Оксана Захарова

Церемониалы Российской империи. XVIII — начало XX века

Выражаем благодарность Государственному Эрмитажу за использованные иллюстрации

Геральдика и церемонии

На протяжении истории цивилизации человек выработал множество самых разнообразных средств коммуникации, символических систем. Помимо собственно языков и их диалектов существуют средства визуальной самоидентификации и идентификации, которые служат для хранения и передачи информации. Это геральдика в широком смысле этого понятия, включающая различные знаки, эмблемы, гербы, форменный костюм, знамена и флаги, знаки различия и отличия — все, что выполняет социальную функцию обозначения индивидуума и социальной группы, статуса индивидуума в социальной группе. Геральдические знаки появились на заре истории человеческого общества — тогда, когда появилась необходимость различить один род от другого, одно племя от другого, своих от чужих.

Важное место в жизни общества занимает этикет, протокол, различные церемонии. Практически они сопровождают человека на протяжении всей его жизни от рождения до смерти. Особенно важно точно организовать поведение больших масс людей в нестандартных ситуациях. Именно поэтому столь подробно прописаны действия каждого в воинских уставах и дипломатических протоколах.

Особое значение всегда имели церемонии, связанные официальной, государственной деятельностью. Их организации, проведению всегда уделялось серьезное внимание, составлялись специальные церемониалы, подробно описывающие все детали того события, которое должно было произойти, назначались специальные распорядители, организаторы. Их называли церемониймейстерами. Впоследствии появились специальные службы протокола, ведавшие этими вопросами.

Естественно, что любая церемония, маленькая или большая, требует своего геральдического обеспечения. И дело не только в эстетике, но и в функциональности, необходимости обозначить участников церемонии, их роли в церемонии. Этот геральдический код церемонии чрезвычайно важен, так же как геральдический код в аэропортах, на вокзалах, на парадах и т. д. Везде, где много людей действует или участвует в каком-либо событии.

В последние годы увеличилось внимание к истории церемониальной составляющей жизни российского общества. Прежде всего, к истории церемоний при императорском дворе, официальным церемониям. Опубликованы монографии, проведены конференции, организованы выставки. Следует отметить выставку в Оружейной палате в Москве, посвященную коронациям в России. В этом ряду заметное место занимают работы О.Ю. Захаровой. Теперь читатель держит в руках очередной труд этого исследователя, раскрывающий очередные страницы истории нашего Отечества.

Заместитель директора Государственного Эрмитажа,

государственный герольдмейстер

Г. Вилинбахов

Введение

В системе управления Российской империи XVIII — начала XIX в. доминирующая роль принадлежала дворянскому сословию, политические права которого позволяли его представителям принимать активное участие в административной жизни государства. «Российскую элиту от элиты других европейских стран вообще отличала чрезвычайно высокая степень связи ее с государством и государственной службой… Имперский период в целом отличается и гораздо более весомым местом, которое занимала служба в жизни индивидуума»[1]. Состав дворянского сословия регулировался законодательно. Причем человек, лично выслуживший дворянство по чину или ордену, признавался дворянином «по самому тому чину» без особого утверждения, тогда как дворянский статус «по заслугам предков» проверялся весьма придирчиво и требовал утверждения сенатом. Россия была одной из немногих европейских стран, где в XVIII–XIX вв. постоянно возрастал приток в дворянство. Служилое сословие вообще было в целом наиболее образованной частью общества (не только до 90 % деятелей российской науки и культуры происходило из этой среды, но и большая их часть были офицерами и чиновниками).

Особенности государственной службы заключаются в том, что ни одна сторона личности не остается «нейтральной» по отношению к ее политической биографии. При этом следует учитывать, что едва ли не все черты характера государственного деятеля в определенных ситуациях могут приобрести значение, далеко выходящее за пределы его личной судьбы. Непосредственные интересы каждой личности, прямо или косвенно, вторгаются в процесс выработки политических решений. Эти интересы могут быть не только материальными, но и духовными, а могут даже сводиться к удовлетворению запросов других социальных слоев общества.

Для полной и правильной оценки деятельной и конкретной личности необходимо понять, что является основой ее мировоззрения, на чем основаны ключевые понятия ее жизненных позиций, как окружающая среда, общество влияют на выработку тех или иных личных решений.

В поведенческих стереотипах присутствует социальный опыт, во время общения человек реализует свою этическую и социальную принадлежность.

Дворянская служба предполагала личную заинтересованность в делах государственной важности. Дворянин нес свою долю ответственности за все происходящее в Отечестве. Жизнь, не связанная со службой, была не вынужденным или желанным промежутком времени между делами, а особой деятельностью, не менее важной. Для участия в государственных и военных церемониях требовалась специальная подготовка. Повседневная жизнь дворянина была ритуализована.

Проблема «формы» в самом широком смысле слова имела особое значение для русской жизни. Напор мощной, но не организованной силы — все это повышало значение внешних форм организации жизни, будь это формы государственного устройства или быта.

Государственные и военные церемонии были своеобразным актом общественного представительства дворянина, они приобщали людей к определенной социальной группе.

Гуманность общественных отношений определяется не только уровнем производства и его богатством, но также уровнем национального сознания и культуры общества.

В настоящее время, когда идет активный процесс расслоения общества, важно не только научно обосновать понятие «российская элита», но и насытить его историческим и эстетическим содержанием.

Актуальность темы исследования обусловлена прежде всего научной значимостью проблемы, необходимостью исследования такого важного, но малоизученного элемента в системе государственного управления России XVIII — начала XX в., каким являлись государственные и военные церемониалы.

Различные по своему содержанию и форме (коронации монархов, дипломатические приемы, высочайшие выходы и аудиенции, военные парады, церемониальные марши, балы, рыцарские карусели, церемониальные застолья) государственные и военные церемониалы играли важную роль в отправлении государством его политических, военных, идеологических и культурных функций.

Особую роль играли церемониалы в условиях многонациональной Российской империи, порой выступая действенным инструментом региональной политики центра. Другой аспект проблемы связан с тем, что сама специфика церемониального действа как общественного феномена делает его своеобразной иллюстрацией культурного состояния общества, его нравов и вкусов, национальных особенностей народа, символической характеристикой сословных и иерархических различий.

Законодателем и блюстителем государственного этикета выступал императорский двор. В связи с этим актуальным в научном плане представляется также малоизученный вопрос о роли императорского двора как особого социально-политического института, являвшегося средоточием верховной власти в стране.

Актуальность темы определяется как недостаточной изученностью государственного этикета России, так и тем, что знание закономерностей функционирования последнего расширяет наши представления о внутренней политике и международных отношениях эпохи.

Другой составной частью общей проблемы является вопрос о роли дворянства в отправлении государственных и военных церемониалов. Представители дворянства — единственного политически полноправного сословия империи — играли ведущую роль в системе высших органов власти и были постоянными участниками государственных и военных церемониалов.

Важным представляется и то, что в нормах церемониалов отразилась не только идеология, но и социальная психология общества, без адекватного истолкования которой невозможно правильно понять поведение государственных деятелей в конкретных ситуациях, связанных с их официальным статусом. Актуален в научном плане и социально-культурный аспект темы. Его исследование может внести вклад в изучение таких комплексных проблем, как история господствующего класса России, история русской культуры.

Обращение к опыту государственного строительства прошлого чрезвычайно актуально и в наши дни, когда перед Российским государством остро встают проблемы стабилизации и упрочения основ политико-административной и социально-экономической систем общества, создания новой идеологии, новой системы государственного управления, основанных на принципах демократии.

В авторитарных политических системах роль верховной власти всегда была весьма велика, и без ее учета невозможно понять многие кардинальные повороты нашей истории. Между тем такие темы, как особенности психологии монархов, влияние окружения, быт и нравы придворной среды, менталитет общества, до сих пор недостаточно изучены. И здесь более всего издержек в анализе дворянской культуры: с одной стороны — дореволюционная официозная литература с ее апологетикой высшего класса, а с другой стороны — историография оппозиционного лагеря и близкая к ней послеоктябрьская литература с ее классовыми пристрастиями и отрицательными оценками дворянского образа жизни[2].

Отдельные политические и культурные аспекты светских церемоний рассматриваются в целом ряде работ, посвященных истории дипломатического протокола, этикета[3], костюма[4], хореографии[5].

Описание церемоний содержится в работах М.И. Пыляева[6], С.Н. Шубинского[7], А.М. де-Рибаса[8], представляющих собой художественные произведения просветительской направленности.

Проблема использования государственных и военных церемониалов в системе управления Российской империи XVIII–XX вв. не принадлежит к вопросам русской истории, хорошо изученным в отечественной и зарубежной историографии.

Тема светских церемониалов оставалась в тени грандиозной эпохи реформ XVIII–XX вв. Именно этим следует, вероятно, объяснить малочисленность научной литературы по истории этого вопроса.

Для русской политической элиты участие в государственных и военных церемониях являлось важной составляющей общественной деятельности.

В этой связи большое значение имеет изучение трудов русских мыслителей XIX в. о системе управления, государственной службе, о проблемах становления и формирования в России господствующего класса.

В литературе, изданной в советский период, посвященной XIX в., основное внимание уделялось, как правило, революционным демократам: В.Г. Белинскому, А.И. Герцену, Н.Г. Чернышевскому, Н.А. Добролюбову и др. В целом их идеи о политическом переустройстве России в роли элиты в этом процессе носят антиэлитарный характер.

Концепции представителей консервативной и либерально-демократической мысли развивались в русле положительного элитаризма, решающую роль в общественной жизни они отводили или узкому кругу (консерваторы), или широкому кругу подготовленных людей (либеральные демократы)[9].

В отечественной историографии в большинстве случаев имена представителей умеренного, либерального направления: Б.Н. Чичерина, К.Д. Кавелина, Н.И. Кареева и др. — упоминались как негативная противоположность революционным демократам. Между тем Б.Н. Чичерин выступил как ярый противник теории «цель оправдывает средства». Политический деятель, по его словам, должен ставить перед собой не только высокую цель, но и подбирать гуманные средства для ее реализации.

В произведениях консерваторов и либеральных демократов прослеживается прямая связь между политической и нравственной культурой элиты и способами общественного переустройства.

Первое место в ряду сословий, по Чичерину, занимает дворянство. Наследственность высокого положения дает сословию дух независимости, соединенный с сознанием права, с чувством власти, с твердостью и достоинством. Высшие чиновники государства должны быть членами дворянского сословия. Если исчезнет правило, что высшие сановники государства являются дворянами по праву чина или своего звания, дворянство сразу же низойдет на низшую ступень в политической организации общества. В ходе крестьянской реформы оно, по мнению Чичерина, оказалось более ущемленным по сравнению с другими социальными слоями. «Теперь русское дворянство должно показать, что им владеет дух политический, а не сословный, что он имеет в виду не частные свои выгоды, а интересы отечества»[10], — писал Чичерин.

К.А. Скальковский принадлежал к чиновникам высшего ранга[11]. По мнению Скальковского: «В России история не выработала особого правительственного класса. Создать из Александровского лицея питомник будущих государственных людей также было попыткой неудачной, так как лицеисты по окончании курса обращались в обыкновенных чиновников, только с большею протекциею»[12].

Русский историк, социолог, философ Н.И. Кареев испытывал влияние Н.Г. Чернышевского, идеологов народничества П.Л. Лаврова. Н.К. Михайловского[13]. Согласно мыслям Кареева, и в частной жизни человек не может избежать политики и нет смысла оставлять мораль за порогом, отделяющим публичную жизнь от частной.

В общественной деятельности следует различать ее мотивы, цели и средства. Мотив — это чувство, побуждение, которое заставляет человека заниматься общественной деятельностью. Цель — это то состояние общества, которого оно должно достигнуть благодаря данной деятельности, направленной на общество. Цель предполагает средства, которые являются поступками, составляющими общественную деятельность человека.

Н.И. Кареев выступает против теории «цель оправдывает средства». «Та или другая цель хороша, когда она оправдывается с точки зрения принципов этики. <…> Не цель оправдывает средства, а и сама цель, и ведущие к ней средства должны искать оправдания в общем принципе истины и справедливости»[14].

Полагаться во всем и всегда на мнение, господствующее в обществе, значит плыть по течению, следовать моде, но и полностью игнорировать общественное мнение недопустимо.

По Н.И. Карееву, общественная деятельность может быть подразделена на три категории:

1) Культурное воздействие на общество духовенства, художников, артистов и т. п.

2) Управление обществом, деятельность, направленная на поддержание в нем порядка, заботы о материальном благосостоянии, о правосудии. Сюда относятся различные должности государственной службы и т. п.

3) Третью категорию представляют специалисты, оказывающие услуги обществу в области физического, материального благосостояния: врачи, техники, инженеры и т. п.

Все установки Кареева прежде всего нравственные, относящиеся в первую очередь к людям, занимающим ответственные должности государственной службы.

Н.А. Бердяев считал, что при всех формах и типах управления миром правит меньшинство. На выполнение роли аристократии может претендовать как буржуазия, так и пролетариат. Но Бердяев твердо убежден, что «возможен лишь природный, прирожденный аристократизм, аристократизм от Бога. Миссия истинной аристократии не столько восходит к еще не достигнутым высшим состояниям, сколько нисходит к состояниям низшим»[15].

По мнению Бердяева, аристократ щедр, а не жаден; он готов служить человечеству и каждому человеку; он жертвен, благороден, талантлив; он обладает чувством собственного достоинства. Учение об аристократизме Бердяев связывает с христианством. «Аристократия не есть сословие или класс, аристократия есть некоторое духовное начало…»[16], — считал Бердяев. Духовная аристократия рассеяна в различных слоях общества. А историческая аристократия — это тот социальный слой, который на данном этапе выступает публично в качестве аристократии.

Со времен Петра, по Бердяеву, роль аристократии играла у нас бюрократия. Но все же бюрократия не может быть признана настоящей аристократией по душевному своему складу. Ценность монархии в способности подобрать руководящую аристократию: «Монархия падает, когда она подбирает вокруг себя худших»[17].

П.А. Сорокин писал, что в России была своя элита или аристократия — дворянство. Были времена, когда оно успешно выполняло функции администрирования, суда, защиты отечества, то есть было поглощено государственными делами. Тогда и ее привилегии были обоснованы. «Но к концу XVIII в., после издания указа о вольности дворянства при сохранении всех привилегий, начался процесс вырождения»[18]. Неизбежно вырождение власти правящих классов, если их положение исключительно и кастообразно.

Одна из причин революции, по мысли Сорокина, — вырождение элиты общества. История долго не выносит бессильные и «добрые» правительства[19]. Сорокин считал, что отпрыски талантливых правителей, к примеру потомки русского и французского нобилитета, вместо того чтобы быть правителями «Божьей милостью», «становятся, вследствие полного отсутствия управленческого таланта, «рабами от рождения»[20].

В целом Сорокин не видит значительных государственных деятелей в правительстве Николая II. Для него большинство личностей последнего царствования — карикатурные персонажи. И это, на его взгляд, делает похожей ситуацию в России в период последнего царствования с положением во Франции во времена Людовика XVI.

Один из основателей партии кадетов, депутат 1-й Государственной думы Ф.Ф. Кокошкин выступил в 1905 г. с предложением ввести в Государственной думе вторую палату, состоящую из людей, умеющих обращаться с государственной машиной. Против этого предложения выступил будущий председатель ЦК партии кадетов, историк и публицист П.Н. Милюков[21].

Само разделение депутатов Думы на людей, умеющих обращаться с государственной машиной, и просто народных представителей для Милюкова неприемлемо. Умеющие обращаться с государственной машиной люди могли бы быть использованы гораздо лучше, если бы привлекались к предварительной стадии подготовки закона, для обслуживания и принятия его в нижней и единственной палате народных представителей.

Можно критиковать деятельность дворянства как элиты русского общества, но следует взять все лучшее из ее аристократического опыта при формировании новой демократической элиты — к такому выводу мы приходим, обращаясь к теоретическому наследию Б.Н. Чичерина, П.Н. Милюкова, К.А. Скальковского, Н.И. Кареева, Н.А. Бердяева, П.А. Сорокина.

В отдельные исторические периоды государственные и военные церемониалы могли выступать не только как необходимый элемент функционирования центральных органов власти, но и как действенный инструмент религиозной политики центра. Примером этого может служить деятельность генерал-губернатора Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцова. Представители «двора» генерал-губернатора играли заметную роль в системе управления регионом. Для изучения этой проблемы были использованы труды А.Д. Градовского[22], А.В. Романович-Словатинского[23], Н.Н. Мурзакевича[24], А.А. Скальковского[25] и других авторов.

Отечественная историография насчитывает целый ряд исследований, посвященных различным аспектам деятельности Г.А. Потемкина[26], манера поведения которого и стиль жизни является эталоном подражания для современников.

В связи с реформами Александра II в системе местного управления широко обсуждалась проблема расширения политических прав гражданских губернаторов. Дискуссии по этому вопросу велись не только в высших правительственных кругах, учреждениях, но и в разнообразных печатных изданиях[27]. Причем большая часть исследователей доказывала необходимость усиления политической власти губернаторов, превращения этой должности в орган политического надзора за действиями местных властей. Предполагалось освободить губернаторов от так называемой рутины текущих административных и хозяйственных дел, связанных непосредственно с управлением на территории губернии. Эти вопросы переходили в ведение вице-губернатора. Должность генерал-губернатора упоминается в этих работах в основном как образец для будущей деятельности губернаторов, при этом большая часть авторов предлагала в каждой губернии максимально приблизить власть губернаторов к власти генерал-губернаторов.

В историографии советского периода не осуществляется отдельного исторического исследования, посвященного анализу деятельности генерал-губернаторов в различных регионах Российской империи в период с начала XVIII до начала XX столетия. Отдельные аспекты деятельности некоторых генерал-губернаторов рассматривались в трудах советских историков[28], освещающих различные исторические проблемы военного характера, вопросы политического, экономического и культурного развития.

Проблемы петровской рационализации и государственного управления, изменения в управлении в эпоху дворцовых переворотов, екатерининские преобразования имперской системы государственного управления в условиях «просвещенного» абсолютизма, совершенствования управления Российской империи в первой половине XIX в., реформы второй половины XIX в. рассматриваются в трудах В.С. Поликарпова, С.М. Троицкого, Л.Е. Шепелева, М.А. Сукиасяна, Х. Баггера, Н.П. Ерошкина. В.Г. Игнатова, А.Ф. Поташева, А.П. Корелина, В.И. Быстренко, И.В. Фаизовой[29] и других.

Изучение политико-правовых взаимоотношений дворянства и абсолютизма, формирования и взаимодействия с властью политической элиты, исследование социальной психологии русской аристократии позволяют анализировать государственную деятельность крупных чиновников[30].

В советской историографии наиболее полной работой, посвященной изучению различных аспектов дворянской культуры, является труд Ю.М. Лотмана «Беседы о русской культуре»[31]. В одном из разделов этого исследования автор рассматривает бал как место общественного представительства дворянина, важное событие в его общественной жизни, раскрывает язык танца, жеста, костюма участников.

При всем уважении к научному авторитету Ю.М. Лотмана нельзя согласиться с целым рядом его утверждений, в том числе с характеристиками некоторых исторических личностей. Так, о генерал-губернаторе Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцове Лотман пишет: «Воронцов высокомерно держался с подчиненными, разыгрывая просвещенного англомана. Это не мешало ему быть очень ловким придворным, сначала при Александре I, а потом и при Николае Павловиче. Пушкин точно охарактеризовал его: «Полумилорд… полуподлец». В «Воображаемом разговоре с Александром I» Пушкин назвал Воронцова «вандалом, придворным хамом и мелким эгоистом».

Основываясь на воспоминаниях, дневниках, письмах современников, лично знавших М.С. Воронцова, можно сделать вывод, что ему были присущи такие черты характера, как умение влиять на окружающих, уверенность в себе, уравновешенность, способность к творческому решению проблем, настойчивость в достижении цели, ответственность, добросовестность при выполнении поручений, общительность.

Причина конфликта в Одессе между Пушкиным и Воронцовым гораздо глубже и серьезнее тех версий, которые преподносят многие пушкинисты. Это столкновение двух различных представлений о службе, долге, чести. Для М.С. Воронцова и его окружения служение Отечеству на государственном или военном поприще — основа жизненной позиции, успехи в карьере — оценка заслуг перед Россией. Ключевое понятие его мировоззрения — честь, ответственность перед предками и потомками за свои дела.

Пушкин велик в поэзии, а Воронцов — в деле политического, экономического, культурного развития империи.

Вызывает возражение и еще одно утверждение Ю.М. Лотмана о том, что на балу границы служебной иерархии ослаблялись и юный поручик мог почувствовать себя выше старейшего и воевавшего полковника. Это положение требует комментария.

Многочисленные источники свидетельствуют о том, что на балу не только не сглаживалось социальное неравенство, а наоборот. Так, сам порядок проведения церемонии, в частности последовательность пар в полонезе, подчеркивал социальную значимость личности. Подобное стирание границ в правилах поведения могло происходить на танцевальном вечере, который и не является церемониалом.

Нельзя согласиться с Ю.М. Лотманом и в том, когда он бал противопоставляет военному параду, который, по его мнению, являлся «торжеством ничтожества», способствовал стиранию и подавлению личности[32]. Нам представляется, что такое сравнение некорректно, так как военный парад демонстрирует степень подготовленности войск в одном из важных пунктов характеристики боеготовности армии — строевой подготовке. Методы, которыми пользовался офицер в подготовке подчиненных, зависели прежде всего от его нравственных качеств; большому числу русских военных было присуще завещанное Суворовым отеческое отношение к солдатам. Следовательно — смотр войск, являясь военной церемонией, имеет правила проведения, отличные от законов светского ритуала. В то же время военные церемонии, подобно светским, являлись демонстрацией владения определенным комплексом сословных норм.

Наконец, Лотман противопоставляет бал маскараду. Однако последний является игровым действом, это скорее театральное представление, в котором в отличие от бала стирался социальный статус партнеров по общению. При этом костюмированные балы и рыцарские карусели носили четко определенный знаковый смысл, являясь отражением определенных нравственных принципов правящего класса.

Книга американского историка Ричарда Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии» (Т. 1. М., 2002) посвящена символике придворных ритуалов от Петра I до конца правления Николая I. Отдавая дань уважения большой работе по изучению русской истории, проведенной автором, нельзя согласиться с целым рядом его утверждений.

Так, Р. Уортман считает, что императорский двор был ареной непрекращающегося театрального действа. Однако это не театр, а социально-политический институт власти. Российское общество можно назвать «агрокультурным», то есть горизонтально организованным, в котором привилегированные группы стремятся максимально дистанцироваться от низших классов. Но это утверждение противоречит другому заявлению: «двор — олицетворение нации». Не может быть олицетворением нации ни двор, ни плац-парад. Трудно представить нацию, у которой вместо лица — площадь для военных парадов и смотров.

Многочисленные источники, и прежде всего законодательные акты, свидетельствуют, что в Российской империи была наиболее развита именно вертикаль власти, поэтому заявление об «агрокультурном» типе русского общества весьма сомнительно. Нельзя согласиться также с мнением ученого, что русские дворяне были далеки от народа. Большую часть времени дворянство проживало в усадьбах. Усадьба не только кормила дворянина, она объединяла культурную жизнь различных сословий. В результате этого единства появились выдающиеся произведения русской поэзии, литературы, живописи, музыки, соединившие в себе лучшие элементы национальной и западной культуры.

Армия также не была изолирована от народа. В Петербурге размещалась лишь гвардия, тогда как большая часть армейских полков была расквартирована в различных регионах империи.

У Уортмана постоянно прослеживается идея о том, что самим возникновением Русское государство обязано Западу, даже слово «Русь» — подарок западной цивилизации.

Для опровержения заявления Р. Уортмана достаточно вспомнить историю правления Лжедмитрия I. Его попытки введения при дворе западных ритуалов завершились крахом. Стремление подражать европейским нормам, пренебрегая русскими традициями, встречало протест большей части российского общества. А.В. Суворов так сформулировал свое отношение к решению Павла I внедрить в армии прусские порядки: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, а я не немец, а природный русак!» Говоря о восстании декабристов, автор утверждает: «Акт насилия был совершен Николаем ради династии». Конечно, император спасал от уничтожения и близких ему людей, но для русского человека XIX в. «вера», «государь», «Отечество» — понятия неразделимые, и уничтожение династии он воспринимал как уничтожение государства.

Читая труд Уортмана, невольно приходишь к выводу, что основная идея исследования заключается в следующем: для русских императоров главное в управлении — не забота о благе империи, а личное благополучие, желание любыми средствами, в том числе с помощью церемоний, удержаться на троне. Власть ради власти? Можно ли подвести под этот общий знаменатель всех российских монархов XVIII–XIX вв.? Конечно нет.

Продолжая традиции немецкого социолога Н. Элиаса[33], описавшего как систему придворное общество XVII–XVIII вв., Анна Мартен-Фюжье в своей книге[34] ставит цель описать таким же образом светское общество первой половины XIX в., исследовать его «sociabilitè»[35]. Используя богатейший материал, автор создает исторический и социологический портрет «всего Парижа» — нового светского общества середины XIX в. Анне Мартен-Фюжье принадлежит глава о «Ритуалах частной жизни буржуа» в коллективном труде «История частной жизни»[36].

Подводя итоги краткому историографическому обзору, следует сказать, что тема светских церемониалов освещалась дореволюционными и советскими исследователями весьма фрагментарно и недостаточно основательно. Давно назрела необходимость специального исследования, посвященного комплексному изучению проблемы светских церемоний как социально-культурного явления в жизни русского дворянства XVIII — начала XX в.

Хронологические рамки исследования охватывают XVIII — начало XX в. Начальная хронологическая грань обусловлена тем, что XVIII в. открывает новый, имперский период в истории России, когда шел процесс европеизации аппарата управления, изменялись старые и появлялись новые формы государственного церемониала, развивалась элитарная дворянская культура. Конечной хронологической гранью исследования является 1917 г., ознаменовавший крушение монархии в России и начало нового этапа отечественной истории.

С учетом отсутствия в отечественной историографии специального исследования, посвященного проблеме, автор поставил цель — на основе анализа и обобщения новых фактов с привлечением впервые вводимых в научный оборот архивных документов и других источников провести всестороннее комплексное исследование использования государственных и военных церемоний в системе управления Российской империи, изучение их роли в социальной и культурной жизни общества XVIII — начала XX в.

В соответствии с целевой установкой возникает необходимость решения следующих задач:

— проанализировать содержание понятия «церемониал»;

— выяснить место и роль членов императорского двора в системе государственного управления Российской империи XVIII — начала XX в.;

— показать влияние представителей местных органов власти на порядок проведения государственных церемоний;

— исследовать функциональную роль государственных и военных церемоний в системе управления;

— восстановить «грамматику» светских церемоний, изучить диалектику их развития[37].

Источниковая база исследования включает в себя две большие группы материалов: документальные публикации и архивные материалы.

Все придворные события фиксировались в своеобразном дневнике дворцовой жизни, рукописном церемониальном журнале. Возникший еще в 1695 г. как «Походный журнал» Петра I, он на протяжении последующих десятилетий несколько раз менял названия: «Журнал Камер-Фурьерский», «Журнал придворной конторы на знатные при Дворе ее имп. в оказии», «Церемониальный журнал» и др. В конце XIX — начале XX столетия он был опубликован[38].

Журналы велись в трех экземплярах. Один каждое утро клался на письменный стол императора в запечатанном конверте, второй, также запечатанный, посылали к министру двора, третий же хранился в особом железном ящике у камер-фурьера. Они считались весьма секретными. Журналы повествуют не только о событиях, происходивших при дворе, они передают саму атмосферу придворной жизни.

Опубликованные документы можно разделить на несколько комплексов источников. Прежде всего это различные сборники нормативно-правовых актов.

В Полном собрании законов Российской империи содержится большой свод законодательных документов верховной власти, изменивших стиль жизни дворянского сословия[39].

Документы, характеризующие деятельность Министерства императорского двора и Департамента уделов, представлены в целом ряде сборников, издававшихся в XIX — начале XX столетия: «Положение об управлении императорским Зимним его императорского величества дворцом» (СПб., 1840); «Материалы о городах придворного ведомства. Город Петергоф» (СПб., 1882); «Общий архив Министерства императорского Двора» (Т. 1 и Т. 2. СПб., 1888); «Сборник узаконений, правил и распоряжений по кассе Министерства императорского Двора» (СПб., 1903) и др.

Следующий комплекс опубликованных источников включает в себя документы личного происхождения (воспоминания, дневники, письма).

Записки, воспоминания, дневники путешествий иностранцев, посетивших Россию, составляют целую библиотеку, на страницах которых отражена религия, культура, политика, экономика, быт и нравы Российской империи. Сборник «Россия XVIII в. глазами иностранцев»[40] хронологически является продолжением вышедшей в 1986 г. книги «Россия XV–XVII веков глазами иностранцев». В него вошли документальные рассказы К. де Бруина; герцога Лирийского; К.-К. Рюльера; Л.-Ф. Сегюра; П.С. Палласа о путешествиях в Москву, Петербург, по Сибири, по Волге и т. д.

Среди авторов сборника «Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век»[41] видные военные и государственные деятели, известные литераторы и ученые, иностранные дипломаты и путешественники: Г.Р. Державин; А.Р. Воронцов; А.Г. Орлов; Ф.Ф. Вигель; А.Н. Радищев; К.Д. Бруин; Дж. Перри; Ф. Берхгольц; И. де ла Шетарди и другие.

Воспоминания А.Е. Лабзиной, В.И. Головиной и Е.А. Сабанеевой[42] охватывают один из ярких периодов русской истории — от начала царствования Екатерины II до восстания декабристов. На страницах книги представлены бытовые картины придворной и провинциальной жизни. Среди действующих лиц: Екатерина II, Павел I, Александр I, придворные чины и провинциальные жители.

В сборник «От первого лица»[43] вошли свидетельства очевидцев участников переломных для России событий на рубеже двух эпох, двух миров — в дни Февральской и Октябрьской революций, в пору Гражданской войны. В сборник включены отрывки из дневников императора Николая II и участника Первой мировой войны, командующего одним из корпусов Северного фронта осенью 1917 г. барона А.П. Будберга, мемуары министра юстиции временного правительства П.Н. Малянтовича и руководителей Белого движения генералов П.Н. Врангеля, А.И. Деникина, П.Н. Краснова, протоколы допросов адмирала А.В. Колчака.

Мемуары князей Трубецких — хроника одного из старинных родов России[44]. Воспоминания дают представление о нравственной, общественной, семейной жизни дворянского сословия от середины XIX в. до революционных событий XX в. Младший сын философа князя С.Н. Трубецкого, Владимир, возродил прерванную семейную традицию службы в гвардии. «Записки кирасира» В.С. Трубецкого повествуют о довоенной жизни гвардейского офицера. Написанная прекрасным русским языком, это одна из редких книг, в которой глубина содержания и легкость изложения не исключают друг друга.

Род Трубецких подарил русской истории восемь полководцев, трех фельдмаршалов, десять генералов, двух адмиралов, шесть министров, десять сенаторов, семь членов Государственного совета, двух философов, скульптора. Этот список можно продолжить. После революции главная трагедия семьи заключалась не столько в материальных лишениях и физических страданиях, сколько в невозможности в полной мере служить России, в уничтожении русских православных традиций.

В своем письме князю Д. Оболенскому князь П.А. Вяземский писал: «Надо уметь ловить и постигать историю, т. е. смысл минувшего, и в частных и легких очерках его»[45]. Под «частными и легкими очерками» прошлого Вяземский подразумевал семейные предания, письма, записки. В них, по словам того же автора, «прошедшее передается читателю… с теми живыми подробностями и мелочами, с помощью которых легко познается общий дух и характер эпохи»[46].

Немало интересных воспоминаний содержится в периодических изданиях: «Русский архив» (РА); «Старина и Новизна» (С и Н); «Русская старина» (РС); «Старые годы» (СГ) и других.

Специально изданные справочные указатели к журналам весьма неполно отражают информацию, имеющую отношение к теме. Поэтому пришлось изучать содержание журналов за все время их существования.

Из материалов, опубликованных в журналах, следует также назвать: воспоминания М.П. Щербинина (РА 1876 (II)); воспоминания графа М.В. Толстого (РА 1881. Кн. III); воспоминания А.П. Бутенева (РА 1881. Кн. III); записки М.Д. Бутурлина (РА 1897. Кн. II); воспоминания князя Дондукова-Корсакова (С и Н 1903. Кн. 6).

