.

Операционная сестра с каменным лицом подала мне инструмент. Харламов стоял рядом, как статуя, демонстративно глядя куда-то в сторону.

Я сделал первый небольшой прокол кожи ниже пупка, уверенным движением ввел троакар и подключил к нему камеру. На большом мониторе над столом тут же появилось увеличенное, четкое изображение брюшной полости.

— Зажим Бэбкока, — попросил я, не отрывая взгляда от экрана.

Пауза. Харламов не двигался. В операционной повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомонитора.

— Магистр Харламов, зажим Бэбкока, — повторил я, на этот раз совершенно спокойно и отчетливо.

Он с явной неохотой взял с инструментального столика зажим и протянул мне. Но это был не зажим Бэбкока. Это был зажим Микулича — совершенно другой инструмент, предназначенный для других целей.

Я остановился.

Медленно положил свои инструменты на стерильную простыню. Выпрямился и повернулся к Харламову, глядя ему прямо в глаза поверх маски.

— Магистр Харламов, — мой голос был тихим, но в абсолютной тишине операционной его услышал каждый. — Здесь и сейчас я — ведущий лекарь-хирург, а вы — мой первый ассистент. Жизнь этого человека на столе зависит от слаженности и точности наших с вами действий. Если вы не готовы выполнять мои команды немедленно и беспрекословно, вы можете покинуть операционную прямо сейчас. Я справлюсь один.

Лицо Харламова под маской стало багровым.

Я видел, как в его глазах полыхнула ярость от такого публичного унижения. Несколько долгих секунд он боролся с собой, решая, что важнее — его уязвленная гордость или репутация.

Затем, с едва заметным вздохом, он молча взял с лотка правильный инструмент и подал мне.

— Благодарю, — кивнул я и, не сказав больше ни слова, вернулся к работе.

Инцидент был исчерпан. Лидерство установлено.

Дальше дело пошло легче.

Я методично, один за другим, устанавливал лапароскопические порты, вводил через них инструменты. На мониторе, под моим умелым управлением, ткани послушно расходились, открывая доступ к забрюшинному пространству.

Наконец, я увидел ее. Увеличенная на экране опухоль, прилежащая к пульсирующей стенке аорты.

— Вот она, — пробормотал я. — Красавица. Сантиметра два в диаметре, плотно сидит.

— Некрасивая какая-то штука, — равнодушно прокомментировала Шипа, невидимо зависнув над монитором и разглядывая серо-розовое образование.

Началась самая деликатная, самая опасная часть операции — отделение опухоли от окружающих тканей и, главное, от аорты.

Я осторожно работал манипуляторами, длинными, тонкими инструментами, которые стали продолжением моих рук.

Миллиметр за миллиметром я отделял плотную, багровую ткань опухоли от окружающих сосудов, работая в опасной близости от пульсирующей аорты.

Несмотря на всю предоперационную подготовку, на литры альфа-блокаторов, влитых в барона, я знал — риск криза оставался запредельно высоким. Каждое прикосновение к этой адреналиновой бомбе было сродни работе сапера, перерезающего провода.

И все-таки… она взорвалась.

Едва мой диссектор коснулся плотной капсулы опухоли, чтобы отделить ее от питающей вены, она отреагировала. Отреагировала мгновенным, тотальным, суицидальным выбросом катехоламинов в кровь.

— Илья! — голос Артема, до этого спокойный и монотонный, прорезал напряженную тишину операционной, как удар хлыста. — У нас скачок! Давление двести сорок на сто сорок! Пульс сто восемьдесят и растет! Начинается частая желудочковая экстрасистолия!

На мониторе ЭКГ, до этого выводившем ровный, ритмичный узор, началась настоящая вакханалия. Узкие, правильные комплексы то и дело прерывались широкими, уродливыми «проскальзывающими» ударами, которые шли один за другим.

Сердце, отравленное чудовищной дозой адреналина, сходило с ума, готовое в любой момент сорваться в фибрилляцию — хаотичное, бесполезное подергивание, равносильное остановке.

— Черт! — панически выругался Харламов, отшатнувшись от стола. — Я же говорил! Это безумие! Прекращайте операцию! Убирайте инструменты! Мы его теряем!

— Спокойно, — мой голос прозвучал ровно, почти безразлично. Я не отрывал взгляда от монитора, на котором разворачивалась драма. Мозг работал холодно и быстро. Отступать было поздно. Гормоны уже в крови, и они будут циркулировать, убивая пациента, пока мы не перекроем источник. — Артем, готовь эсмолол, сто миллиграммов внутривенно, болюсно. Харламов, мне нужен длинный сосудистый зажим. Быстро!

— Вы с ума сошли⁈ Криз неконтролируемый! Нужно прекращать!

— Зажим! — рявкнул я, впервые за всю операцию повысив голос.

Что-то в этом коротком, лишенном эмоций приказе — или, может быть, абсолютная уверенность в моем взгляде — заставило его подчиниться. Дрожащими руками он схватил с лотка нужный инструмент и протянул мне.

Единственный выход — пережать центральную вену опухоли. Перекрыть кран на этой прорванной адреналиновой трубе.

Работая с ювелирной, почти нечеловеческой точностью, я подвел тонкие бранши зажима к самому основанию опухоли, где в нее впадал главный питающий сосуд.

— Сейчас будет больно, — предупредил я Артема.

Артем, стоявший у изголовья, мгновенно понял, что я имел в виду.

На профессиональном сленге лекарей-реаниматологов это означало только одно — сейчас начнется гемодинамический ад. Дикие, непредсказуемые скачки показателей на мониторе, когда система, лишенная привычной дозы допинга, начнет метаться между крайностями.

Его руки тут же легли на шприцы с заранее набранными препаратами — один, чтобы остановить обезумевшее сердце, а другой, наоборот, чтобы запустить его снова, если мы переборщим.

— Как только пережму — сразу вводи бета-блокатор. Не секундой раньше, сосредоточенно произнес я.

— Готов! — донеслось от него.

Одно точное, выверенное движение — и зажим сомкнулся на вене. Я увидел на мониторе, как опухоль, лишенная оттока, на мгновение дернулась и набухла, как переполненная губка.

— Вводи!

Глава 12

Артем с силой нажал на поршень шприца. На мониторах все еще бушевала буря — давление зашкаливало, пульс скакал на грани срыва. Но теперь, когда новые порции яда не поступали в кровоток, лекарство наконец-то начало действовать.

— Давление двести двадцать… двести… сто восемьдесят… — чеканил Артем, как метроном, возвращающий сбившийся ритм.

Я тем временем, не теряя ни секунды, быстро, несколькими точными движениями отсек обесточенную, беспомощную опухоль от аорты и окружающих тканей.

— Сто шестьдесят… сто сорок… Пульс сто двадцать… сто десять… Ритм синусовый. Стабилизируемся!

По операционной пронесся тихий, почти беззвучный, но абсолютно единодушный выдох облегчения. Кризис миновал. Буря утихла.

— Молодец, двуногий! — мысленно воскликнула Шипа, которая все это время невидимо висела у меня над плечом. — Это было красиво! Очень красиво

Остальная часть операции прошла в образцовой, почти будничной тишине.

Без подпитки гормонами брюшная полость вела себя идеально, кровотечение было минимальным. Я аккуратно извлек опухоль через один из портов, еще раз тщательно проверил гемостаз, убедившись, что клипсы на сосудах стоят надежно, и промыл брюшную полость теплым раствором.

— Можно зашивать, — объявил я, снимая перчатки. — Артем, начинай потихоньку выводить из наркоза.

Операция, от первого разреза до последнего шва, заняла чуть меньше двух часов. Для такого сложного и опасного вмешательства — превосходное, почти рекордное время.

В комнате отдыха я сорвал с лица маску и жадно, в несколько больших глотков, осушил стакан холодной воды. Руки, освобожденные от перчаток, слегка подрагивали — адреналин, выброшенный в кровь во время кризиса, все еще бурлил в организме, не желая униматься.

Дверь тихо открылась. В комнату вошел Харламов.

Без маски он выглядел совершенно другим человеком — уставшим, опустошенным и словно постаревшим на десять лет. От его былой надменности не осталось и следа.

Несколько секунд он молча стоял у двери, потом медленно подошел ко мне.

— Вы… вы спасли его, — тихо произнес он, и в его голосе не было ни капли прежнего металла. — Когда начался тот криз, я думал — все, потеряли. Любой другой на вашем месте отступил бы. А вы… я был неправ.

Он протянул руку. Я, секунду помедлив, пожал ее.

— Бывает, — просто сказал я. — Главное — барон будет жить.

Харламов молча кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел. А я откинулся на спинку мягкого дивана, закрыл глаза и впервые за последние несколько часов позволил себе почувствовать глубокую, всепоглощающую, но невероятно приятную усталость после хорошо сделанной работы.

— Ну что, двуногий, — раздался у меня в голове знакомый бархатный голос. Призрачная голубая кошка материализовалась из воздуха и грациозно уселась на подлокотник дивана. — Теперь я готова поговорить. Ты заслужил.

— Наконец-то, — усмехнулся я, не открывая глаз. — Так кто же ты?

— Ой, это долгая история, — Шипа грациозно устроилась на подлокотнике дивана, обвив свой нематериальный хвост вокруг таких же нематериальных лап. Ее изумрудные глаза внимательно смотрели на меня. — С чего бы мне начать…

— Ты прям совсем как мой бурундук, — хмыкнул я мысленно.

— Так! Не надо меня с мышами сравнивать! — возмутилась она.

Ответить я не успел. Дверь с шумом распахнулась, и в комнату отдыха буквально влетел взмокший Артем.

— Илья! Это было просто невероятно! — он плюхнулся на соседний стул, — Как ты додумался пережать вену именно в тот момент? Я уже думал, мы его стопроцентно потеряем! Давление летело в пропасть с такой скоростью!

Шипа раздраженно фыркнула и демонстративно отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Я мысленно вздохнул — похоже, откровения действительно придется отложить.

— Опыт и немного везения, — ровным голосом ответил я. — Как барон?

— Стабилен! — он с энтузиазмом хлопнул себя по коленям. — Показатели в норме, давление сто двадцать на восемьдесят, ритм идеальный. Красота! — Артем устало потер лицо. — Знаешь, я участвовал во многих операциях, но такого напряжения не испытывал очень давно. Когда давление подскочило до двухсот сорока, я уже мысленно прощался с лицензией и прикидывал, где буду искать работу.

— Но ты не запаниковал. Это главное.

— Ну, когда ведущий хирург спокоен как удав и раздает четкие команды, волей-неволей держишь себя в руках, — он усмехнулся. — Ладно, пойду еще понаблюдаю за его благородием. После таких американских горок лучше перестраховаться. Мало ли что.

Артем, все еще переполненный эмоциями, вышел, оставив за собой шлейф возбуждения. Я повернулся к Шипе, которая все так же демонстративно смотрела в стену.

— Так на чем мы остановились?

Но судьба, кажется, решила в эту ночь все-таки поиздеваться надо мной. Дверь снова открылась, прерывая мой вопрос.

В комнату вошел худощавый мужчина лет пятидесяти в дорогом, идеально сидящем костюме и очках в тонкой золотой оправе. Я сразу узнал его — он был одним из тех, кто стоял в толпе у кровати барона, когда я только прибыл.

— Господин лекарь Разумовский? — он слегка, почти незаметно, поклонился, что, учитывая его холеный вид, выглядело особенно весомо. — Позвольте представиться — Евгений Аркадьевич Мельников, личный секретарь его благородия. От имени барона и всей его семьи хочу выразить вам нашу глубочайшую и безграничную благодарность за спасение его жизни.

— Это моя работа, — ровным голосом ответил я.

— Не скромничайте, господин лекарь. То, что вы сделали сегодня, выходит далеко за рамки обычной работы, — он с достоинством поправил очки. — Барон пришел в себя и просил передать — он хотел бы, чтобы вы лично наблюдали за его восстановлением в ближайшие дни. Разумеется, все необходимое для вашего комфортного пребывания будет предоставлено. Отдельные апартаменты для вас и господина Воронова, полное обеспечение, любые медикаменты и оборудование по первому вашему требованию.

— Я и так собирался остаться до полной стабилизации состояния пациента.

— Превосходно! — на лице Мельникова отразилось искреннее облегчение. Он снова едва заметно поклонился. — Не смею больше отнимать ваше драгоценное время. Если что-то понадобится — я буду в приемной барона, к вашим услугам круглосуточно.

Он вышел, аккуратно, почти беззвучно прикрыв за собой дверь.

Апартаменты, личный ассистент, любые ресурсы по первому требованию… Барон умел быть благодарным. И, что важнее, он был человеком действия.

Не будь его воли и прямого давления, вся эта история почти наверняка скатилась бы к типичной гильдейской бюрократии.

Но барон ценил не ранг, а результат. И платил соответственно. Что ж, работать в таких условиях, когда тебе полностью доверяют и убирают с пути все преграды, было определенно комфортнее.

Главное — не привыкать. Роскошь и вседозволенность расслабляют, а мне сейчас расслабляться было нельзя.

— Ну наконец-то! — нетерпеливо воскликнула Шипа, спрыгивая с подлокотника и снова материализуясь у меня на плече. — Неужели все эти смертные закончили свои дела? Сколько можно прерывать важный разговор

— Итак, — я откинулся на спинку дивана, устраиваясь поудобнее. — Ты говорила, что готова рассказать о себе.

— Да, пожалуй, ты заслужил, — Шипа грациозно взлетела с подлокотника и начала медленно кружить по комнате, ее полупрозрачный силуэт оставлял в воздухе едва заметный, мерцающий шлейф. — Я дух этой больницы. Точнее, один из духов-хранителей.

Я замер, переваривая информацию.

— Один из?

— Конечно. В каждой крупной больнице, в каждом месте, где переплетаются жизни и смерти, есть такие, как я. Мы… как бы это объяснить на вашем примитивном языке… Мы часть самого здания, его душа. Появляемся, когда место достаточно долго пропитывается сильными эмоциями — болью, надеждой, отчаянием, радостью исцеления.

Я слушал внимательно. Это было оно. Объяснение, которое я так долго искал. Это объясняло существование Фырка. Он был духом Муромской больницы.

— Наш долг — помогать целителям. Мы буквально не можем НЕ помогать, — Шипа легко приземлилась на полированный журнальный столик, не издав ни звука. — Это заложено в самую нашу природу. Но есть одно «но» — мы можем выбирать, кому помогать. Создавать связь. Или не выбирать никого.

— И ты выбрала второй вариант?

— Именно! — она довольно мурлыкнула, и звук этот прозвучал не в воздухе, а прямо у меня в голове. — Уже почти двести лет я свободна как ветер. Никаких обязательств, никакой ответственности. Красота!

— Но почему? Разве помогать — не твое главное предназначение?

Ее изумрудные глаза на мгновение сверкнули холодным огнем.

— Не твое дело, двуногий. У меня свои причины.

Я не стал настаивать. За ее резкостью явно скрывалась какая-то старая боль, и лезть туда было бы верхом глупости.

— Но ты меня заинтересовал, — продолжила она уже более спокойным тоном. — Живой человек, который меня видит! За все эти годы — впервые! Думаю, это из-за твоего бурундука. Связь с одним духом открывает и обостряет восприятие к другим.

— Логично. И что теперь?

— А теперь мне скучно, — Шипа грациозно потянулась, выгибая свою призрачную спину. — Поэтому я буду ходить за тобой хвостом. Посмотрю, что ты за фрукт такой. Но сразу предупреждаю, привязываться не собираюсь — это всегда заканчивается болью расставания. Люди смертны, а мы вечны.

В ее бархатном голосе на последней фразе промелькнула отчетливая, едва уловимая тень старой, глубоко спрятанной печали.

— Кстати, ты умеешь сканировать пациентов изнутри? Как Фырк?

— Ты же не мой хозяин, двуногий, — фыркнула она, и ее аристократическая надменность тут же вернулась. — Какая разница, что я умею?

— Почему все фамильяры такие вредные? — пробормотал я себе под нос.

— Потому что можем себе это позволить, — самодовольно ответила Шипа, снова устраиваясь у меня на плече.

Я вышел из комнаты отдыха в поисках Харламова — нужно было обсудить послеоперационное ведение барона и заполнить необходимые протоколы.

Владимирская больница, со своими бесконечными, гулкими переходами и одинаковыми дверьми, оказалась настоящим лабиринтом.

— Направо, — подсказала Шипа, бесшумно летящая рядом. — Я чувствую его противную, самодовольную ауру.

Свернув за угол, я увидел их — магистр Харламов и молодой человек лет тридцати стояли у огромного панорамного окна в конце коридора. Расстояние было приличным, слов не разобрать, но язык тела говорил сам за себя.

Молодой человек был бледен как полотно. Его руки мелко дрожали, он то и дело проводил ладонью по лицу. Харламов что-то говорил ему, отрывисто жестикулируя, и по его позе было ясно, что это не дружеская беседа, а строгий выговор.

— Это Альберт, сын барона, — прошептала Шипа у меня в голове. — Милый мальчик, но совершенно слабохарактерный.

— Я в курсе, сталкивались, — кивнул я.

Внезапно все встало на свои места. Приступ барона, его срочная, экстренная госпитализация… Альберт. Он что-то сделал — или, наоборот, не сделал — что и спровоцировало этот смертельный криз.

В этот момент Альберт поднял голову, и наши взгляды встретились через весь коридор.

В его глазах я прочитал целую гамму эмоций — страх, всепоглощающее чувство вины и… отчаянную благодарность. Он едва заметно, почти судорожно, кивнул мне.

Я понял — он благодарил не только за спасение отца, но и за то, что я избавил его от последствий его собственной ошибки.

Спокойно кивнул в ответ. Мы поняли друг друга без слов. Думаю, конфликт с ним был улажен, а он навсегда запомнит этот урок.

Харламов проследил за взглядом Альберта и увидел меня. Его лицо мгновенно сменило выражение с раздраженно-отеческого на официальное и непроницаемое.

— Разумовский! Вы что-то хотели? — подошел он ко мне.

— Обсудить послеоперационное ведение и заполнить документы, — ответил я, подходя ближе.

— Идите отдыхайте! — он замахал руками с преувеличенной заботой. — Мы все сделаем сами! Вы и так достаточно потрудились!

— Нет, я заполню все лично, — твердо сказал я. — Это моя операция, моя ответственность.

Доверять заполнение протокола Харламову было бы верхом наивности.

Во-первых, он был моим ассистентом, и этот факт, унизительный для Магистра, он наверняка постарается максимально размыть и завуалировать в официальных бумагах.

А во-вторых, после такого провала его авторитета, я не сомневался, что в отчете он попытается приписать себе часть заслуг, а все риски и нестандартные решения списать на мое «рискованное везение», а не на точный расчет.

Нет уж. Протокол — это официальный документ, и в нем будет зафиксирована только правда, от первого до последнего слова. И напишу ее я сам.

Харламов устало пожал плечами, понимая, что спорить бесполезно. Новая иерархия была установлена.

— Ну как хотите. Документы в ординаторской, третий кабинет слева.

* * *

Кристина замерла, и сердце, казалось, перестало биться, ухнув куда-то в ледяную пустоту.

Поймана.

С поличным.

С телефоном в одной руке и неопровержимой уликой в другой.

Но через секунду, когда волна первобытного ужаса схлынула, она поняла — дядя был пьян. Не просто выпивший, а пьян в стельку. Он покачивался, держась за дверной косяк, и мучительно щурился, явно пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд.

— Кристиночка? — пробормотал он, его язык едва ворочался. — А ты… ты чего тут делаешь, ик… в такое время?

— Дядя Федор, я просто… документы твои искала, — быстро, стараясь, чтобы голос не дрожал, соврала она, захлопывая тетрадь и пряча ее за спину. — Ты же сам просил найти старые квитанции за свет. Помнишь?

— А? Квитанции? — он бессмысленно махнул рукой, отчего его качнуло, и он едва не упал, удержавшись в последний момент. — Да ну их к лешему… Где Гришка?

Из глубины коридора донеслись характерные звуки — Сычев, судя по всему, вел неравный бой с фаянсовым другом в ванной.

— Пойдем, дядя Федор, я тебя уложу, — Кристина, собрав всю свою волю в кулак, подхватила тяжелого Волкова под руку.

— Хорошая ты… хорошая девочка… — бормотал он, полностью отдаваясь на ее волю и позволяя вести себя в спальню. — Вся в мать пошла… Умница…

Она уложила его на кровать, с трудом стянула с него ботинки. Волков мгновенно, с оглушительным всхрапом, провалился в тяжелое, пьяное забытье.

Потом пришлось возиться с Сычевым. Тот сидел на холодном кафельном полу в ванной, прислонившись к стене, бледный, несчастный и покрытый липкой испариной.

— Григорий Палыч, вставайте. Пора спать.

— Сейчас… сейчас, Кристинка, жди, блин… — он попытался подняться, но ноги его не держали, и он снова бессильно сполз по стене.

Кристина поняла, что поднять его в одиночку не сможет. Она сходила в спальню, принесла плед и просто накрыла его там, на полу. Все равно до утра он отсюда никуда не денется.

Убедившись, что оба заговорщика крепко спят и не представляют угрозы, она на цыпочках вернулась в кабинет. Руки все еще дрожали, но теперь нужно было закончить начатое.

Она быстро достала тетрадь, дофотографировала оставшиеся страницы, аккуратно положила ее на прежнее место и закрыла сейф, провернув ручку до щелчка.

Перед уходом она еще раз заглянула в комнаты — Волков оглушительно храпел в спальне, Сычев тихо постанывал во сне на полу в ванной. Оба были в полной отключке до самого утра.

Кристина тихо выскользнула из квартиры, аккуратно заперев за собой дверь на ключ. Только оказавшись в безопасной кабине лифта, она позволила себе прислониться к холодной металлической стенке и медленно сползти вниз.

«Пронесло! Ужас какой, пронесло!»

Она закрыла лицо руками, пытаясь унять бешеный стук сердца. Телефон в кармане казался раскаленным углем. Там, в его памяти, теперь хранились доказательства, которые могут разрушить всю преступную схему ее дяди, всю его жизнь.

Осталось только передать их Илье.

* * *

Я провел почти всю ночь без сна, склонившись над столом в ординаторской.

Владимирская бюрократия оказалась еще более дотошной и въедливой, чем муромская — подробнейший протокол операции с описанием каждого шага, развернутая анестезиологическая карта, которую мы заполняли вместе с Артемом, отчеты о каждом использованном миллилитре раствора и каждой салфетке.

— Двуногий, ты скоро закончишь? — Шипа лениво лежала на противоположном конце стола, грациозно помахивая своим призрачным хвостом. — Мне скучно! Хочу смотреть, как ты снова будешь кого-нибудь резать!

— Почти закончил, — пробормотал я мысленно, не поднимая головы. — Осталось описание послеоперационного периода и рекомендации.

— Знаешь, что я заметила? — она перевернулась на спину, подставляя невидимому солнцу свой нематериальный живот. — Ты пишешь ручкой!

— И что?

— А почему не на планшете? — в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. — Все нормальные лекари в приличных больницах давно перешли на электронный документооборот. Это же в разы быстрее и удобнее. Никаких тебе стопок бумаг.

Я на секунду замер.

Она была права, конечно. Здесь, во Владимире, как и в Мурома, почти все лекари ходили с тонкими, светящимися планшетами, куда сразу вносили все данные.

Но я привык оформлять операции иначе. Мозг и рука, связанные через ручку, работали для меня как единый, отлаженный механизм.

— Я предпочитаю по старинке, — ответил я, продолжая писать. — Мне нужно чувствовать бумагу. И, если честно, писать от руки для меня гораздо быстрее, чем тыкать пальцем в экран. А если понадобится электронная версия — этот лист можно отсканировать за три секунды. Так что разницы никакой.

— Странный ты, — лениво зевнула Шипа. — Совсем несовременный. Ой, смотри!

Она указала своей полупрозрачной лапкой на стопку уже заполненных мной бумаг. Верхний лист, подхваченный сквозняком от вентиляции, медленно сполз с края и спланировал на пол.

Я наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент вся аккуратно сложенная стопка, как от сильного порыва ветра, разлетелась по всей комнате.

— Шипа!

— Я не специально! — она невинно захлопала своими огромными изумрудными глазами. — Я просто хвостом неловко махнула!

Следующие десять минут я, проклиная все на свете, ползал по холодному кафельному полу, собирая разлетевшиеся протоколы и пытаясь восстановить их правильный порядок.

— Вот поэтому духи и выбирают себе хозяев, — усмехался я себе под нос, засовывая последний лист в папку. — Чтобы было кого мучить официально и на законных основаниях.

Дверь в ординаторскую открылась, и на пороге появился помятый, но бодрый Артем. Увидев меня на четвереньках посреди бумажного хаоса, он удивленно присвистнул.

— Ого! А ночь, я смотрю, была бурной?

— Не смешно, — буркнул я, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. — Как барон?

— Отлично! — его лицо тут же стало серьезным и довольным. — Гемодинамика абсолютно стабильная, давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят ударов в минуту. Мы прекратили седацию час назад. Он уже полностью пришел в себя, экстубирован, дышит самостоятельно через кислородную маску.

— Отличные новости, — кивнул я, чувствуя, как с плеч свалился последний груз напряжения. — Пойдем проверим.

Палата барона в мягком утреннем свете выглядела еще роскошнее и еще неуместнее.

Сам он лежал с приподнятым изголовьем кровати, на лице — прозрачная кислородная маска, тихо шипящая в такт его дыханию. Мониторы над головой мерно и успокаивающе попискивали, выводя на экраны идеальные, почти учебные кривые стабильных витальных функций.

Я подошел ближе, сначала к аппаратуре. Взгляд скользнул по цифрам: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два, сатурация девяносто девять процентов на минимальной подаче кислорода.

Все в абсолютной норме.

— Ваше благородие, — тихо позвал я, чтобы не напугать. — Вы меня узнаете?

Барон медленно, с видимым усилием, открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел на меня, его взгляд был мутным, расфокусированным. Потом губы под маской едва заметно шевельнулись.

— Да… Лекарь… — голос был едва слышным, хриплым шепотом.

— Все прошло успешно. Опухоль удалена полностью. Как вы себя чувствуете?

Он на мгновение замолчал, словно прислушиваясь к сигналам своего собственного, недавно спасенного тела.

— Слабость… Горло… болит…

— Это нормально после интубационной трубки. Скоро пройдет. Отдыхайте, вы молодец. Вы справились.

Барон устало закрыл глаза, но через несколько секунд снова открыл их. И на этот раз взгляд был совершенно другим.

Туман рассеялся. В его глазах появилось полное, ясное осознание. Он попытался смотреть на меня остро, пронзительно.

— Спасибо… — это единственное слово далось ему с огромным трудом, но было произнесено с таким глубоким, неподдельным чувством, что стоило всех похвал и наград.

Он слабо пошевелил пальцами, указывая на тумбочку, где лежал его телефон.

— Мельников… обратитесь…

— Понял, ваше благородие. Я передам Евгению Аркадьевичу, чтобы вы сказали обращаться к его услугам.

Я собирался уже тихо выйти, дать ему отдохнуть, но барон снова зашевелился, и его рука сделала слабый, останавливающий жест.

— Подождите… Вы же не уедете?.. пока…

— Конечно. Я останусь здесь до вашей полной стабилизации.

— Нет… дольше… — он с усилием сглотнул, и его взгляд стал еще более настойчивым. — У меня… к вам… будет еще одна просьба… Илья…

Глава 13

Он впервые обратился ко мне по имени. Это было уже нечто личное, выходящее за рамки отношений лекаря и пациента.

Барон фон Штальберг лежал в кровати, выглядя хрупким и измученным, но в его глазах, когда он смотрел на меня, уже пробивались первые проблески прежней, несгибаемой властности.

— Илья, — он снова заговорил, собрав остатки сил. Его голос был все еще слаб, но уже без хрипа. — Очень прошу… задержитесь во Владимире на несколько дней. Хочу… как следует отблагодарить.

— Ваше сиятельство, благодарность не требуется. Я выполнял свою работу.

— Нет-нет, — барон слабо, но настойчиво покачал головой. — У меня для вас сюрприз. Вы еще не знаете… что вас ждет. Но поверьте… стоит задержаться.

В его голосе звучала загадочная, интригующая нотка. Что он задумал?

— Хорошо, ваше сиятельство. Я останусь и лично прослежу за вашим восстановлением.

— Вот и… славно… — веки барона дрогнули, отяжелев. — Мельников… все устроит…

Сказав это, он окончательно выдохся.

Веки его дрогнули, отяжелели и закрылись. Дыхание выровнялось — он снова уснул, на этот раз спокойным, целебным сном. А я еще несколько секунд постоял у его кровати, прокручивая в голове его странные слова.

— Спи-спи, аристократишка, — прокомментировала Шипа, невидимо устроившаяся на резном изголовье кровати. — Интересно, что за сюрприз он приготовил?

Мы с Артемом тихо вышли из палаты. Оказавшись в гулком мраморном коридоре, мой спутник остановился и, с кривой усмешкой посмотрев на закрытую дверь, скрестил руки на груди.

— Ну что ж, вся слава, как обычно, достается хирургам, — сказал он с легкой, деланной досадой в голосе. — Тебя благодарят, сюрпризы обещают. А скромный труженик эфира и морфия, который вытаскивал его сиятельство с того света, пока ты там ковырялся, остается в тени. Классика.

— Артем, он только что пришел в себя. Он даже не знает, что ты был в операционной.

— Да знаю я, знаю, — он усмехнулся и отмахнулся. — Ворчу по-стариковски. Просто констатирую факт несправедливости нашего ремесла. Вы режете — вы герои. Мы следим, чтобы пациент не умер от ваших манипуляций — мы обслуживающий персонал.

— Я донесу до его сведения, что без «обслуживающего персонала» его сиятельство сейчас бы давал аудиенцию на том свете, — заверил я его абсолютно серьезным тоном. — И подробно опишу, как этот самый персонал героически действовал во время криза.

Артем хмыкнул, и его лицо окончательно расслабилось.

— Ну, раз так, то ладно. Тогда моя тонкая душевная организация спасена. А если серьезно — главное, что вытащили.

В этот момент к нам бесшумно подошел Евгений Аркадьевич Мельников. Безупречный костюм, ни единой морщинки, свежий и собранный, словно он не провел всю ночь в больнице, а только что вышел из своего кабинета.

— Господа лекари, если его благородие уже можно оставить одного, прошу следовать за мной. У меня есть распоряжения барона касательно вашего размещения.

Я переглянулся с Артемом.

— Да, его можно оставить. Состояние стабильное, медсестры проинструктированы.

— Превосходно. Тогда прошу.

Он провел нас к служебному выходу, где нас уже ждал знакомый черный представительский автомобиль. Дверца бесшумно открылась, и мы погрузились в тишину и прохладу кожаного салона.

Автомобиль двигался по улицам Владимира с неестественной плавностью. Ни шума мотора, ни тряски, ни звуков города. Толстое, тонированное стекло отсекало внешний мир, превращая его в беззвучное кино.

Я откинулся на мягкую кожу сиденья, невольно сравнивая эту поездку с сотнями других, в дребезжащей, пропахшей медикаментами карете скорой помощи…

Та была инструментом для выживания. Этот автомобиль был инструментом для демонстрации статуса, коконом, созданным для того, чтобы оградить своего владельца от хаоса реальности.

Через пятнадцать минут мы остановились у ярко освещенного входа в «Гранд Палас» — самый роскошный отель города, о котором я слышал еще в Муроме. Его название не лгало.

— Ого! — присвистнул Артем, прилипнув к окну. — Да тут одна ночь проживания стоит как моя месячная зарплата! Если не больше!

Я молча смотрел на величественный фасад.

Это был мир других людей, мир больших денег и больших возможностей, в который мне, обычному хирургу, вход был заказан. Пока что…

И вот теперь я входил в него через парадную дверь. Не потому, что разбогател. А потому, что обладал единственным навыком, который нельзя было купить — умением спасать жизнь тому, кто мог позволить себе все остальное. Ирония судьбы.

Мельников, сидевший напротив, позволил себе лишь тень улыбки.

— Барон фон Штальберг ценит профессионализм. Прошу за мной.

Мы поднялись на самый верхний этаж в бесшумном, отделанном карельской березой и зеркалами лифте. Его двери открылись не в коридор, а прямо в просторный холл пентхауса.

Я невольно замер.

Это было не просто жилье. Это была демонстрация силы.

Панорамные окна от пола до потолка превращали стену в живую картину улиц Владимира, усыпанного мириадами огней. Огромная хрустальная люстра отбрасывала на полированный мраморный пол и стены радужные блики.

В центре гостиной стоял элегантно накрытый стол с бутылкой шампанского в серебряном ведерке со льдом и высокой вазой со свежими, экзотическими фруктами. Роскошь была не кричащей, а продуманной, абсолютной.

Это место давило своим совершенством, давая понять гостю насколько оно шикарно.

— Вот это да! — Артем, забыв обо всем, крутился посреди гостиной как ребенок, попавший в магазин игрушек. — Илья, смотри, тут даже камин! Настоящий, с дровами!

Я понимал его восторг, но воспринимал все это иначе.

Это не был подарок. Это была золотая клетка.

Очень комфортная, очень дорогая, но клетка. Барон не просто благодарил нас. Он привязывал нас к себе, демонстрируя, какой уровень комфорта он может обеспечить ключевым для него специалистам. Он покупал не наше время. Он покупал нашу лояльность.

— Это ваши апартаменты на время пребывания во Владимире, — пояснил Мельников своим ровным, безэмоциональным голосом. — Завтра в восемь утра за вами приедет машина и отвезет в больницу. Вечером — обратно. Все услуги отеля включены в ваше распоряжение — рестораны, спа, все, что пожелаете. Барон фон Штальберг таким образом выражает свою глубочайшую благодарность.

Рестораны, спа… Белый шум.

Единственное, что имело значение — это неявное обещание, скрытое за этими словами: «любые медикаменты и оборудование по первому вашему требованию». Вот настоящая роскошь для лекаря.

Возможность работать, не оглядываясь на бюджет и наличие препаратов на складе.

Мельников направился к выходу, но Артем, опомнившись, его остановил.

— Эй, погодите! — он с сомнением указал на ведерко с шампанским. — А это… это можно на водку поменять? Я, если честно, шампанское не очень.

Я мысленно усмехнулся. В этом весь Артем. Простой, прямой, без малейшего желания подстраиваться под чужие стандарты.

Он не пытался казаться аристократом в аристократической обстановке. Он просто хотел водки. И я это уважал.

Мельников даже бровью не повел. Его лицо осталось абсолютно непроницаемым — признак высшей школы для персонала такого уровня.

— Разумеется, господин лекарь. Обратитесь на ресепшен по внутреннему телефону, и вам немедленно заменят на любые напитки по вашему выбору из бара отеля.

— Вот это сервис! — искренне восхитился Артем, когда секретарь, едва заметно поклонившись, вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Через полчаса, как и было обещано, в дверь номера тихо постучали.

Вошедший официант в белоснежной форме бесшумно поставил на стол тяжелый хрустальный графин с водкой, запотевший от холода, и две тарелки с закуской — крупно нарезанные соленые огурцы и толстые ломти черного хлеба.

Просто, по-мужски, без изысков. Именно то, что нужно.

— За успешную операцию! — Артем с видимым удовольствием разлил прозрачную жидкость по массивным стопкам.

— Я пас, — спокойно отказался я. — Завтра рано вставать, голова должна быть ясной.

Я не осуждал его.

После такого стресса ему была необходима разрядка, и это был его способ ее получить. Но для меня операция не заканчивалась с последним швом. Она заканчивалась, когда пациент на своих ногах уходил домой. До этого момента я должен был быть в полной боевой готовности.

— Ну как хочешь, — он ничуть не обиделся. Сделал глубокий вдох, одним махом опрокинул стопку и с хрустом закусил огурцом. — М-м-м, хороша! Не то что наша больничная самогонка!

— У вас в больнице гонят самогон? — раздался в моей голове изумленный, аристократический голос Шипы. Она совершенно неожиданно материализовалась на спинке дивана рядом со мной, с нескрываемым любопытством разглядывая графин.

Я не ожидал ее появления так далеко от больницы.

— Что ты здесь делаешь? — мысленно спросил я. — Мой фамильяр в Муроме не может покидать территорию больницы далеко. А ко мне домой он вообще зайти не мог, говорил, что защитные заклинания не пускают.

— Во-первых, это не дом, а отель, — фыркнула она, грациозно укладываясь на мягкую обивку. — Здесь нет никакой защитной домовой магии, только безликая аура сотен временных постояльцев. А во-вторых… — она сделала паузу, с интересом разглядывая хрустальную люстру, — … я просто сильнее твоего бурундука. И мне было любопытно посмотреть на всю эту вашу человеческую роскошь. У нас в больнице все такое… белое и скучное. Так что там с самогонкой?

— Ничего. У Артема фигура речи такая, — мысленно ответил я, решив пока не развивать тему ее способностей.

Артем тем временем, не заметив моего короткого внутреннего диалога, налил себе вторую стопку и с наслаждением откинулся в глубоком кожаном кресле.

— Слушай, а ведь круто получилось! Приехали на одну ночь, а в итоге остаемся в таких хоромах! Жизнь иногда выкидывает забавные кренделя.

— Барон умеет быть благодарным, — согласился я, наливая себе стакан минеральной воды.

— И что завтра делать будем? Ну, с ним? — спросил он уже более серьезным, профессиональным тоном.

— Стандартный послеоперационный протокол. Контроль витальных функций каждые два часа, особенно артериального давления. Профилактика тромбоэмболических осложнений — компрессионный трикотаж он уже носит, завтра добавим низкомолекулярные гепарины. Антибиотикотерапия широкого спектра еще на пять дней. Главное — следить, чтобы не было рецидива гипертонического криза на фоне послеоперационного стресса.

Пока я говорил, я мысленно прокручивал в голове эту программу, которую в прошлой жизни повторял тысячи раз. Это была азбука, рутина, но именно от точности ее соблюдения зависело девяносто процентов успеха.

— Думаешь, опухоль всю убрал? — спросил Артем. Это был не праздный вопрос. Он, как анестезиолог, понимал, что даже крошечный оставшийся фрагмент мог свести на нет все наши усилия.

— Уверен, — твердо ответил я. — Но чтобы подтвердить это документально, нужно будет сделать контрольный анализ суточной мочи на метанефрины. Не раньше, чем через неделю, когда организм полностью очистится от остаточных катехоламинов.

Мы еще немного поговорили о медицинских деталях, обсуждая нюансы ведения пациентов после подобных вмешательств. Затем Артем громко зевнул.

— Ладно, я спать. Завтра большой день, нужно быть в форме.

— И я. Спокойной ночи.

Он ушел в одну из спален, а я еще на минуту задержался в гостиной.

Я смотрел на огни вечернего города за панорамным окном, но думал не о них. Завтрашний день действительно обещал быть интересным. И дело было не только в бароне, но и в его загадочной, недосказанной просьбе.

* * *

Кабинет главы Владимирского отделения Гильдии Целителей был обставлен с подчеркнутой, давящей солидностью. Все здесь говорило о незыблемости власти и традиций.

За столом, в массивном кожаном кресле, сидел сам хозяин кабинета, Магистр Аркадий Платонович Журавлев — мужчина с проницательными, никогда не улыбающимися глазами. Напротив него расположились Павел Андреевич Демидов и Илларион Вессимирович Харламов.

— Итак, господа, — Журавлев сцепил короткие, пухлые пальцы в замок. — У нас проблема. И имя у этой проблемы — Илья Разумовский.

Журавлев мысленно поморщился.

Он планировал сделать этого талантливого мальчишку своим личным, ручным гением. Его успехи должны были стать успехами Журавлева, укрепить его власть и влияние в Гильдии.

Он хотел вырастить его, направить, а потом, в нужный момент, предъявить столице как свое главное достижение.

— Мальчишка спас барона фон Штальберга, — пожал плечами практичный Демидов. — По-моему, это не проблема, а триумф.

— Триумф, который нам не нужен! — Журавлев повысил голос, ударив ладонью по столу. — Ты не понимаешь, Павел! Скоро вся Москва будет знать о чудо-лекаре из Мурома! У барона язык без костей и серьезные связи в столице. Он уже наверняка раструбил всем, как провинциальный Подмастерье спас его там, где столичные Магистры оказались бессильны! И это внимание, этот яркий свет, неминуемо упадет на нас!

— И что в этом плохого? — искренне не понял Демидов. — Наоборот, это же престиж для нашего отделения.

— Плохо то, что внимание Москвы нам не нужно! — рявкнул Журавлев. — У нас здесь тихий, устоявшийся мир! Свои порядки, свое хрупкое равновесие, свое тонкое понимание с местной знатью. А этот выскочка, этот неконтролируемый фактор, может разрушить все одним своим существованием!

— Но вы же сами хотели его приблизить, Аркадий Платонович, — удивился Демидов. — Сами вызывали из Мурома.

— Хотел! Приблизить к себе! А не к барону и московским интриганам! — Журавлев едва сдерживал ярость. — Я хотел, чтобы его лавры стали нашими! А теперь получается, что мы здесь и ни при чем! Он — гений, а мы — просто статисты, которые стояли рядом. Если Москва про него узнает, нам эту славу себе уже никак не пришить. Он становится самостоятельной фигурой.

Харламов, который до этого молча сидел с каменным лицом, наконец подал голос.

— Аркадий Платонович прав. И мне, откровенно говоря, совершенно не нравится, что какой-то провинциал провел уникальную операцию в МОЕЙ больнице, командуя МОИМИ людьми. Это подрывает мой авторитет.

Журавлев мысленно усмехнулся. Хорошо. Уязвленная гордость Харламова — лучший союзник в таких делах.

— Вот именно, — он с удовлетворением откинулся в кресле. — Нужно что-то предпринять. Осторожно, разумеется. Барон сейчас на нем буквально помешан. Любое прямое действие против Разумовского вызовет гнев фон Штальберга.

— Может, просто предложить ему постоянное место здесь? — предложил Демидов. — Дадим хорошую должность, зарплату. Будет работать под нашим контролем.

— Не примет, — устало покачал головой Харламов. — Я вижу его насквозь. Упрямый, принципиальный, себе на уме. Таких не купишь должностью или деньгами.

— Тогда будем действовать иначе, — на губах Журавлева появилась загадочная, хищная улыбка.

Если человека нельзя купить, его нужно поставить в такие условия, где он сам придет и попросит о помощи. Или сломается. Нужно лишь найти его слабое место и аккуратно, незаметно надавить. Осторожно, конечно. Барон сейчас на нем помешан. Но барон не вечен. А Гильдия — вечна.

* * *

Телефонный звонок вырвал меня из тяжелого, неглубокого сна ровно в семь утра. Я протянул руку к тумбочке, нащупал аппарат и, не открывая глаз, принял вызов. На экране высветилось — Вероника.

— Алло?

— Илья! Наконец-то! — в трубке звучало такое искреннее облегчение, что я тут же окончательно проснулся. — Сутки от тебя ни слуху ни духу! Я уже думала, с тобой что-то случилось!

— Прости, телефон сел, а потом экстренная операция, и…

— Знаю-знаю! — перебила она, и в ее голосе послышались нотки гордости. — Вся больница только об этом и говорит! Как тебя среди ночи на черных джипах увезли, потому что барон фон Штальберг лично потребовал, чтобы оперировал только ты! Шаповалов сегодня на утренней пятиминутке всем рассказывает, какой ты герой!

Я невольно улыбнулся. Шаповалов в своем репертуаре. Создает легенду, чтобы и себе очков прибавить. Что ж, это мне только на руку.

— Преувеличивает, как всегда. Обычная операция.

— Ага, обычная! Феохромоцитому с неконтролируемым кризом удалил! Мне Артем уже успел в двух словах рассказать, пока ты спал. Я ему первому дозвонилась. Даже Кобрук на планерке обмолвилась, что ты молодец и гордость нашей больницы.

— Как у тебя дела? Смена спокойная была? — я перевел разговор в привычное, рабочее русло.

— Да как обычно, — вздохнула она. — Пара пьяных драк, один гипертонический криз у бабушки, которая забыла выпить свои таблетки, да дед с тяжелейшим желудочным кровотечением. Но ничего я справляюсь.

— Рад слышать. Хорошо, что у тебя все идет своим чередом.

— Когда вернешься?— спросила она, сменив тему.

— Через пару дней, думаю. Нужно проследить за самым критическим послеоперационным периодом.

— Понятно, — в ее голосе проскользнуло легкое разочарование. — Ну, береги себя там. И… я скучаю.

Последние два слова она произнесла совсем тихо, почти шепотом, и от них по телу разлилось неожиданное тепло.

— Я тоже. Скоро увидимся.

Я закончил разговор и еще несколько минут постоял у окна, глядя на залитый утренним солнцем город. Среди всей этой круговерти из операций на грани жизни и смерти, интриг магистров и капризов аристократов ее голос был как глоток свежего воздуха.

Простой, понятный, родной. Тихая гавань, куда хотелось вернуться после любого шторма. И я действительно соскучился.

Этот короткий разговор придал сил. Я быстро принял душ и спустился вниз, в холл отеля.

Ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже, черный представительский автомобиль снова бесшумно подкатил к входу. Артем, который только спустился, несмотря на вчерашнюю водку, выглядел свежим и бодрым, готовым к новому рабочему дню.

— Как спалось в королевских покоях? — спросил он, когда мы удобно устроились на заднем сиденье.

— Отлично. А ты храпел так, что, по-моему, было слышно через стену.

— Да ладно! — он дружески толкнул меня в плечо. — Не храплю я!

— Храпишь, — раздался в моей голове бархатный голос Шипы, которая невидимо устроилась между нами. — Я ночью летала посмотреть. Как медведь в берлоге! Спать не давал!

В больнице нас уже ждали.

Общая атмосфера была совершенно другой. Никакой паники, никакой суеты. Барон выглядел значительно лучше — на смену громоздкой кислородной маске пришла тонкая назальная канюля, а серо-землистый оттенок кожи сменился здоровой бледностью.

Но говорить ему было все еще тяжело, поэтому большую часть времени он дремал.

— Давление? — спросил я у дежурной медсестры, изучавшей показатели на мониторе.

— Сто пятнадцать на семьдесят пять, господин лекарь. Стабильно всю ночь.

— Отлично. Диурез?

— Почти полтора литра за ночь.

Мы с Артемом занялись рутинной, но жизненно важной работой — проверка состоятельности дренажей, оценка отделяемого, коррекция инфузионной терапии, детальный разбор свежих лабораторных показателей.

Работать с Артемом было легко. Не нужно было ничего объяснять дважды.

Он видел то же, что и я, и делал выводы с той же скоростью. Редкое и ценное качество.

Обычно в Муроме мне приходилось буквально тащить коллег за собой, объясняя каждый шаг. Как будто я играю в шахматы с соперниками, знающими только правила игры в шашки.

Но Артем был другим. Он был исключением. Здесь, во Владимире, я наконец-то почувствовал, что рядом со мной не просто ассистент, а полноценный партнер.

— Смотри, — Артем показал мне на своем планшете результаты биохимии. — Креатинин в норме. Почки вчерашний криз пережили без малейших последствий.

— Хорошие новости, — кивнул я. Мозг тут же обработал данные и выдал следующее действие. — Значит, можем начинать потихоньку снижать дозы антигипертензивных препаратов. Организм справляется сам.

Мы работали слаженно, как единый механизм, периодически обмениваясь короткими профессиональными замечаниями. К обеду барон уже мог не только говорить, но и самостоятельно попросил воды. Динамика была отличной.

— Кстати, — сказал я, когда мы вышли во внутренний дворик больницы, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Раз уж мы во Владимире, хочу машину посмотреть. Здесь выбор должен быть больше, чем в Муроме.

Это была практическая необходимость. Сбережения, пополненные «подарком» барона, наконец-то позволяли перестать зависеть от общественного транспорта и собственных ног.

— О, машины — это ко мне! — он тут же оживился, и в его глазах загорелся азартный огонек. — Я в них шарю! У меня дядька в автосервисе всю жизнь проработал, я с детства в моторах и карбюраторах ковырялся! Какую хочешь?

— Что-нибудь надежное, практичное и не слишком дорогое. Чтобы не ломалась через день.

Мои требования были простыми, продиктованными логикой, а не желаниями. Автомобиль — это инструмент, а не роскошь. Он должен быть эффективным и надежным.

— Понял! Практично и надежно! — он с энтузиазмом отозвался. — После смены поедем в самый крупный автосалон! Я тебе такую тачку выберу — закачаешься! Будешь потом меня всю жизнь добрым словом вспоминать.

Я позволил себе легкую внутреннюю усмешку. Было приятно поговорить о чем-то настолько приземленном.

* * *

Федор Максимович Волков проснулся от того, что голова, казалось, вот-вот расколется на две половинки от тупой, пульсирующей боли. Во рту было так сухо, словно он всю ночь жевал вату, пропитанную пылью.

— Твою мать… — простонал он, с трудом отрывая голову от подушки и пытаясь сесть.

Из ванной донесся аналогичный, полный страдания стон — Григорий Сычев тоже приходил в себя после вчерашнего.

— Гриша! Ты живой там?

— Вроде… — прохрипел тот из-за двери. — Федор, чего вчера пили-то? У меня такое чувство, будто по мне карета скорой помощи проехала.

— Да хрен его знает… Помню, что много… Давай-ка отрезвин примем, а то до работы не доберемся.

Кое-как поднявшись на ноги, Волков, держась за стены, дотащился до аптечки и достал знакомый пузырек с ярко-синими таблетками. Магическое средство от похмелья — дорогое, но эффективное. Через пятнадцать минут будешь как огурчик, по крайней мере, внешне.

Они молча проглотили по две штуки, запив остатками теплой минералки прямо из бутылки.

— О, отпускает! — Сычев вышел из ванной, потирая налитые кровью глаза. Он выглядел помятым, но уже более живым. — Слушай, а мы вчера ту сделку с Петровым из терапии записали?

— Какую еще сделку? — Волков нахмурился, пытаясь заставить свой мозг работать.

— Ну, он же брал иммуноглобулин, два флакона. Для какого-то своего «платного» пациента. Договаривались по 40 рублей за флакон.

— Черт! — Волков хлопнул себя по лбу. В памяти всплыли обрывки вчерашнего вечера. — Точно! Совсем из головы вылетело! Забыли записать! Пойдем, внесем, пока я снова не забыл.

Они прошли в кабинет.

Волков подошел к массивному сейфу, привычными движениями набрал код на панели и открыл тяжелую дверцу. Внутри ровными пачками лежали деньги и их главный актив — толстая тетрадь в черном кожаном переплете. Он потянулся за ней и замер.

— Гриш, иди-ка сюда. Глянь.

— Что там?

— Наша тетрадка… она не на своем месте! — в голосе Волкова появились тревожные нотки. — Я ее всегда справа кладу, у дальней стенки. Всегда. А она лежит слева, прямо у дверцы! Ты брал?

Может, он сам вчера по пьяни переложил? Да нет… он всегда кладет ее справа. Это уже рефлекс, привычка, выработанная годами.

Сычев подошел ближе и заглянул в сейф.

— Нет, Максимыч, я в твои вещи не лезу. Ты же знаешь.

— А кто тогда? — Волков взял тетрадь, нервно пролистал страницы. — Вроде все на месте… ничто не пропало…

— Погоди, — Сычев прищурился, о чем-то вспоминая. — А Кристинка твоя вчера тут была. Когда мы уже совсем никакие были. Укладывала нас спать.

Глава 14

Мы с Артемом шли по гулкому мраморному коридору обратно к палате барона, обсуждая динамику его утренних анализов, когда мой телефон завибрировал. Одного взгляда на экран было достаточно, чтобы прервать разговор на полуслове. Кристина. Это не светская беседа. Это отчет.

— Алло?

— Илья! — ее голос на том конце провода был натянутой струной, коктейлем из триумфа и едва сдерживаемого ужаса. — Я достала! Все! Все доказательства против дяди! Тетрадь с записями, суммы, фамилии — я все сфотографировала!

Я резко остановился посреди коридора, подняв руку и жестом попросив Артема подождать. Он вопросительно приподнял бровь, но промолчал. План сработал. Первый этап завершен. Ключ у нас в руках.

— Отлично. Ты молодец, Кристина, — сказал я ровным, спокойным тоном. Сейчас ей нужно было не восхищение, а якорь. Точка опоры. — Где ты сейчас?

— Дома. Заперлась. Илья, что мне теперь делать? Куда это все нести?

Проклятье.

Я мысленно выругался. Конечно, она в панике. Она сидит одна, с компроматом на опасных людей, а я за сотню километров от нее, во Владимире. Не могу просто приехать, забрать эти чертовы фотографии, убедиться, что она в безопасности, и взять ситуацию под свой контроль.

Мозг, игнорируя мое минутное раздражение, уже работал, просчитывая варианты. Проблема была ясна: физическое расстояние.

Значит, нужно было действовать через доверенное лицо, через официальную силу, которая уже была на месте.

Мышкин. Он не просто следователь, он мой единственный реальный рычаг в этой игре в Муроме. Цепь нужно было замыкать.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, понижая голос. — Я сейчас не в Муроме, но я немедленно свяжу тебя со следователем Мышкиным. Он занимается этим делом. Ты передашь все материалы напрямую ему.