Весьма важные сведения о мировоззрении, традициях воспитания и образования, образе жизни русского дворянства содержатся в отдельно изданных воспоминаниях Е.П. Яньковой; Шаузель Гуффье; С.П. Жихарева; А.П. Глушковского; М.А. Дмитриева; С.М. Волконского; Е.А. Сушковой; М.Ф. Каменской; А.А. Олениной; А.О. Смирновой-Россет; А.Ф. Тютчевой; А.А. Толстой; В.А. Соллогуба; К.М. Веригина; А.А. Мосолова, великого князя Гавриила Константиновича, С.Д. Шереметева и других[47].

Эпистолярное наследие целого ряда военных, государственных деятелей, членов императорского дома, представителей аристократии и мелкопоместного дворянства, других современников XVIII и XX вв. позволяет нам проникнуть в самую сердцевину духовной жизни прошлого, переписка возникает в определенной социокультурной среде и отражает уровень эпистолярной культуры, взгляды и индивидуальные качества авторов.

Переписка девятнадцатилетнего наследника престола великого князя Александра Николаевича (будущего Александра II) с отцом — Николаем I во время путешествия по России в 1837 г. позволяет полнее представить личности как юного цесаревича, так и самого монарха, увидеть Россию 30-х гг. XIX в., ее обитателей различных сословий и званий. «Венчание с Россией», как назвал это путешествие В.А. Жуковский, оставило заметный след в жизни Александра II и отразилось на его царствовании[48].

Эпистолярное наследие М.С. Воронцова и членов его семьи включает переписку целого ряда военных и государственных деятелей конца XVIII — первой половине XIX столетия: императора Николая I; П.Д. Цицианова; Д.В. Арсеньева; С.Н. Марина; А.П. Ермолова; А.Х. Бенкендорфа; И.В. Сабанеева, Д.Н. Блудова; К.В. Нессельроде; А.И. Левшина; А.П. Бутенева; П.Д. Киселева; С.Я. Сафонова; С.С. Уварова; П.И. Николаи; А.А. Закревского.

В этой переписке содержится весьма важная информация о политических, культурных событиях своего времени.

Практически все материалы, содержащиеся в «Архиве князя Воронцова»[49], опубликованы на французском языке и в переводе на русский не переиздавались. Автором были выполнены все необходимые переводы. Потребовалась также значительная поисковая и комментаторская работа, так как большинство материалов дано без каких-либо объяснений в отношении фамилий, географических названий и т. д.

Человек общительный, один из образованнейших людей своего времени московский почт-директор А.Я. Булгаков был дружен со многими выдающимися деятелями: М.С. Воронцовым; П.А. Вяземским; А.А. Закревским и другими. А.Я. Булгаков являлся для Москвы своеобразной «живой газетой». В его обширной переписке, по словам Вяземского, отразились «весь быт, все движение государственное и общежительное, события, слухи, дела и сплетни, учреждения и лица с верностью и живостью»[50]. Обширная переписка братьев Булгаковых, изданная в «Русском архиве»[51], является богатой хроникой русского общества XIX в.

Со дня вступления в 1832 г. А.С. Шереметевой в должность фрейлины к ее величеству государыне императрице она подробно и часто писала родителям. Письма были опубликованы ее сыном графом С.Д. Шереметевым в первом выпуске второго тома «Архива села Михайловского» (СПб., 1902) и содержат важные сведения о придворной жизни 30-х гг. XIX в.

Наряду с письменными большую ценность представляют иллюстрированные источники. В 1810 г. П. Бекетовым была издана в Москве рукопись, описывающая бракосочетание царя Михаила Федоровича с Е.Л. Стрешневой. На нескольких десятках (65) рисунков изображены картины бесчисленных церемоний и обрядов, как духовного, так и светского характера — картины шествия в церковь, венчания, брачного стола, проводов молодых в опочивальню.

Сцены балов и других светских церемоний нашли свое заметное отражение в творчестве целого ряда русских художников XVIII–XIX столетия: И.Ф. Зубова, А.С. Мартынова, Г.Г. Гагарина, Я.П. де-Бальмена и других.

В 1913 г. в Санкт-Петербурге состоялась выставка «Придворная жизнь 1613–1913 гг.», организованная «Кружком любителей русских изящных изданий». Целый ряд портретов, гравюр и литографий из музеев и частных собраний Н.В. Соловьева, П.В. Кухарского, Е.Н. Тевяшова и других коллекционеров давал довольно полную картину придворной жизни XVII–XIX столетий. Художественные летописцы двора зарисовывали сценки придворных балов и других церемоний в Эрмитаже, Зимнем дворце, летних резиденциях, сценки, дающие нам представление об этих празднествах, великолепие которых потрясало воображение иностранцев. К этой эпохе относятся на выставке несколько редких листов, например: гравюра по картине Horace Vernet, изображающая карусель 23 мая 1842 г. в Александровском парке Царского Села; литография А. Козлова, изображающая императора Николая I в своем кабинете в Зимнем дворце; редкая литография А. Василевского по рисунку П. Соколова, на которой императрица Александра Федоровна представлена вместе с великой княжной Марией Николаевной в период их пребывания в Одессе. Из многочисленных работ Зичи на выставке находились три рисунка, относящиеся к коронации императора Александра II (1857). Один изображает торжественную процессию, другие два — балы в залах Зимнего дворца и Дворянского собрания.

В специальном каталоге, изданном в Санкт-Петербурге в 1913 г., были опубликованы несколько работ, находившихся на выставке: «Прогулка Петра I и Екатерины Алексеевны», «Фейерверк 1 января 1760 г.», «Прогулка Екатерины II в Царском Селе», «Парад перед Зимним дворцом 1799 г.», «Обед на коронации императора Александра II» и др.

В некоторых дореволюционных периодических изданиях, например в журнале «Всемирная иллюстрация», описание светских церемониалов сопровождалось соответствующими гравюрами с их изображениями.

Иллюстрированный материал не только дополняет письменные источники, но и помогает детально изучить, лучше понять саму атмосферу ритуала.

Для полноты освещения проблемы необходимо было использовать архивные материалы.

В настоящее время в российских и зарубежных архивах не существует единого фонда с документами о деятельности генерал-губернаторов. Дела генерал-губернаторов разбросаны по различным фондам архивохранилищ Санкт-Петербурга, Москвы и других городов.

В Центральном государственном историческом архиве УССР в Киеве находятся материалы канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора (Ф. 442), в частности циркуляры министерства внутренних дел (Ф. 442068. Д. 369) и циркуляры киевского, подольского и волынского генерал-губернатора Д.Г. Бибикова за 1839 г. (Ф. 442072. Д. 444).

В отделе письменных источников Государственного исторического музея находятся отчеты, доклады, инструкции на имя Д.Г. Бибикова; общее обозрение по Киевской, Подольской и Волынской губерниям и другие материалы из канцелярии генерал-губернатора (1837–1839).

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) содержится целый ряд документов, свидетельствующих о важном значении придворных церемоний в политической, международной, культурной жизни общества[52].

Подробности проведения отдельных церемониалов отражены в следующих документах ГАРФ: Список лиц, имеющих «счастье представиться Ея Величеству императрице Марии Александровне во время бала в Зимнем дворце 27 января [1877 г.]»[53]; «Гардеробная книга с записями формы одежды императора Николая II за 1897–1900 гг.»[54] и других материалах.

В архиве хранятся также ноты музыкальных произведений, написанных по случаю важных событий в жизни императорского дома времен Александра II, подаренных Александру III и посвященных великому князю Николаю Александровичу[55].

Таким образом, архивные материалы существенно дополнили, а в ряде случаев впервые позволили воссоздать важные события социальной и культурной жизни России XVIII — начала XX в.

Обилие и многообразие фактического материала, опубликованного и неопубликованного, выдвигало перед автором ряд задач источниковедческого, структурного и, прежде всего, методологического характера.

Последние связаны с темой исследования, в центре которого — общая проблема взаимоотношения государства и личности; рассмотрение социологии культуры дворянского сословия — личной культуры его представителей и культуры общества. Обе культуры устанавливают синтез ценностей, вырабатывают систему средств удовлетворения потребностей и интересов. Культура в целом выступает как социальный институт.

Культурные процессы представляют собой сложные и многоплановые явления, и они могут быть исследованы разными методами. Поэтому в настоящее время существует множество концепций культуры, каждая из которых по-своему объясняет и систематизирует культурные процессы. С помощью термина культуры можно дать характеристику той или иной эпохи, тому или иному народу, той или иной сфере жизни.

Одним из определений «культуры» философского типа является точка зрения, что культура — это выражение общества в формах литературы, искусства или мышления.

Социологическое направление рассматривает культуру как систему символов, разделяемых группой людей и передаваемых ею следующим поколениям; как систему верований, ценностей и норм поведения, которые организуют социальные связи, и, наконец, как организацию вещей и явлений, основанных на символах, убеждениях, языке, обычаях и т. п.

«Внешность, т. е. одежда, пища, жилище, все это — части немого языка культуры, который говорит тем красноречивее, чем резче противоречит окружающей внешности. Завоевать право на такое открытое противоречие, значит очистить путь новой идее, новому социальному факту, преодолеть важное препятствие для его вступления в жизнь»[56], — писал П.Н. Милюков. Соперничество в приобщении к новому стилю жизни было своего рода местничеством, в котором, однако, побеждали не самые родовитые.

Обычай — это определенный порядок поведения людей в обществе[57]. Обычай складывается в процессе развития социальной жизни, которая, несмотря на многообразие и сложность, характеризуется повторяемостью сходных ситуаций. В самом широком смысле слова к «обычаям» относятся формы общественно-политической деятельности и способы труда, формы семейно-брачной жизни, взаимоотношения в быту и т. д.

Обычай — это стихийно передающиеся действия от коллектива к личности, от одного поколения к другому. К обычаям нельзя относить нормы, исполнение которых поддерживается государством. Обычай — это элемент принятого в обществе образа жизни. При развитии общества происходит борьба старых и новых обычаев. Обычай, отличающийся особой устойчивостью и сохраненный благодаря усилиям людей поддерживать унаследованные от предыдущих поколений формы поведения, является традицией. Для традиции характерно внимание не только к внешним формам поведения, но и к его внутреннему содержанию. Когда форма поведения начинает контролироваться правовыми актами, она становится церемониалом, призванным поддерживать гармоническую связь между поколениями в рамках конкретного народа, социальной группы, исторической общности[58].

Церемониал — это некий культурный посыл одной социальной группы людей. Основная идея поведения, внутренний смысл светского церемониала заложен в церковных ритуалах, а внешние формы проведения могут быть заимствованы из традиций повседневной светской жизни.

«Ролевая структура коммуникативной ситуации в традиционной культуре имеет определенную специфику. Во-первых, человек всегда ведет себя с учетом того, что за ним наблюдают некие высшие силы, причем и ритуал, и этикетная ситуация могут быть организованы таким образом, чтобы обеспечить непосредственное участие этих сил. В целом ряде случаев один из партнеров выступает от лица Бога, умерших родственников, хозяев иного мира и т. п. Соответственно вербальные и поведенческие тексты, которые им порождаются, как бы исходят не от него лично, а от тех высших сил, представителем которых он является»[59].

В семиотическом аспекте этикет представляет собой определенную систему знаков, свой словарь — набор символов и грамматику — правила сочетания знаков и построения текстов.

Но в отличие от ритуалов, этикет имеет ярко выраженный ситуативный характер, специфика ситуации диктует выбор знаков общения. Участники ритуального общения ведут себя в соответствии со своим социальным статусом. Во время ритуала человек является прежде всего представителем класса, общественной группы, его социально-общественное положение диктует язык ритуального поведения со стороны его коммуникативных партнеров в общении. Нарушение этих правил — вызов общественной морали, подрыв нравственных устоев сообщества, что в свою очередь создает критическую революционную ситуацию.

Если в государстве происходит смена формы правления, то новые власти начинают вводить новые ритуалы.

Великая французская революция внесла свою лепту в дело «преобразования нравов». В это время искоренялись старые нормы взаимоотношений между людьми. Головной убор гражданин должен был снимать лишь при произнесении публичной речи или когда было жарко. В письмах следовало писать не «ваш покорный раб, слуга» и т. п., а «ваш согражданин, брат, друг, товарищ и т. п.». Вместо обращения на «вы» декретом от 8 ноября 1793 г. было введено обращение на «ты»[60].

Депутат Шалье внес в Конвент проект постановления о республиканских формах вежливости, одежде, обычаях. «Республиканская вежливость, — говорилось в проекте, — вежливость самой природы»! Этим она противопоставлялась изысканной и условной вежливости аристократии. Шалье выступал против «преувеличенной, искусственной, чопорной учтивости, аристократической элегантности и церемониальности, которые культивировались тиранами для того, чтобы импонировать и властвовать»[61].

Этикет определяет внешние формы поведения и обращения с другими людьми — интонацию, тон, выражение речи, стиль кроя и украшение костюма. Совокупность всех этих свойств называется манерами[62]. Отношение к ним различно у различных социальных групп. Для аристократа благородное поведение означает принадлежность к «высшему свету», это знак исключительного положения в обществе в XVIII–XIX столетиях. Просветители XVIII столетия рассматривали этикет как средство власти. Он объединял европейское дворянство как главную социальную опору монархической власти.

В среде европейского дворянства XVIII — начала XX столетия существовал стиль жизни, получивший собственно название «этикет». Этикет как способ существования придворной публики и европейских монархов.

Одновременно с развитием и укреплением власти третьего сословия — буржуазии — этикет начинает приспосабливаться к изменившимся социальным условиям. Он перестает быть привилегией аристократов, которые, сохраняя знатность, теряют былое богатство и власть. Буржуазия стремится подражать в стиле жизни дворянскому сословию, при этом внешние формы преобладают над содержанием.

Лишь в XX столетии происходит демократизация этикета. Сам стиль жизни становится все более универсальным. Человек предстает в обществе:

— и как участник экономического процесса;

— и как участник политического процесса;

— и как член определенного профессионального сообщества;

— и как турист и т. д.[63]

В наше время европейский этикет потерял свой сословный характер. Выработались принципиально новые формы этикета, основанные: на профессиональных особенностях; на своеобразии тех или иных жизненных ситуаций; на специфичности некоторых сфер жизнедеятельности современного общества.

Человек — существо социальное, общение для него — важная часть жизни. Общаться можно «грамотно» и «безграмотно». Общение может стать стеной, разделяющей людей, либо, напротив, «величайшей роскошью бытия», как отмечал А. де Сент-Экзюпери.

И ритуал и этикет борются с социальным хаосом, но этикет при этом должен обеспечивать удобную эстетическую обстановку для партнеров в общении, ритуал же является выразителем основных нравственных понятий общества. Происходит постоянное и взаимное обогащение этикетного и ритуального общения, изучение последнего может помочь в познании истинного смысла истоков современных правил поведения.

Для эффективного и компетентного взаимоотношения с людьми в процессе профессиональной деятельности руководителю требуется обладать определенной культурой общения.

Государственные и военные церемониалы являются средствами организационной культуры, ее воспроизводства в условиях смены поколений руководителей и рядовых служащих.

Термином «организационная культура» охватывается большая область явлений духовной и материальной жизни коллектива: его моральные нормы и ценности; кодекс поведения и укоренившиеся ритуалы, манеры одеваться и т. д.

Адаптация работников к коллективу — это вхождение в организационную культуру, ее нормы, традиции, это подстройка личности к требованиям социальной структуры, что имеет своим следствием определенный воспитательный эффект[64].

Философия управления задает соответствующую культуру внутриорганизационных отношений. При этом особое внимание следует обращать на «создание и поддержание в коллективе позитивных (в социальном и психологическом плане) традиций», это могут быть церемонии приема новых сотрудников, проводов ветеранов, организация юбилеев и благотворительных акций. В данном случае одна из главных целей проведения церемониала — воспитание чувства гордости за организацию, уважение к ней и коллегам[65].

В каждой культуре, каждом обществе есть своего рода кодекс правил общения, который пронизывает практически все виды и официального, и неофициального взаимодействия. Чем больше потрясений в политической жизни государства, тем резче изменения в формах и бытовых условиях жизни и тем дальше отодвигаются от современных поколений прошедшие эпохи. «Современное общество легко и развязно отрекается от недавних еще законов жизни, с презрением и насмешкой машет рукой на прежний бытовой уклад и умышленно разрывает всякую связь с родным прошлым»[66] — эти слова Е.Н. Опочинина, прозвучавшие в 1909 г., удивительно созвучны сегодняшнему времени. Между тем, чтобы «осмотрительнее и вернее идти вперед, хорошо иногда припоминать, откуда идешь»[67].

Русский императорский двор как социально-политический институт власти

В настоящее время европейский этикет — явление достаточно однородное. Однако это единство возникло не сразу. Сначала этикетные формы носили отпечаток народных традиций, затем приобрели сословный характер.

Светский церемониал сравним с законченной по смыслу художественной фразой. Грамматика церемониала составлялась при дворе императора.

Особые правила, регламентирующие жизнь двора, начали складываться еще в Древнем Риме в период укрепления императорской власти. Византийский император Константин стал вводить иерархические отношения среди аристократии и ввел титулы. Соответственно рангу и титулу каждый придворный участвовал в церемониях, выполняя строго определенные функции[68].

В Средние века возник новый социальный институт — институт двора. Он представлял собой сообщество людей, зависимых от могущественной личности, одной из его функций было поддержание престижа монарха. При дворе помимо профессиональных качеств человек оценивался по своему вкладу в придворную культуру, важными составляющими которой являлись церемонии дипломатических приемов, турниры, охоты, балы. Рыцари, дипломаты, придворные художники имели свой социальный статус и свои строгие правила поведения[69].

Обратимся к Италии, где в XV столетии завершился важнейший переход от феодальных нравов к духу Нового времени.

Подробное описание двора итальянских правителей XVI столетия оставил известный итальянский писатель эпохи Возрождения Балтассар Кастильоне (1478–1529), состоявший на службе у герцога Урбинского Гвидо Убальдо и написавший четырехтомный трактат «Il Cortegiano» («Придворный»), в котором, помимо прочего, пересказал содержание бесед, происходивших на приемах в Урбино.

В роскошно убранных гостиных дворца герцога Урбинского, владевшего одной из лучших европейских библиотек, собрались известные люди своего времени: знаменитый поэт Бернардо Аккольти д’Ареццо, Джулиано Медичи и многие другие. «Двор был один из самых блестящих в Италии. Праздники, танцы, единоборство, турниры и беседы продолжались беспрерывно»[70]. На одном из собраний у герцогини каждый из приглашенных высказывался о том, какие, на его взгляд, качества необходимы кавалеру и даме для полного совершенства и какое воспитание «может лучше всего образовать душу и тело, не только по отношению к гражданским обязанностям, но и к приятностям светской жизни»[71].

От придворного эпохи Возрождения требовались знание литературы, греческого и латинского языков, умение слагать стихи, музицировать, рисовать, изящно танцевать и со вкусом одеваться. Но главными достоинствами для кавалера, как и во времена рыцарства, оставались воинские доблести, готовность совершить подвиг, — все остальные качества служили лишь их украшением.

Граф Балтассар Кастильоне писал около 1525 г.: «Французы и не знают другой заслуги, кроме воинской, а прочее не ставят ни во что; они не только не уважают науки, но даже гнушаются ею и считают всех ученых самыми ничтожными из людей; по их мнению, назвать кого-нибудь «клерком», грамотеем значило нанести ему высочайшее оскорбление»[72].

В период укрепления абсолютной монархии, в период, когда вместо сотен маленьких княжеств на территории Европы возникали и мужали крупные государства, менялся быт придворной жизни. Он уже — строго канонизированная, пышная, чопорная церемонность.

Примерно с XVI столетия этикет стал способом (а часто и смыслом) существования королевских дворов Европы. Абсолютизация монархической власти происходила в том числе и путем регламентации поведения подданных.

Одним из достоинств английской королевы Елизаветы I Тюдор было умение создать сильный, гибкий и послушный ей аппарат исполнителей. В письме лорду Берлионе она следующим образом объяснила, за что ценит его: «Я думаю о Вас так: Вас никогда нельзя подкупить никакими дарами. Вы всегда останетесь верны государству и, не считаясь с моими личными желаниями, всегда подадите мне тот совет, который сочтете лучшим»[73]. Сэра Бэкона отличала беспредельная верность королеве. Как-то в ответ на ее замечание, что его дом мал для него, Бэкон сказал: «Нет, мадам, это вы сделали меня слишком большим для моего дома»[74].

Как отмечал в своих очерках об Англии того времени историк В.В. Штокмар: «При дворе Елизаветы царила атмосфера галантности и авантюризма. В течение всего ее царствования королевский двор представлял собой арену соревнования молодых дворян, стремившихся снискать благосклонность и милость Елизаветы. Всякий, кто мог чем-либо отличиться — будь то пиратские подвиги на море и доблесть, элегантность костюма и красивая внешность, поэтический и музыкальный талант, мог рассчитывать на внимание королевы и карьеру… Королева любила пышные выезды, увеселительные прогулки и путешествия, навещая города и поместья вельмож, и всюду ее появление было поводом для блестящих празднеств, она благосклонно принимала подарки»[75].

В XVI столетии устанавливаются тесные дипломатические и торговые отношения между Россией и Англией. Взаимное сближение монархических дворов способствовало укреплению авторитета верховной власти России в Европе. Царь Иоанн Грозный состоял в личной переписке с Елизаветой I. Известно, что он ратовал не только за военный союз с Англией, но и стремился породниться с королевским домом, решив в 1582 г. жениться на Марии Гастингской, графине Голтингтонской. Однако брак не состоялся, царь получил отказ. Чтобы подсластить горькую пилюлю, Елизавета поручила послу передать Иоанну IV, что он может приехать в Англию в любое время, как приезжает в свои владения[76].

Русский царь не воспользовался приглашением английской королевы, но вскоре после бегства князя Курбского (в 1564 г.), он уехал из Москвы в Александровскую слободу и возвратился на царство с условием учредить опричнину для расправы с изменниками. «Это был особый двор, какой образовал себе царь, с особыми боярами, дворецким, казначеями и прочими управителями, дьяками, всякими приказными и дворовыми людьми, с целым придворным штатом. Летописец усиленно ударяет на это выражение «особый двор», на то, что царь приговорил все на этом дворе «учинити себе особно», — писал В.О. Ключевский[77].

Из служилых людей царь отобрал тысячу человек, которым за стенами Белого города были отведены улицы с несколькими слободами.

Все государство разделилось на две части — земщину и опричнину. Во главе первой — Боярская дума, во главе второй — царь, не отказавшийся от верховного руководства Боярской думой. Опричнина Иоанна Грозного была своеобразным уделом, который он выделил из земщины. Она получила значение своеобразного института полицейского надзора по вопросам государственной измены.

Среди титулованного боярства в XVI в. утвердился взгляд на свое политическое значение как на наследственное право, полученное независимо от государя. Такой взгляд облекался в тройную систему служебных отношений — местничества. Боярство боролось не только за военные должности, но и за места за государевым столом и во время придворных церемоний. Местничество мешало боярам сплотиться в единый политический класс, и если примерно до середины XV в. бояре шли в Москву за новыми служебными делами и выгодами, то теперь они стали классом с политическими притязаниями, с тайными и явными сожалениями ее отдельных представителей по поводу утраченного могущества.

В конце XVII столетия двор московского царя составляли так называемые столичные чины, на которых лежали разнообразные служебные обязанности. В официальных актах они назывались царедворцами, в отличие от «шляхетства всякого звания», то есть от городовых дворян и боярских детей. В мирное время столичное дворянство составляло свиту царя, исполняло различные придворные службы, выставляло из своей среды персонал центрального и местного управления. В военное время из него формировался собственный полк царя. За свою службу столичное дворянство получало повышенное, по сравнению с провинциальным, жалованье. Руководящая роль в управлении, обеспеченное материальное положение развивали привычку к власти, интерес к общественной жизни и познанию иноземного мира, отмечал В.О. Ключевский. «Сравнительно более гибкое и послушное столичное дворянство уже в тот век выставило и первых поборников западного влияния, подобных князю Хворостинину, Ордину-Нащокину, Ртищеву и др. Понятно, что при Петре этот класс должен был стать главным туземным орудием реформ»[78]. Ярким свидетельством особого положения царя в русском обществе является форма устных и письменных обращений к нему подданных.

Просьбы, подаваемые царю Алексею Михайловичу, подписывались уменьшительным именем — не Степан, а «Степка». Патриарх и прочее духовенство — «богомолец твой». Думные бояре, все дворяне и прочие воинские чины из народа — «холоп твой». Купцы первого разряда — «мужик твой». Купцы низшего разряда и иностранцы — «сирота твой». Деревенские жители — «крестьяне твои». Слуги думных бояр — «человек твой»[79].

От населения требовалось почтительное отношение к своему государю. Постепенно сложился образ царя-сверхчеловека, земного божества.

Царь Алексей Михайлович имел следующий титул: «Мы, Божию милостию, Великий Государь, царь и Великий Князь Алексей Михайлович, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец, Государь Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Тверской, Угорский, Пермский, Вятский, Болгарский, Государь и Великий Князь Новгорода Нижнего, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всех Северных стран Повелитель, Государь Иверских, Карталинских и Грузинских князей, и многих других стран Восточных, Западных и Северных наследник от Отца и Деда, Государь и Повелитель»[80].

Атрибутом царской власти и российской государственности еще с Ивана III был герб — двуглавый орел. На государственной печати 1667 г. орел изображен под тремя коронами с державой и скипетром в лапах. На груди у него щиток с фигурой всадника на коне — старинный герб Московского княжества. Вокруг — написан полный титул царя Алексея Михайловича[81].

Титул играл важную роль в международных отношениях. Еще в 1489 г. в Москву приехал представитель императора Фридриха III Юрий Траханиот. От имени императора он предложил государю всея Руси корону Священной Римской империи. В своем ответе Иван III заявил, что не нуждается ни в чьем покровительстве, поскольку «прародители» его были в «братстве… и любви» с византийскими государями. Этот отказ имел принципиальное политическое значение. Русское государство подчеркивало свою полную независимость от империи. Ведь по стандартам Средневековья император — светский глава европейских государей. Короли Франции, Испании, Англии, Польши ниже его по рангу. «Отказ Ивана Васильевича от королевской короны означал его нежелание признать приоритет императора и поставить Русское государство хотя бы формально в подчиненное положение»[82].

Если в дипломатической переписке титул «великий князь» переводили как «принц» или «герцог», то слово «царь» либо не переводили вовсе, либо переводили как «император».

В 1721 г. по случаю окончания войны со Швецией сенат преподнес Петру I титул императора Всероссийского. Эта церемония состоялась в церкви Святой Троицы по окончании литургии и прочтении ратификации заключенного со Швецией мира. Архиепископ Псковский Феофан Прокопович в своей проповеди сказал, что «…государь заслужил название отца Отечества, Великого, Императора…»[83]. Вслед за этим весь сенат приблизился к Петру Алексеевичу и государственный канцлер Г.И. Головкин просил от лица сословий принять в знак их верноподданнической благодарности титул Отца Отечествия, императора Всероссийского Петра Великого. Церемония завершилась при звуках труб и литавр, после чего началась пальба из всех пушек крепости, адмиралтейства и ста пятидесяти галер, прибывших накануне и расставленных на реке против Сената. В то же время загремел беглый огонь двадцати семи полков в составе 27 тысяч человек, возвратившихся из Финляндии.

Императорский титул ставил русского государя равным с единственным тогда императором Священной Римской империи германской нации, что вызвало протест многих европейских государств. Новый титул первыми признали Венеция (1721 г.), Пруссия, Голландия и Швеция (1722 г.), за ними последовали Англия и Германская империя (тоже 1722 г.), Турция (1739 г.), Франция, Испания и, наконец, Польша.

Как и русские цари, император имел весьма громкий полный титул. Так, согласно указу[84] от 1721 г., в грамотах в иностранные государства император имел следующий титул: «Божиею поспешествующего милостию мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский и Великий князь Смоленский, князь Эстляндский, Лифляндский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и Великий князь Новгорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и государь Иверские земли, Картлинских, и Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных, наследник государь и обладатель».

В грамотах внутри государства император имел следующий титул: «Божиею милостию мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский». В указах из сената и коллегий: «Указ его величества императора и самодержца Всероссийского» из сената (или из коллегий).

В челобитных и в отписках: «Всепресветлейший, державнейший, император и самодержец Всероссийский, Петр Первый, Отец Отечества, государь всемилостивейший. В средине пред прошением: Всемилостивейший государь, прошу Вашего Императорского Величества. Во окончании: Вашего Императорского Величества нижайший раб имярек». В приговорах: «По указу Его Императорского Величества». В паспортах: «По указу Его Величества Петра Великого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая»[85].

На протяжении XVIII–XIX вв. титул все более усложнялся, включал в себя названия всех вновь присоединенных к России территорий. Государь Александр III именовался: «Божиею споспешествующего милостию мы, Александр III, Император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский… и всея Северныя страны повелитель, и государь Иверский, Картлинския и Кабардинския земли и области Арменския, Черкасских и горских князей и иных, наследный государь и обладатель, наследник Норвежский, герцог Шлезвигголстинский, Сторманский, Дитмарсенский и Ольденбургский и проч. и проч.»[86]. Титулу соответствовал герб императора.

В 1856 г. Александр II утвердил рисунки большого, среднего и малого государственных гербов, а 11 апреля 1857 г. опубликовано подробное описание. В них были внесены ряд нововведений. Если в царствование Николая I в большинстве случаев крылья орла были широко распростерты, то теперь подняты. Существенное новшество было внесено в саму гербовую фигуру, а именно поворот святого Георгия Победоносца в правую (геральдически) сторону, и тем изменено положение его влево. Тогда же утверждены были и многочисленные рисунки гербов для всех членов императорского дома[87].

По мнению крупных специалистов-гербоведов начала XX в. В.К. Лукомского и барона Н.А. Типольта: «…в характере этих гербов усматривается значительный поворот в сторону заимствования приемов немецкой теории геральдии и… довольно схоластичной в своих крайних требованиях и еще более, к сожалению, безвкусной в очертаниях самого рисунка»[88].

В центре герба императора, учрежденного в 1856 г., двуглавый орел под тремя коронами. На груди орла, в щитке, изображен старинный «герб московский» — святой Георгий, поражающий дракона. Двуглавый орел помещен на большом желтом щите, который поддерживают архангелы Михаил и Гавриил. Фон щита — императорская мантия, увенчанная шлемом святого Александра Невского. Над шлемом возвышается императорская корона. Вокруг всей композиции расположены эмблемы царств Казанского, Астраханского, Сибирского, Грузинского и т. д. Некоторые эмблемы увенчаны соответствующими царскими венцами и коронами. Из всех государственных регалий флаг — наиболее наглядная и неприкосновенная эмблема.

В то время как государственная печать прикладывается к самым разнообразным актам, герб фигурирует в печатях правительственных учреждений. Флаг имеет одно лишь назначение — представлять свое государство за его пределами, охранять своих граждан и его владения. В символическом значении избранных для флага цветов заключается одна из главных его символик — быть эмблемой государства, быть может, даже более сильной, чем герб. Создание флага свидетельствует об укреплении данного государства. У императора был собственный флаг-штандарт — золотое полотнище с вышитым черным двуглавым орлом. В основание применения этих цветов были положены цвета российского герба — черного орла в золотом поле, заимствованного Иоанном III из Византии и впервые примененного на печати царя 1497 г. В доказательство значения черного цвета как государственного для России исследователи ХХ в. ссылались на черное знамя Дмитрия Донского в Куликовской битве, на черный воск официальных печатей до времени образования Московского государства, на частный русский коммерческий флаг, учрежденный Петром I в 1693 г., «по гербу Российского царствия»[89], из белой тафты с черным двуглавым орлом, держащим золотые скипетр и державу. Сюда же присоединяли и установленные им же кокарды «по Российскому гербу»[90], белого с черным и оранжевым цветами, и на такое же установление Александра I.

Члены российского императорского дома имели право на особые титулы, гербы и содержание[91]. У наследника и его супруги были собственные флаги, им отдавались военные и морские почести. Вдовствующая императрица сохраняла преимущества, которыми пользовалась при жизни супруга.

Российский императорский дом — это учреждение, состоящее из членов императорской фамилии, которое было законодательно оформлено указом Павла I от 5 апреля 1797 г.[92] В 1886 г. число членов российского императорского дома было ограничено внуками императора в мужском поколении. Члены императорского дома составляли особую сословную группу, отличавшуюся тем, что могли быть при определенных условиях призваны на престол или вступить в брак с лицами, имевшими на это право. Права и преимущества передавались только по мужской линии. Старший из императорских сыновей носил звание цесаревича. Лишь однажды это правило было нарушено: второму сыну Павла I, великому князю Константину, за храбрость, проявленную во время швейцарского похода А.В. Суворова, отец пожаловал титул цесаревича.