— Следователю? — в ее голосе прозвучала ожидаемая паника. — А он… он нормальный?

Она напугана. Это не слабость, а адекватная реакция гражданского человека, которого просят встретиться с представителем инквизиции Гильдии. Нужно дать ей не эмоциональное успокоение, а твердые, профессиональные гарантии.

— Корнелий Фомич — профессионал. Ты можешь ему полностью доверять. Я сейчас ему позвоню, введу в курс дела, а потом скину твои контакты. Он сам с тобой свяжется. Хорошо?

— Хорошо, — после короткой паузы, во время которой я почти слышал, как она пытается унять дыхание, согласилась она. — Илья, а дядя… он же не узнает, что это была я?

— Не волнуйся. Мышкин все сделает правильно. В таких делах источник информации — это главный актив следствия. Его будут защищать.

Попрощавшись с Кристиной, я, не теряя ни секунды, сразу набрал номер Мышкина. Он ответил почти мгновенно, словно ждал этого звонка.

— Корнелий Фомич? Разумовский. Есть новости по нашему делу.

— Слушаю внимательно, Илья, — в его голосе, несмотря на спокойствие, чувствовалось напряжение.

— Наш источник только что вышел на связь. Она добыла то, что нам нужно.

— Конкретнее, — потребовал он.

— Фотографии. Подробные, страница за страницей. Судя по ее описанию, это их «черная» тетрадь. Наименования препаратов, фамилии, суммы. Полная бухгалтерия их бизнеса.

На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Я мог почти физически ощутить, как следователь обрабатывает эту информацию, оценивая ее вес.

— Превосходно! — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало нескрываемое, хищное удовлетворение охотника, вышедшего на крупного зверя. — Это меняет все. Это не просто улика, это готовое обвинение. Где она? Мне нужно немедленно изъять носитель.

— В Муроме, у себя дома, — ответил я. — Я сейчас скину вам ее контакты. Свяжитесь с ней и заберите материалы. И, Корнелий Фомич… — я сделал короткую паузу. — Одна просьба.

— Я слушаю.

— Будьте с ней помягче. Девушка очень рисковала, и она сейчас напугана. Она не оперативник, а гражданский человек, втянутый в это дело.

Нужно убедиться, что Мышкин ее не спугнет. Она — наш главный, и очень хрупкий, актив. Если он ее сломает своим профессиональным давлением, мы можем потерять все. Ее нужно обработать аккуратно.

— Не волнуйтесь, Илья, — в его голосе прозвучало понимание. — Я знаю, как работать с такими свидетелями. Все будет в лучшем виде, без лишнего давления. И еще раз спасибо. Вы оказали неоценимую услугу следствию.

Я отправил контакты Кристины коротким сообщением и убрал телефон. Для меня этот этап был завершен. Механизм запущен.

— Что за дела? — с неподдельным любопытством поинтересовался Артем, который все это время терпеливо ждал, делая вид, что изучает трещины на мраморной плите.

— Рабочие моменты, — уклончиво ответил я. Артем — отличный парень и великолепный специалист, но он не должен быть в это втянут. Меньше знает — крепче спит и находится в большей безопасности. Информация должна быть строго дозированной. — Пойдем к барону.

* * *

Следователь Корнелий Фомич Мышкин сидел в своем скромном кабинете, барабаня кончиками пальцев по потрескавшейся столешнице. На его обычно непроницаемом лице играла довольная, хищная улыбка.

Наконец-то.

Не просто слухи, не косвенные улики и анонимные доносы, а прямое, материальное доказательство. Черная бухгалтерия — это джекпот. С такими уликами можно было брать в разработку не только мелких исполнителей вроде Сычева, но и раскрутить всю цепочку до самого верха.

Дело техники.

Он потянулся к телефону. Нужно было срочно связаться с этой Кристиной, пока она не испугалась или, что хуже, не передумала сдавать своего дядюшку. Девчонка молодец — пошла против семьи ради справедливости. Таких мало. Ценный, хотя и очень хрупкий, свидетель.

Только он взял в руки трубку, как дверь его кабинета с грохотом распахнулась. Внутрь буквально влетел младший следователь Петров, молодой парень с вечно испуганными глазами.

— Корнелий Фомич! Беда! В отчете для областного управления — ошибка! Если не исправим, нас всех тут…

— Какая еще ошибка, Петров? — Мышкин нахмурился, с трудом сдерживая раздражение. Его отвлекли от по-настоящему важного дела. — Я лично все проверял перед отправкой.

— Вот, смотрите, — Петров подбежал к столу и ткнул дрожащим пальцем в копию отчета. — Здесь… здесь неправильная статья Уложения указана! По делу о контрафактных зельях!

Мышкин устало взял отчет, пробежал глазами строчки. Все было абсолютно правильно, как он и диктовал.

— Петров, вы читать умеете? Статья двести двадцать восьмая, часть вторая. «Производство и сбыт препаратов, не соответствующих стандартам Гильдии, повлекшее тяжкий вред здоровью». Все верно.

— Но начальник канцелярии, господин Завитаев, сказал, что должна быть часть третья, и вернул весь пакет документов!

А, вот оно что. Завитаев. Мелкий, въедливый бюрократ, который, по слухам, был дальним родственником кого-то из верхушки во Владимирской гильдии.

Пытается вставить палки в колеса. Затормозить расследование, отвлечь его бумажной волокитой. Наивно.

— Идемте, Петров, — Мышкин медленно, с тяжелым вздохом, поднялся со своего стула. — Разберемся с вашим господином Завитаевым. Лично.

* * *

Машина скорой помощи, привычно мигнув люстрой, остановилась у серого подъезда типовой пятиэтажки. Федор Максимович Волков вылез из кабины первым, быстро, по-хозяйски оглядываясь по сторонам. Убедившись, что во дворе пусто, он кивнул Сычеву. Тот выбрался следом, с явной неохотой захлопнув пассажирскую дверь.

— Федор, может, не надо? — фельдшер нервно теребил ручки служебного чемоданчика. — Она же твоя племянница все-таки. Кровь родная.

— Именно поэтому и надо, — отрезал Волков, не поворачивая головы. Его голос был холодным и ровным. — Родственники предают первыми. Они знают твои слабости. Если эта дрянь решила наш бизнес прикрыть, жалость — это последнее, что мы можем себе позволить.

— Но мы же не будем… ну…

— Мы просто по-бе-се-ду-ем, — Волков произнес это по слогам, словно объясняя умственно отсталому, и направился к подъезду. — Выясним, что именно она знает и, самое главное, кому успела рассказать. А дальше… дальше посмотрим.

Сычев тяжело вздохнул и покачал головой, но последовал за напарником. В конце концов, Волков был прав. Бизнес, который кормил их обоих последние несколько лет, был куда важнее сомнительных родственных связей. А угрозы нужно устранять в зародыше. Жестко и без сантиментов.

* * *

После осмотра барона я вышел в пустой гулкий коридор немного размяться. Целый день, проведенный в больнице, давал о себе знать — спина затекла, а ноги гудели.

Но нужно было работать дальше. Если, конечно, позволят. Тучная фигура появилась в дальнем конце коридора. Там было темно, и я не сразу разглядел, что это был главврач.

Увидев меня, магистр Харламов решительно направился в мою сторону.

— Разумовский! Как раз вас искал!

Принесли ж его нелегкая.

— Не нравится мне этот тип, — Шипа бесшумно вылетела из палаты и принялась кружить под высоким потолком. — Харламов. Скользкий, как угорь, намазанный жиром. Аура у него липкая, неприятная.

— А мне вообще мало кто из местного начальства нравится, — мысленно ответил я, потягиваясь. — Они все одинаковые — больше думают о статусе, чем о пациентах.

— Слушаю вас, магистр, — вслух сказал я.

— Я тут подумал… — он сделал короткую паузу, очевидно, подбирая нужные слова. — Может быть, стоит передать дальнейшее ведение барона нашим штатным специалистам? Вы проделали поистине выдающуюся работу, операция прошла блестяще. Но послеоперационный период — это ведь, по сути, рутина. Зачем вам, специалисту вашего уровня, тратить на это драгоценное время?

Так. Заходит издалека. «Я тут подумал…». Пытается создать иллюзию заботы. Классическая манипуляция. Он хочет не облегчить мне жизнь, а вернуть себе контроль над самым статусным пациентом больницы.

— Благодарю за заботу, магистр, но я обещал барону фон Штальбергу лично проследить за его восстановлением.

— Понимаю, понимаю, слово лекаря, — Харламов поморщился, словно его план дал первую трещину. — Но Гильдия требует, чтобы все было по регламентам. А по регламенту, пациент после оказания экстренной помощи должен быть передан под наблюдение лекарей того учреждения, где он находится.

Регламенты. Любимое оружие любого бюрократа, когда нет других доводов. Дешевый прием.

— С каких это пор жизнь и комфорт пациента стали менее важны, чем ваши регламенты? — я скрестил руки на груди. — Барон хочет, чтобы его лечил я. Я не против. В чем именно заключается проблема?

— Проблема в том, что вы, Подмастерье, нарушаете субординацию и установленный порядок!

— Причем здесь Гильдия и ее порядок? — я пожал плечами. — Это прямое волеизъявление пациента, а не административный вопрос. Или вы собираетесь пойти против воли барона фон Штальберга? Тогда мы просто перевезем его в другую клинику. Я думаю возможностей у барона хватит. А восстановления, все-таки не операция, его он может пройти даже у себя дома.

Несколько секунд Харламов сверлил меня яростным взглядом, понимая, что проиграл и этот раунд. Затем он резко, по-военному, развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь по коридору.

Ушел. Но не сдался. Он будет искать другой способ. Нужно узнать, какой именно.

— Ух ты, какой злой! — прокомментировала Шипа, плавно спикировав мне на плечо. — Прямо искры из глаз мечет! Определенно что-то недоброе задумал. Эта ваша Гильдия вечно в какие-то интриги играет, вместо того чтобы делом заниматься.

— Можешь проследить за ним? — попросил я. — Интересно, с кем он сейчас пойдет советоваться и что они там будут планировать.

— А знаешь что? С удовольствием! — она азартно взмахнула своими призрачными крыльями. — Давно хотела покопаться в грязном белье местного начальства! Будет весело!

С этими словами она сорвалась с моего плеча и бесшумной голубой молнией метнулась вслед за удаляющейся фигурой магистра.

* * *

Следователь Корнелий Фомич Мышкин вернулся в свой кабинет, с силой потирая виски. Полчаса. Целых полчаса он потратил на то, чтобы доказать идиоту с манией величия, что в отчете все правильно. Бюрократы, чтоб их! Отнимают время от настоящей, живой работы.

— Так, на чем я остановился? — он устало опустился за свой старый, заваленный папками стол. — Ах да! На самом интересном.

Он достал телефон, открыл сообщение от Разумовского и нашел присланный номер. Пора было познакомиться с этой смелой девушкой, Кристиной.

* * *

Кристина лежала в горячей, почти обжигающей воде, пытаясь расслабиться.

Несмотря на то, что был уже день, она никак не могла прийти в себя после ночного рейда. Адреналин ушел, оставив после себя звенящую пустоту и ноющее напряжение в каждой мышце.

Слишком волнительно все это было — красться по квартире, как вор, фотографировать улики против собственного дяди…

Телефон, лежащий на стиральной машине, настойчиво зазвонил, его вибрация гулко отозвалась по кафельному полу. Незнакомый номер. Она с волнением потянулась и взяла трубку.

— Алло?

— Кристина Волкова? Это следователь Мышкин, Корнелий Фомич. Мне ваши контакты дал Илья Разумовский.

— Да, здравствуйте. Он предупреждал, — она села в ванной, и вода плеснула через край. — У меня есть фотографии документов.

— Отлично! Но, к сожалению, просто переслать их будет недостаточно. Для того чтобы эти материалы имели вес в суде Гильдии, нам необходимо провести верификацию специальным артефактом, который подтвердит подлинность и время создания снимков. Для этого мне понадобится ваш телефон. Я все равно собирался уже выезжать. Могу приехать и провести экспертизу.

— Прямо сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. Где вы находитесь?

Кристина продиктовала свой адрес.

— Буду у вас через полчаса, — пообещал Мышкин и отключился.

Полчаса. У нее было полчаса. Кристина с облегчением выдохнула. Разговор со следователем оказался не таким страшным, как она себе представляла.

Он говорил спокойно, по-деловому, а главное — он был на ее стороне. И на стороне Ильи. Значит, все будет хорошо.

Она вылезла из остывающей ванны, закуталась в пушистый халат и прошла в комнату. Так, нужно было привести себя в порядок. Не встречать же представителя Гильдии в таком виде. Она подошла к шкафу, раздумывая, что надеть. Что-то строгое, но не вызывающее. Простые брюки и блузка подойдут.

Она уже взялась за вешалку, когда резкий, требовательный звонок в дверь заставил ее замереть.

Сердце пропустило удар.

Она посмотрела на часы на стене. Не может быть. Не прошло и пяти минут. Чтобы следователь приехал так быстро? Он же сказал — полчаса. Может, он просто оказался совсем рядом? Или у них какие-то особые, гильдейские способы перемещения, о которых простые медсестры не знают?

Звонок повторился, на этот раз более настойчивый, почти агрессивный.

— Кого там еще черт принес? — пробормотала она, недовольно направляясь к двери. Наверное, соседка снизу, вечно жалующаяся на шум.

Или рекламный агент. Она посмотрела в глазок, готовая уже отчитать незваного гостя за такую наглость.

И кровь отхлынула от ее лица, а ноги стали ватными.

На пороге, заполняя собой всё пространство лестничной клетки, стояли дядя Федор и Григорий Сычев. Дядя крутил в руках второй комплект ключей от ее квартиры, который она ему оставляла, когда уезжала в отпуск.

И они оба были абсолютно, пугающе трезвы.

* * *

— Ну что, нашла что-нибудь интересное? — мысленно спросил я у вернувшейся Шипы, когда она бесшумно материализовалась рядом со мной в коридоре.

— Пока нет, — она недовольно встряхнула своей призрачной шерсткой. — Харламов заперся в своем кабинете и говорит с кем-то по защищенному каналу Гильдии.

— И что? Ты же можешь проходить сквозь стены.

— Конечно, могу, двуногий, не считай меня дилетанткой, — фыркнула она. — Я сидела прямо у него на столе. Но толку-то? Они используют ментальный контур для связи. Это как… разговор мыслями, а не словами. Он просто молча сидит и смотрит в одну точку, а я вижу только легкое мерцание «Искры» вокруг его головы. Чтобы подслушать такое, нужно вскрывать сам канал, а это уже высший пилотаж, требующий концентрации и времени. И желания. И возможности.

— Понятно. Ничего этого у тебя нет. Значит, разговор у него серьезный.

— Более чем, — она уселась на подоконник. — Но он не может вечно общаться мыслями. Продолжу следить за ним вечером, когда он расслабится и перейдет на обычные звонки или встречи. Рано или поздно он проболтается.

Я кивнул.

Значит, пока затишье. Я вернулся в палату барона.

Рабочий день как раз подходил к концу. Барон стабильно спал под действием легких седативов, и показатели его были идеальными. Постоянное наблюдение больше не требовалось.

Можно было позволить себе заняться тем, что важно и для меня лично.

Я нашел Артема в ординаторской. Он с явной скукой листал какой-то старый медицинский журнал.

— Артем, — позвал я. — Смена закончилась. Поехали машину смотреть?

— О, наконец-то! — он тут же вскочил со стула, отбрасывая журнал в сторону. — Я уже думал, ты передумал! А то я тут от безделья скоро мхом покроюсь!

Мы предупредили дежурную медсестру, что уходим, и оставили ей номер телефона на случай экстренной ситуации.

Через десять минут мы уже выходили с территории больницы и направлялись на самый крупный авторынок Владимира.

Артем вел меня по шумным, пропахшим бензином и пылью рядам уверенно — было видно, что он здесь не впервые.

— Сейчас познакомлю тебя с Гагиком! Отличный мужик! У него и рынок здесь, и сервис свой. Все в одном месте! Никого не обманывает… ну, почти никого.

— Откуда такие связи в автомобильном мире? — с легкой иронией поинтересовался я.

— О, это долгая история, — он махнул рукой. — У меня старший брат до того, как в торговлю уйти, был «перекупом». В юности, еще до того, как я в мед поступил, я часто с ним сюда мотался. И машины помогал перегонять, и в моторах ковыряться. Так что местную кухню я знаю изнутри. Гагика с тех времен и помню. Он, конечно, тот еще жук, но своих не кидает. Пойдем!

Гагик оказался колоритным армянином лет пятидесяти — густые седые усы, толстая золотая цепь на шее и широкая, обезоруживающая улыбка.

— Артем-джан! Дорогой! Сто лет тебя не видел! — он сграбастал моего спутника в медвежьи объятия. — Как жизнь? Как работа? Всех вылечил?

— Всех не вылечишь, Гагик, а то мы без работы останемся! — засмеялся Артем. — Вот, друга привел. Илья, ему машина нужна. Хорошая!

— Машина? Э, дорогой, зачем спрашиваешь! У Гагика только лучшие машины во всем Владимире! Пойдемте, покажу, что есть!

Он с гордым видом повел нас между рядами подержанных автомобилей и остановился у серебристого седана отечественного производства и неопределенного года выпуска.

— Вот! Смотри, какая красавица! — он любовно похлопал ее по крыше. — Надежная, экономичная! Зверь, а не машина!

Я обошел ее вокруг. Краска местами облупилась, обнажая ржавчину. На крыле красовалась свежая вмятина. Салон был протертый и, кажется, служил домом для нескольких поколений мышей. Классический рынок. Сначала тебе пытаются всучить откровенный хлам. Стандартная процедура.

— Что за ведро с болтами ты нам показываешь? — картинно возмутился Артем. — Гагик, ты меня совсем не уважаешь? Мы к тебе как к родному пришли!

— Артем, дорогой, зачем так говоришь? Какой хлам? Нормальная рабочая машина! Сел и поехал!

— Покажи что-нибудь получше! А то мы к Армену пойдем, у него, говорят, выбор лучше стал.

Артем — отличный переговорщик. Он давит на дружбу, на эмоции, даже на конкуренцию. Гагик, естественно, делает вид, что уступает. Классический спектакль.

Он вздохнул и повел нас дальше. Следующая машина была значительно новее — почти свежая иномарка, но и цена на ней была написана соответствующая.

— Дороговато, — покачал я головой. Это была правда.

Артем снова всплеснул руками:

— Гагик! Ну мы же друзья! Что ты нам всякую ерунду показываешь? Или слишком старое, или слишком дорогое! Нам нужна машина для души! Чтобы и ехала хорошо, и глаз радовала!

Армянин тяжело вздохнул, сокрушенно потер подбородок. А вот и кульминация спектакля. Сейчас появится тот самый «особый» вариант, при при припасенный для «хороших друзей».

— Эх, только ради тебя, Артем! И твоего друга! Есть у меня один бриллиант. Для сына своего хранил, как зеницу ока. А он, ишак, говорит, не нравится ему — не молодежная, видите ли!

Он повел нас в самый дальний, тихий угол стоянки, к одинокой машине, накрытой плотным брезентом. Одним ловким движением он стянул покрывало.

Я замер.

— Это же… легенда, — выдохнул я, восхищенно созерцая автомобиль.

* * *

— Дядя Федор? — Кристина вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки пальцев, пытаясь удержаться на ногах. — Зачем ты здесь?

Как⁈ Откуда⁈ Не может быть! Она дрожала как осиновый лист, отчаянно пытаясь совладать с нахлынувшим ледяным ужасом и сохранить на лице хоть подобие спокойствия.

— Проведать любимую племянницу решил, — Волков прошел мимо нее в квартиру, не дожидаясь приглашения, и принес с собой тяжелый запах перегара и дешевого одеколона. — Что, не рада?

Сычев молча вошел следом, и тихий щелчок закрывшейся за его спиной двери прозвучал для Кристины как выстрел. Ловушка захлопнулась.

— Я… конечно, рада, — выдавила она из себя, плотнее запахивая халат. — Просто не ожидала. Я же не одета…

— Ничего страшного, — Волков по-хозяйски опустился на ее маленький диван, который тут же жалобно скрипнул под его весом. — Мы ненадолго. Просто поговорить.

Спокойно. Держаться. Не показывать страх. Они не могут знать наверняка. Они пришли проверить.

— О чем? — она старалась, чтобы голос не дрожал, но он все равно предательски срывался.

— Да так, о жизни. Ты ведь вчера у меня была, Кристиночка?

— Да, заходила. Ты же сам вечером позвонил, сказал, что плохо себя чувствуешь, попросил помочь с уборкой.

— Правда? — Волков медленно, как сытый кот, наклонил голову. — И что же ты там убирала?

— Как что? Посуду со стола убрала, пол протерла. Вы же с Григорием Палычем… немного выпивали.

— А в кабинет мой заходила?

Сердце ухнуло в пустоту. Лед под ногами начал трескаться.

— Нет, а зачем мне туда?

— Странно, — Волков задумчиво почесал подбородок. — А мне вот сегодня утром показалось, что вещи там не на своих местах лежат.

— У тебя что-то пропало? — Кристина сделала отчаянную попытку перехватить инициативу, изображая искреннее беспокойство.

Волков медленно встал с дивана и подошел к ней вплотную. Его крупная фигура заслонила свет из окна.

— Знаешь, Кристиночка, я всегда считал тебя умной девочкой, — его голос стал тихим и вкрадчивым, отчего сделался еще страшнее. — Не делай глупостей. Это может плохо закончиться.

— Я не понимаю, о чем ты…

Маска «доброго дядюшки» слетела в одно мгновение. Лицо Волкова исказилось яростью.

— Держи ее, Григорий! — рявкнул он. — Сейчас я ее телефончик проверю.

Глава 15

Следователь Корнелий Фомич Мышкин барабанил пальцами по обтянутому кожей рулю служебного автомобиля. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная, неподвижная вереница машин.

Дорожные работы в час пик — классическое проклятье всех автомобилистов.

«Можно и постоять,» — подумал он, поглядывая на часы на приборной панели. До назначенного адреса ехать от силы минут десять. До встречи с этой Кристиной еще было почти двадцать, успеет. Он специально назвал время в пути с запасом.

Но что-то внутри, в самой глубине его сознания, было не так.

Какое-то мелкое, зудящее чувство, похожее на забытое, но очень важное дело. Интуиция, выработанная столькими годами службы в самых грязных закоулках человеческих пороков, вдруг взвыла беззвучной сиреной.

«Поторопись! Немедленно!»

Мышкин нахмурился, вглядываясь в неподвижные стоп-сигналы впереди.

Откуда это чувство? Вроде бы совершенно рутинное дело — приехать, опросить свидетеля, забрать улики. Никакой видимой угрозы, никакой спешки. Но тревога, иррациональная и холодная, нарастала, как давление перед грозой.

«К черту,» — решил он, больше доверяя своему внутреннему голосу, чем дорожным знакам.

Резко вывернув руль вправо, он съехал с основной дороги на узкую, разбитую улочку, ведущую вглубь жилого квартала. Машина запетляла между унылыми панельными домами.

Узкие, заставленные машинами дворы, внезапно выбегающие на дорогу дети, ряды ржавых гаражей. Голос навигатора в телефоне начал истерично требовать вернуться на проложенный маршрут, но Мышкин упрямо игнорировал его, прокладывая свой собственный путь.

«Зачем я так спешу?» — снова и снова спрашивал он себя, объезжая очередную глубокую выбоину. — «Что меня гонит?»

Рационального ответа не было. Только это нарастающее, почти физически ощутимое чувство — надо успеть. Обязательно успеть.

* * *

Кристина смотрела в налитые кровью глаза дяди, и в голове, сквозь ледяную пелену ужаса, вдруг наступила странная, холодная ясность.

Страх никуда не делся, он тугим, тошнотворным комком стоял в горле. Но поверх него появилось что-то еще. Понимание.

Человек напротив, тяжело дышащий перегаром и злобой, сошел с ума. Жадность и паранойя окончательно съели того неуклюжего, доброго дядю Федю, который когда-то катал ее на плечах и дарил нелепые, но милые подарки на день рождения. Его больше не было.

Жалеть было некого.

— Дядя Федор, давай поговорим спокойно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и медленно, шаг за шагом, начала пятиться к двери. — Ты же знаешь, я бы никогда…

— Заткнись! — рявкнул Волков, и его лицо исказилось. — Сычев, хватай ее! — повторил он.

— Я ничего не брала! — Кристина продолжала отступать, ее рука нащупала за спиной холодную дверную ручку. — Проверь сам, если не веришь! Посмотри в сейфе, все на месте, каждая копейка!

Это была уловка. Отчаянная попытка заставить его на секунду задуматься, посеять зерно сомнения, выиграть мгновение.

Сычев неуклюже двинулся к ней, растопырив свои короткие, толстые руки, как медведь, идущий на таран.

Кристина дождалась, пока он подойдет почти вплотную, чувствуя его кислое дыхание. И в тот момент, когда его пальцы уже почти коснулись ее плеча, она резко дернулась в сторону, одновременно поворачивая ручку двери.

Усатый фельдшер, не ожидавший такого маневра, по инерции пролетел мимо и со всего маху врезался в высокую деревянную вешалку. Раздался оглушительный грохот — вешалка рухнула, погребая его под собой вместе с кучей старых пальто и курток.

Этого мгновения хватило. Кристина рванула на себя дверь и выскочила на лестничную площадку.

— Держи ее! — заорал сзади Волков, выбираясь из-под обломков.

Она неслась вниз по бетонным ступенькам, перепрыгивая через две, а то и через три сразу. Стук ее босых ног гулко отдавался в тишине подъезда, смешиваясь с тяжелым, топочущим грохотом погони — дядя и очухавшийся Сычев бежали следом.

Мелькали обшарпанные стены, почтовые ящики, тусклые лампочки. Первый этаж. Тяжелая входная дверь. Рывок — и она на улице!

Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Свобода!

Но тут ее ждал сюрприз. Прямо у подъезда, перегородив ей путь, стояла темная служебная машина, из которой как раз выходил солидный, незнакомый мужчина в строгом сером костюме.

Кристина замерла, понимая, что бежать некуда. В этот момент из подъезда вывалились ее преследователи.

Мужчина в костюме мгновенно оценил ситуацию — растрепанная, насмерть перепуганная девушка в одном халате и двое разъяренных мужиков, несущихся на нее.

Он не стал кричать или доставать оружие. Он просто сделал короткий, почти незаметный жест рукой в сторону Волкова и Сычева.

Воздух между ними словно на мгновение сгустился и пошел рябью. Едва заметная, почти невидимая искра сверкнула в сумерках.

Волков и Сычев, бежавшие на полной скорости, словно налетели на невидимую, абсолютно твердую стену. Раздался глухой, влажный звук удара, и два грузных тела, беспомощно взмахнув руками, с одинаковым грохотом рухнули на асфальт, как сбитые кегли.

— Именем закона Гильдии, вы арестованы! — спокойным, ледяным голосом произнес незнакомец, доставая из кармана не обычные наручники, а два тонких, светящихся голубым светом браслета. — Кристина, в машину, быстро!

Только сейчас, услышав свое имя, она поняла, кто это. Мышкин. Следователь.

Через минуту все трое сидели в салоне служебной машины. Кристина, дрожа всем телом, куталась в плед, который ей дал следователь. А на заднем сиденье, скованные магическими браслетами, тихо и бессильно матерились ее психически нездоровый дядя и его сообщник.

* * *

Я медленно обошел автомобиль, любуясь чистыми, плавными линиями кузова. Передо мной стоял практически новый белый лифтбек отечественного производства, в самой полной комплектации. Выглядел он солидно и, что важнее, практично. Не броский, но и не убогий. Идеальный баланс.

— Смотри, какой багажник! — Артем с энтузиазмом открыл заднюю пятую дверь, демонстрируя огромное пространство. — Сюда два трупа влезет! То есть, я хотел сказать, два очень больших чемодана!

Гагик раскатисто расхохотался, хлопнув Артема по плечу.

— Артем-джан, ты не меняешься! Все такие же шуточки у тебя!

Я заглянул в салон.

Просторно, идеально чисто, пахнет новой кожей и каким-то приятным, ненавязчивым освежителем. Сел на водительское сиденье, которое тут же услужливо приняло форму тела.

Мой мозг, привыкший к диагностике, тут же начал свою работу. Так, пластик на панели не скрипит, зазоры ровные. Запаха сырости или табака нет. Сиденья не просижены, руль не затерт.

Похоже, на ней действительно почти не ездили.

— Можно попробовать? — спросил я, обращаясь к Гагику.

— Конечно, дорогой! Зачем спрашиваешь! — он тут же протянул мне ключи. — Артем, садись рядом, покатаетесь, оцените!

Машина завелась с полоборота. Мотор работал ровно, тихо, без малейших посторонних звуков или вибраций. Я выехал со стоянки на прилегающую улицу, плавно нажав на газ.

— Вот это тачка! — восхитился Артем, когда мы легко набрали скорость. — Как идет! Как по маслу!

Управляемость действительно была отличной.

Машина послушно реагировала на малейшее движение руля, тормоза работали четко и предсказуемо, коробка передач переключалась мягко, без рывков.

Я не чувствовал восторга, как Артем. Я оценивал. Оценивал сложный механизм, который должен был стать моим надежным инструментом на ближайшие несколько лет. И пока этот инструмент показывал себя безупречно.

— А кондиционер есть? — поинтересовался я, возвращаясь на стоянку.

— Есть, дорогой! И магнитола хорошая! И подогрев сидений! — Гагик начал загибать пальцы, перечисляя опции. — И парктроники! Все есть, самая полная комплектация! Говорю же, для сына готовил!

Мы вернулись на стоянку. Я заглушил мотор и вышел из машины.

Забавно. В моем прошлом мире все гонялись за немецкими или японскими иномарками, а отечественный автопром считался синонимом ведра с болтами.

А здесь все было наоборот. Местные инженеры, не скованные патентными войнами и экологическими нормами, создавали простые, но невероятно надежные и мощные машины, которые уделывали зарубежные аналоги по всем статьям.

Решение было принято.

— Беру. Какая цена?

И тут началось. Классический восточный базар, спектакль, который, видимо, был неотъемлемой частью любой сделки в этом месте.

Гагик назвал сумму, которая была процентов на двадцать выше рыночной. Я молча посмотрел на Артема.

— Гагик, ну что ты как не родной! — картинно возмутился тот. — Ты что, забыл всё, что между нами было⁈ Дай другу хорошую скидку!

— Какую еще скидку, Артем-джан⁈ Я и так почти в убыток продаю, себе в минус! Это же не машина, это бриллиант!

Я наблюдал за этим представлением с легкой усмешкой.

Артем был великолепен в роли эмоционального адвоката, взывая к старой дружбе. Гагик не уступал ему в актерском мастерстве, играя роль разоряющегося торговца, который отдает последнее.

В конце концов, после десяти минут театральных вздохов, жалоб на тяжелую жизнь и апелляций к нашей «вечной дружбе», они сошлись на разумной цене — не задешево, но и без грабительской наценки.

Пока Гагик в своей маленькой конторке оформлял документы, Артем, сияя от гордости за успешно проведенные переговоры, не переставал восхищаться:

— Слушай, а давай обмоем покупку? Такое дело нельзя просто так оставить!

— Давай, — легко согласился я. После последних дней я это заслужил. — Но недолго, завтра рано вставать.

Мы оставили мою новую машину на охраняемой стоянке возле отеля и поймали такси. Артем назвал водителю адрес небольшого, неприметного бара недалеко от нашего отеля. По его словам, он был излюбленным местом местных лекарей. Где можно было спокойно пропустить кружку-другую после тяжелой смены, не натыкаясь на любопытных пациентов.

Внутри было шумно, немного накурено, но по-своему уютно. Тяжелые деревянные столы, приглушенный свет, тихий гул голосов. Мы нашли свободный столик в дальнем углу.

— Два по пятьдесят водки и соленых огурцов! — без меню заказал Артем подошедшей официантке и, когда она ушла, с довольным видом откинулся на спинку дивана. — Вот теперь можно и выдохнуть.

Через пару минут перед нами стояли две запотевшие стопки. Артем поднял свою.

— Ну, за новую машину! Чтоб не ломалась и возила долго!

— И чтоб местная Гильдия Безопасности Движения не останавливала, — добавил я, чокаясь своим стаканом с соком.

Мы выпили, закусили. Артем, расслабившись, уже начал строить грандиозные планы:

— Знаешь, на такой машине можно и в Москву съездить на выходные! Представляешь, какой кайф — своя тачка, сел и поехал, куда глаза глядят! Ни от кого не зависишь!

— Сначала до Мурома доехать бы без приключений, — усмехнулся я.

— Да ладно тебе! Что может случиться?

Знал бы он, как часто эта невинная фраза «Что может случиться?» становится началом больших проблем. Вселенная, кажется, обладает извращенным чувством юмора и обожает доказывать людям, насколько они ошибаются. Но говорить ему об этом я, конечно, не стал. Пусть порадуется.

* * *

Анна Витальевна Кобрук нервно теребила край бумажной салфетки, глядя на часы. Небольшое кафе в центре города было почти пустым — идеальное место для короткого и приватного разговора. Она заказала только кофе, он — бизнес-ланч, который ел быстро, почти не глядя в тарелку.

Мышкин видел ее нетерпение, но сам торопился еще больше. Ему едва удалось вырваться на этот поздний обед. В его кабинете сейчас сидели двое его помощников, опрашивая только что доставленных Волкова и Сычева, а на его столе лежала стопка распечаток с телефона Кристины. Он успел лишь бегло просмотреть их, но и этого было достаточно, чтобы понять — материалов хватит, чтобы упечь всю эту шайку за решетку надолго.

— Корнелий, я ценю, что ты нашел время, — начала она, едва он отставил тарелку с супом. — Расскажи, как продвигается дело?

Мышкин сделал большой глоток воды, давая себе секунду.

— Продвигается стремительно, Аня. Материалы, которые нам передали, оказались золотой жилой. У нас на руках их «черная» бухгалтерия. Вся цепочка — от поставщиков до конечных покупателей.

— И кто попадет под удар? — спросила она, и ее пальцы сжали салфетку еще сильнее.

— Многие из твоей больницы, — он не стал смягчать удар. — Панкратов точно — он организовывал транспортировку «товара» на машинах скорой. Лопухов из аптеки — через него шла реализация среди своих. Ну и по мелочи, несколько лекарей из терапии, которые выписывали липовые рецепты.

Кобрук заметно побледнела. Ее волновала не справедливость. Ее волновали последствия для идеально отлаженного механизма, которым она руководила.

— Корнелий, послушай… Может, притормозишь расследование? Хотя бы на пару недель?

— Зачем?

— У нас сейчас вспышка «стекляшки», какой не было за все это время! Половина персонала на больничном! Если сейчас еще и Панкратова с Лопуховым заберут — это будет катастрофа! Скорая встанет, аптека останется без руководства! Некому будет работать!

Вот оно.

Он знал, что этим кончится. Для нее угроза — не два негодяя, торгующих просрочкой. Для нее главная угроза — это коллапс всей больничной системы, который оставит без помощи сотни обычных пациентов. Она — руководитель. И она спасает свой корабль от пробоины, даже если для этого придется оставить на борту пару крыс. Он понимал ее логику. Но принять ее не мог.

Мышкин медленно покачал головой.

— Аня, я понимаю твое положение как руководителя. И я понимаю, что ты думаешь о других пациентах. Но я не могу. Закон есть закон. Они торговали препаратами, которые могли убить. Из-за них люди чуть не умерли. И это только те случаи, о которых мы знаем. Мы не можем закрыть глаза на одно преступление, чтобы предотвратить возможное другое.

— Но можно же подождать! — она повысила голос, но тут же спохватилась, испуганно оглянувшись по сторонам. — Несколько недель ничего не решат! Пожалуйста!

— Нет. Извини.

Кобрук резко отодвинула свою чашку с нетронутым кофе.

— Тогда мне здесь больше делать нечего, — холодно отрезала она.

Она встала, бросив скомканную салфетку на стол, и, не оглядываясь, быстрыми, отрывистыми шагами направилась к выходу. Мышкин остался один.

Он посмотрел на ее пустой стул, на свой наполовину съеденный ланч. Обед был безнадежно испорчен. И дело было не в работе.

Дело было в том, что он только что окончательно убедился — они по разные стороны баррикад. Он ловит преступников. А она — спасает систему. И эти две цели, как оказалось, несовместимы.

Он бросил на стол несколько купюр и тоже поднялся. Времени на рефлексию не было. В кабинете его ждали два задержанных и кипа неопровержимых доказательств. Работа сама себя не сделает.

* * *

— Ну как спалось на королевских перинах? — спросил я Артема, когда мы встретились в сияющем мрамором и позолотой вестибюле отеля.

— О-о-о! — он картинно закатил глаза, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Я думал, вообще не встану! Будто меня в эту кровать специально засасывало! Там какие-то специальные матрасы, наверное, с усыпляющей магией!

— Ортопедические, — усмехнулся я. — Без всякой магии, просто качественные материалы и правильная поддержка позвоночника.

— Да какая разница, как называется! — отмахнулся он. — Главное — выспался как младенец, впервые за последний год!

Его непосредственность подкупала. Он не пытался казаться тем, кем не является, не старался выглядеть искушенным в роскоши. Просто радовался жизни, как ребенок. Редкое и ценное качество.

Машина уже ждала нас у входа. По дороге в больницу Артем не переставал с восторгом рассказывать о сервисе:

— Представляешь, я вчера вечером из любопытства заказал завтрак в номер на семь утра. Думал, забудут или опоздают. Так нет же! Ровно в семь ноль-ноль — тихий стук в дверь. Принесли. И кофе какой! Настоящий, из зерен, а не та бурда, что у нас в столовой! А круассаны! Теплые еще!

— Ты прямо как ребенок в кондитерской лавке, — покачал я головой.

В больнице, едва мы вошли в знакомый гулкий коридор третьего этажа, нас уже встретила Шипа. Она не летела, а сидела на высоком постаменте со статуей какого-то древнего целителя и с видом полнейшего самодовольства вылизывала свою нематериальную лапку.

— А я все узнала! — объявила она, едва я подошел, и тут же бесшумно перелетела мне на плечо.

— Что узнала?

— С кем твой Харламов вчера совещался! Я за ним весь вечер следила, как тень. Он разговаривал со своим помощником, назначал встречи на завтра. И в конце обмолвился, дословно: «И обязательно согласуй мой визит к магистру Воронцову. Скажи, что это по тому самому, срочному вопросу, который мы обсуждали». Я этого Воронцова пару раз здесь видела, важный такой ходит.

Воронцов… Это имя показалось смутно знакомым. Воронцов… Где я слышал эту фамилию? Не пациент. Не коллега из Мурома. Владимир… Точно!

— Постой, это же дядя Волосенковой! Той девушки с аутоиммунным энцефалитом, которой я диагноз на экзамене ставил!

— Внв… вот он! — с удовлетворением подтвердила Шипа. — Толстенький такой, лысоватый, вечно недовольный.

Я вспомнил.

После того экзамена все вокруг — и Демидов, и Журавлев — говорили, что магистр Воронцов мне безмерно благодарен и обязательно свяжется, чтобы выразить признательность лично.

Но он так и не связался.

Ни звонка, ни сообщения. Просто тишина. Видимо, как только племянница пошла на поправку, его безмерная благодарность быстро испарилась. Или… или ее изначально и не было. А была лишь холодная констатация факта, что какой-то выскочка из провинции решил проблему, с которой не справились они.

— Так себе человек, — пробормотал я.

— Вот именно! — тут же согласилась Шипа. — И что-то они там замышляют против тебя, это точно! Я хоть и не слышала их мыслей, но аура в кабинете была гнусная. Сплетни, зависть и какая-то липкая интрига.

Значит, Харламов ищет союзников.

И нашел его в лице Воронцова, которого я, по сути, унизил, решив проблему, с которой не справились его хваленые столичные специалисты.

Интересно. Против кого они дружат? Против меня? Или против барона, который привел меня сюда и нарушил их уютный мирок? А может, и то, и другое? Нужно быть начеку.

Барон фон Штальберг встретил нас, сидя в высоком госпитальном кресле у окна. Всего два дня после тяжелейшей операции, а он уже выглядел почти здоровым — хороший, ровный цвет лица без намека на багровость, ясный, осмысленный взгляд, уверенные, хоть и медленные, движения.

— А, мои спасители! — он радушно улыбнулся, увидев нас. — Как вовремя! Прошу, присаживайтесь.

— Рад видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — сказал я, подходя и привычным жестом беря его руку, чтобы проверить пульс. Ровный, спокойный, семьдесят ударов в минуту. Регенерация у него была отменная. Организм, избавленный от постоянного адреналинового отравления, восстанавливался с невероятной скоростью.

— Все благодаря вам, Илья. И вам, — он перевел взгляд на моего спутника, — господин лекарь Артем!

Артем, который до этого скромно стоял у двери, буквально просиял. Наконец-то его заметили и оценили по достоинству.

— Я хотел обсудить свою благодарность, — продолжил барон, откидываясь на спинку кресла. — Простого чека здесь недостаточно. Через неделю, может две, когда я полностью восстановлюсь и вернусь в свое поместье, я устраиваю прием. Большой бал в честь моего чудесного выздоровления. И вы оба — мои почетные гости!

— Ваше сиятельство, это большая честь, но мы простые лекари, и… — начал было я, пытаясь вежливо уклониться. Балы, высший свет — все это было бесконечно далеко от моего мира операционных и палат.

— Никаких «но»! — барон решительно, почти по-старому, взмахнул рукой. — Это не обсуждается! Я хочу, чтобы весь высший свет Владимирской губернии знал в лицо людей, которым я обязан жизнью! И я категорически бы не советовал вам пропускать этот прием. На нем будет много полезных знакомств, конкретно для вас.

Артем едва сдерживал восторг.

Бал в поместье барона фон Штальберга! Конечно, это не императорский прием, но для Владимира — событие значимое. Попасть на него — значит получить признание в высших кругах города, обзавестись полезными знакомствами. Для амбициозного лекаря, мечтающего о карьере, это был невероятный шанс.

— Благодарю за приглашение, ваше благородие, — сдержанно ответил я, понимая, что спорить бесполезно.

— И еще одно, — барон наклонился вперед, и его голос стал серьезным, деловым. — Отныне я и вся моя семья будем лечиться только у вас. Никаких других лекарей!

— Тогда добро пожаловать в Муром. У меня практика там, — с легкой иронией ответил я.

— Муром? — он поморщился так, словно я предложил ему лечиться в грязной придорожной канаве. — Илья, не глупите. Какой Муром? Переезжайте во Владимир! Я устрою вам место в лучшей клинике города, любые условия, какие только пожелаете!

Это было щедрое, почти королевское предложение. Шанс, за который любой другой лекарь вцепился бы зубами.

— Я подумаю над вашим предложением, — уклончиво ответил я.

На самом деле тут было о чем подумать.

Да, Владимир — это карьера, деньги, возможности. Лучшие клиники, современное оборудование, доступ к новейшим методикам. Но именно поэтому сюда и так рвутся все — за славой, за карьерой, за деньгами.

А кто останется там, в Муроме? Я вспомнил своих пациентов, которых уже успел вылечить и которые без меня скорее всего просто погибли. Во Владимире у таких, как они, был бы хоть какой-то шанс. В Муроме — никакого. Мои знания и опыт там — не просто конкурентное преимущество. Для многих пациентов это будет единственный шанс на правильный диагноз и, как следствие, на жизнь.

Такое решение нужно было тщательно взвесить.

Мы вышли из палаты барона. Артем, все еще переполненный эмоциями от приглашения на бал, отправился проверить другого пациента, которого консультировал вчера. Я же задержался в гулком, залитом утренним светом коридоре, прислонившись к холодной мраморной стене.

Предложение барона не выходило из головы. Так, теперь у меня есть могущественный покровитель. С одной стороны, это защита от таких, как Харламов и Журавлев. С другой — зависимость.

Барон щедр, но он из тех людей, которые привыкли, что их желания и приказы выполняются беспрекословно. Нужно будет соблюдать дистанцию, чтобы не превратиться из спасителя в личную собственность.

— Илья Григорьевич Разумовский?

Я обернулся.

Передо мной стоял полный, невысокого роста мужчина лет пятидесяти в дорогом, идеально сидящем костюме, который, впрочем, не мог скрыть внушительное брюшко.

Круглое, лоснящееся лицо, блестящие залысины и маленькие, хитрые глазки за толстыми стеклами очков в золотой оправе.

Я сразу узнал его.

А, вот и второй заговорщик, о котором говорила Шипа. Сам пришел. Интересно, что ему нужно?

— Да, это я.

— Алексей Петрович Воронцов, магистр третьего класса, — он широко, но совершенно неискренне улыбнулся и протянул мне свою пухлую, влажную руку. — Вы спасли мою племянницу, Катеньку Волосенкову. Хотел вас раньше отблагодарить, да все как-то недосуг было, дела, понимаете ли.

Я пожал его неприятно-мягкую ладонь, чувствуя легкое отвращение. Недосуг. Вот оно, ключевое слово.

Пока его племянница была на волосок от смерти, он, без сомнения, был готов отдать все. Но как только опасность миновала, благодарность тут же уступила место более важным делам.

Классика.

— Рад был помочь. Как поживает пациентка?

— Отлично! Полностью здорова, уже дома! — он засуетился, доставая из кармана платок и протирая и без того чистые очки. — Но я, собственно, не об этом. У меня к вам другое, более серьезное дело.

Его лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, губы поджались, а взгляд стал серьезным, даже мрачным. Начинается. Сейчас будет давить на жалость или пугать. Посмотрим, какую тактику он выберет.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, коллега.

Я слегка напрягся, показывая, что его слова достигли цели, хотя внутренне оставался абсолютно спокоен. Что еще за новости?

Воронцов огляделся по сторонам пустого коридора, словно опасаясь невидимых ушей, шагнул ближе и понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Это касается вашего будущего… в Гильдии целителей…

Глава 16

— Внимательно слушаю, — сказал я, стараясь сохранять максимально нейтральное выражение лица.

Воронцов огляделся по сторонам пустого коридора, словно опасаясь невидимых ушей, и, шагнув ближе, понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Не здесь. Пройдемте со мной.

Какая постановка. Оглядывается, шепчет… Не хватает только плаща и кинжала. Пытается создать атмосферу кризиса и тайны. Что ж, посмотрим, какой будет первый акт.

Он повел меня по коридору к неприметной двери с табличкой «Комната отдыха персонала». Внутри — пара потрепанных диванов, кофейный автомат, гудящий в углу, и стойкий запах несвежего кофе.

Воронцов плотно прикрыл за нами дверь, словно мы собирались обсуждать государственную измену.

— Так вот, коллега, — начал он, картинно вздохнув и усаживаясь на скрипучий диван. — В Гильдии очень недовольны вашей… как бы это помягче сказать… самодеятельностью.

Началось. Бюрократическая машина заскрипела своими ржавыми шестернями.

— Глава отделения, магистр Журавлев, всерьез рассматривает вопрос о лишении вас права практики на территории Владимирской губернии, — продолжил Воронцов, внимательно наблюдая за моей реакцией. — За грубое нарушение субординации и превышение полномочий.

— И в чем же заключается мое превышение? — я задал этот вопрос совершенно спокойным тоном, что, кажется, немного сбило его с толку. — Я действовал с санкции Гильдии. насколько мне известно, барон фон Штальберг получил все необходимые разрешения. В Муроме все мои дела также прикрыты.

— Вы провели операцию класса А, будучи всего лишь Подмастерьем! — выпалил он. — В обход местных специалистов! Вы поставили под угрозу репутацию местных магистров и всей больницы! Думаете они так спустят это вам с рук?

Воронцов подвинулся ближе, его голос из обвинительного превратился во вкрадчивый и доверительный.

— Но я, помня о вашей неоценимой помощи моей племяннице, могу замолвить за вас словечко. Убедить Аркадия Платоновича, что вы действовали из лучших побуждений, а не из-за юношеского максимализма. Если вы, конечно, будете более… сговорчивым.

Ага, вот и второй акт. Сначала кнут, теперь пряник. Он не друг и не спаситель. Он — переговорщик. И сейчас он назовет цену за свое «заступничество». Интересно, что он хочет взамен?

— И что от меня требуется? — я задал этот вопрос не как просящий, а как деловой партнер, переходя к сути сделки.

— Передайте барона фон Штальберга под наблюдение наших штатных специалистов, — быстро проговорил он. — Скажите, что вас срочно вызывают обратно в Муром, неотложные дела, что угодно. Просто уйдите в сторону. Никто не хочет конфликта, Илья Григорьевич. Мы просто хотим, чтобы все было по правилам.

Так вот оно что.

Дело не в уставе Гильдии и не в рангах. Дело в пациенте. Им нужен барон.

Теперь весь этот спектакль обрел кристально ясную логику. Дело было не в уставе Гильдии и не в моих мифических «нарушениях», а в том единственном активе, который я у них отнял — в самом бароне.

Им нужен был его статус, его деньги и влияние, которые каждый из них планировал использовать в своих целях.

Журавлеву — для укрепления собственной власти в гильдии Владимира. Харламову — чтобы вернуть себе контроль над ситуацией и смыть позор публичного провала. А Воронцову — чтобы загладить свою прошлую некомпетентность с племянницей и выслужиться перед начальством.

В этой большой игре я оказался значительной помехой на их пути, которую нужно было устранить любым доступным способом — либо запугать, либо «по-хорошему» договориться.

Наивно.

Я медленно покачал головой. Он все еще пытается играть в «хорошего парня». Пора заканчивать этот спектакль.

— Я просто лечил пациента, который нуждался в помощи.

— И не соблюли субординацию! — Воронцов начал терять терпение, его голос повысился. — Вы все-таки Подмастерье, а не Магистр! Вы должны были доложить и ждать решения!

— То есть я должен был ждать решения, пока человек умирает? — я скрестил руки на груди. — Ваши хваленые специалисты из частной клиники, Магистры и Мастера, не смогли даже правильный диагноз ему поставить за десять лет.

— С этим мы уже разбираемся, — пренебрежительно отмахнулся он. — У той клиники сейчас серьезные проблемы. Им грозит… многое, вплоть до лишения лицензии. Но вы! Вы должны были проявить уважение! Мягко объяснить барону, что операцию, учитывая ее сложность, лучше проведет магистр Харламов!

Мягко объяснить? То есть, солгать пациенту, который мне доверяет, и отдать его в руки некомпетентного паникера? Интересная у них врачебная этика.

— Господин Харламов, — я позволил себе легкую, ядовитую усмешку. — Который впал в панику при первом же гипертоническом кризе и кричал, что нужно прекращать операцию? Отличный выбор для сложнейшего вмешательства.

Воронцов медленно встал и подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и запахом табака, который пробивался сквозь парфюм.

— Поймите, молодой человек, — произнес он тихо. — Если бы вы не спасли мою племянницу, этого разговора бы сейчас не было. Но сейчас я вас предупреждаю как старший коллега. Просто не отсвечивайте. Уйдите в тень. Дайте всему успокоиться. Волна схлынет, Журавлев найдет себе новую игрушку, и тогда посмотрим, что с вами делать дальше.

Милый жест. Предупредить вместо того, чтобы сразу уничтожить. Какая щедрость.

— Благодарю за предупреждение, — сухо ответил я. — Но вы, кажется, не совсем понимаете ситуацию. Я и не планировал здесь задерживаться. Барон фон Штальберг потребовал, чтобы операцию провел именно я. Я приехал и сделал свою работу. Судя по динамике, его состояние стабилизируется. Если завтрашние анализы будут в норме, я уеду обратно в Муром. Мне здесь ловить нечего.

Воронцов на мгновение опешил. Было видно, что такого ответа он не ожидал. Вся его сложная конструкция из угроз и предложений только что рассыпалась в прах.

— Но… — начал он, пытаясь найти новый аргумент.

— Но не ждите, что в Муроме я буду сидеть сложа руки, если пациентам будет нужна моя помощь, — закончил я за него. — Я не привык отступать от своих принципов, где бы я ни находился.

Воронцов поджал свои пухлые губы. Его маска дружелюбия окончательно треснула.

— Что ж, мое дело — предупредить. Дальше решайте сами.

Он достал из кармана визитку из плотного картона с золотым тиснением и положил на стол.

— На всякий случай. Мой личный номер.

Я, в свою очередь, достал из кармана халата одну из своих, простых больничных визиток с гербом Муромской больницы и протянул ему. Обмен любезностями закончен. Началась холодная война.

Воронцов, не прощаясь, направился к двери, но я окликнул его:

— Алексей Петрович!

Он обернулся, его рука уже лежала на дверной ручке.

— И все-таки спасибо, что предупредили.

Он на мгновение замер, потом на его лице промелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вы спасли мою племянницу, — глухо ответил он. — По-другому я поступить не мог.

Когда дверь за ним закрылась, Шипа бесшумно спрыгнула с высокой полки, где все это время пряталась.

— А знаешь, этот Воронцов вроде не так уж и плох! — с удивлением промурлыкала она. — И ты неплохо так поставил его на место.

— Не доверяю я ему, — я покачал головой, глядя на его визитку. — Слишком уж он скользкий. И это его предупреждение… больше похоже на попытку запугать и заставить меня сидеть тихо.