Своих ближайших помощников российские императоры зачастую выбирали из людей незнатного происхождения либо из иностранцев, которых привлекали на службу. Так, при Петре I президентом Военной коллегии был генерал-фельдмаршал светлейший князь А.Д. Меншиков, генерал-прокурором П.Я. Ягужинский, вице-канцлером барон П.П. Шафиров и другие. Для возвышения своих сподвижников Петр I добился от германского императора присвоения им титулов князей и графов Римской империи, учредил на Руси титулы графа и барона. Но среди его приближенных было много представителей старинной знати — Б.П. Шереметев, ставший графом и генерал-фельдмаршалом, князья Дмитрий и Михаил Голицыны, Я.Ф. Долгоруков и Н.И. Репнин, Ф.А. Головин и другие.

Идея разделения служилых людей на категории в зависимости от их достоинств, выслуги лет и занимаемой должности родилась в царствование Федора Алексеевича (1676–1682). Одновременно с отменой местничества московские дьяки разработали проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и других думных людей по 34 статьям, стремясь создать отвечающую времени административную систему государственной службы. Но в связи с кончиной Федора Алексеевича проект не был осуществлен и к 1696 г. — году единоличного воцарения Петра I — в бояре и окольничьи производили по знатности, а не по заслугам.

Согласно одной из версий, философ Б.В. Лейбниц посоветовал Петру I издать закон о распределении служебных чинов по рангам. 18 декабря 1713 г. Петр I предписал сенату детально изучить распорядок чинов в государствах Европы. Первый проект нового устава Петру I предоставил граф А.И. Остерман, назвав его Табель о рангах. Остерман, разделив чины на тринадцать рангов, взял за основу придворную службу и по ней построил систему государственного управления. Считая себя недостаточно подготовленным, Остерман не касался морских и армейских чинов. Петр I почти полностью переделал первоначальный вариант, взяв за основу распределения рангов военно-морскую службу. Первый класс он присвоил лишь высшему воинскому чину и только позднее приравнял к нему высший гражданский чин канцлера[93].

Высший придворный чин обер-гофмаршала он повысил до 2-го класса, а число классов увеличил до четырнадцати, выделив корабельных секретарей в отдельный класс. 24 января 1722 г., после того как были учтены замечания сенаторов и коллегий, сенат утвердил Табель о рангах[94].

Документ состоял из росписи чинов по трем ведомствам — военному, статскому и придворному — и девятнадцати разъяснительных статей. Военному ведомству отдавалось предпочтение перед двумя другими, а внутри военного ведомства все офицерские чины гвардейских частей были отнесены на два класса выше по сравнению с такими же чинами армии и флота[95]. Перевод в следующий класс мог осуществляться после определенного числа лет службы, разного для классов.

Как было сказано выше, наряду с гражданскими и военными чинами Табель о рангах предусматривала также придворные чины. Например, 2-му классу соответствовал чин обер-гофмаршала, 3-му — обер-шталмейстера, 4-му — обер-гофмейстера и обер-камергера, 5-му классу — гофмейстера и т. д. В Табель о рангах Петр I включил 44 должности, разбив их по классам (2–9, 12 и 14-й)[96].

Таким образом, при Петре I деление на бояр, окольничих, думных дворян было упразднено. Поместья дворян уравняли с вотчинами, дворянская служба стала пожизненной. Служебное продвижение регламентировалось Табелью о рангах. Талантливые и усердные люди могли получить за службу личное и потомственное дворянство.

Иерархия придворных чинов неоднократно менялась. При Анне Иоанновне высшим считался обер-гофмейстер, при Екатерине II — обер-камергер. Императрица Анна Иоанновна установила присягу для придворных. Звучала она так: «Понеже Ея Императорское Величество всемилостивейше соизволила меня в придворную службу… принять и определить, того ради обещаю и клянусь всемогущим Богом во всем и всегда по моей должности и чину поступать Ея Императорскому Высочеству, как честному служителю надлежит верным и добрым рабом и подданным быть. Службу и интересы Ея Величества прилежнейше и ревностнейше хранить и о всем, что Ея Величеству к какой пользе или вреду касатися может, по лучшему уразумению и по крайней возможности всегда тщательно доносить, и как первое, поспешествовать, так и другое отвращать, по крайнейшей цели и возможности старатися и при том в потребном случае живота своего не щадить…» Придворный клялся хранить тайну происходящего при дворе, верно и честно служить монархине. «…В чем я целую Евангелие и Крест Спасителя моего; к вящему же моего обещания подтверждению сию присягу своеручно подписую»[97].

Серьезно упорядочив придворную службу, Павел I определил общее количество придворных чинов и служителей. На первое место он поставил свиту в составе обер-камергера, 12 титулярных камергеров, 12 титулярных камер-юнкеров и 48 рейт-и яхт-пажей. Далее следовали чины обслуги: один обер-гофмейстер и два гофмейстера, один обер-гофмаршал и два гофмаршала, один обер-егермейстер, один егермейстер и один унтер-егермейстер, один обер-церемониймейстер и два церемониймейстера. В свите императрицы были обер-гофмейстерина, камер-фрейлина. Во 2-м классе тогда числилось три должности — обер-камермейстер, обер-гофмаршал и обер-шталмейстер, остальные были рассредоточены по 3–9-м классам[98].

Придворным званиям соответствовали определенные обязанности. В согласии с утвержденным 30 декабря 1796 г. Павлом I «Придворным штатом»[99] финансами двора ведал обер-гофмейстер, за императорский стол отвечал обер-гофмаршал, обер-шенк смотрел за винными погребами, обер-шталмейстер за конюшнями, обер-церемониймейстер следил за соблюдением дворцового протокола и т. д. За исполнение своих обязанностей придворные чины получали жалованье.

Одними из распространенных придворных чинов в XVIII–XIX вв. были камергеры и камер-юнкеры. В специальном указе о должности и обязанностях камергеров (1762 г.), например, сказано: «…Когда Ея Императорское Величество имеет торжественный выход и карета под короной, тогда обер-камергер едет верхом подле самой кареты, также и при Дворе в церемониях в ассамблеях всегда есть ближайший при Ея Императорском Величестве…»[100] В обер-камергерах в разное время состояли Меншиков, Бирон, Шувалов.

Гвардейский офицер, получая чин камергера или камер-юнкера, допускался на придворные торжества «…в эту «святая святых», куда люди, действительно преданные службе, не могли попасть иначе, как при условии достижения самого высокого чина…»[101].

В конце XVIII столетия придворный чин, равнявшийся военному, был выше чинов гражданских. Поэтому представители высших социальных слоев общества стремились определить своих сыновей в гвардию, где офицеры имели преимущество в два чина перед армейскими, и в то же время получить для них какую-либо должность при дворе. Включенные в иерархию чинов, молодые люди переходили затем на военную или гражданскую службу с большим повышением.

Будучи пожалован в 1798 г. в камергеры, граф М.С. Воронцов, желая служить на военном поприще, мог быть произведен в свои девятнадцать лет в армейские генерал-майоры, что соответствовало его камергерскому званию. Но он просил разрешения начать службу с нижних гвардейских чинов. Просьбу молодого графа удовлетворили, 2 октября 1801 г. его определили поручиком лейб-гвардии в Преображенский полк. Впоследствии Л.А. Нарышкин, А.П. Апраксин рассказывали, что когда при вступлении на военную службу они решили воспользоваться правами, данными камергерскому званию, то им прямо указали на пример графа М.С. Воронцова, и они «…должны были впредь довольствоваться обер-офицерскими чинами»[102].

По характеру своих обязанностей к придворным чинам приближались пажи. Ими обычно становились сыновья и внуки царских сановников первых двух классов. Пажеский корпус, основанный в середине XVIII столетия для подготовки офицеров, считался особо привилегированным учебным заведением. Лучшие по успеваемости пажи получали звание камер-пажей, что давало право поступать в гвардию сразу в звании поручика, что соответствовало в армии чину майора. Церемония производства в камер-пажи напоминала средневековый обряд посвящения в рыцари. Паж преклонял колени, императрица дотрагивалась рукой до его щеки, вручала шпагу. Во время придворных церемоний пажи сопровождали членов императорской фамилии, прислуживали за столом, носили за дамами шлейфы, держали их накидки во время танцев и т. д. При Александре I число придворных должностей свиты было резко сокращено, а звания камергер и камер-юнкер стали в основном знаком причисления гражданских чиновников к свите в «знак особого внимания царского к роду и заслугам предков»[103].

В 1844 г. Николай I произвел последнюю радикальную реформу придворного ведомства, отнеся всех первых лиц придворных чинов с приставкой «обер» ко 2-му классу, вторых лиц — к 3-му. Из штата выбыли все камергеры и камер-юнкеры, кроме обер-камергера, руководившего свитой. Было введено звание флигель-адъютант для штаб-и обер-офицеров «первых» гвардейских полков — Семеновского, Измайловского, Кавалергардского и Конногвардейского[104].

При императорских особах женского пола состояли придворные дамы и девицы, которых возглавляла обер-гофмейстерина. Ей подчинялись статс-дамы, следующие за рангом жен действительных тайных советников. При возведении в ранг статс-дамы ей жаловали портрет императрицы с короной, украшенной бриллиантами. Елизавета Петровна, к примеру, пожаловала статс-дамским портретом Марию Андреевну Румянцеву, внучку А.А. Матвеева, в награду за Абоский мирный договор 1743 г. со Швецией, заключенный ее мужем А.И. Румянцевым. В этом качестве она возглавила двор невесты великого князя Петра Федоровича принцессы Софьи, будущей императрицы Екатерины II. В свою очередь и Екатерина II не обошла ее вниманием, возвела 10 июля 1776 г. в обер-гофмейстерины за заслуги уже сына П.А. Румянцева-Задунайского, героя Русско-турецкой войны. Не осталась без награды и супруга последнего, Екатерина Михайловна, урожденная Голицына, возведенная 15 августа 1773 г. в действительные статс-дамы и назначенная в гофмейстерины к первой жене великого князя Павла Петровича, Наталье Алексеевне[105].

В высокоторжественные дни приглашенные размещались во время церемоний согласно чинам: жены по чинам мужей, девицы по чинам отцов. Во время коронации Екатерины II княгиня Е.Р. Дашкова — одна из активных участниц переворота 1762 г. — будучи женой полковника М.-К.И. Дашкова, находилась в соборе в последнем ряду. По выходе из церкви императрица назначила Дашкову статс-дамой[106], а ее мужа сделала камер-юнкером с чином бригадира и оставила командиром Лейб-кирасирского полка.

При дворе Екатерины состояли «…9 статс-дам, камер-фрейлин, 18 придворных фрейлин и гофмейстерина над оными, 9 камер-юнфер.

При Ее Императорском Высочестве: 3 фрейлины, камер-фрац и камер-юнфера…»[107]. Младшими придворными дамами считались камер-фрейлины и фрейлины. После каждого выпуска из Смольного института благородных девиц шести девушкам, особенно отличившимся знаниями и поведением, давались особые знаки отличия — золотые вензеля императрицы.

Некоторых фрейлин императрица выбирала лично, других — приглашали по рекомендациям, в основном девушек из благородных, но обедневших семей. Императрица могла жаловать фрейлинский шифр после специального разрешения императора. В Зимнем дворце существовал так называемый фрейлинский коридор, вдоль которого были комнаты, где жили фрейлины. Ее величества «…гофмаршал от двора, граф Моден, велел нас отвести в наши комнаты: всего три маленькие конурки. В спальне была перегородка, за которой спала моя неразлучная подруга Александра Александровна Эйлер»[108], — вспоминала А.О. Смирнова-Россет. Фрейлины не имели права выезжать ни в свет, ни в театр без разрешения императрицы.

После раннего подъема императрицы Елизаветы Алексеевны фрейлины сопровождали ее во время весьма продолжительных прогулок. Около полудня они возвращались к себе, а в пять часов вечера собирались обедать в комнатах императрицы.

При императрице Александре Федоровне каждая из семи ее фрейлин в свой день дежурства находилась безотлучно при ней. В случае болезни императрица оплачивала лечение и отдых своих фрейлин. «…Арендт мне советовал ехать в Ревель купаться в море. Я сказала об этом императрице. Она велела мне дать четвероместную дорожную карету, подорожную на шесть лошадей, и все было уплачено. Мне выдали жалованье за три месяца, что составляло пятьсот рублей асс., и я отправилась с Карамзиными в Ревель»[109] — так описывает выезд на лечение А.О. Смирнова-Россет.

Согласно высочайше утвержденному штату двора его императорского высочества, государя наследника цесаревича, великого князя Александра Николаевича годовой оклад гофмейстерины его двора составлял 3116 руб. 49 коп. (включая жалованье — 1715 руб. 52 коп. и столовые — 1400 руб. 97 коп.), гофмаршала — 3145 руб. 12 коп., доктора — 1275 руб. 18 коп. Всего на содержание двора наследника отпускалось 305 602 руб. 80 коп. серебром[110].

Кредиты на содержание двора шли из трех главных источников:

1. Общий бюджет государства, обеспечивающий «цивильный лист», то есть средства на содержание двора государя, государыни и наследника.

2. Уделы, то есть независимые от казны учреждения, освобождающие бюджет страны от расходов на содержание императорской фамилии.

3. Совокупность угодий, принадлежащих лично государю и находившихся в ведении кабинета Е.И.В.[111] (Его Императорского Величества).

Уделы являлись не только недвижимым имуществом для содержания императорской фамилии, но и системой учреждений для управления им. Уделы были выделены в 1797 г. «Учреждением об императорской фамилии»[112] под управлением Департамента уделов во главе с министром: на содержание членов императорской фамилии поступали подати, собиравшиеся с крестьян удельных имений, арендная плата с «доходных статей» (мельниц и др.)[113]. При учреждении уделов в них входило более 4 млн десятин земли в 36 губерниях и 460 тысяч душ дворцовых крестьян[114].

В конце XIX столетия, после выдела наделов бывшим удельным крестьянам, во владении уделов находилось 790 тысяч десятин, в том числе под лесом 572 тысячи. При учреждении уделов годовой их бюджет составил 2,2 млн руб. ассигнациями, в 1896 г. поступало 20 млн руб. За сто лет было израсходовано 236 млн руб. Для увеличения доходов была создана общественная запашка, продукты которой поступали в хлебные магазины на случай неурожаев и для образования вспомогательных капиталов. На эти средства в 1832 г. было создано Земледельческое училище, воспитанники которого обеспечивались землей, породистым скотом, улучшенными орудиями и становились хозяевами «образцовых хозяйств» для влияния на окрестных крестьян[115].

В селениях удельных крестьян было учреждено самоуправление. В 1863 г. удельных крестьян насчитывалось 826 тысяч душ, при освобождении они получили в среднем 4,8 десятины на душу, основной доход стали давать оброчные статьи. Ранее они в основном состояли из мельниц и рыбных ловель, затем стали появляться новые заводы, фабрики, рудники и т. д. Среди значимых предприятий удельного ведомства были: полотняная фабрика в Петербурге для выделки тонких голландских тканей и подготовки мастеров из крестьян, Петергофская писчебумажная фабрика, завод в Самарской губернии, батумские чайные плантации, виноделие в Ливадии, Абрау, Массандре, Кахетин, оросительные работы в Мургабском имении для возрождения земель Мервского оазиса[116].

На местах заведование фамильными императорскими имениями сосредотачивалось в удельных экспедициях, заменены в 1808 г. удельными конторами, а в 1892 г. — управлениями удельных округов[117].

В 1826 г. в связи с образованием Министерства императорского двора и уделов, созданного путем механического объединения многочисленных дворцовых контор, сюда был передан и Департамент уделов, а также кабинет его императорского величества[118].

Кабинет его императорского величества был создан в начале XVIII в. как личная канцелярия государя в качестве высшего учреждения. При Екатерине в его деятельности все большее значение приобретают дворцовые финансово-хозяйственные функции[119]. С ними он и вошел указом от 22 августа 1826 г. в Министерство императорского двора и уделов с последующей реорганизацией в 1827–1828 гг. И прямым подчинением министру, который стал его управляющим[120].

Кабинет состоял из вице-президента и трех членов. В его управлении находились кабинетские земли — собственность императорской фамилии. В основном это были земли на Алтае (с 1747 г.), в Забайкалье (с 1786 г.) и Польше, частично на Урале и под Петербургом. На кабинетских землях находились серебряные рудники, золотые прииски, металлургические заводы, гранильные фабрики, где работали ссыльнокаторжные и кабинетские крестьяне, которые после 1861 г. слились со всем крестьянством.

Личный доход императора пополнялся на счет процентов, хранившихся в английских и германских банках.

Общая стоимость этих имуществ, по оценке 1914 г., достигала 100 млн руб. золотом и не соответствовала их сравнительно скромной доходности, едва достигавшей двух с половиной миллионов рублей в год. Это объяснялось некоторыми политическими причинами. Так, Министерство уделов старалось не делать надлежащую рекламу шампанскому Абрау-Дюрсо, чтобы не вызвать неудовольствие Франции, союзницы России. Оно же откладывало постройку железной дороги по Южному берегу Крыма, чтобы радикальная печать не усмотрела в этом желание вывозить из императорских имений фрукты, и их приходилось продавать на месте за бесценок. Министру двора было категорически запрещено вкладывать деньги в какие-либо иностранные или русские предприятия, чтобы не было подозрения в том, что император заинтересован в развитии какой-либо отрасли промышленности[121].

«Мертвый капитал» императорской семьи оценивался в сумму 160 млн руб., составлявших стоимость драгоценностей дома Романовых, приобретенных за 300 лет царствования. Специалисты в области ювелирного искусства подчеркивали, что никто, кроме монархов России, Германии или Австро-Венгрии, не был заинтересован в покупке больших драгоценных камней. Как остроумно отмечал великий князь Александр Михайлович, большевики оказались в парадоксальном положении купцов, «…которым удалось получить товар путем уничтожения единственных возможных его покупателей»[122].

Согласно существовавшей традиции, русский монарх был обязан заботиться о родственниках. Каждому великому князю полагалась ежегодная рента в 100 тыс. руб. Каждой из великих княжон выдавалось при замужестве приданое — 1 млн руб.[123]

Министерство двора содержало пять больших дворцов, императорские театры — три в Петербурге, два в Москве. Значительной материальной поддержки требовала императорская Академия художеств. Члены императорской семьи, числившиеся ее попечителями, считали своим долгом поддерживать нуждающихся учеников. Из личных средств, например, императора Николая II осуществлялась обширная благотворительная поддержка: обществу Красного Креста переданы 150 тыс. руб. на достройку отделения госпиталя в одном из больших торгово-промышленных центров; король Черногории, повидав в Царском Селе русского монарха, получил чек для своих голодающих подданных; по просьбе директора Пажеского корпуса одному из пажей, подающему большие надежды, выделена ежегодная рента в 10 тыс. руб., дабы тот мог стать офицером одного из блестящих полков. Удовлетворялись и многие другие прошения. Император не мог отказать, например, когда внук заслуженного генерала просил о выдаче 1500 руб. для окончания образования или когда семья убитого при исполнении служебных обязанностей городового осталась без средств и взывала о помощи, а флигель-адъютант двора был обязан в 24 часа выплатить карточный проигрыш в 25 тыс. руб. и молил о снисхождении. Кроме того, император выплачивал вышедшим в отставку дворцовым служащим ежемесячные пенсии, а находящимся на службе ежемесячно платилось жалованье, предоставлялся стол, обмундирование. На Рождество и в день тезоименитства государя гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, конюхи, камер-лакеи, камеристки ожидали от царской семьи подарки — золотые портсигары, брошки, кольца и другие ценности[124].

В сравнении с названными выше расходами затраты на проведение придворных церемоний были незначительны. Объяснялось это тем, что для их устройства не требовалось делать специальных покупок. Цветы доставлялись из оранжерей дворцового ведомства, вино — из главного управления уделов, оркестр содержался Министерством двора. Когда в России появились автомобили, император в течение многих лет не получал денег для устройства гаража. В том числе и потому, что при переходе на автомобильный способ передвижения потребовалось бы оставить без работы значительное количество конюхов, тренеров, кучеров и многих других людей из обслуги.

Во время войны царь пожертвовал 200 млн руб., хранившихся на его текущем счете в Английском банке, на нужды раненых, увечных и их семей. Заметим, что в мирное время ни копейки из этого состояния не было потрачено.

Однако, как бы ни был скромен в частной жизни правитель одной шестой части земного шара, принимать гостей он мог только в атмосфере расточительной пышности, которая поражала иностранцев, приезжавших в Россию в XVIII–XX столетиях. Во время придворных церемоний стиралась грань веков. Находясь в Зимнем дворце, можно было «…позабыть деловое двадцатое столетие и перешагнуть в великолепный екатерининский век»[125], — вспоминал великий князь Александр Михайлович.

Русский императорской двор сложился в XVIII столетии и ориентировался на западные образцы, главным образом на королевские дворы Франции, Пруссии и австрийский императорский двор. В России так называемый большой двор в 1728–1732 гг. ненадолго вернулся в Москву. Наследникам престола принадлежали малые дворы[126].

Как известно, в 1730 г. Верховный тайный совет по предложению Д.М. Голицына и В.Л. Долгорукова решил пригласить на русский престол герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну, ограничив ее самодержавие «кондициями» (условиями), которые она, впрочем, через месяц разорвала. В ее царствование дочь Петра I Елизавета чувствовала себя лишней при дворе. На протяжении всех лет правления Анны Иоанновны с цесаревны не спускали глаз, следили за ее друзьями. Елизавета стремилась укрыться в своем дворце у Марсова поля (а летом во дворце у Смольного) в кругу близких ей людей[127].

Двор цесаревны был невелик и не превышал (вместе со служителями) ста человек. Среди придворных можно выделить камер-юнкеров двора П.И. и А.И. Шуваловых, М.И. Воронцова. Фрейлинами двора цесаревны были преимущественно ее ближайшие родственницы: двоюродная сестра А.К. Скавронская (с 1742 г. супруга М.И. Воронцова) и сестры Гендриковы. Жизнь двора Елизаветы отличалась от церемонной жизни большого императорского двора. Придворные цесаревны не были обременены государственными обязанностями. Энергичная Елизавета была заводилой поездок за город на прогулки, охоту, маскарады. В 30-х гг. при ее дворе образовался хор, с которым Елизавета пела в церкви[128].

В блестящей толпе придворных, окружавших Елизавету, нужно выделить А.Г. Разумовского, с 1744 г. состоявшего с ней в морганатическом браке. Хотя сам Разумовский и не участвовал в перевороте 25 ноября 1741 г.[129], он был сразу пожалован в поручики лейб-кампании с чином генерал-поручика, стал действительным камергером наравне с братьями А.И. и П.И. Шуваловыми и М.И. Воронцовым. В день коронации он получил орден Святого Андрея Первозванного, чин обер-егермейстера и большое число душ. Разумовские и Шуваловы были двумя соперничающими группировками при дворе. Их борьба влияла на судьбы вовлеченных в нее вельмож. Среди них выделим М.И. Воронцова, который с 1744 по 1758 г. был вице-канцлером, а в 1758 г. сменил А.П. Бестужева-Рюмина на посту канцлера.

Камер-юнкерство при дворе Елизаветы в годы царствования Анны Иоанновны не открывало больших перспектив для М.И. Воронцова. Но он был предан цесаревне и заслужил ее доверие. В ночь на 25 ноября 1741 г. М.И. Воронцов стоял на запятках ее саней. В 1742 г. она выдала за него свою двоюродную сестру А.К. Скавронскую. Следующие за этим три года стали апогеем влияния М.И. Воронцова при дворе.

Если в XVIII — начале XIX в. вдохновителями расправ над монархами являлись сильные дворянские группировки, лица, принадлежащие к малому двору, то во второй половине XIX в. в разгар правительственного кризиса наследник становился важной политической фигурой в борьбе различных общественных сил. Ставка делалась не столько на государственные способности будущего императора, сколько на его близость к правящему монарху, возможность влиять на него.

Находясь в Петербурге, монархи жили в Зимнем дворце, реже в других дворцах столицы. В летнее время двор перебирался в одну из загородных резиденций — в Царское Село или Петергоф. А.М. Грибовский свидетельствует, что Екатерина Великая «…в первых числах мая выезжала, всегда инкогнито, в Царское Село, откуда в сентябре, также инкогнито, в Зимний дворец возвращалась. В Царском Селе пребывание имела в покоях довольно просторных и со вкусом убранных»[130].

Зимний дворец всегда был основным местом пребывания русских самодержцев. Его первый этаж и подвальные помещения занимали хозяйственные службы: кухни, кладовые, мастерские, иные подсобные помещения. На втором этаже находились жилые покои императора, его супруги и их детей, а также парадные залы. На третьем этаже — комнаты фрейлин. В разных концах дворца имелось несколько «запасных половин», которые занимали известные иностранные гости. Несколько помещений занимала одна из лучших частных библиотек в России, насчитывавшая в конце XVIII столетия десять тысяч томов. Уже в XVIII в. Зимний дворец оказался мал для императорского двора и коллекций произведений искусства. К нему были пристроены Малый Эрмитаж (1764–1767 гг.), Старый (1771–1787 гг.), Эрмитажный театр (1783–1787 гг.), а в 1839–1852 гг. — Новый Эрмитаж.

Царская семья посещала две церкви при дворце — Большую и Малую; с ним были связаны и парадные церемониалы. В них происходили венчания членов царской семьи.

В Георгиевском зале Зимнего дворца, выполнявшем в XIX в. функцию тронного, приводили к присяге достигших совершеннолетия членов императорской семьи, устраивали праздничные обеды, давали аудиенции высоким и иностранным гостям. В Бриллиантовой комнате хранились императорские коронационные регалии.

Будучи учреждением общегосударственного значения, высочайший двор включал в себя придворное ведомство с соответствующими частями, придворных служителей и другой обслуживающий персонал. Сюда входили гофмаршальская часть, заведовавшая довольствием двора и придворными служителями, устройством приемов, путешествий; церемониальная часть, организовывавшая придворный церемониал; конюшенная часть; императорская охота; придворное духовенство; придворная певческая капелла; придворный музыкантский хор; собственная его императорского величества библиотека; Императорский Эрмитаж; дирекция Императорских театров; управление собственного Е. И. В. дворца и местное дворцовое управление, заведование строительными работами, убранством, служителями, содержанием, дворцовыми парками и садами, госпиталем дворцового ведомства; Императорская Академия художеств; Императорский Археологический кабинет; рота Дворцовых гренадер. Высочайший двор обслуживали лейб-медики, лейб-хирурги, лейб-окулисты, лейб-педиатры, гоф-медики, камер-фурьеры, гоф-фурьеры[131], камер-фрау[132], камер-юнгферы[133], камердинеры, мундшенки, кофешенки, тафельдекеры, кондитеры, метрдотели, а также низшие служители; камер-лакеи, камер-казаки, скороходы[134], вершинки и другие.

В 1826 г. Николай I учредил Министерство императорского двора и уделов. Возглавлявший его министр был также канцлером царских орденов и подчинялся только императору. Министру императорского двора были подотчетны все придворные подразделения, дирекция Императорских театров, Департамент уделов; он же являлся управляющим Кабинетом его императорского величества. Он получал приказы и подчинялся только императору, «…а другое никакое Правительство никакого отчета по делам, вверяемым его распоряжению, требовать и предписании по оному чинить права на имеет»[135].

Для управления делами по придворной части была создана канцелярия Министерства императорского двора. Ее директор назначался именным высочайшим указом, другие члены канцелярии — министром императорского двора[136]. На содержание штата канцелярии Министерства императорского двора ежегодно отпускалось из государственного казначейства 19 350 руб. Канцелярия состояла из директора (годовое жалованье — 4000 руб.), секретаря (1200 руб.), двух экспедиторов (по 2000 руб.), двух помощников (по 1200 руб.), одного журналиста (1000 руб.), архивариуса (1000 руб.) и пяти чиновников для особых поручений не выше 9-го класса (годовое жалованье — 750 руб.). На содержание сторожей, поездки чиновников, переплет канцелярских журналов, покупку книг и газет, на свечи и другие расходы из государственной казны отпускалось 2000 руб. в год. Оставшуюся после названных расходов сумму по утверждении ее министром разрешалось потратить на награждение чиновников[137].

В 1858 г. к Министерству императорского двора была присоединена экспедиция церемониальных дел, а в 1859 г. — Императорская археологическая комиссия. В 1893 г. учреждена должность помощника министра с правом и обязанностями товарища министра. Министерство императорского двора состояло и включало в себя:

1. Совет при министре;

2. Общие установления;

3. Особенные установления;

4. Капитул императорских и царских орденов;

5. Главное управление уделов.

К общим установлениям относятся:

1. Канцелярия министра императорского дворца и уделов;

2. Кабинет его императорского величества;

3. Контрольный орган;

4. Касса (с отделениями в Москве, Барнауле, Нерчинске);

5. Общий архив;

6. Инспекция врачебной части.

Особенные установления Министерства императорского двора:

управление гофмаршальской части;

экспедиция церемониальных дел;

придворная конюшенная часть;

императорская охота;

придворное духовенство;

придворная певческая капелла;

придворный музыкантский хор;

собственные его императорского величества библиотеки;

Императорский Эрмитаж;

дирекция Императорских театров;

управление собственным его императорского величества дворцом;

дворцовые управления С.-Петербурга, Москвы, Царскосельское;

петергофское, гатчинское, варшавское;

управление г. Павловском;

Императорская Академия художеств;

Императорская археологическая комиссия;

дворы великих князей и великих княгинь;

электротехническая часть;

рота дворцовых гренадер;

управление княжеством Ловическим;

канцелярия его императорского величества государыни императрицы (создана указом Александра III Сенату 16 апреля 1893 г.[138]). Особым учреждением при императоре, созданном для принятия его личных приказаний и исполнения социальных поручений, являлась Императорская главная квартира. Чины ее назначались и увольнялись по личному распоряжению монарха. Это учреждение сопровождало императора в путешествиях и походах, заведовало караулами, объявляло повеления императора всем учреждениям, принимало все жалобы и прошения (с 1884 г. через Канцелярию по принятию прошений)[139], вело делопроизводство. В 1883 г. создана канцелярия Императорской главной квартиры, объединившая собственное Управление и Военно-походную канцелярию[140].

Императорская Главная квартира входила в состав военного ведомства и состояла из командующего, коменданта, штаб-офицера для поручений, лейб-медика, собственного его императорского величества конвоя и канцелярии, а также генерал-адъютантов, генерал-майоров и контр-адмиралов свиты, флигель-адъютантов.

Свита постоянно присутствовала при императоре и участвовала по всех придворных церемониалах. Назначение в свиту происходило по личному усмотрению императора в качестве награды, с правом продолжения прежней службы. В 1809 г. Александр I сделал звание генерал-адъютанта почетным для генералитета 2-го и 3-го классов (лица 1-го класса включались в свиту автоматически)[141]. Генералы свиты дежурили на военных церемониях. Флигель-адъютанты представляли прошения на имя императора и составляли списки лиц для высочайшего представления императору, а дежурный генерал-адъютант их представлял. Чины свиты командировались на места в чрезвычайных обстоятельствах и действовали там именем императора. В 1861 г. флигель-адъютанты были разосланы по губерниям для контроля за исполнением «Положений 19 февраля»[142].

До 1828 г. личная охрана императора состояла из случайных групп кавалерии, главным образом гвардейской[143]. С 1828 г. конвой стал включать представителей основных национальностей и религиозных конфессий, населявших Кавказ. В специальном распоряжении правительства 1856 г.[144] особенно подчеркивалась необходимость подбора в конвой лиц из знатнейших фамилий, имевших влияние на своих соплеменников.

В западноевропейских государствах не везде существовали отдельные министерства двора. В Англии не было учреждения, в котором сосредоточивалось все придворное управление. Оно делилось на три части — гофмаршальская, камергерская и шталмейстерская. С приходом к власти нового кабинета менялись и лица, занимавшие главные придворные должности. В Австро-Венгрии министр иностранных дел являлся и министром двора. В Пруссии с 1819 г. существовало особое министерство королевского двора, в ведении которого находились и дела о правах дворянского состояния. В Италии управление королевским двором поручалось трем лицам: министру двора, отвечающему за хозяйственную часть; префекту дворца и первому генерал-адъютанту. На эти должности назначались лица, не вмешивавшиеся в политические проблемы государства.

В Российской империи министры императорского двора пользовались не только личным расположением императора, но и принимали активное участие в решении политических, экономических, военных проблем. Одновременно с министерским статусом были канцлерами Капитула российских императорских и царских орденов.