— Может, и так, — согласилась кошка, запрыгивая мне на плечо. — Но он хотя бы предупредил. Мог бы просто молча пакостить. У него есть какие-то свои, кривые, но все-таки правила чести.

Вечером, после всей сделанной работы в больницы, мы с Артемом сидели в просторной гостиной нашего пентхауса и молча пили чай.

За панорамным окном расстилался ночной Владимир, сияющий миллионами огней. Странно. Всего три дня назад это место казалось дворцом из другой, недостижимой жизни.

А теперь… теперь это была просто временная, очень комфортная квартира. Роскошь перестала впечатлять, стала обыденностью.

— Слушай, — нарушил тишину Артем, отставляя свою чашку. — Вроде бы пора и честь знать. Пора домой. Барон поправляется семимильными шагами, кризис миновал, динамика идеальная. Наша работа здесь, по сути, закончена.

— Согласен. Если завтрашние утренние показатели будут в норме, можем выезжать после обеда, — я откинулся на спинку дивана. Решение было основано не на желании, а на профессиональной оценке. Я не оставлю пациента, пока не буду на сто процентов уверен в его стабильности.

— Отлично! — он с удовольствием потянулся так, что хрустнули суставы. — Хоть и хорошо тут, как в раю, но дома все-таки лучше. Да и работы в Муроме накопилось, наверняка.

— Это точно. Три дня нас не было — небось уже целая очередь из плановых грыж и холециститов выстроилась, — усмехнулся я. — Шаповалов, наверное, уже места себе не находит.

— Ага, а твои Величко с Фроловым небось опять что-нибудь напутали, — подхватил Артем.

— Ты и их знаешь уже в работе? — усмехнулся.

— Да, конечно. Они же регулярно с Шаповаловым практику проходят. Интересно, как они там без тебя справляются? Ты же для них как ходячий справочник.

— Справятся, — я пожал плечами. — Пора им учиться самостоятельности.

Мы помолчали, каждый думая о своем. Артем — как будто о доме, я — о том ворохе дел, который ждал меня в Муроме. И не только медицинских. Разговор с Кристиной и Мышкиным не выходил из головы.

Уже позднее, когда мы с Артемом уже готовились ко сну, каждый в своей спальне роскошного пентхауса, мой телефон завибрировал. Звонила Кристина.

— Илья? У меня все в порядке! — ее голос все еще дрожал, но теперь в нем звучали нотки облегчения и триумфа. — Дядю с Сычевым арестовали прямо у моего подъезда! Они сейчас в следственном изоляторе Гильдии!

Хорошо. Мышкин сработал быстро и чисто. Угроза для Кристины нейтрализована. Цепочка замкнулась.

— Рад это слышать. Ты как, держишься?

— Да, все нормально. Мышкин был очень… корректен. Сказал, что будет громкое дело. Что это целая сеть по сбыту просроченных лекарств! Подробности расскажу тебе при встрече.

— Хорошо. Береги себя.

Едва я положил трубку, как на экране вспыхнуло новое уведомление. Сообщение от Вероники:

«Скучаю. Когда вернешься?»

Среди всех этих интриг, арестов и заговоров — простое, теплое сообщение. Это… якорь. То, что держит меня в реальности и напоминает, ради чего стоит возвращаться.

«Завтра. Тоже скучаю,» — быстро напечатал я.

Ответ пришел почти мгновенно. Одно-единственное красное сердце. Я невольно улыбнулся.

* * *

Анна Витальевна Кобрук услышала резкий, требовательный звонок в дверь и нехотя пошла открывать, на ходу поправляя свой домашний шелковый халат.

На пороге стоял Корнелий Фомич Мышкин. В одной руке он держал большой букет белых роз, в другой — свою неизменную кожаную папку с документами.

— Что тебе еще надо? — холодно спросила она, даже не взглянув на цветы.

— Аня, давай поговорим, — он с надеждой протянул ей букет. — Мне кажется, между нами пробежал холодок.

— Не холодок, Корнелий. Целый ледник, — она не взяла цветы, скрестив руки на груди. — Потому что ты меня не слышишь и не понимаешь!

— Я все понимаю, — следователь мягко отодвинул ее и вошел в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Но сделать я ничего не мог. И не могу. Они преступники. Волкова и Сычева уже допрашивают. Совсем скоро пройдут официальные задержания — аптекаря Лопухова и твоего заведующего скорой, Панкратова. На них нарыли столько доказательств, что им не отвертеться.

— Я осталась без ключевого персонала! — Кобрук повысила голос, и ее строгое лицо исказилось от бессильной ярости. — Ты понимаешь? БЕЗ ПЕРСОНАЛА! В самый разгар эпидемии!

— Аня…

— Если город захлебнется в «стекляшке», если люди будут умирать в своих квартирах, потому что скорая не приедет вовремя, это будет на твоей совести!

Он видел, что она его не слышит.

А может, наоборот — слышит слишком хорошо. Проблема была в том, что она была по-своему права. Абсолютно права, с точки зрения руководителя огромного, захлебывающегося в эпидемии механизма.

Для нее арест Панкратова и Лопухова прямо сейчас — это гарантированный коллапс, который унесет десятки жизней уже завтра. Да еще и Волкова с Сычевым в придачу.

Но и он был прав. Оставить на свободе преступников, торгующих ядом — значит, позволить им продолжать убивать людей, только медленно и незаметно.

Вот и схлестнулись две правды.

Ее — тактическая, сиюминутная, спасти как можно больше людей здесь и сейчас. И его — стратегическая, системная, вырвать заразу с корнем, чтобы она не давала метастазы в будущем. И никакого компромисса между этими двумя правдами быть не могло.

Мышкин молча прошел в гостиную и положил ненужный букет на полированную поверхность комода.

— Давай сделаем официальный запрос в Гильдию на кадровое усиление. Из Владимира пришлют временных лекарей. Это стандартная процедура при чрезвычайной ситуации.

— Делай что хочешь, — Кобрук прошла мимо него, ее взгляд был холодным и отстраненным. Она остановилась у окна, скрестив руки на груди. — Но пока эта твоя «ситуация» не разрешится, пока моя больница не вернется в нормальный рабочий ритм… никакого секса между нами не будет. Можешь считать это моим «официальным запросом».

С этими словами она повернулась, подошла к входной двери, широко распахнула ее и посмотрела на него в упор. Ошарашенный Мышкин, следователь, привыкший к угрозам, лжи и манипуляциям от самых отпетых преступников, не нашел, что ответить.

Он молча взял свою папку и вышел за дверь, которую она тут же захлопнула за его спиной.

* * *

Утром мы в последний раз навестили барона. Его благородие уже не лежал в кровати, а сидел в глубоком кресле у окна и читал свежую газету. Прогресс был налицо.

— А, мои спасители! — он с удовольствием отложил газету в сторону. — Как вовремя. Хотел как раз пообщаться.

Он не просто сидел, а сидел уверенно, держа спину прямо. Цвет лица — ровный, здоровый. Взгляд — ясный.

Все говорило о том, что организм полностью компенсировал перенесенный стресс, гемодинамика стабилизировалась окончательно.

Да, еще предстоял долгий период реабилитации, но самый опасный, критический этап был позади.

Можно было со спокойной душой передавать его под наблюдение местных специалистов, предварительно оставив им подробнейшие инструкции.

— Ваши показатели в норме, — сообщил я, привычно проверив его пульс. — Можете постепенно возвращаться к обычной жизни. Но без фанатизма.

— Непременно! — барон кивнул. — И не забудьте — в скором времени прием в моем поместье. Я вышлю официальные приглашения. И еще раз хорошенько подумайте над моим предложением о переезде.

— Обязательно подумаю, — дипломатично ответил я.

Все-таки было над чем. Спорить с ним сейчас и обсуждать эту тему, когда он только встал на ноги, было бы бессмысленно и невежливо. Проще было формально согласиться.

После всех формальностей я официально, под роспись в трех экземплярах, передал пациента магистру Харламову. Плюс набросал подробный план восстановления барона. Тот принял документы с кислой миной, но промолчал. Победителей не судят.

В коридоре, на высоком карнизе под потолком, меня уже ждала Шипа.

— Ну что, прощаемся? — раздался в моей голове ее бархатный голос.

— Надеюсь, это не навсегда. Еще увидимся?

— Кто знает, — призрачная кошка грациозно пожала плечами, и ее силуэт слегка качнулся. — Может, в следующий раз я даже покажу, что умею на самом деле. Если ты меня, конечно, достаточно заинтересуешь.

Интересное существо. Совершенно не похожа на Фырка.

Тот — открытая книга, болтливый, эмоциональный, его мысли и чувства всегда на поверхности. Он как верный, хоть и не в меру шумный, пес.

А эта… эта была кошкой, которая гуляет сама по себе. Сдержанная, аристократичная, полная чувства собственного достоинства и, очевидно, скрывающая за своей надменностью какую-то старую боль.

И что она умеет на самом деле? Фырк был идеальным «сканером», его дар был диагностическим. А она?

«Покажу, что умею, если заинтересуешь». Значит, ее способности могут быть другими. Или активируются при других условиях. А может, она просто набивает себе цену. Ладно.

Давить на нее бесполезно, это очевидно. С такими, как она, работает только одна тактика — терпеливое наблюдение. Время покажет.

— Буду стараться, — усмехнулся я и направился к выходу, где меня уже ждал Артем с нашими скромными дорожными сумками.

Пора было возвращаться домой.

Новая машина мягко катила по широкой загородной трассе.

Ощущения были непривычными. После дребезжащих автобусов, в которых трясло каждую кость, эта тишина и плавность хода казались почти нереальными.

Впервые за долгое время в этом мире я сделал что-то исключительно для себя. Не для спасения пациента, не для борьбы с системой, а просто для себя.

Артем, которому явно надоела тишина, деловито покопался в бардачке и с триумфальным видом извлек оттуда старый диск в потертой пластиковой коробочке.

— О, смотри что нашел! — он сдул с нее пыль. — Гагик, старый пират, наверняка забыл. Или от прежних владельцев осталось. Старый добрый гаражный рок!

— Врубай, — с усмешкой согласился я.

Артем вставил кассету в магнитолу. После короткого шипения салон наполнили тяжелые гитарные риффы и хриплый, надрывный вокал. Похожее на что-то из моей далекой, почти забытой юности в прошлой жизни.

Удивительно, как некоторые вещи остаются неизменными, даже в других мирах.

Под рок от пары полузабытых групп полтора часа дороги до Мурома пролетели практически незаметно. Дорога была отличная, машина шла как по маслу, уверенно держа трассу.

— Красота! — восхищенно выдохнул Артем, когда очередной гитарный запил стих. — Вот это тачка! Как по рельсам идет!

— Гагик не обманул, — кивнул я. — Действительно отличная машина.

Свобода.

Вот главное ощущение, которое давал этот автомобиль. Свобода передвижения, независимость от расписания автобусов и всего прочего. Возможность в любой момент сорваться и поехать туда, куда нужно мне. Это меняло все.

Своеобразный отпуск окончен. Впереди снова Муром, а значит — работа, интриги и незаконченные дела.

К Мурому мы подъехали уже ближе к вечеру. Я высадил Артема у его дома и поехал дальше.

На работу заезжать смысла не было, но я, не раздумывая, направил машину к больнице — за Вероникой.

Можно было бы поехать домой, разобрать вещи, лечь спать. Но я хотел увидеть ее. Три дня в окружении интриг и чужой, холодной роскоши ощущались как целая неделя. Мне нужен был глоток чего-то настоящего.

Она вышла из центрального входа, уставшая после смены, и замерла, увидев незнакомый белый седан, припаркованный у ворот. Ее лицо, секунду назад выражавшее лишь усталость, озарилось искренним, почти детским восторгом, когда я посигналил и опустил стекло.

— Ого! Это твоя? Шикарная!

— Нравится? — я вышел и открыл ей пассажирскую дверцу.

— Еще бы! — она с наслаждением опустилась на мягкое кожаное сиденье, проводя рукой по гладкой панели. — Теперь будем гонять по выходным! Можем на природу ездить, на озеро!

— И встречать закаты? — подразнил я, садясь за руль.

— Конечно! Романтика! — ее глаза сияли.

— Ну, я думал больше про складные стулья и рыбалку, но закаты, так и быть, тоже подойдут.

Она игриво ударила меня по плечу.

— Мужчины! Только о рыбалке и думаете!

Дома, едва за нами закрылась входная дверь, игривое настроение мгновенно улетучилось. Вероника буквально набросилась на меня.

Три дня разлуки, наполненные тревогой за меня и напряженной работой, дали о себе знать. Она бросила сумку на пол, обвила руками мою шею и впилась в губы долгим, голодным поцелуем.

— Соскучилась, — прошептала она, отстранившись лишь на мгновение, чтобы отдышаться, и тут же начала нетерпеливо расстегивать пуговицы на моей рубашке.

В этот момент не было ни Гильдии, ни интриг, ни пациентов. Была только она. Запах ее волос, тепло ее кожи, требовательность ее губ. Единственный диагноз, который имел значение прямо сейчас.

Ее поцелуи были жаркими, требовательными, исцеляющими. Руки скользили по моему телу, забирая остатки усталости и напряжения, оставляя взамен огненные следы желания. Мы добрались до спальни, в беспорядке сбрасывая одежду по дороге.

— Иди ко мне, — позвала она, откидываясь на прохладные подушки.

Я навис над ней, целуя шею, ключицы, спускаясь все ниже…

Утром у входа в больницу творилось что-то невообразимое. У ворот стоял массивный полицейский фургон Гильдии, переливаясь синими всполохами.

У крыльца собралась толпа зевак, а на ступеньках кучковались сотрудники в белых халатах, оживленно перешептываясь.

Именно в этот момент из дверей больницы стражники выводили двоих мужчин в магических браслетах, светящихся холодным голубым светом, — бледного, трясущегося заведующего аптекой Лопухова и багрового от ярости заведующего скорой помощью Панкратова.

— Ужас какой! — ахнула Вероника, инстинктивно прижимаясь ко мне. — Что происходит?

А вот и расплата. Мышкин не стал тянуть. Справедливость, пусть и в таком уродливом, публичном виде, все-таки существует.

— Видимо, какие-то серьезные проблемы с законом, — спокойно сказал я вслух.

В холле больницы царила полная суматоха.

Все бегали из стороны в сторону как ошпаренные, несясь с бумагами и историями болезни. Ничего не меняется. Стоило отлучиться на три дня, как здесь снова наступил локальный конец света.

— Илья! — Семен Величко пронесся мимо нас, едва не сбив с ног пожилую санитарку. — Рад тебя видеть, но мне дико некогда! Потом поговорим!

— Привет, Илья! — помахал рукой на бегу Максим Фролов, спешащий с каталкой в приемный покой.

— Разумовский! — из ординаторской, как фурия, выскочила Алина Борисова. На ее лице не было привычной язвительности, только деловая озабоченность. — Ты как раз вовремя! У нас полный аврал!

Из-за ее спины, выплыл Шаповалов. Выглядел он уставшим после бессонной ночи, но решительным, как полководец перед боем.

— А вот и наш владимирский герой вернулся! — он криво усмехнулся. — Рад тебя видеть, но сантименты и рассказы о подвигах — потом. Пора за работу!

— Что случилось?

— Половина терапевтов слегла со «стекляшкой», другая половина на вызовах, в городе начинается эпидемия. Теперь еще этот цирк с арестами. Больница на ушах, работать некому. Так что хирургия пока подождет. Будем закрывать дыры в первичке, на приеме. Держи! — он протянул мне коробку с латексными перчатками.

Я усмехнулся, с привычным щелчком натягивая на руки знакомую резину.

— Снова в окопы, на передовую? Будет весело.

— Двуу-у-ноо-ги-и-ий! — тут же раздался в моей голову счастливый голос. — Как круто, что ты вернулся! У нас тут полная ж…

Глава 17

Кабинет номер восемь, моя временная резиденция в отделении первички, встретил меня знакомым, почти родным запахом дезинфицирующих средств, бумажной пыли и чего-то неуловимо-тревожного, что всегда витает в воздухе во время эпидемий.

У двери уже выстроилась очередь из покашливающих и чихающих пациентов.

Яна, шустрая медсестра, с которой я работал еще в свои первые дни в первичке радостно улыбнулась, увидев меня.

— Илья Григорьевич! С возвращением! Как же я рада, что вы снова с нами! Без вас тут такое творилось!

— Что именно? — спросил я

— Да всё! Все наши терапевты на больничном со «стекляшкой», половина сестринского персонала тоже. А пациенты идут и идут, нескончаемым потоком!

Первым в кабинет, тяжело дыша, вошел пожилой мужчина с типичным набором жалоб — кашель, температура под тридцать восемь, ломота в теле и слабость. Классическое ОРВИ, ничего интересного.

Вот и вернулся к прошлому. От удаления редчайших опухолей у аристократов к банальным простудам у пенсионеров. Что ж, работа есть работа. Я выписал ему стандартный набор — противовирусное, жаропонижающее, обильное питье.

Следующая — женщина средних лет с жалобами на головную боль и скачущее давление. Потом молодой парень с острой болью в спине, сорванной на даче. Рутина. Механическая работа рук и мозга — послушать стетоскопом, посмотреть горло, пропальпировать живот, выписать рецепт.

— Кстати, Фырк, — мысленно обратился я к фамильяру, который уже успел материализоваться и устроиться на верхней полке шкафа с медикаментами, пока очередная пациентка монотонно рассказывала о своих многочисленных недомоганиях. — Я во Владимире встретил еще одного духа-фамильяра. Кошку по имени Шипа.

Бурундук, до этого момента лениво болтавший лапками, резко встрепенулся.

— Шипа? Ты сказал Шипа? — в его обычно ехидном голосе прозвучали совершенно не свойственные ему нотки. Тревога?

— Да. Полупрозрачная, голубая кошка с крыльями. Говорит, дух местной больницы. Знаешь ее?

— Я… нет, не знаю. Наверное, перепутал с кем-то, — Фырк явно пытался сменить тему, нервно перебирая лапками. — Смотри, у твоей пациентки явный гипертонический криз! Давление под сто восемьдесят!

Интересная реакция. Он не просто уклонился от ответа — он попытался активно переключить мое внимание на пациента, используя профессиональный триггер.

Слишком топорно, чтобы быть случайностью.

Он явно что-то скрывает, и это «что-то» связано с Шипой. Прямой вопрос не сработал, значит, нужно зайти с другой стороны. Сыграть на том, что я уже все знаю.

— Ладно, не важно. Она мне всё рассказала про вас, духов-хранителей. Про вашу природу, предназначение.

Я намеренно сделал эту фразу максимально расплывчатой. Пусть сам додумывает, что именно она могла мне рассказать. Если у них есть какая-то общая тайна, он сейчас обязательно себя выдаст.

Фырк съежился, опустив свои пушистые ушки.

— Всё рассказала? И про… про привязку тоже? —спросил он.

Бинго.

— Ну вот, — грустно вздохнул бурундук, и в его голосе прозвучало столько горечи, что мне стало его искренне жаль. — Теперь ты все знаешь. Теперь будешь мной помыкать. Заставлять делать всякую ерунду. Пользоваться… как он…

Так вот в чем дело. Фамильяр, создав связь с целителем, не может отказать ему в просьбах. Это не просто дружба или партнерство. Это почти магическая клятва верности. А прежний владелец Фырка, похоже, этим беззастенчиво злоупотреблял.

— Не переживай, — мысленно успокоил я его, пока выписывал рецепт женщине. — Я не собираюсь злоупотреблять твоей привязкой. Ты мой друг и партнер, а не раб'.

— Правда? — в его голосе прозвучала робкая, почти детская надежда.

— Правда. А теперь помоги с диагнозом, партнер. У этого дедушки что?

В кабинет, кряхтя, вошел следующий пациент — мужчина лет шестидесяти с хриплым, надсадным кашлем.

Фырк, ободренный новым статусом, тут же спрыгнул с полки, нырнул в пациента и через секунду вынырнул.

— У него не камни в почках, как он думает и на что жалуется, а обычный острый бронхит. Нижняя доля правого легкого вся воспалена, прямо горит.

Я приложил ладонь к спине пациента, якобы для того, чтобы лучше прослушать дыхание, и активировал Сонар.

Мир вокруг исчез, сменившись привычной, объемной картиной внутреннего устройства человека. Я видел медленные, тяжелые удары сердца, вялую перистальтику кишечника.

Я пропустил свой мысленный взор сквозь ребра, погружаясь в легочную ткань. Левое легкое было чистым, ровно-розовым, его альвеолы спокойно расширялись и сжимались. А вот правое…

Фырк был прав.

Его нижняя доля выглядела иначе. Ткань здесь была уплотнена, отечна и пропитана жидкостью, словно губка, которую окунули в воду. Очаг воспаления пульсировал тусклым, багровым светом на фоне здоровой ткани. Картина была кристально ясной.

Я отключил Сонар и убрал руку.

— У вас бронхит, — сообщил я пациенту, откладывая бланк с направлением на УЗИ почек. — Никаких камней там и близко нет. Сейчас выпишу антибиотики, и через неделю будете как новенький.

Пока я выписывал рецепт, Фырк спрыгнул с полки и бесшумно устроился на краю моего стола, болтая лапками.

— Слушай, двуногий, а твоя медсестра, эта Яна… она на тебя как-то странно смотрит.

— Как это — странно? — мысленно ответил я, не отрываясь от заполнения бланка.

— Ну, знаешь… Влюбленными глазами. С обожанием, как на икону. Неужели не замечал?

Я искоса покосился на Яну. Она как раз сортировала карточки пациентов, но ее взгляд был украдкой направлен в мою сторону. Когда наши глаза встретились, она тут же густо покраснела и, смутившись, отвернулась, уронив стопку бумаг.

Вот только поклонниц на работе мне не хватало. Лишние проблемы, лишние сплетни.

— Да пусть смотрит, бедняжка. Мне-то что с того?

'Ну как же! — хихикнул Фырк. — А что, неплохо бы гарем завести! Одна у тебя уже есть — эта твоя Вероника. Вторая вот, Яна, уже на подходе. Может, еще кто подтянется, если постараешься…

— Не собираюсь я никакой гарем заводить, — мысленно отрезал я. — Мне и одних отношений вполне достаточно.

Чем спокойнее, тем лучше. Вероника… она все, что мне сейчас нужно. Красивая, умная, страстная, а главное — понимающая. С ней не нужно играть в игры. Чего еще желать?

В столовой, пахнущей кислой капустой и компотом, я встретил Славика. Уставший терапевт, увидев меня, тут же вскочил из-за своего столика и, схватив поднос, подсел ко мне. Вид у него был крайне взволнованный.

— Илья! Хорошо, что я тебя встретил! — выпалил он, едва опустившись на стул. — Ну что там? С моим испытанием? Шаповалов что-нибудь решил? Ты говорил с ним?

— Пока не знаю, Слава, — честно ответил я, отодвигая несъедобного вида котлету. — Я же только сегодня вернулся, сам видишь, какой аврал. Еще не успел с ним толком поговорить.

— Понимаю, — Славик заметно поник. — Просто… жду не дождусь. Жена уже всю плешь проела — когда, мол, тебя переведут, когда зарплата вырастет…

— Я поговорю с ним сегодня же. Обещаю узнать и сразу тебе сообщить, — заверил я его. — Терпение, Славик. В нашем деле без него никуда. Все будет хорошо.

— Надеюсь, — он тяжело вздохнул, без всякого аппетита ковыряя вилкой в тарелке. — Я очень на это надеюсь.

* * *

Зал заседаний Владимирского отделения Гильдии Целителей наконец опустел. Остались только двое — Магистр Аркадий Платонович Журавлев и его коллега, Алексей Петрович Воронцов.

— Ну что, коллега, — Журавлев с удовлетворением откинулся в своем массивном кресле. — Довольны результатом нашего небольшого спектакля?

— В целом да, — Воронцов налил себе стакан воды из графина. — Хотя должен признать, этот Разумовский — крепкий орешек. Не испугался, не прогнулся.

Они вели себя как равные, что со стороны могло бы показаться странным — формально Журавлев, как глава отделения, стоял на несколько ступеней выше.

Но оба знали, что это не так.

Оба они были винтиками в куда более сложной машине, подчиняясь одному и тому же человеку в столице и выполняя разные, но одинаково важные функции. Здесь они были партнерами.

— Я уже спустил официальную директиву в Муром, — сообщил Журавлев, барабаня пальцами по полированной поверхности стола. — Подмастерью Разумовскому категорически запрещено проведение самостоятельных оперативных вмешательств. Только в качестве ассистента и только под непосредственным контролем лекаря рангом не ниже Целителя третьего класса.

Воронцов задумчиво покачал головой.

— Боюсь, это не поможет. Он найдет способ обойти этот запрет. Придумает какую-нибудь «уникальную диагностическую процедуру» или «малоинвазивное вмешательство», которое не подпадает под определение операции. Он слишком умен и изворотлив.

— Посмотрим, — усмехнулся Журавлев. — Это не столько запрет, сколько проверка. У меня в Муроме есть свои люди. Они следят и за главврачом, и за всей администрацией больницы.

— И?

— И если Разумовский нарушит директиву, у нас будет официальный, железобетонный повод для более жестких мер. Вплоть до полного аннулирования лицензии. А если подчинится… что ж, значит, он не так уж и неуправляем. Значит, его можно контролировать.

— Хитро, — с неохотой признал Воронцов.

— Я не зря занимаю свой пост, Алексей Петрович, — Журавлев медленно поднялся. — Так что следите за развитием событий. И держите меня в курсе. Барон рано или поздно остынет, а вот Гильдия ничего не забывает.

* * *

После обеда, когда основной поток пациентов немного схлынул, и в кабинете воцарилась относительная тишина, раздался звонок. На экране высветился номер Мышкина.

— Илья? Рад слышать! Извини, что так и не смог встретиться, — голос следователя на том конце провода звучал уставшим, но полным довольного, хищного азарта. — Тут столько работы навалилось после вчерашних арестов, просто зашиваюсь!

— Понимаю. Как все прошло с Волковым и Сычевым?

— Отлично! Раскололись как орехи на второй час допроса! Мы раскрутили всю их схему. Волков и Сычев через сеть подставных лиц и доверчивых соседей сбывали просроченные и списанные лекарства. В деле, как мы и предполагали, оказались замешаны и ваш заведующий аптекой Лопухов, и заведующий скорой помощью Панкратов. Первый помогал со списанием, второй — с логистикой.

— Масштабно.

— Еще бы! Думаю, там еще несколько ниточек наверх потянется, в областную фармацевтическую гильдию. Детали расскажу при личной встрече, когда немного разгребусь. И, Илья, передай от меня огромное спасибо Кристине. Без нее, без ее смелости и тех фотографий, мы бы их еще полгода пасли. Умничка девочка!

— Обязательно передам.