В день коронации Николая Павловича первым министром императорского двора и уделов и управляющим кабинетом его императорского величества был назначен князь П.М. Волконский (1776–1852). Он начал службу с чина прапорщика лейб-гвардии Семеновского полка, с 1797 г. — адъютант великого князя Александра Павловича, участник дворцового переворота 11 марта 1801 г. После Тильзитского мира его командировали во Францию для изучения организации французской армии, после чего он принял активное участие в военных реформах 1810–1812 гг. Первый начальник Генерального штаба и управляющий квартирмейстерской частью стал одним из основателей службы Генерального штаба, реорганизатором свиты его императорского величества[145]. Личный друг Александра I в 1814 г., среди придворных носил прозвище Le prince Non («Князь нет»). Фридрих Гогерн замечал, говоря о нем: «Он вел большую бережливость при дворе»[146].

С 1852 по 1872 г. министром императорского двора и уделов был В.Ф. Адлерберг — сын полковника русской службы шведа Густава Фридриха Адлерберга. Офицером гвардии он участвовал в Отечественной войне 1812 г. и заграничном походе русской армии в 1813–1814 гг. Служил адъютантом великого князя Николая Павловича и стал его доверенным лицом. В 1826 г. Адлерберг — помощник правителя дел следственной комиссии по делу о декабристах. С 1828 г. сопровождал Николая I во всех его поездках. В 1841 г. назначен главноуправляющим почт; с 1842 г. — член Государственного совета, член Секретного, впоследствии Главного комитета по крестьянскому вопросу. В своем завещании император Николай I называл Адлерберга своим другом и товарищем. Преемником В.Ф. Адлерберга на посту министра стал его сын — А.В. Адлерберг, принявший активное участие в разработке внутренней политики Александра II. С 1872 по 1881 г. граф Александр Адлерберг был одним из наиболее приближенных к императору лиц, его душеприказчиком. Он один разделял с дежурным камергером право входить к государю без доклада и имел право обращаться к нему на «ты», в 1877 г., во время войны с Турцией, находился неотлучно при императоре. Александр III отмечал особое доверие отца к Адлербергу и то, что тот поручал ему важные государственные и семейные дела. Возглавлял Особую комиссию для обсуждения вопроса о замещении должностей гражданских ведомств, мало чем себя проявившую.

В августе 1881 г. министром императорского двора и уделов стал один из основателей тайного общества по борьбе с крамолой («священной дружины») начальник охраны Александра III граф И.И. Воронцов-Дашков (1837–1916). В 1855 г. он поступил в Московский университет. В 1856 г. перешел на военную службу, в 1858 г. произведен в корнеты лейб-гвардии Конного полка, в 1862 г. назначен флигель-адъютантом. По собственному желанию отправился на Кавказ, участвовал в военных действиях. В 1867 г. его назначили командиром лейб-гвардии Гусарского полка с производством в генерал-майоры и зачислением в свиту. Граф был активным участником Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., затем командовал 2-й гвардейской пехотной дивизией.

Александр III настолько доверял И.И. Воронцову-Дашкову, что просил его, а также генерал-адъютантов О.Б. Рихтера и П.А. Черевина «…помогать ему разбираться в докладах и отчетах», — вспоминал Н.А. Епанчин[147]. В качестве министра провел реформу своего ведомства, превратив удельные капиталы в земельную собственность. Пытался создать своего рода фермерские хозяйства, сдавая в аренду удельные земельные участки[148].

После ходынской катастрофы, в которой, по мнению представителей отдельных кругов тогдашнего российского общества, был виноват министр двора, он стал просить государя об отставке. Но истинной причиной его ухода некоторые современники считали слишком покровительственное отношение министра двора к молодому императору, что вызывало недовольство Александры Федоровны. При оставлении должности И.И. Воронцову-Дашкову было предоставлено право пользоваться придворной каретой и ложей в Императорских театрах[149].

В 1897 г. пост министра двора занял барон В.Б. Фредерикс (1838–1927) (впоследствии получивший титул графа) — потомок плененного русскими войсками шведского офицера, поселенного в Архангельске. Один из предков министра был придворным банкиром Екатерины II. Отец графа участвовал во взятии Парижа и впоследствии состоял генерал-адъютантом Александра II. Как и Воронцов-Дашков, молодой Фредерикс поступил юнкером в лейб-гвардии Конный полк, и оба были одновременно произведены в офицеры. Более восьми лет Фредерикс командовал Конной гвардией. Когда Воронцов был министром двора, Александр III назначил Фредерикса сначала управляющим придворно-конюшенной частью, а затем помощником министра двора. Утверждение Фредерикса в этой должности стало для придворных кругов полной неожиданностью — у него не было больших связей или высокого родства. Между тем в ней не был утвержден императором ни один из многих кандидатов, поддерживаемых группировками при дворе. Царская семья ценила в графе «…его простоту, кристальную честность и умение исполнять их волю с большим тактом»[150].

День министра двора начинался в десять часов утра с доклада начальника канцелярии Министерства двора. Начальник канцелярии (с 1900 по 1916 г. этот пост занимал А.А. Мосолов) подробно докладывал обо всех прошениях, так как Фредерикс считал, что никакие государственные вопросы не должны мешать ему уделять внимание прошениям нуждающихся. Его дела обычно заканчивались в первом часу. С трех часов дня у Фредерикса начинался доклад начальников отдельных частей Министерства двора и прием лиц, которым граф назначил аудиенцию. Докладывали об этих лицах чиновники особых поручений канцелярии. Они же сообщали ее начальнику обо всем происходившем в течение дня у министра и о его приказах на следующий день.

В начале деятельности А.А. Мосолова в должности начальника канцелярии большинство ее чиновников были сыновьями камердинеров великих князей: «…люди без высшего образования и нужного для службы воспитания… Благодаря высокому заступничеству молодые люди считали себя неуязвимыми со стороны своего начальства»[151]. С течением времени их заменили питомцы Александровского лицея и училища правоведения.

Кроме двух докладов в неделю — утром в субботу и в четверг после завтрака — Фредерикс бывал во дворце весьма часто. Не менее двух раз в неделю его звали на все семейные праздники — дни рождения или именины детей, елки и другие неофициальные торжества. По отзывам современников, Фредерикс умел говорить правду их величествам в такой форме, которая их не коробила. Кроме того, если император уклонялся от выражения лично кому-либо своего недовольства, он поручал эту деликатную миссию Фредериксу. «…это был человек глубоко благородный, рыцарь…» — писал о Фредериксе Н.А. Епанчин[152].

Граф занимался не только административными, но и политическими вопросами. Он стал одним из авторов Манифеста 17 октября, в составлении текста которого принимали участие также граф С.Ю. Витте и начальник канцелярии Министерства двора генерал А.А. Мосолов.

Следует заметить, что большая часть представителей свиты императора стремилась придерживаться сферы своих обязанностей и не принимать участия в решении государственных проблем. Граф Фредерикс, будучи одним из лучших командиров лейб-гвардии Конного полка, считал естественным поиск подходящих кандидатов в свиту среди конногвардейцев, «…этой большой, но тесной семьи, к которой он сам принадлежал и которая давала все необходимые гарантии сдержанности, такта и совершенного воспитания»[153].

После обучения в Пажеском корпусе и службы в одном из элегантных полков офицеры, попадая ко двору императора, не успевали достаточно глубоко узнать жизнь представителей других слоев общества и приобрести навыки решения государственных вопросов. Но данная задача и не ставилась перед большинством придворных чинов, которые, являясь политической опорой императора, занимались административными проблемами.

Свита Николая I насчитывала 109 генерал-адъютантов и 224 флигель-адъютанта[154]. Александр II, по отзывам современников, был щедр на включение новых лиц в свиту, которая сократилась при Александре III. В 1908 г. при дворе состояло 150 генерал-адъютантов и генералов свиты. Начальник канцелярии Императорской Главной квартиры, ведавший военной свитой Николая II, граф В.Н. Орлов состоял в переписке с видными политическими деятелями своего времени и был, по словам А.А. Мосолова, «…политически зрелым человеком»[155].

Политическая роль двора проявилась еще в царствование Иоанна Грозного, опричники которого охраняли его от «боярской и земской крамолы»[156]. При Петре I двор состоял из верных царю потомков боярских родов и новых ставленников царя — главных проводников западной культуры. Россия при преемниках Петра I обрела вид сословно-дворянского государства.

Дворцовые перевороты XVIII столетия создали вокруг престола своеобразную правящую прослойку, состоящую из лиц различного социального происхождения. Так, в разное время обер-егермейстером были и А.П. Волынский и А.Г. Разумовский, обер-гофмаршалом — Г.Г. Орлов, обер-гофмейстером — Н.И. Панин.

В XIX столетии двор представлял замкнутую систему — государство в государстве, со своей сословно-бюрократической иерархией, военными формированиями, аппаратом управления, со своей очерченной жизненной территорией.

В начале ХХ столетия придворные составляли особое сословие, окружавшее императора и, по мнению современников, отдалявшее его от народа.

Как справедливо отмечает Л.Е. Шепелев, основной идеей состава, структуры и обычаев российского императорского двора была «демонстрация политического престижа империи и царствующей фамилии»[157].

Использование местных традиций и светских церемоний в процессе нравственного освоения Кавказа. Двор кавказского наместника М.С. Воронцова

Мы вынесли в заголовок понятие «двор» применительно к наместнику при ясном понимании того, что юридически институт двора существовал лишь в рамках императорской фамилии. Напротив, институт наместничества (генерал-губернаторства) — это сугубо административное явление с соответствующими органами и ведомствами. Но жизнь и деятельность генерал-губернатора не ограничивались его руководством губернскими учреждениями. Как наместник царя в регионе (или «крае»), он вольно или невольно переносил сюда правила жизни царствующей семьи. Характер подбора кадров и губернской администрации, организация работы собственной канцелярии, формирование вокруг генерал-губернатора определенного окружения в известной мере повторяли, если не копировали, императорский двор, который эти высшие сановники и представляли. Именно в этом смысле мы и считаем возможным говорить о «дворе наместника» как региональном звене большого и малых императорских дворов на примере в основном М.С. Воронцова.

Граждане различных государств в своей обыденной повседневной жизни постоянно общаются с различными представителями местных органов власти, от деятельности которых зависит во многом стабильность и благополучие как общества в целом, так и отдельной личности в частности.

Структура административного деления связана с историей политического, экономического и культурного развития страны. В Российской империи одной из форм регионального управления на протяжении XVIII–XIX вв. является институт генерал-губернаторства. Крупные административно-территориальные единицы из нескольких губерний и областей были образованы в ходе губернской реформы Екатерины II, хотя должность генерал-губернатора, как и сами административно-территориальные объединения, восходит к местным реформам Петра I.

В России первым генерал-губернатором был А.Д. Меншиков, который в 1703 г. стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга, а в 1704 г. был «наименован»[158] нарвским генерал-губернатором. Назначение на эту должность свидетельствовало прежде всего об особом доверии императора, звание генерал-губернатора являлось своеобразным почетным титулом, который даровался за особые заслуги перед Отечеством. При этом А.Д. Меншиков, а вскоре и Ф.М. Апраксин были именно «наименованы» генерал-губернаторами, так как вплоть до правления Екатерины Великой не существовало четкого юридического разделения прав и обязанностей различных представителей местных органов управления. Правовая неопределенность порождала ситуацию, когда одни и те же должности, имея различные названия, не отличались по своим функциям. Так, при Анне Иоанновне вице-губернатор Москвы стал называться генерал-губернатором, но при этом его властные полномочия практически не изменились.

Наставлением 1764 г. Екатерина Великая сделала шаг к переустройству губернского управления, назвав губернатора «своей поверенной особой», «главой и хозяином»[159] губернии. Императрица подчинила его сенату, наделив правами надзора и одновременно управления губернией, но соединение обеих функций — управления и надзора — во власти одного человека было крайне неудобно.

Для изменения сложившейся ситуации был издан указ 1775 г. «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи»[160]. Изначально предполагалось, что основной обязанностью генерал-губернатора будет наблюдение за администрацией и сословиями региона, за направлением административной деятельности местных властей. За действиями самого генерал-губернатора наблюдали императрица и сенат. В то же время права и обязанности генерал-губернатора выходили далеко за рамки контроля наместником за действиями местных властей. Права и обязанности государева наместника заключались в следующем: на основании законов он занимается благоустройством в наместничестве, причем «способ к удовольствию каждого законным образом от попечения генерал-губернаторов зависит»[161]. Наместник должен был следить за действиями судебных инстанций и в случае необходимости мог остановить приведение в исполнение приговора до вынесения решения сената по этому вопросу. Кроме того, наместник контролировал запасы продовольствия в своем регионе.

В приграничных губерниях (наместничествах) генерал-губернатор обязан был следить за мерами защиты вверенной ему территории, и в случае внешней угрозы, народных волнений и стихийных бедствий генерал-губернатор отдавал приказ военному командиру о применении должных мер. Если император поручал проведение военных операций другому военному начальнику, то наместник отвечал за снабжение войск всем необходимым.

Из-за неопределенности прав и обязанностей наместника, изложенных в указе 1775 г., надзор, задуманный императрицей, превратился в «личное» управление делами административного региона.

В 1781 г. императрица отступает от изначального плана отождествления губерний с наместничеством. Все созданные губернии, кроме Новороссийской, Малороссийской и Остзейских, соединялись по две и поручались надзору одного из наместников. Новороссийское наместничество первоначально занимало огромную территорию, в него входили Саратовская, Астраханская, Азовская и Новороссийская губернии. Во главе наместничества был поставлен Г.А. Потемкин (1739–1791)[162].

Пост генерал-губернатора в различных регионах империи занимали видные государственные деятели: П.А. Румянцев (1725–1796), А.П. Мельгунов (1722–1788), Я.М. Сиверс (1731–1808). Можно предположить, что при данных исторических обстоятельствах чрезвычайная власть, доверенная этим лицам, была полезна для государства.

Внутреннее управление вверенных наместникам территорий лежало на них. При этом указ «Учреждения для управления губерний» обозначал их деятельность лишь в целом, не указывая конкретных обязанностей. Таким образом, между губернскими учреждениями и центральной властью появилась посредническая инстанция в лице наместника.

Между тем в августе 1783 г. издается указ генерал-губернаторам, обязывающий последних дважды в месяц (1-го и 15-го числа) доставлять императору краткие донесения о «благополучном состоянии губерний, о их спокойствии и безопасности, уведомляя при этом о всех чрезвычайных, важных и «примечания достойных» происшествиях и получая такие же известия от городничих и нижних земских судов, для составления из оных требуемого ныне нами донесения»[163].

Следовательно, функции надзора подтверждались, но, с другой стороны, переписка наместников как раз говорит о наделении их обязанностями управляющих во вверенных им регионах. Между собой наместники общались как «полусуверенные государи»[164], то есть наместник превратился в управляющего внутренними и внешними делами подчинявшихся ему губерний.

Во время второй губернской реформы указом Павла I от 12 декабря 1796 г. «О новом разделении государства на губернии» наместничества (генерал-губернаторства) как повсеместные территориальные единицы были упразднены, но сохранены в столичных губерниях и на окраинах (в Финляндии, Западной и Восточной Сибири, Прибалтике, Оренбургском крае, Новороссии), где трудности связи с центром требовали расширения прав местной администрации[165]. Для этого генерал-губернаторы были снабжены исполнительными органами — канцеляриями генерал-губернатора: вначале, указом от 15 марта 1798 г., при петербургском, затем 25 июля 1798 г. при киевском и малороссийском генерал-губернаторах[166], а с начала XIX в. — повсеместно. В 1826 г. штаты и полномочия канцелярий генерал-губернаторов были существенно расширены[167].

После учреждения министерств в 1802 г. возникла проблема взаимоотношений и разделения власти министерств и генерал-губернаторов: первые управляли по признаку разделения ведомств, вторые — по территориальному началу. Генерал-губернаторы не могли ограничиваться лишь надзором, как было задумано изначально, для местных властей они являлись представителями главной политической и административной власти в регионе, в то время как учрежденные министерства должны были сосредоточить всю высшую отраслевую власть.

В начале царствования Александра Павловича эти противоречия были не столь заметны, как в последующие годы. Само учреждение министерств воспринималось как продолжение политики Екатерины Великой. В 1812 г. значение поста генерал-губернатора заметно возрастает, во время ведения военных действий на территории России на нем лежала ответственность за политическое и экономическое состояние подведомственной ему территории.

Военные губернаторы предпочитали обращаться для разрешения различных проблем прямо к императору, пользуясь его особым доверием. Получив указания, они начинали действовать и лишь затем ставили в известность о проводимых ими мерах министерства, которые видели в этом прямое нарушение порядка подчинения и ведения дел. «Чем энергичнее был военный губернатор, чем большим доверием у Государя он пользовался, тем чаще были столкновения, и замечательно, что в царствование Александра I столкновения эти чаще всего происходили между министром финансов и начальником областей»[168].

Как и в правление Екатерины Алексеевны, при Александре Павловиче генерал-губернаторами были лица, пользовавшиеся его полным доверием, например: граф М.А. Милорадович в Петербурге; граф Ф.В. Ростопчин в Москве; герцог А.Э. Ришелье, генерал А.Ф. Ланжерон и граф М.С. Воронцов в Одессе; А.П. Ермолов на Кавказе. Западные губернии в конце царствования находились в ведении цесаревича Константина Павловича.

Видные представители петербургской бюрократии М.М. Сперанский, Н.Д. Гурьев, Е.Ф. Канкрин были в целом против разделения России на генерал-губернаторства. Большинство министров являлись врагами такого управления страной, нарушавшего их права и дававшего возможность вмешиваться в их дела генерал-губернаторам. Централизация управления при этом бесспорно страдала, но централизация управления и не была идеалом императора Александра I, во вторую половину своего царствования слишком хорошо понимавшего, что различные части империи стоят на совершенно разных ступенях развития культуры и имеют много исторических особенностей[169].

Деятельность генерал-губернаторов способствовала некоторой децентрализации управления: присутствие их в провинции ослабляло власть центральных учреждений, как бы приближая население к источнику верховной власти; их власть могла быть своеобразной корректировкой власти министерской, слишком отдаленной: «министр был представитель интересов дела, генерал-губернатор — интересов края»[170].

В целом права и обязанности генерал-губернатора первой четверти XIX столетия можно определить следующим образом:

— генерал-губернатор — высший блюститель законности в своем регионе, контролировавший действия всех подведомственных ему лиц для предупреждения (а если возможно, для прекращения) нарушения законов;

— генерал-губернатор наблюдал за правильным рассмотрением дел в местных судебных инстанциях; его мнение учитывалось при составлении законов и принятии временных мер;

— генерал-губернатор имел право обращаться непосредственно к императору по вверенным ему делам;

— никакие представления гражданских губернаторов, кроме срочных ведомостей, не поступали к министрам, минуя генерал-губернаторов;

— генерал-губернатор должен был получать копии всех приказов министров для гражданских губернаторов, чтобы контролировать исполнение.

Присутствие генерал-губернатора являлось своеобразным гарантом судебно-правовой дисциплины в отдельных местностях. Анализируя документы канцелярии Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора[171] и рапорты Черниговского, Полтавского и Харьковского генерал-губернатора[172], мы видим, что практически каждое дело, интересы какой бы социальной группы оно ни затрагивало, направлялось генерал-губернатору.

Генерал-губернатор в одном лице представлял интересы всех министерств, он решал различные проблемы или просил высочайшего разрешения для связи с соответствующими инстанциями. В особых случаях генерал-губернатор отдавал самостоятельные приказы под свою ответственность, наконец, подобно министру, генерал-губернатор подавал на высочайшее рассмотрение и сообщал центральным властям подробные сведения о состоянии губернии и свои предложения по различным вопросам. При этом круг интересов, рассматриваемых генерал-губернатором, весьма обширен, в его ведении находились проблемы полицейских и судебных учреждений, вопросы экономики и административного управления.

Политический характер власти генерал-губернаторов заключался в следующем: через генерал-губернаторов правительство проводило законы и распоряжения; генерал-губернаторы направляли деятельность местной администрации согласно распоряжениям высших властей; в свою очередь, правительство узнавало от генерал-губернаторов о потребностях края[173].

Практически до середины XIX столетия, несмотря на выход отдельных указов, генерал-губернаторы (наместники) руководствовались в своих действиях практической необходимостью, примерами деятельности генерал-губернаторов (наместников) других регионов и так называемыми наставлениями правительства.

Между собой наместники общались как «полусуверенные государи». Наместник, по сути, являлся главным управителем внутренних и внешних подчинявшихся ему губерний.

Результаты функционирования данного института государственной власти во многом зависели от субъективного фактора, то есть от личности наместника (генерал-губернатора), его социального положения, воспитания, образования, черт характера. Начиная с Екатерины Великой этот пост занимали в большинстве своем выдающиеся государственные деятели России: Потемкин, Суворов, Румянцев, Мельгунов, Куракин, Репнин, Сперанский, Кауфман, Воронцов, Бибиков, Безак и другие.

Можно не сомневаться, что на определенных исторических этапах жизни Российской империи введение поста генерал-губернатора и предоставление ему особых полномочий было необходимым условием успешного развития конкретных регионов империи[174].

* * *

Кавказ хранит на своей земле следы глубокой древности. Почти все народы Старого Света, передвигаясь из Азии в Европу, оставляли на Кавказе поселения, которые, смешиваясь между собой и местными племенами, образовали множество типов языков. «Многоязычный Кавказ», «муравейник народов» — так назвали эту землю. Могущественные нации древности — финикияне, египтяне, греки, римляне, арабы — стремились основать здесь колонии и, поселившись, распространяли среди жителей свои языки, нравы, верования. Поэты, писатели древних времен воспевали красоты этой земли, храбрость, свободолюбие ее обитателей.

К началу 40-х гг. XIX столетия Россия на протяжении нескольких десятилетий вела на Кавказе непрерывные военные действия. «Закавказская Россия», состоящая из народов, имеющих различный общественно-экономический уклад, требовала выработки более глубокой и действенной административной системы. Сложность и многоступенчатость аппарата управления, медлительность делопроизводства, увеличение расходов заставили правительство Николая I вспомнить и апробированную административную форму — кавказское наместничество, впервые организованное в 1785 г. Оно состояло из Екатеринодарского, Кизлярского, Моздокского, Александровского и Ставропольского уездов. Затем территория наместничества значительно расширяется и согласно Положению о разделении Закавказского края 1846 г. к вышеуказанным областям влияния наместника добавляются губернии Тифлисская, Кутаисская, Шемахинская, Дербентская и с 1849 г. — Эриванская.

27 ноября 1844 г., находясь в Алупке, генерал-губернатор Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцов (1782–1856) получил личное послание императора, в котором тот сообщил ему об обострении ситуации на Кавказе, где к прежним проблемам края прибавилась еще одна, быть может, самая опасная — среди разобщенных племен, не знавших одной власти, появился лидер, сплотивший всех под своим началом.

Как известно, бороться с объединившимся противником несравненно труднее, чем с разобщенным.

«…Считаю нужным избрать исполнителем моей непременной воли лицо, облеченное всем моим неограниченным доверием и соединяющее с известными военными доблестями опытность гражданских дел, в сем поручении равномерно важных»[175], — писал Николай Павлович Воронцову, подчеркивая при этом, что ввиду особого уважения к графу М.С. Воронцову желает узнать мнение по этому поводу и только затем обнародовать приказ о его назначении.

Как вспоминал впоследствии М.П. Щербинин, прочитав письмо, Михаил Семенович сказал: «Государю угодно меня назначить на Кавказ; но могу ли я, при настоящем положении этого края, принесть ему какую-либо пользу? Я стар и дряхл; тут нужны силы свежия, не изнуренныя летами и трудами. Я должен отклонить от себя высокое назначение, которое не в состоянии буду выполнить»[176].

Но через некоторое время М.П. Щербинин был вызван к генерал-губернатору и услышал от него слова, в которых содержится основной смысл жизненной позиции М.С. Воронцова: «Я был бы не Русский, если б посмел не пойти туда, куда Царь велит»[177]. Решение было принято.

Назначение М.С. Воронцова на Кавказ стало неожиданным даже для близкого окружения графа. Согласно воспоминаниям Н.Н. Мурзакевича, письма императора М.С. Воронцову с предложением быть наместником и главнокомандующим на Кавказе были никому не известны и до приезда графа из Алупки в Одессу это назначение держалось в тайне. М.С. Воронцов был буквально атакован просьбами военных и гражданских чинов служить при нем на Кавказе. Одних просьб об адъютантстве насчитывалось около двухсот. Между приемами просителей, чтением докладов, просьб, записок, что продолжалось обычно с шести часов утра до шести часов вечера, М.С. Воронцов вместе с Н.Н. Мурзакевичем отбирал книжные тома для городской публичной библиотеки, в результате еще 368 томов книг были оставлены в Одессе.

В январе 1845 г. Михаил Семенович выехал в Петербург, где вскоре произошло падение военного министра Позена. Современники связывали это событие с намерением министра урезать права наместника, принятые императором и изложенные в «Высочайшем рескрипте графу Воронцову от 30 января 1845 года № 18679». Они заключались в следующем:

1. Кавказская область входит в состав территории, на которую распространяется гражданское управление, и областное начальство при решении дел, превышающих его полномочия, обязано обращаться к наместнику, минуя министерство.

2. Наместник должен сам решать, прибыв на место, какие вопросы может рассматривать совет Главного управления самостоятельно, а какие имеет право утвердить лишь наместник. Причем в совете обязан присутствовать начальник гражданского управления вместо М.С. Воронцова.

3. Наместник приобретает право принимать лично на месте решения по делам, которые ранее представлялись на разрешение министерствам от Главного управления Закавказским краем. Дела законодательные подчинялись старому порядку.

4. Сверх указанных мер М.С. Воронцову предоставлялось право, исходя из необходимости, на месте принимать любые меры, донося о них лично императору.

М.С. Воронцов имел возможность самостоятельно принять практически любое решение, если этого требовали обстоятельства, и уж затем сообщить о действиях и причинах императору.

Исходя из вышеуказанного, можно говорить о еще большей децентрализации управления Кавказского края в сравнении с теми правилами, которые и были высказаны в Наказе Главному управлению Закавказским краем, изданном в 1842 г.

Данная мера позволяла, минуя многочисленные инстанции, быстрее воплощать задуманное, что еще более превращало Кавказский край в самостоятельную административную единицу.

7 марта 1845 г. было назначено время отъезда М.С. Воронцова на Кавказ. «Чудесная, весенняя, ясная, тихая погода на море, почти весь город, высыпавший на приморский бульвар и на пристань пароходную, представляли картину великолепную. Толпы простаго народа, от искреннего сердца, провожая князя, высказывали ему пожелания всяких благ. Меховая кавказская шапка, надвинутая на глаза, отчасти прикрывала слезы доброго болярина, за всех болеющаго. Такое всеобщее народное заявление начальнику края, удаляющемуся, может быть, навсегда, есть венок гражданский… — в наше время награда, выходящая из уровня всех существующих знаков отличий!»[178]

Передав управление Новороссийского края генерал-лейтенанту Федорову, граф Михаил Семенович отправился к месту своего нового назначения и 25 марта (по старому стилю) 1845 г. прибыл в Тифлис.

После приезда в 1845 г. М.С. Воронцова на Кавказ в качестве наместника в его гражданской канцелярии в Тифлисе сосредоточились все нити по управлению Кавказом, Закавказьем, Новороссийским краем. Как и при всех главнокомандующих, при М.С. Воронцове на Кавказе состояли адъютанты, имелась не только центральная в Тифлисе, но и походная канцелярия. М.П. Щербинин, управляющий гражданской канцелярией наместника, считал себя исполнителем творческих планов Воронцова, удивляясь его замыслам и той быстроте, «…с которой он разрешал самые трудные вопросы»[179].

Одним из первых донесений М.С. Воронцова было «Отношение князя Воронцова к графу Киселеву, от 8 июня 1845 года № 557». Оно касалось переселения раскольников в Закавказский край.

Воронцов просил дать ему время для активного сбора сведений о землях, пригодных для жизни переселенцев и для личного посещения некоторых поселений раскольников. К тому же М.С. Воронцов предполагал создать комиссию, которая должна была объехать селения раскольников для выяснения их нужд и потребностей. М.С. Воронцов считал, что распространение русских поселений дело чрезвычайно важное для социально-экономического развития края. Впоследствии во время приема депутации в Прочном Окопе, объезжая край, М.С. Воронцов, услышав от раскольников об их притеснениях, приказал открыть молельню и разрешить богослужение. Этот эпизод характеризует веротерпимость князя, не совсем даже согласовавшуюся с тогдашними законами. «Если бы нужно было здесь исполнение законов, — говорил Воронцов, — то Государь не меня бы прислал, а свод законов!» Эта смелая фраза, сказанная с некоторой долей вызова, еще раз напоминала о широких полномочиях, данных М.С. Воронцову императором.

М.С. Воронцов, назначенный на пост главнокомандующего Кавказской армией, не отказался от проведения военных операций в регионе. Поход к аулу Дарго в 1845 г., по-разному оцениваемый историками, был одной из первых крупных операций М.С. Воронцова на Кавказе, за что он получит княжеский титул. Но М.С. Воронцов стремился к нравственному освоению Кавказа, к естественному слиянию всех его частей с землями Российской империи, а это возможно прежде всего через социально-экономическое и культурное развитие края.

Глубоко просвещенный и всесторонне образованный человек, М.С. Воронцов в Новороссии, Бессарабской области и на Кавказе демонстрировал глубокое уважение к духовным, культурным традициям местного населения, стремился к установлению самых дружеских отношений с представителями различных религиозных конфессий.

М.С. Воронцов понимал, что поддержка религиозных деятелей была лучшей гарантией в деле налаживания дружественных отношений с представителями различных национальностей края, в котором при М.С. Воронцове «все церкви, христианские и не христианские, свободно в нем существуют и находят в правительстве всегдашнее покровительство»[180]. Одним из главных принципов, которым руководствовался М.С. Воронцов в вопросе национальных взаимоотношений, была его уверенность, что он должен делать все от него зависящее, чтобы граждане края своим мирным трудом способствовали развитию региона.

Князь М.С. Воронцов помогал просвещенным трудам экзарха Грузии Исидора, впоследствии санкт-петербургского митрополита, к которому, по словам современника, он питал глубочайшее уважение. Сооружались новые и восстанавливались древние христианские храмы. Так, в 1853 г. князь Г.Г. Гагарин расписывает Сионский кафедральный собор экзархов Грузии, начало сооружения которого относится к царствованию Вагтанга Горгасала (V в.), а окончание к первой половине VII в. Храм, хранивший величайшую святыню Грузии — крест Святой Нины, сделанный из двух кусков виноградной лозы и перевитый, по преданию, волосами просветительницы Грузии, неоднократно разрушался.

Князь Гагарин, ставший в 1859 г. вице-президентом Академии художеств (занимал этот пост до 1872 г.), был поражен в свое время величием византийского искусства и в поисках его образцов изъездил европейскую и азиатскую Турцию и Италию. Он расписывает Сионский собор в византийском стиле, применив впервые в России так называемый энкаустический способ фресковой живописи — краски приготовлены из особой мастико-восковой эссенции. Князем составлены планы церквей на Кавказе: в Хасавюрте, Дербенте, Кутаиси, Грозном, Тифлисе (военный собор и гимназическая церковь), Боржоми и в других местах края.

Многосторонне образованный человек, остроумный рисовальщик, Гагарин поступил в 1848 году под начало князя М.С. Воронцова, принимал участие в военных экспедициях, удостоившись впоследствии чина генерала.

Как было упомянуто выше, оказавшись на Кавказе, М.С. Воронцов продолжал вести военные операции, в большинстве которых принимал личное участие, удивляя окружающих своей выдержкой и храбростью. «Воронцов был действительно русским солдатом, и таким, каким дай Бог много! Я отроду не встречал такой холодной и беззаботной храбрости. Сколько раз мне случалось видеть Воронцова в схватках с горцами. Всюду впереди, он отдавал приказания, шутил, улыбался и нюхал табак, точно у себя в кабинете»[181]. Эти слова графа Соллогуба созвучны с мнением князя А.И. Барятинского, победителя Шамиля: «…храбрость эта была истинно джентльменская, всегда спокойная, всегда ровная. Часто случалось, что во время сна главнокомандующего раздавалась тревога в самой главной квартире. Князь Воронцов просыпался, спокойно вынимал шашку и спокойно говорил: «Господа, будем защищаться»[182].

Но, стремясь к нравственному освоению Кавказа, он был уверен, что, лишь делая добро краю, можно приблизить его к России. То есть изучив историю, культуру, природные ресурсы этой земли, развивая промышленность, торговлю, сельское хозяйство. Деятельность М.С. Воронцова в этих направлениях была огромна.