— Ну всё, побежал работать. Удачи там, на передовой!

К концу дня мне наконец-то удалось выкроить время для разговора с Шаповаловым. Я нашел его в ординаторской. Он сидел один, склонившись над какими-то графиками дежурств, и вид у него был измотанный.

— А, Илья! — он поднял голову, и его уставшее лицо немного посветлело. — Как прошло во Владимире? Барон доволен?

— Более чем. Операция прошла успешно, сегодня утром его уже перевели из реанимации. Осложнений нет.

— Отлично! Я так и знал, что ты справишься! — он с удовольствием хлопнул ладонью по столу. — Ты прославил нашу скромную больницу на всю губернию!

И нажил себе могущественных врагов в Гильдии. Но об этом ему знать пока не обязательно.

— Игорь Степанович, — я решил ковать железо, пока горячо. — Помните, мы говорили о Славе Пархоменко? Он очень спрашивает про свой перевод. Вы что-нибудь решили?

Шаповалов хлопнул себя по лбу с такой силой, что я напрягся, как бы он не заработал сотрясение.

— Черт! Совсем забыл про него! С этой суматохой, арестами, эпидемией… все из головы вылетело!

— Он очень переживает.

— Понимаю, понимаю, — Шаповалов задумчиво потер подбородок. — Парень он вроде толковый. Но как его проверить? Не могу же я просто так, по твоему слову, взять и перевести фельдшера в хирургическое отделение! Меня же Кобрук съест!

— У меня есть идея, — сказал я.

— Какая?

— Дайте ему испытательный срок. Неофициально, разумеется. Пусть месяц поработает у нас вторым ассистентом на самых простых плановых операциях — грыжи, аппендициты. Будет держать крючки, подавать инструменты, учиться шить. Посмотрим, как он себя покажет, как у него руки стоят. Если справится — оформим перевод. Если нет — вернется в свою терапию, без обид.

— Хм, испытательный срок… — Шаповалов задумчиво посмотрел в потолок. — Неплохо. Очень неплохо. Разумно. И Кобрук не подкопается — производственная необходимость, усиление бригады на время аврала. Ладно, Разумовский, убедил. Так и сделаем! Завтра же вызову этого твоего Славика и обрадую.

* * *

Анна Витальевна Кобрук устало массировала виски. День выдался кошмарным — хаос в приемном покое, дыры в штатном расписании после арестов, и все это на фоне нарастающей эпидемии.

— Анна Витальевна, — секретарь Ниночка робко заглянула в кабинет. — К вам приехали. Из Владимира. Говорят, по вашему запросу через следователя Мышкина.

Кобрук встрепенулась. Наконец-то! Подкрепление!

— Запускай!

В кабинет вошли трое — два мужчины и женщина, все в дорогой, но слегка помятой дорожной одежде.

— Добрый день, — представился старший, крепкий мужчина лет сорока. — Мы из Владимирской центральной больницы. Прибыли на усиление по распоряжению Гильдии.

— Отлично! — Кобрук почти просияла. — Слава богу! Нам как раз не хватает рук в первичке, на приеме пациентов со «стекляшкой».

Радость ее длилась недолго.

— Боюсь, тут небольшое недоразумение, — вежливо, но твердо поправил ее приезжий. — Мы специалисты узкого профиля. Невролог, хирург и педиатр. Согласно распоряжению, мы должны работать исключительно в профильных отделениях для обмена опытом.

Идиоты! Мне нужны солдаты в окопы первички, а они присылают мне генералов, которые будут рассматривать плановые случаи, пока мы тут тонем в «стекляшке»!

— Но мне нужны люди на прием! — возмутилась Кобрук. — У нас эпидемия!

— Сожалею, госпожа главврач, но у нас четкие инструкции, — развел руками мужчина. — Только профильная работа.

Кобрук поняла — это были их условия, чтобы вообще согласиться ехать в эту дыру. Выбора у нее не было.

— Хорошо, — она тяжело вздохнула. — Распределю вас по отделениям.

Хирург, молодой мужчина с живыми, внимательными глазами, который до этого молчал, вдруг шагнул вперед.

— Прошу прощения, а не подскажете, в каком отделении работает лекарь Илья Разумовский?

Кобрук напряглась.

— В хирургии, разумеется. А в чем дело?

— Я бы хотел попасть на подмогу именно к нему, если это возможно. Кто у него заведующий?

— Почему именно к нему? — насторожилась Кобрук.

Так… это не просто слухи. Это целенаправленный интерес. Зачем владимирскому хирургу понадобился мой Подмастерье? Это не любопытство. Это разведка.

— Ну как же! — глаза хирурга загорелись неподдельным, фанатичным восторгом. — Он же легенда! Вся Владимирская больница только о нем и говорит! Случай с племянницей магистра Воронцова, операция барона фон Штальберга… Говорят, он творит настоящие чудеса! Я бы очень хотел посмотреть как он работает!

Кобрук нахмурилась. Ей определенно не понравился этот восторженный ответ. Слишком много внимания к одному человеку — это всегда проблемы.

* * *

Следующие несколько пациентов были как под копирку. Мужчины, женщины, старики — все жаловались на одно и то же: слабость, ломота, температура.

«Стекляшка» косила Муром без разбора. Я работал на автомате, выписывая стандартные протоколы лечения и отправляя людей домой. Рутина, от которой начинало сводить скулы.

— Следующий! — крикнула Яна.

Дверь открылась, и в кабинет медленно, почти шаркающей походкой, вошел мужчина лет пятидесяти. Он был из тех, кого называют «косая сажень в плечах» — бывший военный, судя по выправке, которую не смогла скрыть даже болезнь. Но сейчас эти плечи, которые, казалось, могли бы вышибать двери, были бессильно опущены.

— Проходите, присаживайтесь, — сказал я. — На что жалуемся?

— Да вот, господин лекарь, что-то я совсем расклеился, — его голос был глухим, а речь — медленной, заторможенной. — Слабость, как будто ватный стал. Все говорят — «стекляшка», наверное, она…

Еще один. «Стекляшка» стала универсальным объяснением любого недомогания. Удобная отговорка и для пациентов, и для лекарей, которым лень копать глубже. Но все же, вид у него был нехороший.

— Что еще беспокоит? Температура есть?

— Да вроде есть… — он неопределенно махнул рукой. — Меня постоянно знобит. И в голове туман, соображаю плохо.

Я начал стандартный осмотр. Послушал легкие — чисто. Сердце — тоны глухие, ритм редкий, около пятидесяти ударов в минуту. Брадикардия. Уже интересно.

— Разденьтесь, пожалуйста, до пояса.

Когда он снял рубашку, я приложил стетоскоп к его груди и тут же нахмурился. Странно. Он жалуется на озноб и температуру, но кожа была ледяной. Не просто прохладной, а неестественно холодной, как у человека, который долго пролежал на морозе. И сухой, как пергамент. При лихорадке она должна быть горячей и влажной.

— Яна, измерьте-ка температуру.

Медсестра поднесла к его лбу магический термометр, который тут же пискнул. Она посмотрела на цифры и с удивлением протянула его мне. 35,4°C.

Гипотермия. Не жар. Значит, «озноб» — это не признак подъема температуры, а отчаянная, судорожная попытка организма согреться. Вся картина только что перевернулась с ног на голову. Это не инфекция. Это что-то системное.

Я взял неврологический молоточек и проверил коленный рефлекс. Нога дернулась, но как-то вяло, лениво. Замедленная фаза релаксации. Классический признак… тяжелого гипотиреоза? Возможно. Но чтобы в такой запущенной, терминальной стадии… Крайне редко.

— Встаньте, пожалуйста, с кушетки. Хочу проверить, как вы ходите.

Он медленно, с видимым усилием, начал подниматься. Его движения были такими, словно он двигался в густом киселе, как в замедленной съемке. Он встал, сделал один нетвердый шаг… и вдруг застыл на месте, как будто превратился в статую.

Его мышцы свело, но это была не судорога. Они просто напряглись и отказались расслабляться, сковав его в неестественной позе.

Глава 18

— А-а-а! — Яна издала короткий, испуганный вскрик, отшатнувшись к стене. — Леонид, что с вами? Припадок? Эпилепсия?

Нет, милая, это не припадок. Это куда интереснее.

Гипотермия, заторможенность, замедленные рефлексы, а теперь — миотония, мышечное оцепенение. Это предвестник полного метаболического коллапса.

Он не просто болен. Он умирает прямо здесь и сейчас, на моих глазах.

— Спокойно! — мой голос прозвучал резко и властно, разрезая сонную тишину кабинета. — Не трогайте его! Его сейчас самостоятельно «отпустит».

Миотонический спазм — мышцы не могут расслабиться после активного сокращения.

Это классический признак. Признак того, что его щитовидная железа почти полностью отказала. Весь его организм остался без топлива и перешел в режим глубокой спячки. И этот мышечный спазм — верный знак того, что он находится на грани комы.

Я аккуратно, но крепко подхватил Леонида под руки, не давая ему упасть, и помог снова опуститься на кушетку. Через несколько мучительно долгих секунд его напряженные, как камень, мышцы действительно начали медленно расслабляться, и он тяжело обмяк.

— Ого! — Фырк, который дремал у меня на плече, тут же высунул свою любопытную морду. — Это еще что за фокус? Он что, в статую превращается?

— Микседема, дружище, — мысленно ответил я. — Предвестник комы. И если мы немедленно не начнем действовать, он из нее уже не выйдет.

— Яна! — я повернулся к побледневшей медсестре. Она уже не паниковала, а смотрела на меня с привычным ожиданием приказа. — Готовьте каталку! Срочная госпитализация в терапевтическое отделение, сразу в палату интенсивного наблюдения!

— Какой диагноз при поступлении? — деловито спросила она, уже направляясь к выходу.

— Микседематозная кома под вопросом. И поторопись. У нас очень мало времени.

Я лично катил каталку с Леонидом в терапевтическое отделение. Медлить было нельзя, каждая минута была на счету. Яна бежала рядом, на ходу внося данные в электронную карту.

В коридоре отделения мы столкнулись с дежурным лекарем — молодым человеком в идеально отглаженном халате и с самодовольной ухмылкой, которую он, кажется, никогда не снимал.

Виталий Прилипало. Старый знакомый.

Фырк после нашей первой встречи дал ему исчерпывающую характеристику, и с тех пор мое мнение о нем не изменилось.

— О, Подмастерье Разумовский! Какими судьбами? — он оперся плечом о стену, преграждая нам путь и с ленивым интересом разглядывая нашего пациента. — Что, опять нашли какой-нибудь редкий синдром, который не описан в учебниках? Ставите диагнозы не по рангу?

Вот же прилипала по фамилии и по сути.

Мелкий карьерист, чьи амбиции значительно превышали его знания. Он видел во мне не коллегу, а угрозу, выскочку, который нарушает привычный и понятный ему порядок вещей.

Ничему его жизнь не учит.

— У пациента все признаки тяжелейшего гипотиреоза, — проигнорировал я его выпад, останавливая каталку. — Состояние прекоматозное. Нам нужен срочный, CITO, анализ на гормоны щитовидной железы — ТТГ и свободный Т-четыре. И начинать гормонозаместительную терапию нужно немедленно.

Прилипало скептически хмыкнул, демонстративно заглядывая в планшет, который держала Яна. От чего даже Яна морщилась.

— Я ценю вашу незаурядную эрудицию, Подмастерье. Но анализ на гормоны — это, как вам должно быть известно, дорогостоящее исследование. Оно не входит в базовый страховой полис. Для его проведения нужны очень веские основания. К тому же пациент в чувствах. Откуда тут взяться коме?

Он повернулся к пациенту, который безучастно смотрел в потолок.

— Леонид Павлович, вы ведь меня слышите? Вы в коме?

— Н-нет… — с трудом прошелестел пациент.

— Вот видите, Разумовский! — Прилипало победно посмотрел на меня. — Пациент не в коме. А вы раньше времени панику поднимаете. Нужны веские основания, а лучше — официальное заключение штатного эндокринолога.

— Так вызовите эндокринолога! — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Этот идиот только что издевательски опросил умирающего человека, чтобы доказать свою правоту.

— С удовольствием бы, но, увы, — Прилипало развел руками, и на его лице отразилось плохо скрываемое злорадство, — наша уважаемая Тамара Аркадьевна в заслуженном отпуске на две недели. Где-то на южных морях. Так что, как видите, никак.

Он явно наслаждался моментом. Наслаждался своей маленькой властью, возможностью поставить на место «гения-самоучку», о котором гудела вся больница.

— А до тех пор, — продолжил он, принимая важный вид, — будем вести пациента согласно утвержденным протоколам. Как больного с энцефалопатией неясного генеза. Стандартная схема — дезинтоксикация, КТ головного мозга для исключения инсульта или опухоли, токсикологический скрининг…

— Идиот! Клинический идиот! — взвился у меня в голове Фырк, который уже успел выскочить из кармана и теперь невидимо сидел на плече Прилипало. — Пока они будут искать в его башке несуществующую опухоль и промывать его от несуществующих ядов, он просто остынет и помрет! Двуногий, сделай что-нибудь!

Я смотрел на самодовольное лицо Прилипало и понимал, что спорить с ним бесполезно. Он не слышал доводов логики. Он слышал только шелест инструкций и голос собственного уязвленного эго. А время уходило.

Спорить с этим самодовольным идиотом было все равно что объяснять слепому разницу между оттенками красного. Бессмысленно и контрпродуктивно. Он будет цепляться за свои дурацкие протоколы до тех пор, пока пациент не умрет, а потом разведет руками и скажет: «Мы сделали все, что могли».

Нужно было действовать жестче.

Я развернулся и, оставив Прилипало наслаждаться своей минутой славы, быстрым шагом направился в ординаторскую хирургии. Если не работает логика, нужно применить силу. Административную. Мне нужна была поддержка Шаповалова.

— Игорь Степанович, у меня экстренная ситуация! — я ворвался в кабинет без стука.

— Разумовский? — он удивленно поднял голову от каких-то бумаг. — Ты же, вроде, должен быть в первичке, спасать город от «стекляшки»! Что стряслось?

— Тут особый случай, — я кратко, в двух словах, изложил ему всю историю: апатичный пациент, гипотермия, миотонический спазм, диагноз «микседематозная кома» и упрямство дежурного терапевта, который отказывается проводить жизненно важный анализ. — Прошу освободить меня от дальнейшего приема. Мне нужно лично проследить за этим пациентом.

Шаповалов слушал, нахмурившись. Его реакция была не такой, как я ожидал.

— Погоди, Илья. Это же терапевтический больной, — сказал он, откладывая ручку. — Там есть свои лекари. Они сами разберутся. Не лезь не в свою епархию.

— Как же, справятся! — не сдержался я. — Там дежурит Прилипало! Он собирается делать ему КТ мозга, пока у пациента отказывает щитовидка!

— Прилипало, конечно, тот еще фрукт, — поморщился Шаповалов. — Но он действует по инструкции. И формально он прав. А ты — хирург.

Бюрократы! Бездушные, упертые бюрократы!

Даже он, Шаповалов, который видел, на что я способен, в первую очередь думает о субординации и разделении полномочий. Для них протоколы и правила были важнее человеческой жизни, которая угасала прямо сейчас, в соседнем отделении.

Я понял, что и здесь поддержки не найду. Не сказав больше ни слова, я развернулся и вышел из его кабинета.

Пока я почти бегом шел обратно в терапию, лихорадочно соображая, что делать дальше? — я чуть не сбил с ног растерянную женщину лет пятидесяти. Она стояла посреди коридора, испуганно озираясь по сторонам.

— Простите, вы не подскажете, где здесь терапевтическое отделение? — спросила она дрожащим голосом.

— Я как раз туда иду, — ответил я, сбавляя шаг. — Пойдемте со мной. Как вас зовут?

— Елена Сергеевна. Я… я жена Леонида Муромцева. Ждала его на улице. Зашла внутрь, а на регистратуре сказали, что его госпитализировали. Что с ним? Это серьезно?

Жена. Вот оно. Отлично!

Именно то, что мне было нужно! Не просто родственница. Ключ к решению проблемы. Мой главный, и абсолютно законный, рычаг давления на этих идиотов в белых халатах.

Я замедлил шаг, чтобы идти вровень с ней. Время еще было. Пока Прилипало назначит КТ, пока найдут свободную каталку, пока довезут до рентген-кабинета… У меня было минут двадцать, чтобы собрать доказательную базу.

Я начал тот самый детальный допрос, который так любил в прошлой жизни — методичный, пошаговый поиск мелких, косвенных улик, из которых, как из мозаики, складывается единственно верная картина.

— Елена Сергеевна, скажите, ваш муж в последнее время не жаловался на выпадение волос? Может, на бровях или ресницах?

— Да! Откуда вы знаете? — она посмотрела на меня с изумлением. — Вся подушка по утрам в волосах! И брови как будто поредели, я еще удивлялась.

— А голос у него не изменился? Не стал более низким, грубым, сиплым?

— Стал! — она всплеснула руками. — Точно! Я еще думала — простыл, наверное, или от курева. Но простуды-то не было, а курить он бросил еще год назад…

Точно в цель!

Отек голосовых связок. Классический, почти хрестоматийный симптом, который 99% лекарей списали бы на ларингит.

— Запоры были? Отеки на лице по утрам, особенно под глазами? Такие, плотные, которые не проходят в течение дня?

— И запоры, и отеки! — ее голос дрогнул от подступающих слез. — Господин лекарь, что с ним? Это что-то страшное?

— Еще один, последний вопрос. У него старые анализы крови случайно не сохранились? Может, липидограмму делали когда-нибудь, холестерин проверяли?

Она, всхлипывая, полезла в свою объемную дамскую сумочку и после недолгих поисков извлекла оттуда потрепанную амбулаторную карту.

— Вот, всегда с собой ношу в больницу. Он же у меня сердечник, на учете стоит…

Я взял у нее карту и начал быстро, на ходу, пролистывать страницы, выхватывая взглядом ключевые цифры.

Так, вот оно. Липидный профиль за последние три года. Прогрессирующий, неуклонный рост холестерина, несмотря на прием статинов.

Пульс на всех кардиограммах стабильно редкий — сорок пять, пятьдесят ударов в минуту. «Брадикардия, сердце спортсмена», — написал какой-то умник-терапевт полгода назад. Хронические запоры в анамнезе последние два года.

Все сходилось.

Это была не просто гипотеза. Это был доказанный факт. И теперь у меня на руках были все козыри, чтобы раздавить самодовольство и бюрократическую тупость Прилипало.

* * *

Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе делал свой плановый обход.

Он устал.

День выдался тяжелым — нескончаемый поток пациентов со «стекляшкой», паника в коридорах, кадровые дыры после утренних арестов. Он вошел в палату, на ходу просматривая лист назначений.

— О, новенький? — он кивнул на кровать у окна, где лежал крупный, отечный мужчина. — Кто такой, Виталий?

— А, это «подарок» от нашего гения Разумовского, — с пренебрежительной усмешкой ответил Прилипало, дежуривший в палате. — С первички привез. Опять ему всякие редкие болезни мерещатся. Все пытается себе репутацию заработать, выслужиться перед начальством.

Гогиберидзе внутренне хмыкнул.

Да, этот Разумовский… Талантлив, несомненно, но слишком уж лезет на рожон, пытается прыгнуть выше головы. Вечно ищет экзотику там, где, скорее всего, обычная инфекция или старческий маразм.

— И что с ним, по мнению нашего гения? — саркастически поинтересовался Гогиберидзе.

— Микседематозная кома! — Прилипало едва не рассмеялся. — Вы представляете, Георгий Давидович? Терминальный гипотиреоз! Да я за всю свою практику такого ни разу вживую не видел, только в старых учебниках читал. Он списал все на замедленные рефлексы и холодную кожу…

Прилипало подошел к кровати и с видом опытного диагноста продолжил:

— Я его осмотрел. Ну да, мужик заторможенный, бледный, отечный. В анамнезе — брадикардия, ну так он бывший военный, крепкий, «спортивное сердце» — обычное дело. Кожа холодная — так у него шок неясного генеза, вот и периферический спазм сосудов. Гипотермия? Наш электронный термометр часто барахлит, вы же знаете. Ничего специфического, что указывало бы на эндокринную патологию.

Гогиберидзе подошел к пациенту.

Он тоже видел лишь набор разрозненных, неспецифических симптомов. Его мозг опытного, но консервативного врача, привыкшего к стандартным случаям, шел по давно проторенной дорожке.

Действительно, похоже на острую энцефалопатию.

Скорее всего, токсического или метаболического генеза. Разумовский просто притянул за уши редкий, книжный диагноз к общей неспецифической картине. Классическая ошибка молодого, амбициозного лекаря — искать зебру в стаде лошадей.

— Господа лекари… — раздался с кровати слабый, полный надежды шепот. — А может… тот молодой лекарь… он прав?.. Мне действительно очень холодно…

— Не переживайте, Леонид Павлович, — снисходительно похлопал его по плечу Прилипало. — Он у нас специалист особый, одаренный. Любит редкие, красивые диагнозы. Мы вас обследуем как следует. Скорее всего, у вас просто тяжелая интоксикация на фоне какой-то скрытой инфекции. Завтра утром сделаем КТ головного мозга, сдадим все анализы, все будет ясно.

Гогиберидзе согласно кивнул.

— Да, Виталий, действуйте по стандартному протоколу. КТ, анализы на токсины. А с комой Разумовского разберемся завтра.

* * *

Вооруженный неопровержимыми уликами, я почти бегом ворвался в палату интенсивного наблюдения. Там уже собрался импровизированный консилиум — сам Виталий Прилипало, заведующий терапевтическим отделением Георгий Давидович Гогиберидзе, грузный мужчина с пышными седыми усами, и пара медсестер.

Леонид лежал под капельницей с обычным физраствором, такой же бледный и заторможенный.

Когда я входил, я краем глаза заметил в коридоре главврача Кобрук в сопровождении неизвестной мне троицы, которую она, похоже, водила экскурсией по больнице. Но сейчас мне было не до них.

— Георгий Давидович! — я подошел прямо к заведующему, протягивая ему амбулаторную карту. — Вот история болезни пациента за последние три года. Смотрите сами: прогрессирующий, необъяснимый рост холестерина, который не берет никакая диета. Постоянная, стойкая брадикардия, которую ваши лекари списывали на «сердце спортсмена». Хронические запоры, отеки. А теперь — гипотермия, миотонический спазм, заторможенность. Сложите все это вместе! Это же классическая, хрестоматийная картина развития микседемы!

— Подмастерье, не нужно учить Мастера-целителя медицине! — тут же встрял Прилипало, пытаясь защитить честь мундира.

— Ему не КТ мозга сейчас нужно делать, а ввести одну ампулу тироксина! — я полностью игнорировал его, обращаясь только к Гогиберидзе, как к единственному человеку здесь, способному принимать решения. — Если мы прямо сейчас не возьмем кровь на гормоны и не начнем заместительную терапию, он умрет у вас в отделении в ближайшие сутки! И в протоколе вскрытия будет написано «смерть от недиагностированной микседематозной комы»!

— Пожалуйста, послушайте его! — взмолилась жена Леонида, которая вошла следом за мной и теперь стояла у двери, сжимая в руках платок. — Он же знает, о чем говорит! Он все мои ответы угадал!

— Давай, двуногий! — азартно подбадривал Фырк, который уже сидел у меня на плече. — Дожми этих тупиц в белых халатах!

Гогиберидзе молча, с непроницаемым лицом, листал потертую амбулаторную карту. Его густые усы подрагивали. Было видно, что мои аргументы и цифры в карте произвели на него впечатление. Но на его лице боролись здравый смысл и страх перед нарушением инструкций.

— Разумовский, — наконец произнес он, закрывая карту. — Это все, конечно, очень убедительно. Не спорю, ваша теория выглядит чертовски логичной. Но это все косвенные признаки. А пока я не получу официальное заключение профильного специалиста, то есть эндокринолога, я не имею права назначать гормональную терапию вслепую. Это будет грубейшим нарушением протокола…

— Мастер-целитель! Георгий Давидович! — вдруг закричала одна из медсестер, указывая на монитор. — Быстрее! Он не дышит!

Мы все бросились к кровати.

Леонид лежал абсолютно неподвижно, его грудная клетка застыла. На мониторе, где до этого была плавная кривая дыхания, теперь тянулась идеально прямая линия.

Пульс упал до тридцати ударов в минуту. Давление — восемьдесят на сорок и продолжало падать.

Микседематозная кома с угнетением дыхательного центра. Мозг, лишенный гормонов щитовидной железы, просто отключил функцию дыхания, как отключают ненужный, энергозатратный прибор.

Прилипало и медсестры запаниковали. Началась стандартная, рефлекторная реанимационная суета — кто-то схватил мешок Амбу и прижал маску к лицу пациента, кто-то уже готовил ларингоскоп для интубации.

— Идиоты! — взвился у меня в голове Фырк. — Они лечат следствие! Пока они будут пихать ему в глотку трубку, его сердце остановится! Причина не в легких, а в голове!

Я рванул к большому красному реанимационному шкафу, рывком распахнул дверцу. Так, адреналин, атропин, лидокаин… это все не то.

Где же… Вот! В самом дальнем углу, почти завалившаяся за другие коробки, нашлась пыльная упаковка с надписью «L-тироксин для инъекций».

— У нас нет времени ждать эндокринолога! — я повернулся к Гогиберидзе, сжимая в руке спасительную ампулу. — Или я ввожу ему это прямо сейчас, или через пять минут его мозг умрет от гипоксии! Выбор за вами, Мастер! Разрешаете⁈

Глава 19

Заведующий смотрел то на умирающего пациента, то на бесполезную суету персонала, то на меня. Я видел, как в его глазах борются животный страх за пациента и парализующий страх нарушить протокол, сделать что-то «не по правилам».

Давай же! Решайся, старый бюрократ!

— Делайте! — наконец выдавил он сквозь зубы. — Под мою личную ответственность!

Я мгновенно отломил кончик ампулы, набрал прозрачную жидкость в шприц и ввел весь объем в порт центрального венозного катетера. Теперь оставалось только ждать.

В палате повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомонитора и ритмичным шипением мешка Амбу, которым продолжала работать медсестра.

Минута… Цифры на мониторе застыли на критических отметках, не желая двигаться ни вверх, ни вниз.

Две минуты…

И вдруг — слабый, едва заметный, но абсолютно самостоятельный вдох! Грудная клетка пациента едва заметно дрогнула и поднялась. За ним второй, уже глубже.

Давление на мониторе поползло вверх — восемьдесят пять… девяносто… Пульс начал выравниваться — сорок… пятьдесят…

— Получилось! — сдавленно выдохнула медсестра, отнимая мешок Амбу от лица пациента.

— Конечно, получилось, — самодовольно фыркнул у меня в голове Фырк. — Мой двуногий гений! Хоть и слишком скромный.

В наступившей тишине раздались тихие, жидкие аплодисменты.

Я обернулся. В дверях палаты, наблюдая за всей этой сценой, стояла главврач Кобрук и та самая троица лекарей.

Один из них — высокий мужчина лет тридцати пяти с умными, внимательными глазами — отделился от группы и подошел ко мне, протягивая руку.

— Блестяще! Просто блестяще! Рад познакомиться — Виктор Альбертович Крылов, хирург. Меня прислали из Владимира на усиление. Согласно распоряжению, в ближайшие две недели я должен работать в качестве вашего ассистента.

Интересно.

Совпадение? Или Гильдия прислала своего наблюдателя, чтобы держать меня под контролем? Вот я прямо так и чувствовал фальшь в его словах.

— Держи ухо востро с этим, — тут же предупредил Фырк, который уже снова сидел у меня в кармане. — Что-то мне его слишком восторженная рожа не нравится.

А я вслух сказал, пожимая протянутую руку:

— Илья Разумовский. Добро пожаловать в наш дурдом.

Я вышел из терапевтического отделения, все еще мысленно прокручивая в голове детали спасения Муромцева. Адреналин, бурливший в крови во время реанимации, постепенно отпускал, сменяясь глубокой, свинцовой усталостью.

— Разумовский! Подождите!

Я обернулся.

Главврач Анна Витальевна Кобрук догоняла меня по гулкому коридору быстрым, почти мужским шагом. Ее лицо, как всегда, было серьезным и деловым, но сегодня в ее взгляде я уловил что-то новое, чего не было раньше.

— Зайдите ко мне в кабинет. Нужно поговорить.

Ну вот, началось. Разбор полетов.

Либо выговор за самоуправство, нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов и применение незарегистрированных целительских практик. Либо… либо что-то другое. С ней никогда не угадаешь.

В просторном кабинете главврача царила привычная атмосфера строгого, почти стерильного порядка. Кобрук обошла свой огромный стол и села в массивное кожаное кресло, жестом предложив мне устроиться напротив.

— Во-первых, — начала она без всяких предисловий, сцепив тонкие пальцы в замок. — Это была впечатляющая работа. Поставить диагноз микседематозной комы по одним лишь косвенным признакам, да еще и в условиях, когда все вокруг были уверены в банальной инфекции, — это высший пилотаж. Вы спасли человеку не только жизнь, но и репутацию всей больницы.

— Спасибо, Анна Витальевна. Я просто делал свою работу.

— Во-вторых, — ее тон стал жестче, а взгляд — острее. — Держитесь подальше от этого жизнерадостного товарища, Крылова. Да, формально он прислан из Владимира на усиление по нашему же запросу. Но у меня стойкое, почти физическое ощущение, что его главная задача здесь — не помогать, а следить. За вами, за мной, за всей больницей.

— Ого! — Фырк, который до этого дремал у меня в кармане, тут же высунул свой любопытный нос. — А начальница-то наша не дура! Сразу раскусила этого шпиона!

— Благодарю за предупреждение, — спокойно кивнул.

Похоже не только я чувствовал фальшивую доброжелательность хирурга из Владимира. Хотя ничего другого, я в общем-то, и не ожидал.

После истории с бароном и моего прямого столкновения с верхушкой владимирской Гильдии они не могли не прислать своего «наблюдателя». Наивно было бы полагать иначе.

Но то, что Кобрук говорит мне об этом прямо, без обиняков… это меняет дело. Она больше не видит во мне неуправляемую проблему. Она видит во мне союзника против общей, внешней угрозы.

Она сильный и опасный игрок, и ее поддержка в этой подковерной борьбе многого стоит.

— Будьте осторожны, Илья, — добавила она, и ее голос стал тише. — У меня очень плохое предчувствие насчет всего этого.

Она впервые назвала меня по имени. Не «Разумовский», не «Подмастерье», а «Илья». Это был знак. Знак того, что лед между нами окончательно треснул.

Выйдя из кабинета главврача, я направился в хирургическое отделение. Адреналин от спасения Муромцева и напряжение от разговора с Кобрук постепенно уходили, оставляя после себя привычную, ровную усталость. Нужно было проверить своих пациентов и наших ординаторов.

На сестринском посту, склонившись над журналом, сидела Кристина. Услышав мои шаги, она подняла голову и вздрогнула, словно пойманная на чем-то предосудительном. Потом на ее лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

— Привет, — сказал я, подходя ближе. — Как ты?

— Нормально, — она нервно поправила выбившуюся из прически прядь волос. — Илья, я хотела поблагодарить. За все. Если бы не ты и не следователь Мышкин…

— Как все прошло с арестом? — я прервал ее, давая понять, что благодарности излишни. Мне нужно было знать, насколько сильно ее это травмировало.

Ее лицо помрачнело, а в глазах снова мелькнул отголосок пережитого ужаса.

— Страшно было. Очень страшно. Все пошло не по плану, Илья! Они вернулись раньше пьяные! А потом трезвые все поняли! Дядя Федор… он все понял. Оказывается я не так положила тетрадь на место. Свои собственные носки найти не может никогда… А тетрадь он запомнил, блин! Он приказал Сычеву схватить меня. Мне пришлось импровизировать, рисковать, чтобы просто вырваться… — она передернула плечами, обхватив себя руками, словно ей стало холодно. — Страшно было, но я взяла себя в руки, и если бы Мышкин на минуту позже приехал… Не знаю, что бы он со мной сделал.

Я слушал ее, и мой мозг анализировал произошедшее. План действительно пошел не так, как задумывалось. Но результат был достигнут.

Опасного в этом ничего не было. Волков бы не стал причинять ей вреда. Немного припугнул бы и все.

Я сталкивался с такими людьми. Он из себя скорее строил злобного и строгого. А внутри был пугливым щенком, который так дрожал за тетрадку, что все время клал ее на одно и тоже место, как будто боялся сам сдвинуть ее хоть на миллиметр. Боялся лишний раз к ней дотрагиваться.

— Но все закончилось хорошо, — сказал я ровным, констатирующим тоном. Это было признание ее заслуги. Она выстояла и победила.

— Да, — Кристина опустила глаза, разглядывая свои ногти. — Знаешь, мне все равно стыдно. Он же родной дядя, единственный, кто у меня остался. А я… я его предала.

— Ты поступила правильно, — твердо сказал я. — Он торговал просроченными, опасными лекарствами. Из-за таких, как он, люди страдают и умирают. Твой дядя — преступник, а не жертва. Ты должна это понимать.

— Я понимаю! — в ее голосе неожиданно прорвалась злая, яростная нотка. — Потому и злюсь на него! Как он мог? Столько лет врать мне в лицо, притворяться хорошим, а самому травить людей! И на меня еще руку поднять хотел! На родную племянницу!

Мимо нас по коридору, семеня и озираясь по сторонам, прошла медсестра Галина Петровна — наша местная «радиостанция», главный источник всех больничных слухов.

Та, что в прошлый раз увидела, тот каверзный момент.

Обычно она бы непременно остановилась, начала бы расспрашивать, сочувствовать, выуживать подробности. Но сейчас она лишь бросила на нас быстрый, испуганный взгляд и, ускорив шаг, прошмыгнула мимо.

Галка-болталка притихла после того раза. Все поняла.

Да и видимо, аресты такого уровня, да еще и заведующих, по-настояшему шокировали всю больницу. Атмосфера изменилась. Теперь каждый боялся сказать лишнее слово.

— О, какая компания! — из-за угла, с широкой, обезоруживающей улыбкой, появился Артем. — Илья! Кристина! Приветствую! Как дела, как настроение?

— Привет, Артем, — Кристина, кажется, была даже рада его появлению, которое разрядило нашу напряженную беседу. Она выдавила из себя вполне естественную улыбку. — Ладно, Илья, мне пора на пост. Спасибо за разговор.

Она кивнула нам обоим и быстро ушла. Артем проводил ее долгим, откровенно заинтересованным взглядом.

— Что за знойная штучка? — спросил он, когда она скрылась за поворотом. — Не знал, что у нас в хирургии такие красотки работают! Надо же, каждый день хожу, а не замечал.

Простой, как три рубля. Что видит, то и говорит. В этом его прелесть.

— Хорошая девушка, — ответил я. — Если ты свободен, рекомендую познакомиться поближе.

— А сам чего? — он хитро подмигнул. — Не заинтересован?

— А сам уже встречаюсь, и пока меня все устраивает.

— Правильно! — тут же раздался у меня в голове одобрительный голос Фырка. — Нечего разных зводить! Одной женщины вполне достаточно для полноценной головной боли! По крайней мере пока не встретишь кого-то достойного.

— От Вероники у меня голова не болит, — мысленно усмехнулся я.

— Ладно, к делу, — Артем мгновенно посерьезнел, переключаясь с личного на рабочее. — У меня тут пациент на плановую операцию намечается. Желчный пузырь, ничего сложного. Оперировать будет наш старик Некрасов, но я, если честно, немного за него переживаю.

Некрасов. Слышал о нем. Старая школа. Руки уже не те, тремор, но самомнение — как у Грандмагистра. Операция с ним — это всегда риск.

— И я хочу попросить Кобрук, чтобы ты ему ассистировал, — продолжил Артем. — В качестве «обмена опытом» со старыми специалистами. Понял, да? Не старшими, а старыми. Так сказать, для усиления бригады. Поможешь? Я буду спокойнее, если рядом с ним будет твоя голова и твои руки.

— Если Анна Витальевна даст добро — без проблем.

— Отлично! — Артем с силой хлопнул меня по плечу. — Я тогда побежал к ней договариваться, пока она не ушла!

С этими словами он энергично зашагал в сторону административного крыла, оставив меня одного посреди гулкого коридора.

В ординаторской я застал интересную картину. Шаповалов, закинув ноги на стол, листал какой-то медицинский журнал, а напротив него в кресле сидел Виктор Крылов, тот самый хирург из Владимира.

Судя по всему, они вели светскую, ни к чему не обязывающую беседу. Увидев меня, приезжий специалист тут же оживился и вскочил со своего места.

— А вот и сам маэстро! Илья Григорьевич! — его голос сочился преувеличенным, почти театральным восторгом. — Игорь Степанович, я как раз просил определить меня в пару с нашим гением! Хочу, так сказать, лично поучиться у легенды!

Ага, «поучиться». И заодно доложить в Гильдию о каждом моем шаге, о каждом нестандартном решении, о каждом нарушении протокола. Шпион, приставленный для сбора компромата.

Наивно думать, что я в это поверю.

— Благодарю за столь высокую оценку, коллега, — сухо ответил я, проходя к своему столу и демонстративно начиная разбирать бумаги. — Но боюсь, я не смогу вам помочь. Я предпочитаю работать со своей, уже слаженной командой.

— Но позвольте! — он сделал шаг в мою сторону. — Обмен опытом — это же официальное распоряжение Гильдии!

— Илья сам решит, с кем ему удобнее работать, — неожиданно отрезал Шаповалов, даже не оторвавшись от своего журнала. — У нас в отделении так принято. Главное — результат, а не формальности.

Крылов замер на полуслове. Он явно не ожидал такого отпора от заведующего. Он бросил на Шаповалова быстрый, злой взгляд, поджал свои тонкие губы, но спорить не стал. Понял, что атака с этого фланга провалилась.

— Не нравится мне этот тип, — проворчал у меня в голове Фырк, когда мы остались одни после того, как Крылов, сославшись на срочные дела, выскользнул из ординаторской. — Слишком уж он слащавый. И аура у него лживая, как у барыги на рынке.

— Тебе вообще никто не нравится. Кроме меня, — мысленно напомнил я ему.

— Это да. Но этот особенно противный!

— Здесь я с тобой, пожалуй, полностью согласен.

Вечером мы с Вероникой гуляли по старинному городскому парку. Свежий воздух после душного больничного дня был свеж и прозрачен, а птицы, не обращая внимания на редких прохожих, заливались такими сложными трелями, словно соревновались в вокальном мастерстве перед невидимым жюри.

— Рассказывай, как прошел твой первый день после возвращения? — Вероника взяла меня под руку, и ее пальцы уютно переплелись с моими.

— Спас одного пациента от неминуемой микседематозной комы, вдребезги разругался с половиной терапевтического отделения, получил завуалированное предупреждение о слежке от главврача… В общем, обычный, ничем не примечательный день, — я пожал плечами.

— Ты невозможный! — она рассмеялась, и этот смех, звонкий и искренний, показался мне лучшей музыкой на свете. — Только ты можешь говорить о спасении человеческой жизни и больничных интригах так, будто рассказываешь о походе за хлебом!

Мы дошли до небольшого ресторанчика на берегу пруда. Уютное место с открытой террасой, нависающей прямо над темной, подернутой рябью водой, и тихой, ненавязчивой музыкой.

— Мадам, — я с максимально галантным видом отодвинул для нее плетеный стул.

— Мсье, — она присела в игривом реверансе, и ее глаза смеялись.

Ужин прошел в легкой, почти безмятежной атмосфере.

Вероника, как всегда, блистала, рассказывая забавные и трагические истории из отделения скорой помощи, где каждый день был похож на театр абсурда.

Я, в свою очередь, делился впечатлениями от владимирской поездки — разумеется, опуская все детали, связанные с гильдейскими заговорами, и делая упор на роскошь отеля и чудачества Артема.

Дома страсть накрыла нас уже в прихожей, едва за нами захлопнулась входная дверь. Три дня разлуки, наполненные тревогой и напряжением, требовали выхода. Поцелуи, жадные и глубокие. Объятия, сильные, почти отчаянные. Срываемая на ходу одежда, летящая на пол…

В этот момент не было ни Гильдии, ни Крылова, ни умирающих пациентов. Была только она. Ее запах, ее вкус, тепло ее кожи. И этого было более чем достаточно.

Ночь обещала быть жаркой.

Следующим утром я пришел в ординаторскую раньше всех. Ночная страсть смыла усталость прошедших дней, но голова уже работала в привычном, аналитическом режиме.

Нужно было спокойно проверить операционный план на сегодня, еще раз просмотреть истории болезни пациентов, которых я вел до отъезда.

— Доброе утро! — Алина Борисова буквально влетела в комнату, энергичная и собранная. — О, Разумовский уже здесь! Решил отработать за все прогулы?

Следом за ней, как всегда неторопливо и основательно, вошел Величко:

— Привет, Илья! Рад тебя видеть!

Затем ввалился Фролов, зевающий во весь рот и отчаянно пытающийся пригладить свои растрепанные волосы. А за ним — Виктор Крылов.

Подтянутый, свежевыбритый, в идеально отглаженном белоснежном халате, он выглядел так, будто сошел с обложки медицинского журнала.

Показушник. Хирург должен быть не выглаженным, а выспавшимся и с ясной головой.

Последним, как и подобает главному режиссеру, появился Шаповалов. А за его спиной, нервно переминаясь с ноги на ногу, маячил… Славик.

— Так, внимание все! — завотделением окинул нас тяжелым взглядом. — Познакомьтесь. Вот этот усатый товарищ, который последние два дня вцепился в меня мертвой хваткой, как репей в собачий хвост. Вячеслав Муравьев — отныне пятый, внеконкурсный претендент на место под солнцем в нашем отделении!

— Пятый? — удивленно протянул Фролов. — Но, Игорь Степанович, мест же всего три!

— Именно! — Шаповалов хищно ухмыльнулся. — А это значит, что конкуренция становится еще интереснее! Кто по итогам ординатуры выступит хуже всех, будет переведен в санитарки и станет лично драить мой кабинет! Ха-ха! Шучу, конечно. А может, и нет. Но для нашего новичка я придумал особое, вступительное задание.

Он протянул ошарашенному терапевту толстую папку с историей болезни.

— Пациентка Вихлева из седьмой палаты. Изучи историю болезни, проведи осмотр и к обеду предоставь мне полный отчет: твой предполагаемый диагноз и план операции, которая, по-твоему, ей предстоит. Справишься — получишь шанс побороться за место. А чтобы тебе было веселее, — он обвел взглядом остальных, — устроим небольшое соревнование! Величко, Фролов, Борисова — вы получаете ту же задачу! Посмотрим, чьи мозги сегодня работают лучше — у опытных хомяков или у новичка из терапии!

— А я? — не выдержав, встрял Крылов. — Мне тоже участвовать?

— А вы, уважаемый, — Шаповалов повернулся к нему, и его голос стал ледяным, — пойдете в первичку!

— Но мы так не договаривались! Я Целитель третьего класса, хирург!

— Да мне глубоко плевать, о чем вы там со своей Гильдией договаривались! — рявкнул Шаповалов. — В моем отделении оперируют и работают МОИ лекари! А ты, насколько я помню, прислан на усиление больницы в период эпидемии? Вот и иди, усиливай! Занимайся «стекляшкой», раз уж ты такой высококлассный специалист! Шагом марш!

— Браво, начальник! — одобрительно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Вот это я понимаю, поставил областного выскочку на место!

Блестяще. Он не просто поставил его на место. Он показал всем, и в первую очередь мне, что не потерпит никакого вмешательства извне. Мой шеф — не просто хирург, он — политик.

— А ты Разумовский, — Шаповалов резко повернулся ко мне, — чтобы даже близко к этой четверке не подходил! Никаких подсказок, советов и гениальных озарений! И вообще, сегодня весь день ассистируешь мне на всех операциях!

Ага. Чтобы я не смог помочь Славику. Хочет увидеть, на что тот способен сам, без моей поддержки. Честная игра. Что ж, посмотрим, на что способен наш усатый друг. Будет интересно.

* * *

Алина Борисова и Максим Фролов шли по больничному коридору в гнетущей тишине. Оба были взвинчены новостью о пятом, внеконкурсном претенденте.

— Мало мне было Разумовского, — наконец процедила Алина сквозь зубы, ее голос был похож на шипение. — Теперь еще этот усатый с терапии! Шаповалов совсем с ума сошел, тащит в отделение всякий сброд!

— Разумовский свое место заслужил, — неожиданно для самого себя возразил Фролов. — Он настоящий лекарь.

— Ах, теперь ты у нас за него? — она резко остановилась, сверля его холодным, яростным взглядом. — Защитник нашелся?

— Да, — Фролов набрался смелости, чувствуя, как внутри растет незнакомое ему чувство собственного достоинства. — После всего, что он для меня сделал…

— Я для тебя, между прочим, побольше сделала! — выплюнула она.

— А я для тебя нет? — он посмотрел ей прямо в глаза, и слова вырвались прежде, чем он успел подумать. — Вспомни того лаборанта Стасика! Если бы не я тогда…

Лицо Алины мгновенно окаменело. Ее реакция была молниеносной, как у змеи.

Она схватила его за рукав халата, с силой толкнула в темную, пахнущую хлоркой нишу за лестницей и прижала к холодной стене. Ее вторая рука, быстрая и безжалостная, опустилась ниже его пояса, пальцы сомкнулись на самом чувствительном месте, крепко сжимая.

— А-а-а! — из горла Фролова вырвался тонкий, унизительный писк. Боль была острой, слепящей.

— Ни слова. Про. Лаборанта. Стасика, — прорычала она ему прямо в лицо, и в ее глазах горел ледяной, безумный огонь. — Ты меня понял? Все прошло! Все всё забыли! И ты забудь, помощничек! Тебя это больше не касается! Понял?

Сжатие ее пальцев усилилось до невыносимой боли.

— П-понял!

— А то знаешь, что будет? — ее голос стал тихим, почти шепотом, отчего сделался еще страшнее. — Одним кандидатом на место в ординатуре станет меньше. И кое-кто станет санитаркой еще до выпускных экзаменов. Ты усек?

— Д-да!

Она резко отпустила его, брезгливо вытерла руку о свой халат и, не оборачиваясь, вышла из ниши, как ни в чем не бывало. Через секунду она уже шла по коридору своей обычной, уверенной походкой.

Фролов остался один, прислонившись к холодной стене и тяжело, прерывисто дыша, пытаясь прийти в себя от боли и унижения.

«Сука, — подумал он, чувствуя, как по щекам текут злые, бессильные слезы. — Но она права. Молчать надо. О Стасике — особенно.»

Глава 20

Мы с Шаповаловым вышли из ординаторской в гулкий коридор. Утреннее солнце заливало выцветший линолеум и казенные больничные стены теплым светом, создавая обманчивое, совершенно неуместное ощущение спокойствия.

— Так, на сегодня у нас три плановых, — Шаповалов листал расписание на своем планшете, на ходу отдавая распоряжения. — Желчный пузырь у Попова, паховая грыжа у меня и аппендицит у Зубова. Разумовский, ты сегодня идешь со мной на грыжу.

Паховая грыжа.

Азбука хирургии, первая операция, которую доверяют интернам. После диагностической акробатики со спасением Муромцева и высоковольтной операции у барона фон Штальберга это было все равно что попросить шеф-повара после победы в мировом конкурсе пойти чистить картошку.

Хотя… работа есть работа. И оттачивать базовые навыки никогда не бывает лишним.

— Игорь Степанович! Илья!

К нам быстрым, пружинистым шагом приближался Артем, и на его лице играла довольная, широкая улыбка.

— Отличные новости! Только что от Кобрук! Она разрешила Илье ассистировать на ревизии со спайками!

Шаповалов нахмурился, его хорошее настроение мгновенно улетучилось.

— Это еще с какой стати? Я не в курсе был. Когда она успела принять такое решение?

— Буквально недавно, — Артем сиял, не замечая его недовольства. — Я ей объяснил, что немного переживаю за эту операцию, — быстро затараторил Артем, — сказал, что Некрасов хирург старой школы, а пациент сложный, и что для подстраховки было бы идеально, если бы рядом был специалист с таким нестандартным мышлением, как у Ильи. В общем, надавил на безопасность пациента. Сработало!

При упоминании фамилии «Некрасов» лицо Шаповалова заметно смягчилось. Раздражение уступило место чему-то похожему на облегчение.

— А, у Владимира Семеновича? Ну, тогда это другое дело. Наверное, оно и к лучшему. Лучше пусть ты ему ассистируешь, чем кто-то. другой… Старик терпеть не может… э-эм… никого…

Интересная реакция.

— Склочный! Определенно склочный! — тут же отозвался у меня в голове Фырк, который, видимо, проснулся от запаха интриги. — Я его помню еще с тех времен, когда он молодым адептом был. Уже тогда был тот еще фрукт! Вечно всем недовольный, язвительный и уверенный, что только он один знает, как правильно лечить!

— А Анна Витальевна здесь, да? — раздался за нашими спинами нарочито громкий, идеально поставленный голос.

Мы обернулись.

В трех шагах, прислонившись к стене, стоял Виктор Крылов. Он явно не просто проходил мимо. Он стоял за углом. Подслушивал.

Видимо ждал удобного момента, чтобы нанести свой удар. На его холеном лице было написано самое невинное выражение, но внимательные глаза внимательно следили за нашей реакцией.

— Да, а что? — искренне удивился Артем.

— Отлично! Как раз хотел с ней переговорить! — Крылов картинно оттолкнулся от стены и демонстративно развернулся в сторону административного крыла. — А то меня тут, кажется, не совсем правильно поняли. Нужно с госпожой главврачом лично обсудить вопрос распределения моих профессиональных обязанностей. Думаю, она найдет мне более подходящее применение.

Шаповалов побагровел. Это был не просто донос. Это была публичная пощечина.

— Иди-иди, стукачок! — проворчал он вслед удаляющемуся Крылову. — Еще командовать он тут будет в моем отделении!

Это не просто жалоба. Это демонстрация силы.

Он показывает Шаповалову и мне, что у него есть прямой доступ к верховной власти, в обход заведующего. Классический ход для подрыва авторитета руководителя. Когда Крылов скрылся за поворотом, Шаповалов с силой сплюнул прямо на безупречно чистый больничный пол.

— Терпеть не могу таких. Сидел бы в своем Владимире, так нет же — приперся следить!

— О, драма! — радостно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Шпионские страсти! Интриги! Заговоры! Прямо как в сериале, который медсестры в ночной ординаторской смотрят! Сейчас начнется самое интересное!

— Ладно, пойдем готовиться, — махнул рукой Артем, прерывая неприятный разговор. — Операция у Некрасова через полчаса начинается.

* * *

Славик Муравьев практически бежал по больничному коридору, прижимая к груди толстую, потрепанную папку с историей болезни, как самое ценное сокровище.

Электронные карты в их больнице ввели всего пару лет назад, и вся старая, самая важная информация — о хронических болезнях, аллергиях, перенесенных операциях — хранилась только здесь, в этих исписанных от руки бумажных талмудах.

Пациентка Вихлева, сорок два года, жалобы на тупые, ноющие боли в правом подребер-ье. Это был не просто случай. Это был его билет. Билет в другую жизнь.

Это был его билет. Билет в другую жизнь.

«Спокойно, Слава, спокойно,» — уговаривал он сам себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — «Это твой шанс. Единственный шанс вырваться из этого терапевтического болота, получить уважение, нормальные деньги, перестать слушать упреки жены. Не подведи. Не смей подвести.»

Он добежал до пятьсот седьмой палаты, уже на ходу придумывая вопросы, которые задаст пациентке.

— Слава! Не торопись ты так, загонишь себя!

У палаты его догнал Семен Величко, двигавшийся своей обычной, неторопливой походкой.

— Некогда разговаривать! — отмахнулся Славик, уже листая историю болезни. — Мне нужно первым поставить диагноз!

— Не дури, — Пончик с легким укором покачал головой. — Тут не скорость важна, а точность. Шаповалов ошибок не прощает. Он скорее оценит вдумчивый, пусть и медленный, анализ, чем быструю, но поверхностную догадку.

— Ты… ты будешь соревноваться? — напряженно спросил Славик, видя в нем главного конкурента.

— Не-а, — Пончик лениво зевнул. — Я не хочу играть в эти его игры, я хочу быть просто хорошим лекарем. Но и помогать тоже не буду — честная игра, как сказал шеф. Так что удачи.

Славик с облегчением кивнул. Одним сильным конкурентом меньше. Не теряя больше ни секунды, он шагнул в палату номер пятьсот семь.

Пациентка Вихлева, лежала на кровати, прижимая руку к правому боку. Остальные «конкурсанты» — Борисова, Фролов и Величко вошли следом и рассредоточились по палате, создавая гнетущую атмосферу публичного экзамена.

Славик, чувствуя на себе их взгляды, как десятки невидимых иголок, подошел к кровати, стараясь выглядеть максимально профессионально.

«Так, Слава, соберись, — мысленно командовал он сам себе, доставая из кармана фонендоскоп. — Это твой единственный шанс. Забудь про них. Есть только ты и пациентка. Слушай внимательно, задавай правильные вопросы. Не упусти ни одной детали.»