М.С. Воронцов с рвением занимался устройством дорог, он, один из первых начавший завоевание Кавказа с помощью топора; были построены мосты на реках Куре и Тереке, Сунже, Лабе, Белой; положено начало пароходным сообщениям по Черному и Каспийскому морям и по реке Куре; проведено размежевание закавказских земель; устроение в 1850 г. Оллагирского сребро-свинцового завода. Так же как и в Новороссии, М.С. Воронцов заботился о развитии в крае виноградарства, виноделия, шелководства, коневодства и других направлений в сельском хозяйстве. Одной из главных сфер деятельности князя было и развитие просвещения, науки, искусства. Будучи прекрасно образованным человеком, он стремился к развитию культуры и в Новороссии и на Кавказе, считая, что это содействует улучшению нравов в обществе, без чего невозможно ведение никаких дел. Так, в Тифлисе в 1848 г. начинает издаваться газета «Кавказ», преобразуется «Закавказский вестник», заменивший для всех закавказских губерний «Губернские ведомости». Совокупное действие четырех газет в Одессе и Тифлисе приблизило отдаленные территории Новороссии и Кавказа к России. Успех «Новороссийского календаря» побудил М.С. Воронцова издавать в 1847 г. подобный в Тифлисе. Календарь содержал богатый исторический, географический, топографический и другой материал, собранный талантливыми и трудолюбивыми людьми.

Он учреждает при канцелярии наместника библиотеку из книг, пожертвованных им самим, частными лицами, присланных из разных университетов. Подготовив достойное здание, в 1859 г. в Тифлисе открывают Публичную библиотеку, что для многоязычного разноплеменного края было событием.

Владея древними языками — латинским и греческим, еще в детстве зачитываясь древними классиками, М.С. Воронцов прекрасно осознавал важность изучения древних цивилизаций на территории Кавказа. В 1846 г. в Тифлисе при наместнической канцелярии было положено начало местной нумизматической коллекции. Труды известных ученых, приглашенных князем, внесли неоценимую роль в изучение Кавказского края.

Для научного подхода к развитию сельского хозяйства в 1850 г. в Тифлисе учреждено Закавказское общество сельского хозяйства, подобное обществу сельского хозяйства Южной России, открытому М.С. Воронцовым в 1828 г. в Одессе. В 1850 г. на Кавказе было положено начало кавказскому отделу Русского географического общества: магнитной и метеорологической обсерватории; составлен план восхождения на Арарат.

По прибытии в Тифлис Воронцов учредил мусульманское училище Алиевой секты, основал в 1849 г. отдельный кавказский учебный округ; преобразовал и открыл уездные училища во многих городах.

При участии супруги М.С. Воронцова Елизаветы Ксаверьевны были открыты для дочерей недостаточно обеспеченных семей заведения Святой Нины в Тифлисе, Кутаиси, Шамахе, Святой Александры в Ставрополе, Святой Рипсилии в Ереване.

Уже после смерти Воронцова Елизавета Ксаверьевна пожертвовала 200 тыс. руб. серебром на пять основанных ею женских благотворительных учреждений с выдачей при выпуске каждой воспитаннице 200 руб. пособия.

М.С. Воронцов отправлял специалистов для исследований малоизученных областей Кавказского края. Так, академик Г.В. Абих совершал путешествие по Кавказу и на Арарат, И.А. Бартоломей — по всему Кавказу; академик М.И. Броссе — по Грузии, Кахетии.

Ученые, военные, чиновники, художники, литераторы, приезжая в то время на Кавказ, в большинстве своем останавливались в Тифлисе, как в резиденции наместника, к тому же многие были лично приглашены Воронцовым, человеком, умевшим ценить и приближать людей способных, трудолюбивых и исполнительных. «От самого обнищавшего туземца до горделивой княгини, ведущей свой род от царя Давида, все невольно покорялись воронцовской обаятельности и умению приласкать и покорять людей… Общество русское, хотя тогда еще небольшое, было тем не менее в Тифлисе избранное; общество туземное… с каждым днем все более и более примыкало к нему»[183].

Согласно воспоминаниям современников, с приездом М.С. Воронцова в Тифлис жизнь города начала приобретать иной склад и характер, отличный от прежнего.

Люди, прибывшие с князем в 1845 г. в Тифлис и приезжающие впоследствии из столиц, вносили в жизнь города новые понятия, новые взгляды. Европейская культура постепенно начала теснить восточную патриархальную обстановку. Модистки из Одессы и Парижа прививали вкус к европейским туалетам, постепенно заменяющим грузинские чадры и шелковые платья. Куафер Влотте, приехавший в Тифлис с ножницами и гребенкой, открывает огромный магазин и модное ателье. «На левом берегу Куры образовывались целые новые кварталы до самой немецкой колонии со всеми условиями европейского города, особенно с устройством нового Воронцовского моста, взамен прежняго… [Князь и княгиня] давали пример своею домашней обстановкой простоты и не особенной изысканности. В доме главнокомандующего оставалась та же казенная меблировка; стол князя, всегда впрочем вкусный, не отличался никакою изысканностью, вино подавалось кахетинское или крымское; в походе же и в дороге князь решительно ничем особенно не отличался от прочих, разве только в размерах широкого своего гостеприимства и обаяния своего простого и приветливого со всеми обращения… Именно вследствие естественной простоты его всякий сознавал невольно, что он принадлежит к другому высшему кругу, как по понятиям, так по нравам и привычкам прошлого»[184]. С годами доброта князя к некоторым лицам стала доходить до крайности, он не мог отказывать слишком настойчивым просителям, чем не замедлили воспользоваться многие из тех, кто последовал в Тифлис, узнав о назначении М.С. Воронцова. Но в целом тифлисское общество тех лет состояло из людей ярких, незаурядных личностей, многие из которых по праву вошли в историю Грузии и России.

Одной из первых мер в гражданском управлении Кавказским краем было назначение князя В.О. Бебутова начальником Закавказского гражданского управления и председателем совета Главного управления. Человек редкого ума, преданный верховной власти, замечательно образованный и опытный правитель, князь В.О. Бебутов был прекрасной кандидатурой на этот пост, к тому же при грузинских царях должность тифлисского полицмейстера была наследственной в семействе Бебутовых; поэтому назначение князя Василия Осиповича льстило, с одной стороны, непомерному природному самолюбию армян, с другой стороны, не возбуждало негодование грузинской аристократии, видевшей в этом возвращение к правилам управления ее царей. Таким образом, выбор удачной кандидатуры позволял М.С. Воронцову быть в курсе проблем края и одновременно льстил интересам местной аристократии. Этому способствовало также назначение начальником Тифлисской губернии сына любимой дочери последнего грузинского царя, генерал-майора князя Ивана Малхазовича Андронникова, уступавшего в образовании князю В.О. Бебутову, но бывшего добросовестным, исполнительным губернатором. Талантливый руководитель умеет создавать вокруг себя окружение, способное практически в любой ситуации находить выход из создавшегося положения.

Княжеский род Орбелиани ведет свою историю с древнейших времен. Князья Орбелиани были наследственными генералиссимусами грузинских войск и во время коронации возлагали на царя корону. В XII столетии почти вся фамилия Орбелиани была истреблена.

Хорошо известно, что истинные потомки аристократических родов отличались особенной аристократической простотой и великодушием, что можно наблюдать и в наши дни. В описываемое время уважением пользовался дом Дмитрия Орбелиани, умная и веселая жена которого княгиня Мария Ивановна умела соединять общество.

Особым гостеприимством славился дом князя Александра Чавчавадзе — сына последнего грузинского посла при русском дворе, участника Отечественной войны, впоследствии генерал-лейтенанта, члена совета Главного управления наместника. Он более известен как замечательный грузинский поэт и отец прекрасного семейства; старшая дочь его Нина была женой Грибоедова, вторая — Екатерина была замужем за владельцем Мингрелии князем Давидом Дадиани. После смерти мужа в 1853 г. она была назначена правительницей и принимала участие в борьбе с турками, осталась союзницей России, несмотря на выгодные условия, предложенные ей султаном. Третья дочь, София, стала женой барона А.П. Николаи, бывшего в 1848 г. директором походной канцелярии наместника, ставшего в будущем членом Государственного совета, а в 1881 г. — министром народного просвещения.

Замечательна судьба двух грузинских княгинь. Сестры — княгиня Анна Ильинична Чавчавадзе и княгиня Вера Ильинична Орбелиани (дочери грузинского царевича и внучки последнего венчанного государя Грузии Георгия XII) — были захвачены горцами в плен в имении князя Чавчавадзе в Кахетии, в знаменитом Цинандали.

Шамиль приказал мюридам пленниц не обижать и пригрозил отсечением головы тому, на кого будет принесена жалоба в оскорблении плененных.

Однажды по приказу имама в их комнате переделывался камин. Желая проверить, хорошо ли исполнена работа, Шамиль отправился в комнату княгинь, которых на это время вывели, чтобы им не встретиться со священной особой имама.

Осматривая камин, Шамиль нашел в нем котелок с водой, в котором плавало несколько луковиц. «Увидев готовящуюся скудную пищу для пленниц, Шамиль разразился гневом, потребовал Зайдату, сделал ей строгий выговор, сказав: «Разве так надо кормить пленниц?» Через полтора часа он прислал с Шуанетой чаю, масла и риса и всего, что можно было достать на скорую руку»[185].

Наши пленницы никогда не видели Шамиля. Он велел им передать, что целью их захвата было освобождение его сына, находящегося в плену у русских.

Первый сын Шамиля родился в селении Гимры. В 1839 г. восьмилетний Джамалуддин был сдан аманатом (заложником) начальнику русского отряда генералу Граббе.

Сын имама был лично принят в Петербурге императором и определен в Александровский кадетский корпус. В январе 1840 г. мальчика перевели в одно из старейших учебных заведений России — 1-й кадетский корпус. Воспитанники корпуса изучали русский, немецкий, французский языки, риторику, математику, историю, мораль, рисование и другие предметы. Были и специальные дисциплины: военная артиллерия, фортификация, фехтование, верховая езда.

Сын Шамиля быстро овладел русским языком, от него не требовали перемены религии, разрешали носить кавказский костюм.

В 1852 г. молодой человек был произведен в поручики, намечалась его свадьба с Елизаветой Олениной, сам царь обещал быть посаженым отцом на торжестве. Но вскоре все планы рухнули.

Шамиль предложил русским вернуть ему сына в обмен на княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Джамалуддин решил вернуться в горы, чтобы спасти пленниц.

Но в начале сентября 1858 г. старший сын имама скончался. Джамалуддину не смог помочь и русский доктор, которого просил пригласить Шамиль.

Оторванный в детстве от родной земли Джамалуддин был воспитан в другой культурной среде и не смог принять образ жизни горских племен. Русские, отобрав у Шамиля сына, вырастили человека другой цивилизации и тем самым лишили Шамиля прежде всего его духовной и нравственной опоры.

Как и в Новороссии, на Кавказе среди лиц, составлявших окружение М.С. Воронцова, было немало замечательных ученых-исследователей, оказавших своими трудами неоценимую пользу краю. Среди них известный нумизмат Иван Александрович Бартоломей, не жалевший ни средств, ни времени на покупку монет, автор «Чеченского букваря» (Тифлис, 1866). Иван Александрович собирал также коллекции насекомых. Князь А.А. Дондуков-Корсаков вспоминал, как в 1851 г., находясь в походе с отрядом за Кубанью, на реке Белой, И.А. Бартоломей собрал коллекцию насекомых, которых хранил в жестяных кружках и в крепком спирте в своей палатке; коллекция существовала недолго, во время одного из визитов к исследователю гости почувствовали неприятный запах в его палатке, оказалось, что казаки выпили весь спирт; хранивший ценные экспонаты хозяин долго не мог прийти в себя от бешенства, гости же не могли удержаться от смеха.

Среди ученых, долгое время проживавших на Кавказе, был также академик Г.В. Абих, профессор Дерптского университета, совершивший в 1845 г. восхождение на Арарат и ставший в 1853 г. академиком за описание Кавказского края. Генерал-лейтенанту Ходзько Кавказ обязан организацией топографических работ в крае.

Воспитанник Царскосельского лицея Н.В. Ханыков приехал в Тифлис в конце 40-х гг. Изучив самостоятельно восточные языки, он был хорошо знаком с восточной литературой, географией. Его записка об изучении языков и наречий Кавказа была удостоена в Париже Большой золотой медали Географического общества.

Тифлис 40-х и 50-х гг. жил удивительно насыщенной, по-восточному колоритной жизнью. В числе оригинальных личностей того времени был барон А.К. Мейендорф, пожилой человек, необыкновенно светский и любезный, постоянно создававший всевозможные проекты в области торговли, финансов, промышленности. И, желая воплотить свои проекты, он изъездил весь Кавказ. Он решил очистить русло Куры для устройства пароходного сообщения и, несмотря на годы и лихорадку, активно принялся за дело.

Самобытной личностью Тифлиса был и англичанин Сеймур. Он ехал в Персию и должен был задержаться в Тифлисе на пять дней, а вместо этого оставался на Кавказе три года, не давая о себе никаких известий; родственники разыскивали его через князя М.С. Воронцова. Сеймур отправился в Ереван и, найдя там попутчиков, взобрался на Арарат, на вершине которого и написал свое первое письмо в Англию.

Приблизительно в 1850 г. в Тифлисе произошел случай, еще раз подтверждающий, что в жизни трагедия и комедия присутствуют рядом. Ропот и недовольство жителей города вызвало решение мясных торговцев повысить цены на свою продукцию без видимых причин. Князь М.С. Воронцов приказал понизить таксы и строго наблюдать за его распоряжением. Это не понравилось мясникам, и они, договорившись, внезапно закрывают свои лавки. В течение двух дней город пребывал в посте, мясо нельзя было купить ни за какие деньги. Князь вызвал губернатора князя Андронникова и отчитал его за беспорядки в городе. Храбрый на войне, неприхотливый в быту, князь, несмотря на то что в молодости служил в гвардии в Петербурге, остался по нраву и обычаям азиатским человеком, к тому же он слабо разбирался в русских законах. Раздраженный полученной взбучкой, князь направился в городскую думу, где при полном стечении думцев стал кричать на городского голову, обвиняя его в происшедшем с мясными торговцами, на что тот резонно возразил, что за порядком мясных лавок должна следить полиция, которая подчиняется Андронникову. Эти слова еще более вывели из себя пылкого генерала, закричавшего: «Если бы у меня теперь был кинжал, я бы тебя сейчас же заколол!» Затем он приказал ошеломленному секретарю высечь городского голову на площади. Князь Андронников приказал сообщить торговцам, что если они не начнут торговать мясом, то солдаты разобьют их лавки и выбросят их содержимое на улицу. Угроза подействовала, и мясо вновь стало продаваться в городе.

Спустя несколько лет, во время Крымской войны, князь Андронников, командуя Гурийским отрядом, при реке Чолок разбил тридцатичетырехтысячный корпус Селим-паши, забрав в трофеи знамена и множество оружия.

Сохранение народных традиций — это сбережение души народа, его неповторимости, как бы ни удивительны они казались для тех, кто получил европейское образование и был непривычен к подобным действиям. Но, видимо, талант администратора и состоит в умении анализировать события, находить их истоки и причины возникновения, помня, что управлять — значит предвидеть. С древних времен в Тифлисе устраивались так называемые тамаши, похожие на русские кулачные бои. В них участвовали люди не только всех сословий, но и разных возрастов. В первое время после присоединения Грузии к России в Тифлисе тамаши были запрещены, но с прибытием князя Цицианова благодаря просьбам жителей их разрешили. «Князь Цицианов сам выезжал на оные, не столько потому, что в нем текла грузинская кровь, как потому, что он считал сей обычай свойственным здешним характерам и приличным народу — воинственному, окруженному повсюду неприятелями и в котором личная смелость и молодечество всегда <нужна была> для поддержания необходимого воинствующего духа»[186].

Воронцов предлагал во избежание беспорядков вынести тамаши за пределы города, где больше простора и нет общественных зданий, могущих пострадать. Это предложение поддержал император Николай Павлович: «За городом дозволять, но с тем, чтобы, кроме рук, других орудий в драке не употреблять, и всегда под надзором полиции, и кончать по данному от оной знаку, когда слишком разгорячатся»[187].

Среди народных праздников особенной любовью пользовался в Тифлисе массовый шумный карнавал — ксеноба. Он проводился в следующий за Масленицей понедельник и был последним всплеском веселья перед постом. В XIX столетии считалось, что празднование ксеноба связано с победой грузинских войск над персами, которые сначала захватили город, но впоследствии были разбиты, причем персидский шах попал в плен. Он был переодет в шутовской наряд, и его с вымазанным сажей лицом возили по городу. Тифлисцы стали устраивать праздничное действие, представляя в игре эпизоды борьбы с персами. Воронцов любил ксеноба, встречая во дворце процессию с мнимым шахом, бросал в толпу горсти серебра.

Тифлис того времени был наполнен молодыми военными, по разным причинам желавшими служить на Кавказе под началом Воронцова. Многие из них никогда не вернутся в Россию, другие же спустя время займут высокие посты в государстве.

«Для окружающей его молодежи и приближенных, — вспоминал князь Дондуков-Корсаков, — нельзя было вообразить себе более снисходительного, внимательного и доброго начальника. Все шалости молодежи, разумеется не имеющие характера ни буйства, ни явного неприличия, встречали скорее в нем симпатичный интерес к проявлению молодости, чем взыскательное отношение начальника к своим подчиненным»[188].

Однажды, возвращаясь из театра, в прекрасную весеннюю тифлисскую ночь Дондуков-Корсаков зашел поужинать в клуб, расположенный на площади перед домом главнокомандующего. К зданию клуба примыкал сад, в котором он нашел князя Васильчикова и двух-трех приятелей, ужинающих на открытом воздухе.

Молодые люди решили, что для услаждения слуха следует послать за оркестром. Менее чем через час шестьдесят музыкантов развлекали в саду нескольких русских офицеров. Затем процессия отправилась гулять по городу, устраивая серенады своим товарищам.

Проснувшись в первом часу ночи от неимоверного шума, М.С. Воронцов приказал камердинеру разобраться, в чем дело. Узнав о происходящем, он не только запретил тревожить собравшихся, но даже говорить, что они его разбудили, сказав при этом: «Слава богу, что моя молодежь довольна и веселится». Может быть, в эти минуты князь вспомнил свои шалости, когда в 1802 г. он служил в Тифлисе под началом князя Цицианова.

М.С. Воронцов всегда принимал участие даже в частных делах его приближенных. Князь никогда не отказывал в помощи нуждающимся, причем делал это с присущим ему тактом.

Всеобщим уважением пользовался среди офицеров комендант Тимергоевского укрепления на правом фланге на Лабе полковник Гениг. Этот человек имел большое влияние на соседние с укреплением черкесские племена. «Его справедливость, честность, в случае нужды боевая энергия, а главное — знание характера населения и широкое гостеприимство были известны почти всем черкесам праваго фланга. Он никогда не изменял раз данному слову и часто немирные князья приезжали к нему судиться или советоваться по своим частным внутренним делам»[189].

Полковник Гениг, согласно восточным обычаям, одарял гостей богатыми подарками. Выполняя местные обычаи, ему приходилось жить не по средствам и тратить значительные суммы на приемы. М.С. Воронцов хорошо знал и ценил Генига. Услышав о его затруднениях, он приказал отправить полковнику 4000 руб. из своих собственных средств. Честь старого офицера была спасена.

Здесь нельзя не вспомнить еще об одном известном поступке Воронцова. Оставляя Францию в 1818 г., М.С. Воронцов, будучи командующим русским оккупационным корпусом, заплатил все долги не только офицеров, но и нижних чинов корпуса — примерно один миллион франков собственных денег, дабы никаких претензий у французов не было.

Своеобразным центром для молодых офицеров были квартиры князей Васильчикова, Дондукова-Корсакова и Кочубея. «Наша квартира, — писал Дондуков-Корсаков, — считалась каким-то сборным пунктом всего нашего кружка: у нас совершались проводы отъезжающих в поход товарищей, обеды и встречи благополучно возвратившихся из экспедиции, у нас составлялись все предложения различных пикников, увеселений, всех шуток и школьничеств, на которыя всегда так отечески смотрел князь Воронцов»[190].

Молодые люди придумывали различные фарсы, привлекая к себе внимание всего города.

Однажды молодые офицеры распустили по Тифлису слух, что намерены дать на холостяцкой квартире бал знакомым дамам. В условный день, осветив нижний этаж дома лампами и канделябрами и подняв шторы окон, вся молодежь собралась в мундирах и фраках, причем некоторых офицеров нарядили в европейские и грузинские дамские туалеты. «Дамы с усами» сидели спиной к окнам. Бесподобен был в бальном наряде поручик граф Ф.Л. Гейден (впоследствии начальник Главного штаба). Весь вечер гремела музыка, многочисленные экипажи подкатывали к парадному подъезду, у дверей которого для соблюдения порядка дежурили городовые и жандармы.

На другой день весь город говорил об этом празднике. При этом офицеры лично посетили с объяснениями дома хозяек, которых они представляли на бале.

В другой раз молодые люди устроили мнимый въезд персидского посланника в город, которого с огромной свитой представлял князь Кочубей. Навстречу ему выехал полицейский с переводчиком и произнес приветственную речь. Были также ночные серенады с хором под окнами мирных жителей.

Эти шалости происходили в перерывах между военными экспедициями, из которых, однако, возвращались не все. И нужно отдать должное обществу, которое с пониманием относилось к этим проявлениям безудержной молодости, снисходительно и добродушно прощая молодых людей. «Замечательно, — отмечал Дондуков-Корсаков, — что общество тифлисское, несмотря на отдаленность свою от Петербурга, а может быть, и вследствие этой отдаленности, не имело того характера местной провинциальной жизни, которая существовала и существует доселе во всех прочих провинциальных городах обширнаго нашего царства. Не было тех мелких интриг, тех сплетен, которыя делают невыносимой нашу жизнь в провинции»[191].

Удаленность Кавказа от центральных губерний Российской империи благоприятствовала возникновению там особой атмосферы, со своими нравами, интересами, особенностями. Сообщения со столицею были редки, почта приходила два раза в месяц, иногда же, из-за завалов, сообщение с Россией прекращалось совсем. Кавказский край, и Тифлис в частности, жили своей жизнью, на которую влияло также тревожное военное положение. Местные административные проблемы приобретали в этих условиях государственное значение. К тому же нельзя было забывать о приграничном расположении Закавказья, его соседстве с Турцией и Персией. Все это заставляло людей, живущих между войной и миром, дорожить каждым днем, не оставляя времени на мелкие интриги и сплетни.

Тифлис, как столица края, стал для многих вторым домом, где, находясь между походами, хотелось вспомнить и приблизиться к тому дорогому, что осталось в России.

Следует подчеркнуть, что в программе нравственного освоения Кавказа Воронцов умело использовал народные традиции и светские церемониалы. Как отмечал М.П. Щербинин, устраиваемые наместником в Тифлисе еженедельные вечера, балы и концерты имели цель «…слияние туземцев с русскими и уничтожение… враждебной розни, искони существовавшей между… обитателями Кавказа…»[192].

Расходы на проведение светских церемониалов осуществлялись не за счет казенных, но личных средств князя.

В 1845 г. доходы Закавказского края достигали 1 649 151 руб.; в 1849 г. — примерно 2 млн руб., а в 1852 г. — 6 226 492 руб.[193]

С первого года своего пребывания в Тифлисе Воронцов занимался его благоустройством.

Город рос: если в 1835 г. он насчитывал 25 тысяч жителей, то в 1847 г. население его составило 43 862 человека.

Воронцов — инициатор многих градостроительных преобразований. Тифлис хорошел. Большая часть его покрывается мостовыми. Вдоль северной городской стены (по линии будущей Мухранской улицы) строится крепостной бульвар. Недалеко от последнего в 1867 г. будет воздвигнут памятник светлейшему князю М.С. Воронцову. Император Александр Николаевич утвердил ходатайство князя А.И. Барятинского о сборе добровольных пожертвований на памятник М.С. Воронцову. Сам государь внес 3 тыс. руб. Памятник был открыт как признание заслуг человека, покинувшего в 1854 г. Кавказ и о котором как об истинно государственном деятеле можно судить по тем делам, по той пользе, которую он принес своей деятельностью подвластным ему землям.

Многое изменилось в крае после Воронцова. Граф В.А. Соллогуб, будучи на Кавказе во время наместничества великого князя Михаила Николаевича, отмечал, что в эти годы уже не было в крае «…той задушевности, того простодушия, того яркого восточного колорита, что было при Воронцове…»[194].

В 1871 г. граф Соллогуб занимался подготовкой праздника по случаю приезда на Кавказ наследника цесаревича.

В.А. Соллогуб решил возобновить в Кутаиси торжество, которое он видел в Каире в 1869 г. по случаю открытия Суэцкого канала в честь императрицы Евгении и императора Франца-Иосифа. При этом Соллогуб решил придать празднику местный колорит, включив в него джигитовку, русские хороводы и т. д.

Бальный церемониал на подобном торжестве имел особый политический смысл. В одной из примыкавших к танцевальной зале гостиных Соллогуб читал наследнику и его приближенным стихи собственного сочинения:

С времен, давным-давно отжитых,

Преданьям Иверской земли,

От наших предков знаменитых

Одно мы слово сберегли;

В нем нашей удали начало,

Преданье счастья и беды,

Оно всегда у нас звучало:

Аллаверды!

Аллаверды — «Господь с тобою»,

Вот слову смысл, и с ним не раз

Готовился отважно к бою

Войной взволнованный Кавказ;

Ходили все мы к схваткам новым,

Не дожидаясь череды,

Хвала умершим… а здоровым —

Аллаверды!

Но если гость — отец державный, —

Земному солнцу кто не рад! —

Подымутся на пир заздравный

Эльбрус, Казбек и Арарат,

И грохнет дружно всем Кавказом

На все наречья, все лады

Одной душой, единым разом —

Аллаверды…[195]

В 1871 г. за несколько дней до отъезда графа Соллогуба из Тифлиса друзья-воронцовцы последний раз собрались вместе.

Как это может ни показаться парадоксальным, но с окончанием военных действий Кавказ потерял некий ореол романтичности, притягательность для творческих личностей, которую он имел при Воронцове. Соллогуб написал по этому поводу:

Не смею выразить я вслух,

Но мир войны не заменяет;

Здесь прежде был свободы дух.

Теперь… чиновником воняет…[196]

Помимо опытных служащих, находившихся с ним долгие годы, М.С. Воронцов сумел привлечь на Кавказ образованных молодых людей. На Кавказе под началом М.С. Воронцова служило немало замечательных и незаурядных личностей: Г.В. Абах, Е.Л. Вердеревский, И.И. Иосилиани, В.В. Кочубей, А.Ф. Крузенштерн, Я.П. Полонский, В.А. Соллогуб, Н.В. Ханыков, И.А. Бартоломей, Г.Г. Гагарин, А.М. Дондуков-Корсаков, И.И. Ходзько.

М.С. Воронцов принадлежит к числу выдающихся государственных деятелей России, и на всем протяжении своей карьеры он проявлял себя не только как талантливый администратор, но и как тонкий дипломат и умудренный опытом политик, обладавший широким государственным кругозором, что сказывалось во всем, независимо от того, какой пост он занимал и какие вопросы решал.

Для М.С. Воронцова главным было не участие в заседаниях Государственного совета или в каких-либо комитетах с целью заявления своей собственной позиции. В лице М.С. Воронцова мы видим государственного деятеля крупного масштаба, который во всех сферах деятельности умел добиваться выдающихся практических результатов. Ему не было свойственно пассивное созерцание действительности или создание теоретических программ ее улучшения. Желание активно участвовать в устройстве и организации жизни, стремление к преобразовательной созидательной деятельности в одном из крупных регионов России — вот что характерно для наместника М.С. Воронцова.

Князя А.И. Барятинского по праву можно назвать одним из учеников М.С. Воронцова. В 1845 г. главнокомандующий высоко оценил заслуги Александра Ивановича, отличившегося в кровавой Андийской экспедиции: «Из главных виновников в столь блестящем успехе оружия нашего, полковника кн. Барятинского я считаю в полной мере достойным ордена Святого Георгия 4-й степени: он шел впереди храбрейших и подавал собою пример мужества и неустрашимости в деле, которое в летописях Кавказа всегда будет славным»[197].

На Кавказ князь А.И. Барятинский попал после случая, вошедшего в сборник анекдотов XIX столетия. Во время праздничного гулянья высшего петербургского света на Черной речке во флотилию украшенных лодок врезался черный челн с гробом. Вдруг под крики возмущенного общества челн резко наклонился и гроб соскользнул в воду. Началась паника. За сорванный праздник авторы «шутки» получили серьезное наказание: князь С.В. Трубецкой отправлен на Кавказ рядовым; князь А.И. Барятинский несколько месяцев отсидел под арестом, а затем тоже угодил поближе к горцам.

В 1856 г. князь А.И. Барятинский становится главнокомандующим Отдельным кавказским корпусом. Учитывая специфику Востока, князь Барятинский превратил свою резиденцию в Тифлисе в подобие жилища восточного сатрапа. Наиболее близкие люди, своеобразное товарищество без служебных и национальных различий, допускались в самые сокровенные комнаты в особняке, так называемые личные. По городу князь никогда не ходил пешком: даже для выхода в театр, до которого было 40 метров, вызывался конный конвой.

Во время войны в составе российской армии были части, сформированные из местных жителей. Особой темой является Собственный его императорского величества конвой. В 1828 г. для эскортирования императора был сформирован взвод «из знатнейших кавказско-горских уроженцев»[198], через два года развернутый в полуэскадрон. Высочайшее распоряжение от 6 октября 1837 г. гласило: «Через каждые два года присылать в Лейб-Гвардии Кавказско-Горский полу-эскадрон по 12-ти человек из знатнейших горских фамилий, преимущественно таких, которые имеют влияние на своих единоплеменников»[199]. Команда лезгин была сформирована на следующий год, через год — команда мусульман, имевших национальную одежду.

Воинами из древности казались горцы в своих экзотических костюмах на улицах Петербурга.

В 1856 г. было повелено принимать в команду мусульман воинов «из почтеннейших фамилий ханов и беков Закавказского края»[200]. В 1881 г., выполнив свою задачу — гарантировать спокойствие на Кавказе, лейб-гвардии Кавказский эскадрон был расформирован.

Следует заметить, что кавказским горцам весьма щедро жаловались награды. Надписи на знаменах, которых с 1840 по 1845 г. было даровано тринадцать, говорили об отличиях, причем на обратной стороне та же надпись была на грузинском либо арабском языке.

В воспоминаниях современников запечатлен парад в Тифлисе в честь победы над Шамилем. Открывал парад батальон Грузинского гренадерского полка, все офицеры которого и более половины солдат имели награды. Все офицеры этого батальона имели ранения. Впереди маршировал на деревяшке князь Орбелиани. Как решето, был изранен граф Н.И. Евдокимов, Д.И. Святополк-Мирский был прошит пулями крест-накрест. Две тяжелые раны имел главнокомандующий, ехавший на белой лошади с золотой цепью.

22 августа 1859 г. князь А.И. Барятинский донес императору: «От моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги Кавказ покорен Державе Вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках Ваших»[201].

27 августа полковник Трамповский повез в Петербург имама Чечни и Дагестана.

Всю дорогу Шамиль предполагал, что следует в Сибирь, и наблюдал по компасу направление своего пути.

Утром пятнадцатого числа Шамиль предстал перед государем. «Я очень рад, — сказал император, — что ты, наконец, в России; жалею, что это случилось не ранее! Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою, и мы будем жить друзьями!»[202] При этом государь обнял и поцеловал Шамиля.

После приема Шамиль был на смотру. Ему особенно понравилась джигитовка драгун, улан и гусар.

Шестнадцатого числа император приехал в Харьков; за ним последовал и Шамиль. Он катался на лошадях, восхищался городом; его удивляли ристалища в цирке; он думал, что цирковое представление — это волшебство.

Вечером была иллюминация и бал в Дворянском собрании. «Когда его повезли на бал и он увидел блестящие костюмы дам, то отскочил на несколько шагов и начал молиться. <…> Он был также поражен освещением и убранством залы.

Толпа двигалась за кавказским львом»[203].

Когда государь уехал, Шамиль сказал предводителю дворянства: «Все, что я здесь увидел, меня очень заняло, но в особенности то, как любит сословие дворян своего Государя!»[204]

Будучи в Москве, Шамиль встретился с А.П. Ермоловым, осмотрел Кремлевский дворец и другие достопримечательности Первопрестольной; был в театре, где давали балет «Наяда».

26 сентября Шамиль приехал в Санкт-Петербург. На третий день его пребывания ему показали Исаакиевский собор, удаляясь из которого с протоиереем он наклонил голову и приложил руку к сердцу.