Пока он, преодолевая внутреннюю дрожь, задавал первые вопросы — «Как давно начались боли? Какой характер? Куда отдает?» — Алина Борисова, как самая пронырливая и наглая из всей троицы, первой подошла к столику у окна и схватила толстую историю болезни.

Славик краем глаза заметил, как она с нарочито деловым видом начала листать страницы. Ему было не до нее. Он был полностью поглощен своим осмотром: пальпация живота, перкуссия, аускультация…

Он слышал лишь тихий, едва уловимый шелест бумаги, но списал его на то, что она просто делает пометки в своем блокноте.

Ему было некогда отвлекаться. Борисова, закончив со своими делами, как ни в чем не бывало, положила историю болезни на место и, смерив Славика коротким, презрительным взглядом, вышла из палаты

За ней, так ничего и не поняв, потянулись Величко и Фролов.

Славик закончил осмотр.

«Так, анамнез собран, — с удовлетворением подумал он. — Картина более-менее ясна. Классический холецистит. Сейчас посмотрю анализы и УЗИ, и все окончательно сложится.»

Он подошел к столу и взял в руки историю болезни.

Выйдя из палаты, Славик прижался к прохладной стене коридора и руками открыл историю болезни. Он пропустил анамнез, биографические данные, сразу перейдя к самому главному — к обследованиям.

Вот оно! Вклеенный в карту лист с заключением УЗИ. Он впился в него глазами. «Желчный пузырь увеличен… стенки утолщены до 7 мм… в просвете множественные гиперэхогенные включения…»

«Есть! — мысленно, почти беззвучно, взвыл он от восторга. — Вот они! Доказательства! Множественные конкременты! Камни! Острый калькулезный холецистит! Я сделал это! У меня на руках все, что нужно!»

Он еще не успел дочитать заключение до конца, как рядом раздался язвительный голос.

— Ну что, терапевт, разгадал наш хирургический ребус?

Он поднял голову. Перед ним, с пластиковой кружкой дымящегося кофе в руке, стояла Алина Борисова. За ее спиной, как тень, маячил Фролов.

— Разгадал, — буркнул Славик, инстинктивно прижимая папку к груди, словно защищая драгоценную добычу.

— Да неужели? — она сделала глоток. — И что же там, по-твоему? Несварение?

— Не твое дело!

— Ой, какие мы гордые! — Борисова сделала шаг ближе, и в этот момент «случайно» споткнулась, качнувшись вперед. — Максим, не толкайся, идиот!

Фролов, стоявший в полуметре от нее, в искреннем недоумении выпучил глаза. Он ее и пальцем не трогал.

Кофе полетел прямо на Славика.

Реакция, выработанная годами работы на скорой, где все происходит мгновенно, спасла его. Он инстинктивно, на долю секунды опережая летящую жидкость, рванул папку в сторону.

Горячий, липкий напиток плеснул ему на халат и на пол, но история болезни осталась абсолютно чистой.

— Ой, какая удача, что не на документы! — разочарованно, но тут же маскируя это под облегчение, выдохнула Борисова.

Ага! Вот он, твой план!

Хотела испортить ключевой документ! Но я оказался быстрее! Я разгадал твою примитивную, топорную уловку! Не вышло! Я тебя сделал!

Славик почувствовал прилив гордости. Он не просто поставил диагноз. Он защитил его. Он переиграл самого опасного конкурента.

— Ничего страшного, Алина, — сказал он с максимально снисходительной улыбкой. — С кем не бывает.

Он с победным видом обошел их и направился в ординаторскую, крепко прижимая к груди спасенные им доказательства.

* * *

Мы с Артемом двинулись по коридору к операционному блоку. Я достал свой планшет и открыл электронную карту пациента, которого нам предстояло вести.

— Олег Петрович Сидоров, тридцать пять лет, — читал я вслух основные данные, вводя в курс дела и себя, и Артема. — Диагноз при поступлении: инородное тело брюшной полости, инкапсулированный осколок.

— Да, интересный случай, — кивнул Артем, заглядывая мне через плечо. — Я утром его карту листал. Интересный случай. Лет десять назад — тяжелое ДТП. Рваная рана живота, зашивали в нашей же больнице. Тогда думали, что просто рану ушили, а оказалось…

— А оказалось, что в рану попал осколок автомобильного стекла, — сказал я, кивая и разглядывая КТ-снимки. — Он не рентгеноконтрастный, поэтому на том старом рентгене его и не увидели. Это не ошибка, это просто технические ограничения того времени.

Я пролистал историю дальше.

Классическая картина. Организм — идеальная машина. Не можешь избавиться от чужеродного объекта — изолируй.

Он инкапсулировал этот кусок стекла, окружил его плотной фиброзной капсулой, как в тюрьму посадил. И десять лет человек жил спокойно, даже не подозревая о бомбе замедленного действия внутри себя.

А теперь, по какой-то причине, эта капсула воспалилась, дала о себе знать.

— План операции стандартный, — продолжил Артем, уверенный в исходе. — Лапароскопия, находим капсулу, аккуратно ее вылущиваем, проверяем кишечник на герметичность, зашиваем. Для такого опытного хирурга, как Некрасов, — раз плюнуть.

Для Некрасова, может, и раз плюнуть, но что-то мне подсказывает, что легкой прогулки сегодня не будет. В хирургии не бывает «простых» случаев. Бывают только недообследованные пациенты и самоуверенные хирурги.

— Твоя паранойя не на пустом месте! — тут же поддержал меня Фырк, который, как всегда все и обо всех знал. — С Некрасовым никогда ничего просто не бывает! Я помню, как он однажды аппендицит удалял — так чуть пол кишечника не отрезал заодно! Еле спасли бедолагу!

В предоперационной нас встретил сам Владимир Семенович Некрасов.

Мужчина лет шестидесяти пяти, высокий, сухой, седой, с прямой, почти военной выправкой. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на нас из-под густых, насупленных бровей.

Взгляд у него был оценивающий, недовольный, как у генерала, инспектирующего нерадивых новобранцев.

— Так, — он окинул нас коротким, рубящим взглядом. — Анестезиолог Воронов, хорошо. А это кто?

Его вопрос, прямой и лишенный всякой вежливости, был адресован Артему, но взгляд был направлен на меня.

— Подмастерье Разумовский, — представился я сам, спокойно выдерживая его тяжелый взгляд. — Буду ассистировать и управлять лапароскопом.

— Подмастерье? — Некрасов скривился так, будто проглотил что-то кислое. — В мое время подмастерьев и близко к операционной не подпускали! Сначала три года учись узлы вязать и швы накладывать на свиных ногах!

Началось. Классический синдром старого хирурга. Все, что было «в его время» — хорошо, все новое — от лукавого.

— Сейчас немного другие времена, Владимир Семенович, — дипломатично заметил Артем, пытаясь сгладить острые углы.

— Вот именно что другие! — Некрасов повысил голос, и в нем зазвенел металл. — Раньше хирургия была искусством! Таинством! Мы руками все делали, на ощупь! Мы пропускали свою «Искру» через кончики пальцев, чувствовали каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию! А теперь что? Камеры, мониторы, кнопочки! Вы больше не чувствуете пациента, вы смотрите на него через стекляшку, как на картинку! Скоро роботы за вас оперировать будут, а вы будете сидеть и кофе пить!

Он повернулся ко мне, и его глаза впились в меня, как два буравчика.

— Запомни, юноша. Настоящий хирург должен чувствовать ткани. Видеть не глазами, а кончиками пальцев! Вот я за свою жизнь провел больше пяти тысяч операций. И большинство из них — без всяких ваших новомодных примочек!

Искусство? Может быть.

Но с огромным процентом послеоперационных осложнений, о которых он тактично умалчивает. Технологии — это не замена рукам, а их многократное усиление. Но этому старому вояке этого уже не объяснить.

— Ага, и какой процент осложнений и летальности у тебя был, гений⁈ — ехидно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Старый пень! Прогресс для него — личное оскорбление!

Фырк был прав. Операция предстояла не из легких.

* * *

Славик вошел в кабинет Шаповалова, чувствуя себя победителем. Он переиграл ее. Он защитил свой диагноз. Теперь оставалось только блестяще его доложить.

— Игорь Степанович, я готов.

— Слушаю, Муравьев.

— На основании жалоб пациентки, данных объективного осмотра и, самое главное, заключения УЗИ, — он с нажимом произнес последние слова, — я ставлю диагноз «Острый калькулезный холецистит».

— Хорошо, Муравьев. Диагноз принят, — Шаповалов кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Ваша тактика лечения?

— Пациентку необходимо готовить к экстренной лапароскопической холецистэктомии, — уверенно, как по учебнику, отчеканил Славик. — А для предоперационной подготовки — немедленно начать стандартную антибиотикотерапию. Я бы назначил Цефтриаксон, два грамма внутривенно.

Шаповалов медленно поднял на него тяжелый, ничего не выражающий взгляд. В кабинете повисла пауза, такая густая и неприятная, что у Славика засосало под ложечкой.

— Игорь Степанович, позвольте уточнить, — раздался из угла спокойный, ледяной голос Алины Борисовой. — Ординатор Муравьев, видимо, в спешке, не очень внимательно изучил анамнез пациентки.

Славик в недоумении уставился на нее. Какой еще анамнез? Он все прочитал! Там ничего такого не было!

— У пациентки, — продолжила Борисова с убийственным спокойствием, — тяжелая аллергическая реакция на все антибиотики цефалоспоринового ряда в анамнезе.

Шаповалов молча открыл лежавшую перед ним историю болезни. Ту самую, которую Славик так бережно охранял. Он открыл ее на первой странице, где собирается анамнез. Верхний лист, с общими данными, был как будто немного толще обычного.

Шаповалов легко, одним движением ногтя, подцепил уголок и расцепил две страницы, которые были почти незаметно склеены по краям капелькой какого-то клейкого вещества.

Под ним, на основной странице анамнеза, красовалась огромная, жирная, написанная красным фломастером надпись, обведенная в рамку:

«АЛЛЕРГИЯ! ЦЕФАЛОСПОРИНЫ! АНАФИЛАКТИЧЕСКИЙ ШОК В АНАМНЕЗЕ!»

— Куда вы смотрели, Муравьев⁈ — голос Шаповалова был тихим, но от этого еще более страшным.

Славик смотрел на эту надпись и понимал все. Склеенные страницы… Она не вырвала лист. Она его приклеила. А «кофейная атака»… это был просто гениальный отвлекающий маневр. Спектакль, разыгранный для того, чтобы он, спасая главную улику — УЗИ, не заметил подвоха на первой странице. Чтобы он был так уверен в своей победе, что даже не стал перепроверять анамнез…

Он побелел, как полотно.

Шаповалов с ледяным спокойствием закрыл папку.

— Муравьев. Диагноз вы поставили верно. Но из-за вашей… невнимательности… вы бы убили пациента еще до операции. Вы проиграли.

Глава 21

Операционная номер три встретила нас привычным стерильным запахом. Пациент уже лежал на столе, окутанный зелеными простынями.

Артем, закончивший свои приготовления, коротко кивнул мне — можно начинать. Некрасов, уже в халате и перчатках, занял свое законное место у стола.

Я встал за лапароскопическую стойку, взяв в руки джойстик управления камерой. Это была моя территория. Я был его глазами.

Артем занял свою позицию у изголовья, напротив.

— Скальпель! — скомандовал Некрасов, и его голос, резкий и властный, нарушил тишину.

Сестра молниеносно подала инструмент.

Три небольших, но глубоких разреза для троакаров. Ввели камеру, инсуффлировали газ в брюшную полость, создавая рабочее пространство. На большом мониторе над столом тут же появилось увеличенное, четкое изображение внутреннего мира пациента.

— Вот она, красавица! — Некрасов с удовлетворением указал кончиком инструмента на плотное, округлое образование размером с грецкий орех, которое было плотно припаяно к стенке тонкой кишки. — Десять лет сидела, никого не трогала, а теперь, видите ли, решила побеспокоить пациента. Сейчас мы ее приговорим…

Он взял в руки электрокоагулятор и решительно начал отделять капсулу от окружающих тканей. Его движения были уверенными, отточенными годами, даже грубоватыми.

Он работал не с тканью, а против нее. Вместо того чтобы идти по естественным фасциальным слоям, аккуратно их разделяя, он рвал и прижигал. Он полагался на грубую силу и коагулятор, оставляя за собой ненужный термальный ожог и обугленные края.

В моем прошлом мире такая техника считалась бы варварской. Да, это было быстро. Но какой ценой?

Больше послеоперационной боли, дольше заживление, выше риск образования спаек. Но для него, видимо, скорость и «чистая работа», без капли крови, были важнее ювелирной точности.

— Ого, как он ее дерет! Прямо как Тузик грелку! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Не хирург, а мясник какой-то! Двуногий, ты бы это сделал в сто раз аккуратнее!

Управляя камерой, я был его глазами, его микроскопом, его системой наведения.

Я плавно вел объектив, держал инструмент хирурга в идеальном фокусе, увеличивал изображение в нужные моменты, давая ему картинку такого качества, о которой он в свои годы мог только мечтать. И я видел то, чего не замечал он, увлеченный своей грубой, силовой работой.

В том месте, где он особенно усердно работал коагулятором, выжигая спайки, стенка тонкой кишки, прилежащая к капсуле, начала менять цвет. Здоровая, розовая, эластичная ткань на моих глазах побелела, сморщилась, стала похожа на вареный белок. Термический ожог четвертой степени. Коагуляционный некроз.

Еще одно неосторожное прикосновение раскаленным инструментом — и тонкая, как папиросная бумага, стенка просто расползется. Перфорация. Каловый перитонит.

Сепсис.

Смерть.

— Стоп! Он же сейчас прожжет кишку насквозь! — панически взвизгнул у меня в голове Фырк. — Двуногий останови его!

— Владимир Семенович, стоп! — громко и четко сказал я, и мой голос в тишине операционной прозвучал как выстрел. — Остановитесь, пожалуйста!

Некрасов замер с занесенным инструментом. Он медленно, с недоумением, повернул голову в мою сторону.

— Что?

— Вы слишком близко к стенке кишки. Посмотрите на монитор, — я джойстиком мгновенно увеличил изображение в десятки раз, выводя проблемный участок на весь экран. — Видите эту белую зону? Это термический некроз. Еще одно движение — и будет перфорация!

В операционной повисла такая густая, звенящая тишина, что стало слышно, как гудит вентиляция. Даже Артем оторвался от своих мониторов и с тревогой уставился на экран.

— Молчать, ассистент! — рявкнул Некрасов, и его лицо под маской начало наливаться багровым цветом. — Ты меня учить собрался мальчишка? Я лучше знаю, что делаю! Я провел тысячу таких операций, когда ты еще под стол пешком ходил! Здесь все чисто!

Чисто, как же. Классическая защитная реакция хирурга старой школы. Отрицание очевидного. Гордыня, которая убивает пациентов. Упертый старик.

— Нет, не чисто! — я не отступил. — Сестра, направьте дополнительный свет на монитор!

Не дожидаясь ничьего разрешения, я сам направил камеру так, чтобы белое, безжизненное пятно на кишке стало видно с максимальной, ужасающей четкостью.

— Смотрите! Вот! Видите это белое пятно⁈ Это мертвая, сваренная ткань! Если вы продолжите в том же духе, мы получим перфорацию кишки и гнойный перитонит! Нужно немедленно изменить тактику! Нужно перейти на холодную препаровку!

— Молодец, двуногий! Не дай этому старому маразматику угробить пациента! — азартно подбадривал Фырк.

Некрасов побагровел. Я видел, как в его глазах за стеклами очков полыхнула первобытная, животная ярость. Ярость свергнутого короля в своей собственной операционной. Ярость которая не давала ему признать очевидное. Но прежде чем он успел взорваться потоком ругани, дверь в операционную тихо скрипнула и приоткрылась.

— Как продвигается операция, коллеги?

В дверном проеме, с вежливой улыбкой на лице, стояла главврач Анна Витальевна Кобрук.

* * *

Славик еще не успел выйти из ординаторской.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя горький вкус поражения на языке. Все кончено.

Он провалился. Снова возвращаться в терапию, к этим бесконечным бумажкам, к упрекам жены… Шанс был, и он его бездарно упустил.

Но дверь с резким скрипом распахнулась.

В ординаторскую, даже не постучав, вошли двое: сам Игнат Семенович Киселев — заведующий всей хирургией — и следом за ним Виктор Крылов. У последнего на лице играла довольная, плохо скрываемая улыбка.

— Так, Шаповалов! — Киселев даже не поздоровался, обращаясь к заведующему, который как раз вернулся в кабинет. — Есть новое распоряжение от Анны Витальевны. Ситуация изменилась.

— Какая еще, к черту, ситуация? — нахмурился Шаповалов, чувствуя неладное.

— Твои ординаторы — Борисова, Величко и Фролов — в полном составе идут на усиление в поликлинику. Немедленно.

— Что⁈ — возмущенно вскрикнула Борисова, которая тоже вернулась за своими вещами. — Но мы же хирурги! Мы вообще-то тут жизни спасаем!

— Там тоже жизни спасают, — ледяным тоном отрезал Киселев. — Вы прежде всего лекари, а лекарь должен уметь все. Это приказ главврача!

— Я уже сказал, пусть Крылов идет, — Шаповалов скрестил руки на груди. — Он же прислан на усиление!

— Целитель третьего класса Крылов имеет узкую хирургическую специализацию, — Киселев явно цитировал заранее подготовленный ответ. — Он будет гораздо полезнее здесь, в операционной. К тому же, это прямое, личное указание Анны Витальевны.

Крылов изобразил на лице легкое смущение:

— Я, конечно, готов идти куда угодно, служить общему делу, но если начальство решило, что я нужнее здесь…

Эта самодовольная ухмылка Крылова… Заранее готовые ответы Киселева…

Это не случайность. Это подстава. Крылов не смирился с утренним унижением. Он пошел жаловаться напрямую к Кобрук или Киселеву. И они решили показательно высечь Шаповалова, отомстить за его утреннюю дерзость.

— Это несправедливо! — взорвалась Борисова. — Я только что выиграла ваш конкурс! Я дала правильный диагноз!

— Конкурс отменяется, — Киселев был непреклонен. — И вынужден напомнить вам подмастерье Борисова, что вы здесь не начальник. И не советовал бы вам повышать голос. — нахмурился он, — или вы хотите проблем?

Алина слегка побледнела и помотала головой.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Киселев, — Все трое — марш в первичку. Крылов остается здесь. И Муравьев, — он кивнул в сторону ошарашенного Славика, — тоже может остаться и помогать в отделении. Раз уж все равно здесь.

Шаповалов побагровел от ярости.

— Логичнее было бы терапевта отправить в первичку, а не моих лучших ординаторов!

— Шаповалов! — Киселев развернулся к выходу. — Ты сам сегодня утром начал эту войну. Анна Витальевна в бешенстве. Сказала, чтоб всех твоих «хомяков» отправили в окопы первички в наказание за твое самоуправство. Раз уж Муравьев здесь, пусть хотя бы тебе поможет и реального опыта немного наберется. Он хороший лекарь. Я слышал, он очень хочет к тебе.

— Но!..

— Конец разговора! — отрезал Киселев уже из коридора. — Это ее приказ. Исполнять немедленно!

* * *

Кобрук стояла в дверях операционной, ее оценивающий взгляд скользил от напряженных лиц персонала к увеличенному изображению на мониторе. Некрасов мгновенно выпрямился, словно кадет на генеральском смотре.

— Все под полным контролем, Анна Витальевна! — громко, почти бравурно, заявил он, даже не оборачиваясь в ее сторону. — Простая, рутинная операция, почти закончили.

Ага, под контролем. Контролем твоего раздутого, убийственного эго.

— Молодежь у нас нынче нервная, паникует по пустякам, — продолжил Некрасов, демонстративно игнорируя мое предупреждение и унижая меня прямо перед лицом главврача. — Увидят белое пятнышко на мониторе и сразу кричат — караул, перфорация! А я вот сорок лет оперирую и знаю, когда есть реальная опасность, а когда нет!

Он с видом оскорбленного достоинства и непререкаемого авторитета повернулся к операционному полю.

— Сейчас я вам покажу, как надо работать по-настоящему!

— Не делай этого, старый дурак! — взвыл у меня в голове Фырк, подпрыгивая на моем плече. — Он же сейчас…

Некрасов сделал еще один проход электрокоагулятором. Движение было резким, самоуверенным и совершенно, катастрофически неправильным. Раскаленный кончик инструмента прошел точно по побелевшему, некротизированному участку.

Сначала раздался тихий, почти интимный звук — как будто кто-то аккуратно порвал лист влажной бумаги.

А потом на мониторе появилось то, чего я больше всего боялся увидеть. Из только что образовавшегося крошечного отверстия в стенке кишки начала вытекать мутная, зеленовато-коричневая, дурно пахнущая жидкость. Кишечное содержимое.

Стенка кишки, ослабленная термическим ожогом, под давлением инструмента разошлась дальше, как старая, гнилая ткань.

— Илья! — голос Артема был резким, как удар хлыста, вырывая всех из ступора. — Септический шок! Давление сто на шестьдесят… девяносто на пятьдесят… восемьдесят… Тахикардия до ста сорока!

Операционная медсестра испуганно ахнула, чуть не уронив лоток с инструментами. Некрасов застыл с коагулятором в руке, его глаза были пустыми. Кобрук, стоявшая в дверях, побледнела так, что стала похожа на собственную тень.

Вот и дооперировался.

Чистая, плановая операция за пять минут превратилась в экстренную, многочасовую борьбу с разлитым каловым перитонитом. Сепсис. Шок. И очень высокий шанс летального исхода.

* * *

Дверь захлопнулась.

Славик остался стоять посреди ординаторской в полном оцепенении, не в силах поверить в то, что только что произошло. Он провалил испытание, но выиграл войну, в которой даже не участвовал.

Когда тяжелая дверь за Киселевым захлопнулась, в ординаторской повисла такая густая, звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают на пол.

— Вот сука! — не сдержавшись, прошипела Борисова, и ее красивое лицо исказилось от бессильной ярости.

— Алина! — одернул ее Шаповалов, но без особого энтузиазма. Он и сам был взбешен до предела.

Славик стоял посреди комнаты, ошарашенный, оглушенный, не в силах поверить в произошедшее. Получается, его сокрушительный провал обернулся… немыслимой удачей?

Он остается в хирургии, а победители, те, кто только что смотрел на него свысока, отправляются в окопы первички? Что за?

Крылов, с невинным, почти ангельским видом, подошел к Шаповалову.

— Игорь Степанович, так когда мне приступать к своим обязанностям? И с кем я буду работать в паре?

Шаповалов медленно поднял на него тяжелый, полный презрения взгляд.

— Приступайте хоть сейчас, коллега. Идите к сестрам, они выдадут вам судно. У нас в четвертой палате лежит Зинаида Прохоровна, дама весьма требовательная. Она любит молодых и энергичных.

«В смысле — любит гонять до седьмого пота и унижать» — мгновенно расшифровал скрытый смысл Славик, вспоминая больничные байки о вредной старухе.

Крылов непонимающе моргнул.

— Игорь Степанович, кажется, вы не поняли. Я — хирург.

— О, я все прекрасно понял! — рявкнул Шаповалов, с грохотом бросая на стол толстую историю болезни. — Ты — стукач. А стукачей у нас не любят. Пациент Кадыров, палата пятьсот сорок восемь. Тяжелый послеоперационный панкреонекроз. Ваш. Лично. Докладывать мне о состоянии каждые два часа.

— А вы, — Шаповалов повернулся к своим ординаторам, — чего встали? Марш в первичку. И чтоб без разговоров!

Борисова, Величко и Фролов нехотя потянулись к выходу, как осужденные на каторгу.

— Это все ты виноват! — шипела Борисова, толкая Фролова в плечо. — Надо было спорить с Киселевым, а не сидеть засунув язык! Ты, бездарь!

— А я тут при чем? — огрызнулся тот, но в голосе его не было уверенности.

Славик смотрел им вслед и все еще не мог поверить в такой дикий, нелогичный, но такой желанный поворот судьбы. Вместо сокрушительного поражения — неожиданная, незаслуженная победа. Правда, он понимал, что она временная — ординаторы вернутся. Но пока…

— Муравьев! — окликнул его Шаповалов. — Чего стоишь, как истукан? Иди готовься к обходу со мной. Раз уж остался — будешь работать!

— Есть! — Славик вытянулся по струнке, чувствуя, как по телу разливается горячая волна восторга.

Выходя из ординаторской вслед за Шаповаловым, он услышал, как Крылов вполголоса, прикрывая трубку телефона ладонью, говорил кому-то:

— Да, все прошло по плану. Я в отделении… Да, буду докладывать как договаривались…

«Точно подстава,» — окончательно убедился Славик. — «Но кто за этим стоит? И, главное, зачем?»

* * *

Я молчал, уже просчитывая в голове следующие шаги: немедленная санация брюшной полости, ушивание дефекта, установка дренажей, массивная антибиотикотерапия… Времени на панику не было.

Некрасов замер с коагулятором в руке. Его взгляд, до этого полный самоуверенной ярости, теперь метался между изображением на мониторе и реальным операционным полем, словно он не мог поверить в то, что видит.

— Я… это… как же… — его всегда громкий, уверенный голос дрогнул, превратившись в жалкий, растерянный шепот. — Не может быть…

Руки, которые, по его словам, провели пять тысяч операций, начали мелко, предательски дрожать. Инструмент в них покачивался, как маятник, отсчитывающий последние секунды до катастрофы.

— Всё, приплыли! — Фырк буквально запрыгал у меня на плече. — Старикан впал в ступор! Он сейчас пациента угробит своим шоком! Двуногий, на тебя вся надежда

У меня не было времени на размышления или злорадство.

Мозг работал с холодной скоростью суперкомпьютера. Оценка ситуации заняла долю секунды: перфорация тонкой кишки, массивная контаминация брюшной полости кишечным содержимым.

Риск развития разлитого калового перитонита — почти стопроцентный. Прогноз без немедленного вмешательства — летальный.

План действий выстроился мгновенно, четкий и безапелляционный.

— Артем! — я даже не повернул головы в его сторону, зная, что он слушает. — Переходим на лапаротомию! Готовь все для большого разреза и начинай ударную антибиотикотерапию — цефтриаксон два грамма, метронидазол пятьсот, немедленно!

— Есть! — его голос прозвучал собранно и четко. Ни тени паники.

— Сестра! — я повернулся к застывшей у стола девушке. — Большой лапаротомный набор! Аспиратор на максимальную мощность! И вызовите по селектору еще одну операционную бригаду на помощь, нам понадобятся лишние руки!

— Слушаюсь! — она сорвалась с места, уже несясь к шкафам с инструментами.

Я подошел к Некрасову, который все еще стоял как истукан, загораживая доступ к столу.

— Владимир Семенович, отойдите от стола!

Content

Лекарь Империи 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21