Шамиль осматривал Публичную библиотеку и Кунсткамеру. В военно-топографическом депо ему показали рельефную модель Кавказа. Возили Шамиля и в Итальянскую оперу, на балеты «Катарина» и «Пери». Он посетил также фотографию Александровского, где с него сняли портреты.

Шамиль не был таким фанатиком, как многие его представляют; доказательством чему служит его религиозная терпимость. Он разрешил раскольникам, бежавшим в горы, строить новые часовни, поддерживать древние храмы, свободно отправлять в них богослужение, не требуя за эти права ни податей, ни повинностей.

«Он был проникнут убеждением, что та религия непогрешима, которая способна заставить человека отдаться ей искренно, всем своим существом»[205].

В России Шамиль поразил всех общительностью, необыкновенным тактом, с которым он отнесся к своему положению. Грозный владыка Дагестана удивлял утонченной светскостью и любезностью.

Во время путешествия Шамиля из Гуниба до Петербурга внимание публики было приковано к этой замечательной личности, и он везде смог внушить к себе расположение.

Предводитель горцев Северного Кавказа относится к тем историческим фигурам, которые не могут оставить равнодушными художников, поэтов, писателей, композиторов. До нас дошли изображения Шамиля, выполненные такими знаменитыми мастерами кисти, как Ф. Рубо, Т. Горшельт, Е. Лансере, Г. Гагарин, В. Верещагин, Н. Сверчков, В. Тимм и другие.

История Шамиля волновала и художников-иностранцев, которые создавали портреты имама, руководствуясь лишь воображением о нем[206].

Личностью Шамиля интересовались не только в России. В газетах, журналах появляются заметки, статьи о делах, происходящих на Кавказе. В 1854 г. в парижском «Всеобщем иллюстрированном журнале» была опубликована статья Э. Тексье «Шамиль», а вскоре Тексье издал свою книгу «Шамиль», вышедшую в серии «Люди Восточной войны».

26 июля 1854 г. в парижском театре «Сен-Мартин» состоялась премьера постановки из пяти действий французского драматурга Поля Мериса «Шамиль». Музыку к спектаклю сочинил композитор М. Гондю, а главную роль сыграл М. Мелингэ. Время действия в пьесе апрель-октябрь 1834 г., то есть год избрания Шамиля имамом.

Вообще 50-е гг. XIX столетия в Европе характеризуются широким освещением личности Шамиля в литературе, изобразительном искусстве.

Основным местом пребывания Шамиля в России была назначена Калуга. 10 октября Шамиль приехал в город, с нетерпением стал ожидать свидания с семьей. Имам отдал визиты всем, кто его посетил, и объездил калужских начальников. Но со временем Шамиль большинство вечеров стал проводить дома. С каждым днем он все более тосковал по своей семье.

Наконец настал день встречи имама с родными. Его семья по приезде в Калугу состояла из двадцати двух душ, считая прислугу.

В октябре 1869 г. Шамиль переехал с семьей в Киев, а в начале 1870 г. ему было разрешено поехать в Мекку.

Желание кавказского героя сбылось: он посетил гробницу Магомета и кончил жизнь в священном городе 4 февраля 1871 г. Шамиль похоронен в Медине на кладбище Дшаннат-Эм-баки.

Одним из последних наместников на Кавказе был видный русский сановник из рода Воронцовых — граф И.И. Воронцов-Дашков. Воронцов-Дашков предлагает программу управления краем, которая, по его мнению, должна быть известна населению, дабы «всем желающим слушать стало известно, что правительство идет навстречу разрешения наиболее назревших вопросов»[207].

В основе правительственной политики на Кавказе в этот период были следующие принципы: свобода вероисповеданий; поиск способов для принятия, применения положений о земских учреждениях; борьба за изъятие из городского положения дискриминационного для мусульман пункта о неравномерной квоте для христианского и мусульманского населения при выборах в органы общественного управления; восстановление армянских школ и т. д.

Оценивая в целом преобразовательные программы М.С. Воронцова и И.И. Воронцова-Дашкова, следует отметить глубокое понимание ими социальных, экономических и культурных проблем края.

Поэтому все большую значимость приобретает изучение истории местного административного устройства, в частности института генерал-губернаторской власти. Учитывая пространства Российской империи, удаленность окраин от центра, особенности политического, экономического и культурного развития отдельных регионов, необходимо, чтобы работа местных учреждений и социальные отношения в крае отвечали национальной задаче, которая являлась главным регулятором деятельности генерал-губернаторов.

Культура России и культура Кавказа не всегда противопоставлялись, даже в условиях Кавказской войны XIX столетия горцы и русские уважали традиции друг друга.

Этические принципы и стиль жизни русского дворянства

Жизнь представителя дворянского сословия, не связанная с государственной службой, была особого рода деятельностью. Участие в светских ритуалах являлось актом своеобразного общественного представительства, требующим специальной подготовки. Ритуал приобщал людей к определенной социальной группе, он выражал содержание определенных принципов нравственности.

Большей части российского дворянства была присуща устойчивая государственно-консервативная система взглядов: монархическая власть незыблема; дворяне — посредники между верховной властью и народом; любые реформы не должны нарушать целостность государства, его реальные потребности. Какими бы ни были личные воззрения современников на действия властей, истинный патриот обязан служить Отечеству на любом избранном им поприще. Честное выполнение обязанностей, возложенных императором, становилось основой жизненной позиции. Успехи в карьере выступали своеобразной оценкой принесенной за время службы пользы. Но ключевым понятием, формировавшим мироощущение, было понятие чести. Честь — как нравственная ответственность перед памятью предков и последующими поколениями.

Именно эти принципы закладывались в основу воспитания в большинстве дворянских семей. Этические нормы тесно соприкасались с правилами хорошего тона.

Воспитание в век Просвещения

Говоря о процессе воспитания молодого человека века Просвещения, Честерфилд выделял развитие таких качеств, как учтивость, приветливость, обязательность, умение вести себя достойно и естественно в любой обстановке. Согласно его теории, эти качества не являются выдающимися, но именно они в первую очередь оцениваются людьми и вызывают их искреннюю любовь. А для того, чтобы достойно представлять себя в высшем обществе, необходимо к тому же умение хорошо одеваться и танцевать. Конечно же манеры — лишь внешняя оболочка внутренней природы человека, но просветители XVIII столетия рассматривали придворный этикет как весьма эффективное средство власти.

Подготовленная всем предыдущим ходом исторического развития России эпоха Петра Великого резко изменила жизненный уклад русских людей. Реформы, проведенные императором, сказались и на дворянстве. Его быт стал значительно отличаться от прежних поколений этого сословия. Широкие планы преобразования России предусматривали не только коллегиальные учреждения, школы, издание газет и т. п., но и новые руководства для молодых людей, формулирующие правила поведения в обществе.

В 1717 г. по распоряжению Петра I была издана переводная книга «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению, собранное от разных авторов». В книге давались советы молодым людям, дворянам, как держать себя в обществе, чтобы иметь успех при дворе и в свете. Русским шляхтичам она рекомендовала быть вежливыми и учтивыми с окружающими: «Лучше, когда про кого говорят: он есть вежлив, смиренный кавалер и молодец, нежели когда скажут про которого: он есть спесивый болван»[208].

Книга советовала читателю содержать себя в порядке: быть опрятным, мыть руки, прямо сидеть за столом, перстов не облизывать, костей не грызть, ножом зубов не чистить… Она выдержала при Петре I три издания. С начала XVIII столетия новая форма общения стала наиболее примечательной особенностью быта дворянства.

К концу века в России сложились определенные традиции в подготовке молодых людей к государственной службе. Общие моменты в процессе воспитания и образования мы встречали в биографиях целого ряда выдающихся государственных и военных деятелей этого столетия: Н.И. Салтыкова, Н.В. Репнина, Г.И. Чернышева, И.П. Салтыкова, В.П. Мусина-Пушкина, А.П. Бестужева-Рюмина, А.М. Голицына, П.А. Румянцева-Задунайского, М.И. Голенищева-Кутузова-Смоленского, А.В. Суворова-Рымнинского.

Все эти видные государственные и военные деятели России получили основы образования в домах своих родителей, а затем направлялись с поручениями за границу или в армию, где на практике имели возможность применять полученные знания и одновременно приобрести новые. Многих из них объединяло то, что они проходили школу будущей государственной или военной службы, наблюдая непосредственно за действиями отцов на этом поприще.

Интересно воспоминание А.Р. Воронцова о том, что императрица Елизавета Петровна разрешала бывать детям при дворе в приемные дни. Это позволяло им с ранних лет незаметным образом познавать «школу» политики и дипломатии. К тому же будущий государственный деятель должен был уметь свободно и достойно держать себя в обществе, иметь хорошие манеры, а эти качества закладываются в детстве. Постепенно во многих дворянских семьях складывалась определенная преемственность в отношении к службе, когда каждое новое поколение несло нравственную ответственность перед предыдущими за свои мысли и поступки. При этом личный пример членов семьи, их окружения оказывал решающее влияние на становление характера и образа мыслей молодого человека. Такой подход к процессу воспитания был характерен и для представителей семьи Воронцовых, основа мировоззрения которой содержится в словах С.Р. Воронцова, сказанных при рождении сына 19 мая 1782 г.: «Рождение твое всех нас порадовало, веди такую жизнь, чтобы все сокрушались о твоей смерти»[209].

Важно отметить, что в семье Воронцовых существовала определенная система воспитания, направленная на подготовку к государственной службе. «Отцы знали, что предстоит их сыновьям и чего от них можно требовать, а сыновья, благоговея к старшим, постигали, что им нечего переверять отцовских опытов. Так звено от звена не разлучались, все крепли, взаимно пополнялись на постоянном пути их совершенствования»[210].

Такая сложившаяся преемственность в становлении и воспитании будущих государственных деятелей восходит к канцлеру М.И. Воронцову. В четырнадцать лет он становится пажом при дворе цесаревны Елизаветы Петровны. Михаил Илларионович выделялся среди ее окружения образованностью и умением владеть пером. Современники, расходясь во мнениях относительно государственных способностей М.И. Воронцова, практически единодушны в признании за ним высоких человеческих качеств: честности, твердости, прямодушия. Подобные характеристики мы встречали у довольно резких критиков нравов того времени — Манштейна и Щербатова[211].

Секретарь французского посольства Ш.-Л. Фавье, характеристики которого подтверждаются и другими источниками, так писал о М.И. Воронцове: «Этот человек хороших нравов, трезвый, воздержанный, ласковый, приветливый, вежливый, гуманный, холодной наружности, но простой и скромный. Его вообще мало расположены считать умным, но ему нельзя отказать в природном рассудке. Без малейшего или даже без всякого изучения и чтения он имеет весьма хорошие понятия о дворах, которые он видел, а также хорошо знает дела, которые вел. И когда он имеет точное понятие о деле, то судит о нем вполне здраво»[212].

М.И. Воронцов сыграл важную роль в воспитании своих племянников — А.Р. Воронцова, С.Р. Воронцова и Е.Р. Дашковой, причислявшихся современниками к наиболее просвещенным представителям российской аристократии второй половины XVIII столетия. Несмотря на различия характеров, всех троих объединяла феноменальная работоспособность и особое отношение к службе, как и возможность выполнить свой долг перед Отечеством.

Идея любви к Родине заложена в словах С.Р. Воронцова, смысл которых заключается в том, что он не принадлежит ни к какой партии своего Отечества: «Я русский и только русский»[213]. В свою очередь, А.Р. Воронцов полагал, что каждый человек имеет сообразно своим достоинствам внутреннюю цену, отнять которую не в состоянии никто. Такое понимание, думается, ближе всего к содержанию внутреннего мира лучших представителей российского дворянства.

25 августа 1784 г. умерла от чахотки графиня Екатерина Алексеевна Воронцова, оставив Семену Романовичу двоих малолетних детей. Будучи всю последующую жизнь вдовцом, С.Р. Воронцов посвятил свою деятельность служению Отечеству и воспитанию детей. Опорой для него стали слова друга В.Н. Зиновьева, поддержавшего его в эти тяжелые дни: «Итак, любезный друг, не копи богатства для своих детей, не беспокойся украшать их ум познаниями, но прежде всего старайся дать им настоящее и твердое понятие о вере; утверди их в сем, уже тогда прочие им выгоды приобретать старайся. Без веры нет настоящего и твердого благополучия на сем свете, а кто оную имеет — в добродетели всегда непоколебим, никакое несчастие, никакая страшная угроза его в хороших правилах поколебать не может»[214].

Для продолжения дипломатической службы 27 мая (7 июня) 1785 г. граф С.Р. Воронцов с детьми приехал в Лондон. Для его сына М.С. Воронцова туманный Альбион стал местом, где он получил основы своего воспитания и образования. Развивая их в течение всей жизни, он поражал затем своих современников глубокими познаниями в различных областях.

Хотелось бы отметить, что С.Р. Воронцов, признавая высокий уровень подготовки английских преподавателей и ценя саму систему английского образования, не отправил сына обучаться ни в одну из частных привилегированных школ, к примеру в Итон, где воспитывались в разное время выдающиеся политические деятели Великобритании. Вероятно, это можно объяснить несколькими причинами, и одна из них — метод физического наказания, применявшийся для развития у воспитанников ответственности и дисциплины. Так, один из директоров школы встречал прибывших вопросом: «Мальчик, когда тебя пороли в последний раз?» Свободное время питомцы Итона проводили, «разоряя птичьи гнезда в окрестностях и совершая иные проделки подобного рода, что сильно возмущало местных фермеров»[215].

Кроме того, обучение в престижной школе стоило немалых средств, а для С.Р. Воронцова, как, впрочем, и для большинства членов его канцелярии в Лондоне, проблема денежного обеспечения была весьма существенной. И все-таки, полагаю, главная причина крылась не в суровости нравов Итона или финансовой проблеме, а в том, что, находясь в одном из привилегированных учебных заведений Англии, дети, будучи оторваны от семьи, могли полностью потерять родные корни, совершенно забыть русский язык, а значит, и Родину, единственным связующим звеном с которой был в Лондоне сам С.Р. Воронцов и его друзья. И он предпочел дать сыну домашнее образование, лично руководя им.

В августе 1800 г. семья С.Р. Воронцова переехала в Саутгамптон, небольшое рыбачье местечко на берегу моря, в 30 милях от Лондона. Граф с восторгом описывает жизнь семьи в это время. После раннего подъема в девять часов — завтрак, затем прогулка по живописным окрестностям. В полдень каждый начинал заниматься своим делом. В половине пятого все собирались за обеденным столом. Так как хозяин квартиры был книгопродавцем, то каждый брал у него сколько угодно книг на английском и французском языках. Серьезные труды читались в уединении, а что-нибудь полегче и повеселее слушали собравшись вместе по вечерам. «Одним словом, мы поживаем как нельзя приятнее, и я никогда не был столь доволен, спокоен, как теперь»[216], — писал 3 сентября того же года из Саутгамптона С.Р. Воронцов брату. В следующем письме он сообщает: «Я и думать забыл о политике, что так долго не давало мне покоя, и даже отказался от получения лондонских газет, кроме небольшого каждодневного листка, который Миша или Катенька прочитывают мне за завтраком. Наш образ жизни, пожалуй, покажется однообразным, но в частностях он имеет весьма приятные видоизменения, и все мы спокойны и довольны»[217].

Читая письма Семена Романовича о жизни семьи в это время, погружаешься в атмосферу удивительного спокойствия и семейного счастья. Несмотря на проблемы со здоровьем, служебные неурядицы, граф сумел создать для своих детей, столь рано лишившихся матери, не только условия для получения ими глубокого и разностороннего образования, но и атмосферу тепла и заботы, понимая, что в будущем эти воспоминания должны стать поддержкой в жизни.

Благодаря хранящемуся в Санкт-Петербурге «Альбому графа Михаила Семеновича Воронцова», мы знаем, какие литературные произведения в стихах он любил читать в 1800 г. В альбоме представлены в основном русские поэты и писатели, среди которых Сумароков, Ломоносов, Горчаков, Карамзин, Княжнин и Херасков. Особо выделены русские народные песни. Из европейских писателей мы находим Расина и Вольтера.

Причем при составлении оглавления и в самом ведении альбома прослеживается особая аккуратность и четкость, присущая М.С. Воронцову на протяжении всей жизни[218]. Скорее всего, именно увлечение русской поэзией помогло ему блестяще овладеть родным языком, что было редкостью среди аристократической молодежи и в самой России конца XVIII столетия.

Михаил Семенович получил в доме отца классическое образование. С ним занимались образцовые по тому времени гувернеры и учителя, подобрал которых сам отец. Владея древнегреческим и латинским языками, М.С. Воронцов с детства был знаком с античной литературой и искусством. Он любил перечитывать в подлиннике на протяжении всей жизни сочинения Тацита, Горация, Юлия Цезаря, а в период наместничества на Кавказе с особым вниманием изучал произведения Прокопия Кесарийского. Не были забыты в процессе образования математика, которой отец — С.Р. Воронцов — придавал особое значение, а также политические науки, новые языки, литература европейских стран. Полученное классическое образование приучило его сына М.С. Воронцова начинать изучение любой проблемы с ее истоков, внимательно наблюдать за ходом развития того или иного процесса.

Помимо глубоких и разносторонних знаний будущий государственный деятель должен был обладать прекрасным вкусом, умением вести беседу, свободно держаться в любом обществе. Эти качества начинали прививать дворянским детям с раннего возраста. Высокое социальное положение отца позволило М.С. Воронцову уже в отрочестве наблюдать за представителями высших кругов английского общества конца XVIII столетия, а в 1787 г. достойно выдержать представление королю и королеве Англии, которым понравилось поведение детей российского посланника.

В их воспитании одно из ведущих мест занимало развитие физических качеств. М.С. Воронцов, к примеру, ежедневно занимался верховой ездой, ходил в море на яхте. На протяжении всей жизни он поражал современников особой выдержкой, самообладанием и выносливостью.

Стараясь дать детям такое воспитание и образование, чтобы в реальной жизни они были готовы к любым поворотам судьбы, С.Р. Воронцов взял все лучшее из системы обучения различных европейских школ, выстроил собственный целостный план, основная цель которого — духовно, нравственно, физически подготовить сына к службе в России, заложив при этом основы глубокого и разностороннего его образования. И М.С. Воронцов получил такое воспитание, соответствовавшее духу традиций передового российского дворянства, приверженцев идеи века Просвещения.

Дворянское воспитание — это прежде всего строго установленный старшим поколением стиль жизни. Императрица Екатерина Великая составила для своего внука, великого князя Александра Павловича, «Азбуку» с конкретными указаниями его воспитателям, а главное — принципами самого воспитания.

«Главное достоинство наставления детей, — считала императрица, — состоять должно в любви к ближнему (не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сделано было), в общем благоволении к роду человеческому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом и снисходительном обращении со всеми, в добронравии, чистосердечии, в удалении гневной горячности, боязливости и пустого подозрения…»[219] Говоря об учтивости, она полагала, что «она основана на том, чтобы не иметь худого мнения ни о себе самом, ни о ближнем… Человеколюбие, уважение ближнего, внимание к каждому да послужат основаниями учтивости»[220]. Императрица считала, что по мере приближения воспитанников к юношескому возрасту следует показать им свет, какой он есть. А чтобы «не быть обманутым в свете, — говорила Екатерина Великая, — необходимо уменье различать свойства людей и в каких случаях прилично не обращать на то внимания… В ком нет ни добродетели, ни учтивости, ни доброго поведения, ни знания людей и вещей, тот никогда не будет достоин почтения»[221].

Для первоначального образования Екатерина избрала предметы, требующие развития памяти: языки, хронология, география, далее — «история, законы российские, не узнав коих невозможно знать порядки, коими правится Россия… Русское письмо и язык надлежит стараться, чтобы знали как возможно лучше»[222]. Предполагалось обучать царственных детей верховой езде, фехтованию, вольтижированию, плаванию, ружейным приемам «и всему тому, что телу придаст силу и поворотливость… Доброй походке и наружности ничем лучше выучиться нельзя как танцеванием… Если дети изъявят охоту точить или заниматься каким-либо другим ремеслом, то не отвращать их от сих занятий»[223].

Воспитание в императорском доме

По традиции великие князья не могли обучаться ни в казенных, ни в частных учебных заведениях, а потому были окружены целым штатом наставников, большая часть которых отличалась особой строгостью.

Воспитание старшего сына было постоянной заботой императора Николая Павловича. Тотчас по воцарении Николай I избрал ему в наставники В.А. Жуковского, который в течение полугода составил специальный «План учения», рассчитанный на двенадцать лет и одобренный императором. Целью воспитания и обучения Жуковский провозгласил «образование для добродетели»[224]. При этом набор предметов был весьма обширен: русский язык, история, география, статистика, этнография, логика, философия, математика, естествознание, физика, минералогия, геология. Языки — французский, немецкий, английский, польский. В отдельную группу выделялись предметы, направленные на развитие природных дарований: рисование, музыка, гимнастика, фехтование, плавание и другие виды спорта, танцы, ручная работа, чтение-декламация.

Несмотря на свое происхождение, наследник престола рос неизолированно от своих сверстников. Праздники он проводил с друзьями, среди которых были сыновья воспитателя Мердера и сановников ближайшего окружения Николая Павловича, воспитанники кадетских корпусов. «Наследник воспитывался вполне светским человеком. С 10–11 лет иногда приглашался к большому столу родителей, умел вести себя со взрослыми, вызывая похвалы, а со стороны женщин и восхищение. Даже придирчивый Мердер всегда оставался доволен светскими манерами и поведением своего воспитанника. Общительность, любовь к светской жизни и развлечениям будут присущи ему и в зрелые годы, и после воцарения»[225].

Чем выше положение в обществе, тем большая нравственная ответственность налагалась на дворянина за слова и поступки: «Кому много дано, с того много и спросится»[226], — повторял своим сыновьям великий князь Константин Константинович уже в начале ХХ столетия.

Как вспоминал великий князь Александр Михайлович, его воспитание «…было подобно прохождению строевой службы в полку»[227]. Внуки императора Николая Павловича спали на узких железных кроватях с тончайшими матрацами, положенными на деревянные доски. В шесть часов следовал подъем, затем дети читали молитвы, стоя на коленях перед иконами, потом после принятия холодной ванны следовал завтрак, состоящий из чая, хлеба и масла. Чтобы не приучать детей к роскоши, другие продукты были запрещены. По завершении завтрака начинался урок фехтования и гимнастики, а также практической артиллерии. В возрасте десяти лет мальчики могли принять участие в бомбардировке большого города.

Вся учебная программа была разделена на восьмилетний период и состояла из уроков по Закону Божию, истории православия и православной церкви, сравнительной истории и других вероисповеданий, русской грамматики и литературы, истории иностранной литературы, истории России, Европы, Америки и Азии, географии, математики, латинского, греческого, французского, английского, немецкого языков, музыки, верховой езды. Малейшая провинность учеников строго наказывалась наставниками. А за ошибку в вычислении скорости двух встречных поездов дети стояли на коленях лицом к стене в течение целого часа. Жалобы на учителя не допускались.

С раннего возраста дети приучались соблюдать строгие правила этикета. К примеру, во время завтраков и обедов не начинать разговоры первыми. Ответы на вопросы также ограничивались определенными рамками. Если какая-либо персона спрашивала великих князей, кем они хотят быть, то их выбор карьеры лежал между кавалерией, артиллерией и военным флотом. «Брат Георгий как-то робко высказал желание сделаться художником-портретистом. Его слова были встречены зловещим молчанием всех присутствующих, и Георгий понял свою ошибку только тогда, когда камер-лакей, обносивший гостей десертом, прошел с малиновым мороженым мимо его прибора»[228], — вспоминал великий князь Александр Михайлович.

За столом детям не разрешалось сидеть вместе, их размещали между взрослыми. Встав из-за стола, они могли играть в кабинете отца в течение часа после завтрака и двадцати минут — после обеда. Ровно в девять дети шли в спальню и, облачившись в длинные белые ночные рубашки, немедленно ложились в постель. Но и здесь они не оставались без надзора. Дежурный наставник входил в их комнату не менее пяти раз за ночь.

Около полуночи дети просыпались от звяканья шпор, возвещавших о приходе отца. На просьбы супруги не будить их великий князь отвечал, что будущие солдаты должны приучаться спать, несмотря ни на какой шум. «Что они будут делать потом, — говорил он, — когда им придется урывать несколько часов для отдыха под звуки канонады?»

«Никогда не забуду я его высокой фигуры и серьезного красивого лица, склоненного над нашими кроватками, когда он благословлял нас широким крестным знамением. Потом, прежде чем покинуть нашу спальню, он молился пред иконами, прося Всевышнего помочь ему сделать из нас добрых христиан и верноподданных Государя и России. Никакие религиозные сомнения не омрачали его твердых убеждений. Он верил каждому слову Священного Писания и воздавал (Божие) Богу богово, а Кесарю кесарево»[229], — вспоминал великий князь Александр Михайлович.

Отметим, что подобная педагогическая система была принята практически во всех монархических домах Европы. Будущие правители воспитывались «…в страхе Божьем для правильного понимания будущей ответственности перед страной»[230].

Такая система не притупила умы сыновей кавказского наместника великого князя Михаила Николаевича и не вызвала ненависти ко всем тем предметам, которым их обучали в детстве. Так, великий князь Георгий Михайлович (1863–1919) был управляющим Русским музеем, а крупный военно-морской теоретик, историк, библиофил великий князь Александр Михайлович считался современниками истинным отцом российской авиации.

Император Александр III уделял большое внимание воспитанию своих детей. Он лично инструктировал учительниц: «…Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру. Учите хорошенько, потачки не давайте, спрашивайте по полной строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйте прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать, повторяю, мне фарфора не нужно, мне нужны нормальные, здоровые, русские дети»[231].

Наследник престола с братьями и сестрами воспитывались в спартанской суровости. Спали они на солдатских койках, утром принимали холодную ванну, на завтрак ели кашу, а за обеденным столом получали свою порцию в последнюю очередь, после всех гостей.

Учебные занятия были рассчитаны на двенадцать лет. Первые восемь — гимназический курс с заменой классических языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии, физиологии, географии. Затем добавились преподавание русской литературы, английского, французского, немецкого языков и расширенный курс политической истории. Приходил учитель танцев, требовавший, чтобы на пианино всегда стояла большая ваза со свежими цветами.

Александр III часто играл с детьми, учил их пилить дрова, строить снежные крепости. Император обладал твердой волей, ненавидел все показное и считал, что истинно русский человек должен быть прост в поведении, манерах, еде, речах и одежде. Как отмечал С.Ю. Витте в своих мемуарах: «Если бы не знали, что он Император, и он вошел бы к нам в комнату в каком угодно костюме, несомненно все бы обратили на него внимание. Поэтому меня не удивляет замечание Императора Вильгельма: «Завидую самодержавной царственности в фигуре Александра III»[232].

В семьях и закрытых учебных заведениях

В русских дворянских семьях этические нормы тесно увязывались с правилами хорошего тона.

Последнему императору Российской империи были внушены все тонкости светского воспитания, он знал, что царь обязан быть рабом этикета и церемониальной части. Его воспитателем в детстве был генерал-адъютант Данилович. По отзывам современников, та необычная сдержанность, которая служила отличительным признаком характера Николая Александровича, имела своим источником влияние этого наставника. Удивительная ровность его характера привлекала окружающих. «Царь был не только вежлив, но даже предупредителен и ласков со всеми теми, кто приходил с ним в соприкосновение. Он никогда не обращал внимания на возраст, должность или социальное положение того лица, с которым говорил. Как для министра, так и для последнего камердинера у царя было всегда ровное и вежливое обращение»[233].

В конце 50-х гг. XIX столетия у светской молодежи входило в моду занятие гимнастическими упражнениями. Л.Н. Толстой часто посещал гимнастический зал на Большой Дмитровке, где с «…одушевлением он, одевшись в трико, старался перепрыгнуть через коня, не задевши кожаного, набитого шерстью конуса, поставленного на спине этого коня»[234], — вспоминал А. Фет.

Приоритетными оставались в дворянской среде занятия верховой ездой, различными видами физической культуры. Дочь П.А. Столыпина Мария вспоминала, что у отца был особый интерес к лошадям. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Петр Аркадьевич решил обучить ее верховой езде. «Часто мой отец говорил со мной в те годы, какой он хотел бы видеть меня взрослой.

Во-первых, не дай Бог быть изнеженной; этого папa вообще не выносил; он говорил, что хочет, чтобы я ездила верхом, бегала на коньках, стреляла в цель, читала бы серьезные книги, не была бы типом барышни, валяющейся на кушетке с романом в руках»[235].

Мальчики, обучавшиеся в кадетских корпусах и юнкерских училищах, получали там настоящую офицерскую выправку. Традиции этих учебных заведений свято соблюдались в любое время, невзирая на политическую ситуацию. Так, несмотря на бурные события 1919 г., жизнь в Хабаровском графа Муравьева-Амурского кадетском корпусе текла спокойно, как и в прежние времена. «Хорошо отлаженный механизм работал без сбоев. Директор корпуса генерал Корнилов, умный, широко образованный человек, умело оберегал вверенный ему корпус от внешних потрясений, сохраняя выработанную десятилетиями систему учебы и воспитания. Ему помогал отлично подобранный преподавательский состав и опытные офицеры-воспитатели»[236], — вспоминал Г.Г. Любимов. Занятия проходили по гимназической программе с акцентом на иностранные языки (французский, японский) и военную подготовку. Кадеты вставали в шесть часов утра, обтирались до пояса холодной водой, заправляли кровать. Неопрятность в одежде наказывалась нарядом вне очереди или даже лишением отпуска. Затем следовала зарядка и бег на свежем воздухе. После короткого завтрака давалось сорок минут для подготовки к занятиям. Классные и строевые занятия продолжались до двух часов дня, затем — обед. На послеобеденный отдых и прогулку отводилось три часа, два из которых — на свежем воздухе.

С шести до восьми часов вечера кадеты готовили домашние занятия. При этом обязательно присутствовал офицер-воспитатель. Он же следил, чтобы кадеты с первых лет обучения обязательно читали художественную литературу. В оставшееся до отбоя время можно было писать письма, читать, рисовать. В корпусе был хороший хор, оркестр и театральный кружок. Начиная с пятого класса кадетов обучали бальным танцам. В Крымском кадетском корпусе существовала традиция выбирать «даму выпуска» — воспитанную, скромную девушку из хорошей, желательно офицерской семьи. Кадеты оказывали ей особые почести. Ее встречали воинским приветствием, и каждое воскресенье несколько выпускников относили к ней домой букет цветов и коробку конфет. Родители девушки обычно приглашали молодых людей на чашку чая. День ее ангела праздновал весь корпус. С разрешения директора корпуса устраивался бал со специально подготовленной программой, на который приглашали институток. Для «дамы выпуска» и ее свиты ставили отдельный столик с цветами, конфетами и освежающими напитками. «Королеве» выпускного бала дарили выпускной значок и золотую брошь с погоном корпуса. Начальство поддерживало эту традицию, считая, что она воспитывает в кадетах рыцарские чувства к женщине.

Дети, обучавшиеся в закрытых учебных заведениях, приезжали домой только на каникулы. Если воспитанников кадетских корпусов и юнкерских училищ обучали манере держаться собранно, подтянуто, молодцевато, достигая настоящей офицерской выправки, то барышням дворянского звания внушали, что они хранительницы чести отца, мужа и потому должны держать себя достойно.

Принципы гуманизма и равенства были положены в основу деятельности Императорского воспитательного общества благородных девиц.

Указ Общества благородных девиц от 5 мая 1764 г. разделил воспитанниц на четыре возраста. Каждая группа имела свою программу воспитания и преподавания. Девочек 6–9 лет обучали Закону Божию, русскому, французскому, немецкому, итальянскому языкам, арифметике, рисованию, танцам, рукоделию. В возрасте от 9 до 12 лет у них к прежним предметам добавлялись история, география и практическое знакомство с домашним хозяйством. В третьей возрастной группе (от 12 до 15 лет) продолжалось преподавание тех же дисциплин плюс словесные науки, опытная физика, архитектура, геральдика. Воспитанницы четвертой группы (от 15 до 18 лет) целиком занимались повторением пройденного материала и усиленными занятиями по домоводству, рукоделию, счетоводству. Для них была разработана специальная система преподавания рукоделия, обстоятельная программа игр, так как «трудами и непрестанным телодвижением, отгоняя леность, уныние, грусть, сии предшественники дурных нравов, человек сохраняет силу, бодрость и веселость духа, столь нужные для здоровья и для доброты сердца»[237].

Общество благородных девиц было открыто в 1765 г. Его управление состояло из начальницы и совета из четырех лиц, назначаемых императрицей.

В том же году было учреждено при Смольном Мещанское училище с целью «посредством педагогии» воспитывать «„новых матерей”, умудренных науками и усовершенствованных благовоспитанностью не только для дворянского, благородного сословия, но и для «подлого», т. е. для мещан и поселян»[238].

Таким образом, при Смольном на одинаковых условиях начали воспитываться ученицы разных сословий. В 1776 г. императрица особо выделила мещанских девушек, назначив им в качестве приданого 100 тыс. руб. из своего кабинета.

Екатерина Великая любила посещать Смольный — «сей прекрасный цветник», как говорил Карамзин. Чтобы научить воспитанниц изящным манерам, им разрешалось ставить домашние спектакли, музыкальные постановки и балеты, а лучших учениц постоянно возили ко двору во дворец, на придворные балы, давали роли в балетах Эрмитажного театра.

Высокие моральные качества, прививаемые воспитанницам, должны были поддерживать в них дух сомнения в своих заслугах и достоинствах, изгонять зачатки гордости и самомнения.

Телесные наказания запрещались уставом категорически. Разрешалось оставлять провинившихся без завтрака, иногда без обеда (но никогда без ужина); не пускать гулять совсем; заставлять стоять на одном месте один или два часа, ни на что не опираясь; делать выговор наедине, а если раскаяние не последовало, пристыдить публично и т. д.

В 1773 г. состоялся первый выпуск смолянок. Это событие обставили с должной торжественностью: окончивших курс девиц с музыкой вывезли на показ публике, любовавшейся ими в Эрмитажном саду. Карамзин был в восхищении от их воспитания. Ему нравилось в «монастырских воспитанницах» «какое-то невинное добродушие, искренность, благонравие, сверх знаний и талантов»[239].

Лучшие традиции воспитания девиц благородного звания, заложенные в XVIII столетии, сохранялись вплоть до 1917 г. Накануне революции в Смольном обучались принцессы славянских княжеств и наследницы шахов Ирана. Никаких различий в режиме для них не делалось. Начальница общества светлейшая княжна Е.А. Ливен говорила молодой классной даме: «Вы, может быть, еще не знаете традиций Смольного. С принцессы надо требовать вдвое и втрое, потому что от ее характера будут зависеть судьбы ее подданных»[240].

В то время (в 1917 г.) учебная программа в Смольном институте благородных девиц была близка к гимназической. При этом несколько большее внимание отводилось преподаванию языков, музыки, танцев, хорового пения, рукоделия, кулинарии и физическому воспитанию. Каждое утро воспитанницы омывались холодной водой, и если девушка нарушала обычай, классная дама вызывала ее к себе и говорила: «Ты, видимо, заболеваешь. Завтра пойдешь в лазарет»[241]. Все непременно умывались из-под крана. Княжна Ливен лично звонила императрице, докладывая о здоровье заболевшей воспитанницы. Выпускницы Смольного, по отзывам современников, отличались хорошим здоровьем. (До 1985 г. в Ленинграде собирались смолянки одного из последних предреволюционных выпусков.)

С началом Первой мировой войны в Смольном не устраивали балов, считалось предосудительным организовывать праздники, когда идут бои и льется кровь.

В прежние годы на балы в Смольный прибывали юнкера военных училищ, воспитанники училища правоведения и лицея. Институтки могли приглашать на них своих братьев. Бальной формой для институток было отсутствие пелеринок-рукавчиков. Девочки отлично танцевали благодаря серьезным урокам танцев, которые проходили раз в неделю, начиная с подготовительного класса. Их обучали ритуалу приема августейших особ. «Помню, как при полном сборе всех классов инспектрисса «репетировала» с нами этот церемониал: глубочайший, почти до самого пола, поклон-реверанс и хором произносимая по-французски фраза приветствия. Я ее помню и по сей день»[242], — писала спустя десятилетия после окончания института Е.Н. Харкевич.

Выпускницам последних лет существования Смольного института не пришлось на практике воспользоваться знанием придворных церемониалов. Во время Первой мировой войны мать русского императора Николая Александровича, будучи попечительницей института, не посещала его по причине неуместности проведения церемоний в тяжелые для Отечества дни. В это же время старшие дочери императора, сдав экзамены, начали работать в Царскосельском госпитале, отличаясь полной самоотверженностью. Все, что они делали, было проникнуто основательностью исполнения. Современники отмечали особую кристальную чистоту царских дочерей.

Смыслом воспитания будущих жен и матерей в таких специальных учреждениях, как Смольный институт благородных девиц, или дома, с приглашением частных воспитателей-гувернеров и преподавателей, была выработка у девушек достоинства и сознания долга. Дворянское воспитание — это прежде всего своеобразный стиль жизни, нравственные правила, установленные всеми предыдущими поколениями, на основании которых наставникам и родителям следовало сформировать добродетельного ребенка, давая ему только то, что «может породить идеи добра, любви к Богу, любви к себе подобным»[243].

Уклад жизни семьи Столыпиных, например, строился на любви и взаимоуважении. Несмотря на большую занятость, П.А. Столыпин ежедневно занимался с детьми. Когда семья жила в каком-либо из имений за городом, Петр Аркадьевич лично осматривал посевы, покосы, посадки в лесу. Для детей сопровождать отца в этих деловых прогулках было настоящим счастьем. «А что может быть уютнее и приятнее возвращения домой после такой прогулки! Каким теплом, согревающим и тело, и душу, охватывает тебя, лишь ты войдешь в светлую, теплую переднюю. Скорее раздеться, причесаться, вымыть руки и бежать в столовую, только бы не опоздать к обеду и не заслужить этим недовольного взгляда, или, не дай Бог, даже замечания от папa, не выносящего ни малейшей неточности во времени. Я думаю, что благодаря такой аккуратности, привычке быть всегда занятым и не терять ни минуты он потом и сумел так распределять свое время, что, будучи министром, успевал исполнять, никого не задерживая, свою исполинскую работу»[244].

После занятий в своем кабинете Петр Аркадьевич любил читать детям вслух произведения русских классиков, особенно восхищаясь творчеством И.С. Тургенева. «И теперь, через тридцать с лишком лет, когда я вспоминаю эти вечера, становится тепло и светло на душе, укрепляется вера в людей, в смысл жизни, в призвание человека жить для блага ближнего»[245].

Аристократ — это не только родовитый, знатный, наиболее уважаемый представитель дворянства, но и особый тип личности. «Вообще, с понятием «аристократия» у меня с детства неразрывно связалось чувство обязанности и ответственности, но никак не мысль о превознесении себя над другими и о привилегиях. Я хорошо запомнил фразу Дедушки Трубецкого, говорившего о ком-то с Папa: «Когда князь делается хоть чуточку хамом, он хуже всякого хама!»[246]

Благородное поведение — призвание благородной души и просвещенного ума. Истинным русским аристократом, по мнению современников, был князь В.Ф. Одоевский, который отличался необычайной скромностью. «<…> тем не менее он был истинный аристократ, потому что жил только для науки, для искусства, для пользы и для друзей, то есть для всех порядочных и интеллигентных людей, с которыми встречался»[247], — писал граф В.А. Соллогуб.

Дворянское воспитание всегда предполагало строго установленный уклад жизни. Зачастую в стародворянском стиле форма преобладала над содержанием. «Дедушка не только требовал, чтобы все кругом подчинялись стилю, но он и сам ему подчинялся, и от того не было в жизни большего систематика. Раз заведенный порядок повторялся у него изо дня в день, из часа в час»[248], — писал князь Е.Н. Трубецкой.

Современники князя М.С. Воронцова отмечали, что для него время — драгоценнейший капитал. Уже в семь часов утра его находили за письменным столом кратко записывающим в небольшую разлинованную книжечку хронику дня. «Если человек не мелочной и не педант, без пропуску в продолжение пятидесяти лет, день в день записывает, где был и что делал, то уже одно это обстоятельство не дает ли нам некоторого об нем понятия?»[249]

После заполнения дневника примерно в восемь часов утра М.С. Воронцов приступал к выполнению административных обязанностей, неразрывно связанных с деятельностью его канцелярии. Рабочий день его прерывался практически лишь один раз. В девять часов следовал чай, который состоял из куска белого подсушенного хлеба с маслом и яйцом всмятку. Ел он в течение суток два раза. Обедать садился в шесть часов пополудни. По словам современников, князь любил простые, особенно народные блюда и ненавидел сложную, изощренную кухню, сладости. Не жаловал фрукты, употребляя их редко. Квас и другие популярные в России напитки не терпел и вне отведенного времени никогда не пил, как бы ни мучила жажда. Это особенно поражало молодых адъютантов во время долгих изнурительных поездок верхом по Кавказу: его выносливость казалась им удивительной.

После обеда М.С. Воронцов совершал пешую либо конную прогулку. И если он находился на подведомственной ему территории, то внимательно наблюдал за всем происходящим вокруг, сообщая о замеченных недостатках властям. Зачастую он выходил на одноярусной яхте в открытое море, которое особенно любил. Летом 1823 г. вместе с семьей совершил путешествие на трехмачтовой яхте «Утеха» к берегам Крыма. Из Гурзуфа они проехали по Южному берегу на татарских лошадях по едва проходимым тропам, скалистым утесам, каменистым ущельям.

По вечерам в доме Воронцовых собирались многочисленные гости. По словам современников, расчетливый в быту, князь был чрезвычайно добрым хозяином. В Одессе зимой, помимо еженедельных вечеров и нескольких великолепных балов, он давал каждую неделю два обеда, на которые приглашался по очереди весь город. Однако если вдруг оказывались лишние гости, то хозяин лично беспокоился об их приборах и вине.

В Алупке, где М.С. Воронцов бывал обыкновенно летом и осенью, за обедом собиралось от 70 до 120 особ. Каждому гостю предоставлялись две комнаты и третья — для слуги, а для прогулок — экипаж или верховая лошадь. Распорядок самого князя оставался незыблемым, где бы он ни находился.

Начиная с 60–70-х гг. XIX столетия стародворянский стиль уже не гармонировал с окружающей действительностью. Центром внимания общества стали не внешняя атрибутика, а внутренние качества личности. Как отметил князь Е.Н. Трубецкой, выбитое из старой колеи дворянство уходило от традиционных форм, от старых усадеб, но при этом стремилось сохранить содержание прежнего стиля воспитания. «Мы выросли в понятиях равенства всех людей перед Богом»[250], — писал Е.Н. Трубецкой.

Такие качества, как смирение, долг, дисциплина, родители стремились развить в детях прежде всего. Если в раннем детстве велико было воспитательное значение семьи, то позднее родители старались вводить детей в «общественную» жизнь. Видный военный деятель России Епанчин считал, что участие в жизни светского общества — это важная жизненная школа, которую следует пройти так же, как школу семьи и военную школу.

Таким образом, принадлежность личности к дворянскому сословию, помимо всего прочего, определялась специфическими общественными привязанностями, в числе которых значились подготовка и участие в светских церемониалах.

Общественно-политическое значение обряда коронации

В Россию и Западную Европу обряд помазания и венчания на царство, а также вручения императорских регалий перешел из Византийской империи. Первые русские князья были язычниками, и над ними обряд венчания на царство не совершался. Преемники святого князя Владимира — Ярослав Мудрый, Изяслав, Всеволод I и Святополк II — хотя и были христианами, но в летописях не упоминается о том, что их вступление на престол сопровождалось коронованием. Сам обряд «посажения на стол» в общих чертах был схож с обрядом византийского венчания, исключая миропомазание. С XIII в., при монгольском иге, поставление русских князей на княжество происходило в Орде. Однако в источниках есть сведения, что одновременно с этим совершался и прежний обряд «посажения на стол»[251]. Так, в 1251 г. Александр Невский, пожалованный в великие князья, вернулся из Орды и прибыл во Владимир; митрополит Кирилл встретил его с крестом и святыми иконами у Золотых ворот и «посадил на стол» Ярослава.

В древнерусской фразеологии выражение «съдъ на столъ» означало княжеское правление. «Стол» — престол, трон князя. «Сидеть на столе» мог только великий князь[252].

Избранного вечем великого князя при въезде его в город встречали крестным ходом. В местном соборе он слушал молебствие, садился на «отчий стол» (престол), и владыка благословлял его крестом. Начиная с Василия Темного поставление на великое княжение происходило в московском Успенском соборе.

В 1498 г. состоялось венчание на царство внука Иоанна III — Дмитрия. Как отмечает в своем исследовании О.В. Мареева, «венчание Дмитрия Ивановича, судя по всему, было отнюдь не первым венчанием в русской истории. В некоторых письменных источниках XV — начала XVI в. говорится о «царском венце», возлагаемом на великих князей»[253]. Великокняжеское венчание Дмитрия Ивановича — это не косвенное упоминание о возложении «царского венца», а первый дошедший до нас письменный официальный документ[254].

Политический смысл этой церемонии — закрепить за московскими князьями право на великое княжение «Володимирское, Московское и Новгородское».

Коронационные регалии символизировали основные идеи верховной власти; слово «венец», происходя от слова «вить» или «соплетать», буквально значит также «соединять». «Посему царский венец служит знамением теснейшего соединения царя яко главы с народом — знамением утверждения верховной власти его над народом от Господа, во имя коего возлагается на царя царский венец, а также знамением собственных достоинств венчанного»[255]. Политическая воля Иоанна III оказалась сильнее символического значения церемониала. Спустя с небольшим два года Иоанн III лишил внука великокняжеского престола.

Для ослабления самовластия бояр Иоанн IV решил принять титул царя. Для этого необходимо было церковное благословение и возложение на приемлющего сан царских регалий, принадлежавших греческим царям. 16 января 1547 г. состоялось венчание на царство Иоанна IV. Знаки царского сана — крест Животворящего Древа, бармы и шапка Мономаха — были возложены на Иоанна IV митрополитом. Митрополит возвел Иоанна IV на заранее приготовленное царское место и говорил ему поучение, а затем во время литургии возложил на него золотую цепь Мономаха. В тот же день для митрополита, епископов и знатных людей у царя была устроена трапеза, розданы дары, нищим подавалась милостыня. Таким образом, со времен Иоанна Грозного древний обряд посвящения на царство в России — «посажение на стол» — уступает место новой форме царского венчания «по древнему цареградскому чиноположению». Во всех официальных бумагах московские великие князья стали называться царями.

В коронационном церемониале наряду с другими регалиями использовались троны. «Трон Ивана Грозного», вероятно, был выполнен по заказу в 1547 г. Вся поверхность деревянного трона облицована пластинами резной слоновой кости. Большинство изображений повествует о добродетели, мудрости и храбрости ветхозаветного царя Давида, помазанного на царство библейским пророком Самуилом. Обряд помазания, совершавшийся при восшествии на престол, стал символом утверждения христианских правителей в царском достоинстве, и благодаря ему они стали называться «помазанниками Божьими». «Сидеть на возвышении — привилегия божества или его земного заместителя (царя). Отсюда сакральность трона (алтаря) как места пребывания высшего символа порядка. Такое возвышение — своего рода пуп земли, та точка, через которую проходит мировая ось, одним из воплощений которой является трон (алтарь, стол, мирровое дерево, гора и другие варианты)»[256].

Вероятно, одним из инициаторов принятия царского титула Иоанном Грозным был митрополит Макарий. К укреплению авторитета государя внутри и за пределами России при помощи нового титула, должно быть, стремились и родственники Иоанна IV Глинские. В марте 1547 г. «государь царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси» вступил в брак с Анастасией, дочерью представителя старинного московского боярского рода Р.Ю. Захарьина. Родственники молодой царицы вскоре заняли видные места в правительстве.

31 мая 1584 г. состоялась коронация Федора Иоанновича. В этот день торжественная процессия во главе с митрополитом, архиепископами, епископами вышла из дворца и направилась к Благовещенскому собору. Потом царь со всей знатью пошли в собор Архангела Михаила, а оттуда — «в церковь Пречистой (Prechista) Богоматери, которая является их кафедральным собором. В центре ее было царское место, которое занимали в подобных же торжественных случаях предки царя. Его одежду сняли и заменили богатейшим и бесценным нарядом. Царя возвели на царское место, его знать стояла вокруг по чинам… митрополит надел корону на голову царя. …Перед царем помещались все шесть венцов — символы его власти над землями страны, и лорд Борис Федорович стоял по правую руку»[257], — вспоминал Д. Горсей. После того как митрополит благословил нового царя, его свели с царского места, церемониальное шествие направилось к Великим церковным вратам, сопровождаемое криками народа: «Боже, храни царя Федора Ивановича всея Руси».

При венчании на царство в 1584 г. Федора Иоанновича митрополит Дионисий впервые дал в руки царю скипетр, ставший символом верховной царской власти. «Скипетр означает жезл, коим зависящие и подчиненные, как ветви на дереве, охраняются и держатся… Посему быть под скипетром значит быть в зависимости, в какой находятся ветви от дерева, дети — от своего родоначальника, верующие — от Спасителя»[258]. При больших выходах скипетр несли перед царем стряпчие. Борис Годунов нес скипетр при венчании на царство Федора Иоанновича. Дмитрий Иванович Годунов шествовал с одним из венцов царя. Современники отмечали большое влияние при дворе представителей семьи Годуновых, что нашло отражение в их участии в церемонии коронации, в тот день Борис Годунов был возведен в сан конюшего и получил титул ближнего великого боярина и наместника двух царств — Астраханского и Казанского. После краткой речи, произнесенной в палате Думы, царь допустил каждого поцеловать его руку. Затем он перешел на свое царское место за столом. Празднества продолжались целую неделю и завершились так называемой царской пальбой из 170 больших орудий разного калибра в двух милях от города.

За честь быть первым принятым новым царем и вручить ему подарки среди иностранных купцов шли подлинные сражения. Так, Д. Горсей заявил, что скорее допустит, чтобы ему отрезали ноги, чем позволит подданному короля Испании опередить его в поднесении подарков, так как это являлось бы демонстрацией неуважения к английской королеве. Узнав от приближенных о высказываниях Горсея, царь распорядился принять его первым. «Он был допущен поцеловать руку царю, который милостиво принял подарок и обещал из уважения к своей сестре королеве Елизавете быть для английских купцов столь же милостивым, сколь был его отец»[259].

Вскоре после коронации царя Федора Иоанновича по всей стране сместили уличенных во взятках судей, военачальников, наместников. Новым чиновникам было приказано вершить правосудие, невзирая на лица. Для поощрения их деятельности им увеличили годовое жалованье и земельные владения. Налоги, взимающиеся с населения, были уменьшены, а некоторые совсем отменены. Таким образом, произошли серьезные перемены в управлении, причем без потрясений, мирным путем. Подобная политика свидетельствовала о силе Русского государства и вызвала переполох в стане соседей: с визитом в Москву нагрянул из Астрахани Мурат-Гирей, бывший несколько месяцев на крымском престоле; более тысячи польских дворян перешли на службу к русскому царю; свои услуги предлагали черкесы и уроженцы других стран. Гонцы из разных государств наперебой спешили засвидетельствовать свое почтение Федору Иоанновичу.

Борис Годунов венчался на царство 1 сентября 1598 г. с особенной торжественностью, вследствие участия в чине коронования патриарха. Патриарх Иов подал царю кроме обычных регалий державу. Чин венчания был также дополнен новыми молитвами и действиями.

Торжество христианства над миром утверждал крест, венчавший золотой шар державы, олицетворяющий Землю. Первый русский патриарх Иов при венчании на царство Бориса Годунова поднес царю державу со словами: «Сие яблоко — знамение твоего царствования. Как это яблоко держишь в своей руке, так держи все царство, данное тебе от Бога, защищая от врагов непоколебимо»[260].

Во время посольских приемов она лежала на серебряной подставке слева от царя. В тот день некоторым лицам были пожалованы звания конюших, бояр и окольничих; выдано двойное жалованье служилым людям; купцы получили право беспошлинной торговли на два года; земледельцы были освобождены на год от податей; заключенные в темницах получили свободу, а вдовам и сиротам раздали деньги и провиант. Новгородцам разрешена была свободная торговля с Литвой и немцами и пожалована грамота об уничтожении у них откупных кабаков и отмене оброка с их дворов, лавок и других торговых помещений. Сын Бориса Годунова Федор погиб после двухмесячного царствования, не дождавшись венчания.

В день въезда в Москву Дмитрия Самозванца в городе звонили во все колокола. Народ так заполнил улицы, что невозможно было пройти; крыши, стены, ворота, через которые Дмитрий должен был проезжать, были усыпаны людьми, многие из которых плакали от радости. На лобном месте Лжедмитрия встречало духовенство. Бояре преподнесли ему одежду, украшенную драгоценными каменьями. Вскоре после прибытия Самозванца произошли перемены при дворе; дьяки, подьячие, конюшие, ключники, стольники, повара и слуги были удалены и заменены доверенными лицами нового правителя. Приближенным Лжедмитрия были пожалованы высокие должности, большие жалованья. Царь приказывал им одеваться в немецкое платье, отличавшееся особой роскошью.

Из немцев и лифляндцев царь выбрал 300 человек и учредил отряд алебардщиков (200 человек) и конных стрелков (100 человек). Во время выходов Лжедмитрия они находились впереди и сзади него.

Невеста Лжедмитрия Марина Мнишек въехала в Москву 2 мая 1606 г. в окружении свиты, состоявшей более чем из 400 человек. От триумфальных ворот до Кремля ее приветствовали дворяне и боярские дети в нарядных одеждах. Царское венчание Мнишек состоялось в Успенском соборе, после обряда обручения на литургии патриарх надел на царскую невесту мономахову цепь, помазал ее миром и причастил, но держава и скипетр ей не были поданы. По окончании поздравлений совершен был третий обряд — брачное венчание Лжедмитрия с Мариной Мнишек. На следующий день с раннего утра до позднего вечера гремела в Москве музыка и били барабаны.

Василий Иванович Шуйский, воспользовавшись недовольством москвичей (народ был возмущен венчанием на царство иноземки-католички и своеволием прибывших с ней поляков), произвел ночью с 16 на 17 мая переворот и был провозглашен царем. При восшествии на престол Шуйского собор вызвал в Москву патриарха Иова, чтобы он вместе с патриархом Гермогеном освободил народ от клятвы, данной Годунову. Для разрешения от клятвы всенародно с амвона читана была архидиаконом прощальная или разрешительная грамота в неисполнении крестного целования.

Извещая о своем воцарении, Шуйский разослал по городу две «подкрестных записи». В одной из них он целовал крест в том, что не будет предавать смертной казни без суда, слушать ложные доносы, брать в казну имущество жен и детей преступников и будет оберегать людей от насилия. Согласно другой записи, подданные должны были присягать царю, каждый клялся, что «в еде, питье, платье и ни в чем другом лиха никакого не учинит, а кто станет говорить о каком-нибудь лихе против государя, о том доносить последнему или его приближенным, иного царя не искать, с изменниками не сноситься и в другое государство не отъезжать»[261].

1 июня 1606 г. состоялось венчание на царство Шуйского; 6 июня царь разослал грамоту, в которой говорил о намерении Самозванца ввести на Руси римскую веру, перебить бояр, дворян, голов, сотников, стрельцов и «черных людей». Царь оправдывался в своем вступлении на престол, а государство раздирали смуты. 20 июля 1610 г. разослана была по городам грамота о свержении Шуйского с престола и избрании царя «всею землею»[262].

21 февраля 1613 г. на Земском соборе государем всея Руси был избран Михаил Федорович Романов. Дед основоположника династии Романовых — Никита Романов — приходился родным братом первой жены Иоанна Грозного Анастасии Романовны. «Следуя извечному стремлению всех правящих династий утвердить законность их священного права на верховную власть, Михаил, вступая на престол, всячески подчеркивал, что принимает скипетр власти «по племени», как племянник царя Федора Ивановича…»[263]

По мнению В.О. Ключевского[264], на соборе 1613 г. восторжествовала идея «природного» царя, чему Михаил Федорович и обязан избранием. Ключевский считал, что главная причина смуты — вотчинно-династический взгляд на государство «московских людей», которые скорее могли представить себе государя без народа, чем государство без государя[265]. Выбранный отец для народа немыслим так же, как выбранный отец или мать.

2 мая 1613 г. Михаил Федорович Романов находился в Москве, а на воскресенье, 11 июля была назначена коронация. В период подготовки к торжеству посередине Успенского собора устроили возвышение, от которого к алтарю вели двенадцать ступеней, обитых алым сукном. На возвышении — чертоге — был поставлен «престол» для царя и рядом стул для митрополита. От последней ступени и до царских врат разостлали алое сукно, а по обе стороны находились скамьи для высшего духовенства, украшенные персидскими коврами, бархатом, атласом и т. д.

Накануне торжественного дня в Успенском и других соборах, во всех столичных монастырях и церквах отправлены были всенощные бдения. На рассвете 11 июля начался звон кремлевских колоколов, продолжавшийся до прибытия царя в собор, внесения креста с частью Животворящего Древа и регалий — царской диадемы (бармы), царского венца (шапки), скипетра, державы (яблока) и цепи «аравийского золота». В соборе ожидали митрополит и священнослужители. Когда регалии были размещены на трех аналоях, митрополит Ефрем послал царю известие, что к началу торжества все готово.

Перед выходом в собор царь пожаловал в бояре князей Черкасского и Пожарского. Шествие царя из Золотой палаты открывали бояре, затем следовали окольничьи и десять стольников. Перед царем шел протопоп Кирилл с крестом и святой водой, окропляя ею путь Михаила Федоровича. Справа и слева от царя шли окольничьи, стрелецкие головы и разные чиновники. Замыкали шествие бояре, думные люди, окольничьи, стольники, стряпчие, московские дворяне, дети боярские, дворяне из других городов и т. д.

По вступлении шествия в собор было провозглашено многолетие царю. После молебна митрополит возвел царя на чертожное место, а сам сел на стул по левую руку от царя. Правую сторону от Михаила Федоровича заняли бояре и светские власти, левую — соборные старцы. Остальное духовенство разместилось на скамьях, в направлении от чертожного места[266] до амвона. Спустя небольшое время царь и митрополит встали, и государь обратился к владыке с речью. В ответном слове митрополит, описав смутные времена, освобождение Москвы и само избрание царя, торжественно объявил, что, по праву родства с царем Федором Иоанновичем и согласно всенародному решению, духовенство благословляет Михаила Федоровича «на великия и преславные государства русского царства и венчает по древнему царскому чину и достоянию»[267].

После возложения креста на царя была прочитана малая ектения и митрополит благословил Михаила Федоровича. Затем митрополит возложил бармы на плечи государя, после молитвы — царский венец на его голову. Взяв Михаила Федоровича за руку, он возвел его на царское место, на чертог, затем благословил царя, поклонился ему и встал слева от царя; тот ответил митрополиту поклоном, слегка приподняв венец. После этого митрополит передал Михаилу Федоровичу скипетр (тот взял его в правую руку, а державу в левую) и произнес речь.

Царь поклонился митрополиту. После благословения духовенства митрополит Ефрем, еще раз благословив царя, взял его за правую руку и посадил на престол, а сам занял место слева на стуле. После ектении протодиакон с амвона возгласил многолетие государю; протоиереи и священники пропели многолетие в алтаре, а затем его повторили певчие на правом и левом клиросах. Духовенство собралось у чертожного места, чтобы поздравить царя. Когда государя поздравили бояре, окольничьи и остальной народ, митрополит обратился к Михаилу Федоровичу с поучительным словом, объясняя важность его сана и обязанностей, этим саном налагаемых. Осенением крестом и молением завершился обряд царского венчания. Во время обедни царь стоял во всех знаках царского достоинства, кроме цепи.

После малого входа, когда архидиакон подносил ему для целования святое Евангелие, во время чтения святого Евангелия и во время великого выхода венец на золотом блюде держал Иван Никитич Романов. После великого входа у царских врат митрополит возложил на царя золотую цепь, присланную, по преданию, императором Византии Константином Мономахом.

Встав у самых царских врат, государь вновь снял с себя венец и передал его И.Н. Романову, скипетр — князю Д.И. Трубецкому, державу — князю Д.М. Пожарскому (по другим источникам — Ф.И. Шереметеву). Архиереи подали митрополиту святое миро, и он совершил миропомазание царя. По причащении Святых Тайн государь вновь принял знаки царского сана и возвратился на свое место. После литургии митрополит и духовенство поздравили царя с миропомазанием и принятием Святых Тайн. Михаил Федорович, поблагодарив поздравивших и пригласив их к своей царской трапезе, вышел из собора и направился к Архангельскому собору, сопровождаемый всеми светскими властями, бывшими на торжестве. При выходе из южных дверей собора боярин Ф.И. Мстиславский трижды осыпал царя золотыми и серебряными монетами. В Архангельском соборе государь приложился к мощам святых угодников и поклонился гробницам царским и княжеским. По выходе из собора царь снова был трижды осыпан монетами. Из Благовещенского собора Михаил Федорович проследовал в палаты. В это время в Успенском соборе были убраны престол, скамьи и ковры, а сукна и украшения чертожного места разобраны в память царского венчания народом.

В Грановитой палате был устроен пир, на котором присутствовали высшее духовенство и представители светской власти. Всем присутствующим было приказано быть «без мест» и запрещено в местнических спорах ссылаться на должности и места, которые каждый занимал в эти дни. Во время обеда Михаил Федорович находился за особым столом, на трапезе ему служил постельничий К.И. Михалков. Наблюдал за царским кушаньем стольник Б.М. Салтыков. За ближайшим к царю столом, предназначенным для высшего духовенства, наблюдал стольник В.М. Бутурлин, а стольник князь Ю. Еншин-Сулешев следил за столом, где разместились бояре, окольничьи, думные люди и т. д. Вино находилось под наблюдением стольника И.Ф. Троекурова, а должность виночерпия исполнял князь А.В. Лобанов-Ростовский.

В тот же день были устроены и обеды для нищих. На следующий день — 12 июля, в день именин царя, — в думные дворяне был пожалован герой освобождения Москвы от поляков Козьма Минин. 13 июля коронационные торжества завершились. В Грановитой палате на царской трапезе впервые присутствовали жены бояр, причем каждая сидела напротив своего мужа.

Как отмечает в своем исследовании О.В. Мареева: «Романовы попытались ввести в обиход парадный убор нового образца, который должен был символизировать легитимность и незыблемость царской власти… С воцарением династии Романовых с их трехъярусными венцами форма царского парадного головного убора вновь обретает символическую нагрузку, связанную с императорскими амбициями представителей правящего дома»[268].

Подобно Ивану Грозному, Михаил Федорович короновался «по древнему цареградскому чиноположению». В «чине коронования» царей Алексея Михайловича, Федора Алексеевича, Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича не произошло особых изменений. В то же время в XVII в. появились новые коронационные регалии.

При венчании на царство Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича использовались шапка Мономаха и ее копия — таким образом подчеркивалась преемственность власти Романовых от Рюриковичей. Возведение на престол сыновей Алексея Михайловича происходило в период стрелецких восстаний, когда возникла необходимость возврата к исконному символу царской власти, которым и была шапка Мономаха. Кроме регалий «большой государев наряд» включал в себя парадные облачения и драгоценные изделия, которые использовались во время торжественных церемониалов.

С самого начала царствования Михаила Федоровича, как отмечает М. Мартынова, царь уделял особое внимание созданию новых регалий. Только с его согласия происходила покупка новых материалов и украшений. Дефекты, появившиеся на предметах, исправлялись зачастую в присутствии самого царя. «Большой наряд» хранился в Большой казне, находившейся между Благовещенским и Архангельским соборами. Специальные лица, назначенные царем, хранили предметы «большого государева наряда» в обитых бархатом сундуках, запечатанных особой государевой печатью. Скипетр Михаила Федоровича был, скорее всего, выполнен в Праге.

В конце XVI в. Рудольф II, большой знаток и собиратель художественных произведений, основал в Праге знаменитые придворные мастерские, в которых работали искусные резчики по дереву и ювелиры. Как подчеркивает М. Мартынова, получение Борисом Годуновым регалий от Рудольфа II было подтверждением его в звании «императора или короля»[269].

При одновременном венчании на царство Ивана и Петра Алексеевичей скипетр и державу Михаила Федоровича получил из рук высшего церковного иерарха Иван Алексеевич, как старший брат. Для церемонии венчания на царство Ивана и Петра Алексеевичей в кремлевских мастерских был изготовлен двойной серебряный трон. Для помощи малолетнему Петру в проведении государственных церемоний в спинке правого кресла было вырезано окно, предназначавшееся для царевны Софьи или других наставников.

Обряд коронации, совершенный над Михаилом Федоровичем, будучи прологом правления династии Романовых, окончательно утвердил русскую национальную идею «Москва — третий Рим». Таким образом, московские правители — наследники духовных и политических идей императоров Византийской империи.

В течение нескольких лет собирал Петр I справки в византийских летописях о коронационном церемониале. Коронация Екатерины I продумывалась очень тщательно. «Изучение документов позволяет утверждать, что подготовку коронации осуществляла в основном Коллегия иностранных дел, в ведении которой находилось руководство дипломатическими и придворными церемониями»[270]. Вероятно также, в подготовке к церемонии участвовали дипломаты: «князь Александр Куракин — министр при дворе французском, Алексей Бестужев — министр при дворе датском, Людовик Ланчинский — министр при дворе венском»[271]. По окончании церемонии эти лица были возведены в звание статских советников.

При подготовке коронации использовались описания коронаций во Франции, Швеции, Священной Римской империи, Дании. Были собраны донесения русских дипломатов о коронациях Марии Медичи, Людовика XIV, Людовика XV, цесаря Римского Карла VI в короли Богемии, шведского короля Фридриха I. Но особенно тщательно был изучен чин венчания русских государей, с учетом изменений, происходивших в церемониале в XVII в. Чин венчания стал основой для составления коронационного церемониала.

При Петре I произошли изменения в составе символов государственной власти. Бармы перестали использовать во время коронации[272].

В ноябре 1723 г. Петр Великий издал манифест, в котором объяснял причины, побудившие его венчать свою супругу. В этом документе он указывал на ее заслуги и ссылался на пример византийских императоров и государей Западной Европы, также венчавших своих супруг. После издания манифеста в Кремле началась подготовка царских помещений, в которых около двадцати лет никто не жил. Но в связи с болезнью императора коронацию отложили до весны.

Корона византийской империи, составленная из двух полушарий, символизирующих единство восточной и западной частей Римской империи, стала образцом для создания первой русской короны, выполненной из позолоченного серебра и драгоценных камней, которые впоследствии были перенесены на корону Анны Иоанновны.

Платье и шлейф коронационного туалета Екатерины I были раскроены и вышиты в Берлине — этот город славился шитьем серебряными и золотыми нитями.

В Успенском соборе пол был устлан коврами, в паникадила вставлены золотые свечи, посередине храма поставлены два престола, над которыми возвышался балдахин с черным вышитым орлом. Справа находились места для царевен и герцогинь Макленбургской и Курляндской, а также для герцога Голштинского. Торжественное шествие в собор, под звон колоколов и звуки полковых оркестров, открывал отряд лейб-гвардии. Затем шли двенадцать пажей государыни, четыре денщика государя, церемониймейстер с депутатами от провинции и генералитетом, государственный маршал в сопровождении двух герольдов. Далее несли порфиру императрицы, державу, скипетр и корону.

Государь в кафтане небесно-голубого цвета, лично вышитом императрицей серебром, и в шляпе с белым пером следовал за регалиями. За ним шла государыня, которую под руку вел герцог Голштинский. Далее двигались статс-дамы и придворные кавалеры. Шествие замыкал другой отряд лейб-гвардии. Высшее духовенство встречало императорскую чету на паперти собора.

В соборе император возвел супругу на трон, откуда они поклонились собравшимся. Пока император не сел на отведенное ему место, Екатерина отказывалась занять свой трон. Когда императрица произнесла Символ Веры, а архиерей прочитал молитву, императору поднесли мантию, и он при помощи ассистента возложил ее на императрицу. Возложив на нее корону и вручив державу, Петр I подвел Екатерину к царским вратам для миропомазания. Во время возложения короны при миропомазании и приобщении гремели залпы из всех орудий, находившихся в городе, и салютовали полки, расположенные на площади.

Из собора государь вернулся во дворец, а императрица направилась в Архангельский собор. А.Д. Меншиков бросал в это время народу золотые и серебряные жетоны. По окончании молебна императрица в карете направилась в Вознесенский монастырь, откуда вернулась во дворец. Возле кареты ехали верхом генерал Ласси и два герольда, бросавшие в народ золотые и серебряные медали. В тот же день в Грановитой палате был дан обед. Петр I и Екатерина сидели под балдахином у правой стены зала. После первой перемены А.Д. Меншиков раздал присутствовавшим большие золотые медали, а для народа перед дворцом стоял большой жареный бык, по бокам которого били белым и красным вином два фонтана. Обед продолжался около двух часов. Вечером город был иллюминирован. На следующий день императрица принимала поздравления. 10 мая состоялся народный обед и в заключение вечером был устроен фейерверк.

С принятием Петром I императорского титула и с реформированием церкви значительно изменился и обряд венчания на царство. Если раньше главенствующая роль при совершении обряда принадлежала патриарху или митрополиту, то теперь она перешла к самому коронующемуся. До Петра I царские регалии возлагались на царя высшим духовным лицом. Это лицо восседало рядом с царем на чертожном месте и обращалось к царю с поучением.

После уничтожения патриаршества Петр I сам венчал на царство свою супругу, императрицу Екатерину Алексеевну, короной, которую ему подали архиепископы Феодосий и Феофан (17 мая 1724 г.). С этого времени желающих присутствовать на церемонии стали пускать по билетам. Стало невозможным заполнение Кремля и Успенского собора людьми разного звания.

При Петре I было положено начало формированию комплекса государственных регалий, соответствующих новому типу государственного устройства. В число регалий первой коронации были включены корона, скипетр, держава и императорская мантия. Каждая последующая коронация начиналась с изучения предыдущей. С изменением представлений о власти менялся и церемониал. Коронация закрепила новый тип государственного устройства России. При торжественном шествии русских императоров в Первопрестольную столицу по обеим сторонам их пути выстраивались шпалерами войска. Торжественный въезд в столицу и сами коронационные торжества приняли характер всенародного праздника: в эти дни не только устраивались народные увеселения, но и различные милости, которые даровались населению.

27 апреля и 18 мая изданы были указы, которыми давалась отсрочка в уплате недоимок денежных сборов, провианта, фуража и казенных долгов.

Петр II торжественно вступил в Москву для коронации 4 февраля 1728 г. Это было первое императорское коронационное шествие в Москву, которое направлялось в Кремль из села Всехсвятского, где государь остановился на пути из Петербурга. Шествие открывали и замыкали гренадеры. Император следовал вместе с Остерманом в карете, запряженной восьмеркой лошадей. Генерал-губернатор, знатные горожане и приказные люди встречали императора при въезде в Земляной город, перед Белым городом его ждали магистрат и купечество, а у Успенского собора — духовенство. Во время проезда через ворота палили пушки, а во время шествия по городу звонили все московские колокола.

24 февраля 1728 г. состоялась коронация. Церковный чин венчания был таким же, как над Екатериной I.

Коронация императора Петра II сопровождалась обнародованием высочайшего манифеста, которым слагались недоимки и облегчалась участь осужденных за преступления. В день коронации князья Долгорукий и Трубецкой были произведены в фельдмаршалы, Миниху даровано графское достоинство.

При Елизавете Петровне в церковный обряд были внесены некоторые дополнения. В чиноположение впервые были введены ектения, тропарь, паремии и чтение из стола и Евангелия. В ектению вместе с обычными молитвенными прошениями было включено моление о венчаемом монархе: «О еже благословитися царскому Его венчанию благословением царя царствующих и Господа господствующих». Как видно из приведенного текста, при чтении ектении употреблялся термин «венчание», тогда как в светском обществе этот церемониал назывался коронацией.

В 1742 г. во время коронации Елизаветы Петровны комплекс российских регалий дополнили государственная печать, государственное знамя и государственный меч. Как отмечает в своей статье М.П. Голованова: «…это был этап в развитии коронационного протокола, в котором соединились как развитие русской традиции церемониалов венчания на царство, так и усвоение ценностей и знаковой системы европейской культуры. В первую очередь были использованы традиции Священной Римской империи и Швеции»[273].

Начиная с XVIII в. имперское знамя с изображением двуглавого орла выполнялось из ткани золотого цвета. Всего было изготовлено четыре знамени: в 1742, 1856, 1883 и 1886 гг. Для коронации Елизаветы Петровны было выполнено знамя, на желтом атласном полотне которого изображен «золотом и красками черный двуглавый орел с тремя коронами, держащий в правой лапе золотой скипетр, в левой — державу. На груди орла изображен московский герб на красном поле Св. Георгий Победоносец, сидящий на белом коне и поражающий копьем дракона, вокруг щита цепь ордена св. Андрея Первозванного, по краям полотна расположены каймою гербы царств, княжеств и областей. На верхней кайме написаны гербы Киевский, Владимирский, Новгородский, царства Казанского, Астраханского и Сибирского, герб великих княжеств Смоленского и Псковского; на боковых каймах — гербы Эстляндский, Лифляндский, Карельский, Ольденбургский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский, Нижного Новгорода, Северских земель, Черниговский, Ярославский и Бе лозерский; на нижней кайме — Удорский, Обдорский, Кондийский, Иверской земли, Карталинский, Грузинский, Черкасских и Горских земель. Те же гербы повторяются и на другой стороне знамени»[274].

В последующие годы в связи с расширением государства некоторые гербы закрашивались и вместо них писались гербы областей, вошедших в состав империи после 1762 г. Перед коронацией Николая I вместо владимирского герба был написан герб Херсонеса Таврического, вместо сибирского — герб княжества Литовского и т. д.

Елизавета Петровна еще до обряда коронации обнародовала манифест, в котором народу даровалось большое количество льгот, в частности сложены были все казенные недоимки с 1719 по 1730 г.; понижен был подушный оклад с помещичьих крестьян, освобождены от наказания, ссылки, штрафов лица, совершившие некоторые не очень серьезные преступления, а также похитившие или растратившие казенные деньги и вещи, если они были несостоятельны; освобождены сосланные на каторгу с предоставлением права вступить в государственную службу; приговоренным к смертной казни последняя была заменена каторгой или ссылкой, согласно степени их вины. В манифесте, изданном императрицей в ознаменование коронования, среди многочисленных милостей первое место занимала отмена смертной казни.

По случаю коронации Екатерины II 13 сентября 1762 г. состоялся торжественный въезд в столицу. Накануне в Москве чистили улицы, чинили мостовые, красили дома и фонари. В городе воздвигли триумфальные ворота с аллегорическими изображениями.

Во время священнодействия Екатерина Великая — первая из царствующих особ — собственноручно надела на себя корону; после миропомазания она через царские врата прошла к престолу и там приобщилась Святых Тайн по царскому чину. В тот же день были обнародованы два манифеста. В первом из них было приказано освободить всех каторжных, за исключением убийц и сосланных в бессрочную каторгу, и возвратить их на родину; были отменены смертная казнь и вечная ссылка с публичным наказанием. Вместо этого повелевалось лишать дворян чинов и возможности заниматься государственной службой. Освобождались также содержавшиеся под стражей по раскольничьим, соляным, корчемным делам, прощались вины неисправно исполнявшим свои должности. Вторым манифестом подтверждались права и преимущества, дарованные Елизаветой Петровной русскому войску, и утверждалась комиссия для разбора дел о лицах, незаслуженно исключенных со службы и обойденных чинами и наградами. Участникам пальцигского и франкфуртского сражений было приказано выдать не в зачет полугодовое жалованье. Участники дворцового переворота 1762 г. были удостоены щедрых наград от императрицы.

Подготовка к коронации Павла Петровича проводилась весьма экономно, так как государь, «будучи врагом роскоши и ненужных расходов», приказал конторе церемониальных дел высочайше объявить: «чтобы все придворныя и другая ко двору приезд имеющия дамы являлись в торжественные по случаю коронации праздники в робах из черного бархата, т. е. робный корсет и шлейф бархатные; юбка может быть из богатой или шитой материи. А дамы, опасающиеся таковой издержки, властны делать оную из простой материи»[275].

Торжественный въезд в столицу происходил в Вербное воскресенье, 28 марта 1797 г. Император ехал верхом, а императрица — в карете. На всем пути шпалерами были выстроены войска, а для зрителей построены крытые галереи, поставлены пять новых триумфальных арок, а старые украшены живописью. У Иверской часовни к государю подошли два юных воспитанника Троицко-Сергиевской семинарии и прочитали стихи. В Великую субботу, накануне дня коронования, император и его супруга переехали в Кремль.

Павел Петрович, первый из русских царей и императоров, короновался вместе с императрицей, своей супругой. По совершении обряда над особой императора монарх, заняв место на троне и возложив регалии на подушки, подозвал к себе супругу. Когда она подошла и опустилась перед ним на колени, государь снял с себя корону и, прикоснувшись ею к челу императрицы, надел на себя. Затем он возложил на императрицу меньшую корону, цепь ордена Андрея Первозванного, императорскую порфиру.

Первым правительственным актом особой важности был акт о престолонаследии, обнародованный при коронации 5 апреля 1797 г. Вместо прежнего, установленного Петром Великим в 1722 г., порядка произвольного назначения наследника престола царствующим лицом устанавливался неизменный порядок перехода престола по прямой нисходящей линии от отца к старшему сыну.

Закон о престолонаследии был зачитан Павлом Петровичем в день коронации, затем император вошел в алтарь и положил акт в жертвенник Успенского собора, в серебряный ковчег, на вечное хранение. При возложении на себя царских регалий император «надел поверх мундира древнее царское одеяние — далматик, предназначавшийся только для особ мужского пола. Тем самым Павел I хотел подчеркнуть установленное им правило венчать на царство лишь самодержцев. Коронационная мантия (порфира) была возложена на императора Павла поверх далматика»[276].

В день коронации 109 лицам были отданы имения с населением более 100 тысяч душ мужского пола и более 600 лиц были награждены чинами и наградами. В таком размере милости не давались никогда ни ранее, ни впоследствии.

15 сентября 1801 г. состоялась коронация Александра Павловича. К огорчению многих современников, награды, дарованные в этот день, не отличались щедростью. Крестьян не было роздано вовсе. Одному из сановников, просившему пожалования имения, Александр I ответил: «Большая часть крестьян в России рабы, считаю лишним распространяться об уничижении человечества и о несчастии подобного состояния, я дал обет не увеличивать числа их и поэтому взял за правило не раздавать крестьян в собственность»[277].

Из указов, сопровождавших коронацию, отметим указ об уничтожении пытки, а также распоряжение президенту Академии наук о том, чтобы в «Санкт-Петербургских ведомостях» не печатались объявления о продаже людей без земли. В армии были восстановлены названия старых полков и возвращена русская униформа. Были отозваны на родину войска, направленные в Индию. Александр I уничтожил Тайную канцелярию, которая занималась делами, связанными с изменой государю и государству, с оскорблением царского величества. Было освобождено более тысячи заключенных; 12 тысяч человек вновь получили доступ к государственным должностям. Выезд за рубеж стал свободным, были сняты ограничения в области торговли за границей. Дворянство вернуло все свои привилегии.

В коронационные дни был подготовлен проект «Всемилостивейшей грамоты, русскому народу жалуемой», в котором говорилось: «Не менее правилом себе поставляем признать сию истину, что не народы сделаны для государей, а сами государи промыслом Божиим установлены для пользы и благополучия народов, под державою их живущих»[278]. Проект являлся попыткой ограничить власть императора; вероятно, это и стало причиной того, что грамота не увидела свет.

В память о коронации была выбита бронзовая медаль; на одной стороне ее было изображение государя, а на обороте — часть колонны с надписью на ней: «Закон», а вокруг слова: «Залог блаженства всех и каждого».

Следует заметить, что в Западной Европе правители нескольких объединенных государств короновались неоднократно. Так, римско-германские императоры короновались три раза: германской короной — в Ахене или в том городе, где происходило их избрание; затем — железной ломбардской короной в Милане или в других городах Верхней Италии и, наконец, римской императорской короной — в Риме, где эта корона возлагалась папой.

Июньская коронация 1867 г. австрийской императорской четы в Будапеште стала триумфом императрицы Елизаветы, либеральные воззрения которой все более оказывали влияние на государственную политику ее супруга.

Коронация Франца-Иосифа на венгерский трон привела к усилению напряженности в отношениях с централистски настроенной частью австрийской аристократии, опасающейся, что народы, населяющие восточную половину империи, получат большую политическую самостоятельность.

Церемониал является не только отражением нравственного состояния общества. Это своеобразный пролог будущей политической программы верховной власти.

Во время коронации Николая Павловича ему был преподнесен для целования крест, бывший на Петре I во время Полтавской битвы; этот крест спас его от смерти: пуля, попав в крест, отскочила от него. Таким образом церковь подчеркивала героический дух императора, проявленный во время восстания 14 декабря 1825 г.

Николай Павлович, единственный из русских императоров, короновался дважды: в 1826 г. — в Москве и в 1829 г. — в Варшаве как царь Польский. Для этого даже орла в царском скипетре сделали съемным: во время коронации в Варшаве двуглавого «русского» орла заменили одноглавым «польским». Приезд в Москву на коронационные торжества Николая Павловича его брата Константина Павловича, по замечанию Бенкендорфа, «был блестящим всенародным свидетельством о покорности его новому государю. Публика была в восторге, а дипломатический корпус пришел в удивление. Сановники окружали его знаками почтительнейшего благоговения»[279].

С начала XIX в. мундир лейб-гвардии Преображенского полка, соответствующий чину его владельца, стал официальной коронационной одеждой русских императоров. Преемственность власти символизировал также вензель предшественника на эполетах мундира. На цепи ордена Белого орла, выполненного для коронации Николая I на польский трон, чередовались рисунки шифра «AI», польского орла из белой эмали и российского двуглавого орла из черной эмали.

Коронация Николая I в Варшаве происходила в зале заседаний сената. Корона, скипетр, держава и другие регалии были привезены обер-церемониймейстером из Петербурга. Когда их императорские величества из тронной залы направились в зал для коронования, прозвучал 71 пушечный выстрел. Духовенство, окропив их величеств святою водою, предшествовало им. Николай I сам возложил на свою голову корону; примас подал ему скипетр и державу и трижды возгласил: «Vivat, Rexir aeternum»[280]. Затем государь возложил на супругу цепь ордена Белого орла. В час пополудни император и сопровождавшие его лица направились в собор Святого Иоанна. Примас встретил их величеств в дверях собора, проводил до приготовленного для них места и произнес: «Тебе Бога хвалим». После этого их величества возвратились во дворец.

В собор и из собора императрица шла под величественным балдахином, который несли шестнадцать генералов. Вечером их величества катались по Варшаве в открытом экипаже, любуясь великолепной иллюминацией.

Коронация имеет смысл, если признается божественное происхождение власти. Конституция же предполагает, что источник власти — народ. Польских националистов не устраивало существовавшее в Польше государственное устройство. Император Николай I, в свою очередь, не собирался идти на уступки в решении территориального вопроса — допускать расширение польских границ за счет присоединения новых областей Российской империи.

Французская революция 1830 г. дала импульс польскому восстанию. Польский сейм объявил династию Романовых лишенной польского престола и установил временное революционное правительство. Вся польская армия присоединилась к восставшим. В 1831 г. Варшава была взята штурмом. Конституционная хартия 1815 г. была отменена, как самостоятельная армия польское войско уничтожено, царство Польское разделено на губернии и подчинено императорскому наместнику.

Таким образом, обряд коронации, не подкрепленный реальными актами о неоспоримости и незыблемости монархической власти, не только не способствовал стабилизации политической обстановки в Польше, напротив, он дал импульс развитию революционной ситуации.

19 августа 1856 г. состоялся торжественный въезд в Москву Александра II. Это событие было подробно описано корреспондентом лондонской Times: «Торжество было во всех отношениях величественное и поразительное; богатство огромного царства было выставлено напоказ с восточною роскошью, и последняя на этот раз соединилась со вкусом образованного Запада. Вместо тесной сцены зрелище разыгрывалось в древней столице самаго огромнаго государства, какое когда-либо существовало в мире; вместо мишуры и блесток горело чистое золото, серебро и драгоценные камни. Картины были до того разнообразны, что мысль напрасно старалась бы возобновить ряд ощущений, рождавшихся и исчезавших каждую минуту. Вряд ли кто-нибудь из чужестранцев, присутствовавших при этом церемониале, видел что-нибудь подобное. Благоговение и глубокое религиозное чувство монарха и его народа, их видимое смирение пред Богом напоминали собою веру и обряды прошедших веков и разно оттеняли проявление военного могущества военной державы. Великолепие карет и мундиров, ливрей и конских сбруй было достойно римских цесарей или знаменитейших властелинов Востока. Говорят, что коронация стоила России шесть миллионов рублей серебром, или один миллион фунтов стерлингов»[281].

Подробное описание обряда венчания на царство Александра II корреспондент французской газеты Le Nord завершает следующими словами: «Надо было видеть это зрелище, чтобы понять его значение; недостаточно было видеть, чтобы описать его. Коронование Балдуина Константинопольского, переданное потомству живописцем на картине, находящейся в Версале, не представляет столь поразительного зрелища; воображение не могло найти ничего более величественного даже в самыя светлыя минуты творческаго вдохновения»[282].

В ознаменование коронации Александра II было освящено новое государственное знамя. «Государственный герб, писанный красками, бахрома витая из золота, серебра и черного шелка. Голубая лента ордена Андрея Первозванного укреплена вверху бантом, концы ленты украшены с обеих сторон двуглавым серебряным и позолоченным орлами; от них вверх идут подписи, золотом шитые: на одной ленте: «Съ нами Богъ» и годы начала государства Русского (862 г.) и принятия христианской религии (988 г.); на другой «Съ нами Богъ» и год принятия герба Восточной империи (1497 г.) и титула Всероссийской империи (1721 г.). На банте медальон с серебряным золоченым орлом; от банта на трехцветных шнурах висят две такие же кисти. На древке серебряное позолоченное яблоко, на нем двуглавый орел, серебряный же, покрытый эмалью»[283].

Среди многочисленных зрителей коронации на Кремлевской площади находились Елена и Михаил Волконские — дети декабриста князя С.Г. Волконского. Знакомясь с родственниками в Москве и Петербурге, молодые люди, воспитанные на каторге, поразили высший свет своими манерами и образованием. В день коронации должно было раздаться царское слово о судьбе сибирских каторжников. Когда в своей квартире на Спиридоновке дети Сергея Григорьевича сидели за обедом, раздался звонок. Курьер из Кремля привез повестку на имя М.С. Волконского с приказом явиться к шефу жандармов князю Долгорукому. На придворном балу в кремлевских залах новый император, обходя приглашенных, остановился перед Еленой Сергеевной. «Я счастлив, — сказал Александр II, — что могу возвратить вашего отца из ссылки, и рад был послать за ним вашего брата»[284].

10 мая 1883 г. состоялся торжественный въезд императора Александра III в Москву. Шествие возглавляли полицмейстер и двенадцать конных жандармов, по два в ряд. Далее следовали собственный его императорского величества конвой, лейб-эскадрон лейб-гвардии казачьего полка и эскадрон 1-го лейб-драгунского Московского его величества полка. Южные регионы Российской империи делегировали в Москву своих представителей, которые ехали верхом на лошадях по два в ряд впереди депутации московского дворянства.

Первые чины двора и чины Государственного совета находились в четвероместных парадных золоченых каретах, гофмаршал и обер-гофмаршал в открытых фаэтонах. Император ехал верхом вслед за лейб-эскадроном кавалергардского его величества полка и лейб-эскадроном лейб-гвардии конного полка. За императором следовали министр императорского двора, военный министр, командующий главной императорской квартирой, генерал-адъютант, генерал-майор свиты его величества и флигель-адъютант, великие князья и прибывшие в Москву принцы иностранных владетельных домов. Великие князья Владимир Александрович и Сергей Александрович и принц Александр Петрович Ольденбургский предпочли находиться в строю. Императрица Мария Федоровна и великая княгиня Ксения Александровна ехали в парадной золоченой карете, запряженной восемью лошадьми, по сторонам шли четыре камер-казака в парадной одежде, позади кареты — шесть камер-пажей верхом, а за ними два конюха, тоже верхом. Замыкали процессию лейб-эскадрон лейб-гвардии гусарского его величества и лейб-эскадрон лейб-гвардии уланского его величества полков.

За организацию шествия отвечали шесть церемониймейстеров, которые ехали по сторонам процессии верхом. С раннего утра все пространство между Петровским дворцом и Кремлем было заполнено тысячами людей. У Триумфальных ворот их императорских величеств встречал генерал-губернатор князь Вл. Долгоруков с адъютантами. При вступлении процессии в Земляной город ее встречали хлебом-солью городской голова Б.Н. Чичерин с гласными Думы и с членами управ — городской, мещанской и ремесленной; на площади Страстного монастыря императора встретили председатель и члены московской губернской земской управы; московское дворянство во главе с губернским предводителем графом Л.В. Бобринским ожидало императора напротив генерал-губернаторского дома.

После посещения Успенского собора император проследовал в Архангельский и Благовещенский соборы. У Красного крыльца Большого Кремлевского дворца их величеств хлебом-солью встретил верховный маршал князь Вл. Долгоруков. Тотчас же был произведен 101 выстрел, и во всех церквах начался звон. Вечером весь город, кроме Кремля, был иллюминирован.

11 мая в Оружейной палате происходила торжественная церемония освящения нового Государственного знамени.

14 мая императорские регалии были торжественно перенесены из Оружейной палаты в Андреевскую тронную залу Кремлевского дворца. В тот же день церемониймейстеры в золоченых каретах ездили оповещать иностранных послов о дне священного коронования.

Утром в день коронации 15 мая 1883 г. московские улицы выглядели необычно. Все лавки были закрыты, нигде не было видно ни экипажей, ни пешеходов. Вся жизнь сосредоточилась в Кремле, где собрались тысячи людей.

Широкий амфитеатр трибун полукругом охватывал площадь от Благовещенского собора до церкви Двенадцати Апостолов. Между Красным крыльцом и Благовещенским собором была устроена трибуна. Народ занимал всю правую сторону Соборной площади Кремля. Кроме внутренних трибун была устроена еще одна, наружная трибуна, выходящая на площадь Николаевского дворца. Представители восточных народов занимали большую трибуну напротив Успенского собора. Одетые в яркие национальные костюмы, эти зрители представляли весьма живописную картину.

По окончании обряда коронации их императорские величества проследовали из Успенского собора сначала в Архангельский, а затем в Благовещенский собор. Взойдя на верхнюю площадку Красного крыльца, их величества троекратно поклонились народу.

В Грановитой палате состоялся парадный обед. В промежутках между блюдами императорские артисты и хор исполнили кантату на музыку П.И. Чайковского. По окончании обеда его величество, сойдя с трона, возложил на главу корону и, взяв в руки скипетр и державу, прошествовал с императрицей при пении хором «Слава» в Андреевскую залу. Оставив там все регалии, их величества удалились во внутренние покои.

16 мая их императорские величества принимали поздравления от военных и гражданских чинов и от волостных старшин. Всех представлявшихся было более двух тысяч. Вечером этого дня в Грановитой палате состоялся бал, окончившийся около полуночи.

Император Александр III обратился в Петровском дворце к волостным старшинам со следующими словами: «Следуйте советам к руководству ваших предводителей дворянства и не верьте вздорным и нелепым слухам и толкам о переделах земли, даровых прирезках и т. п. Эти слухи распускаются нашими врагами. Всякая собственность точно так же, как и ваша, должна быть неприкосновенна»[285].

В циркуляре, разосланном представителем России при иностранных державах, император Александр III так определил основную задачу своего царствования: «Государь император посвятил себя прежде всего делу внутренняго государственного развития, тесно связанного с успехами гражданственности и с вопросами экономическими и социальными, составляющими ныне предмет особой заботы всех правительств. Внешняя политика его величества будет вполне миролюбивою»[286]. В начале царствования императора Александра III с престола было объявлено: «Глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений»[287].

17 и 18 мая император принимал поздравления от военных, гражданских и придворных чинов, а также придворных дам первых четырех классов.

Коронационные торжества закончились 28 мая высочайшим смотром войск, в этот же день их императорские величества отбыли в Петербург.

Продолжая традиции своего отца императора Александра III, Николай II в специальном указе Правительствующему сенату по случаю коронации предписывал вызвать в Москву представителей Российской империи от дворянства, от земства, от городского населения, от казачьих войск, от Великого княжества Финляндского, от областей, находящихся в управлении военного ведомства, от духовенства иноверных исповеданий. Организация вызова поручалась министру внутренних дел, военному министру, министру статс-секретаря Великого княжества Финляндского.

4 апреля 1896 г. в Москву прибыл экстренный поезд Николаевской железной дороги с императорскими регалиями. На вокзале поезд встречали московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, высшие сановники, военные лица, находящиеся в Москве придворные чины.

При выносе императорских регалий из вагона выстроенная воинская часть держала на караул, барабанщик бил поход, а все присутствовавшие лица отдавали честь. По прибытии процессии с регалиями к Оружейной палате они были встречены заведующим дворцовой частью в Москве, начальником московского дворцового управления. Здесь же был выстроен почетный караул от 1-го лейб-гвардейского Екатеринославского императора Александра III полка.

Приезд их императорских величеств в Петровский дворец состоялся 6 мая 1896 г., в день рождения Николая II. С этого дня начинается череда ежедневных церемониальных торжеств: 9 мая — въезд в Александровский дворец; 10 и 11 мая прием чрезвычайных посланников; 13 мая, в День Святого Духа, — объявление о Святом короновании, перенесение императорских регалий, переезд в Кремль; 14 мая состоялось Святое коронование, трапеза их императорских величеств в Грановитой палате, иллюминация; 15 мая, в день памяти Святого коронования Александра III, был дан обед для духовенства и особ первых двух классов в Грановитой палате. Завершились торжества 26 мая парадом войск и обедом для представителей московских правительственных и сословных учреждений в Александровском зале Кремлевского дворца. В тот же день император отбыл из Москвы.

Торжества по случаю коронации Николая II были омрачены страшной трагедией.

Со времени Петра Великого коронационные торжества приобретают характер всенародного праздника: выставляется угощение для народа, устраиваются развлечения.

В день коронации Петра II народ угощали вином и жареными быками, начиненными птицей. При Анне Иоанновне народные гулянья ничем не отличались от предыдущих коронаций и сводились к угощению простого люда напитками и яствами.

В один из дней коронационных торжеств Елизаветы Петровны балу в Грановитой палате предшествовало угощение народа. Празднества длились почти месяц и закончились фейерверком.

В день коронации Павла I от Никольских ворот по всей Лубянской площади были расставлены столы и сундуки с жареными быками; фонтаны выбивали красное и белое вино. Столы с угощениями тянулись вдоль Мясницкой улицы до Красных ворот.

Во время коронации Николая I на Девичьем поле в Москве состоялся грандиозный праздник с бесплатным угощением, состоявшим из «пирогов и жареных быков и из белого и красного вина… По первому знаку толпа бросилась на столы с остервенением… В несколько минут расхватали пироги и мясо, разлили напором массы вино, переломали столы и стулья и потащили домой кто стул, кто просто доску в полной уверенности, что это не грабеж, потому что царем пожаловано народу»[288], — вспоминал М.А. Дмитриев.

Коронация Александра III привлекла более полумиллиона человек.

Во время последних коронационных торжеств на Ходынском поле Москвы властями не были приняты надлежащие меры безопасности. Все поле было изрыто ямами и колодцами, здесь же находился глубокий ров, откуда долгое время брали песок и глину для строительных работ. Некоторые рытвины кое-как прикрыли деревянными настилами, другие оставили открытыми.

Эмалевые, белые с золотом, разноцветно разрисованные кружки были выставлены во многих магазинах напоказ. И многие шли на Ходынку, чтобы добыть эту кружку или какой-либо другой подарок. Народ всю ночь разводил во рву костры, чтобы утром первыми оказаться у будок с дарами. Когда взошло солнце, почти 500 тысяч человек, столпившихся на сравнительно небольшом пространстве, пробираясь вперед, напирали на сотню казаков, которые были смяты толпой в одно мгновение. Чтобы остановить поток людей, нужен был по крайней мере корпус.

Несмотря на ходынскую катастрофу, коронационные торжества не были отменены. Вечером того же дня состоялся бал у французского посла Монтебелло. Первый контрданс царь танцевал с графиней Монтебелло, а императрица — с французским послом. Многие советовали императору не ездить на бал, отменить празднества, но он не согласился.

Великий князь Николай Михайлович сравнил императора с французскими королями, танцевавшими в Версале и не замечавшими надвигавшейся бури. «Помни, Ники, — закончил он, глядя Николаю II прямо в глаза, — кровь этих пяти тысяч мужчин, женщин и детей останется неизгладимым пятном на твоем царствовании. Ты не в состоянии воскресить мертвых, но ты можешь проявить заботу о их семьях… Не давай повода твоим врагам говорить, что молодой царь пляшет, когда его погибших верноподданных везут в мертвецкую»[289].

Французское посольство несколько месяцев готовилось к этому приему. В день коронации были отменены занятия во французских школах и лицеях, чиновники раньше, чем обычно, отправлены по домам. Париж украшали русские флаги. Французское правительство во главе с президентом Феликсом Фором присутствовало на торжественном богослужении в русском соборе Святого Александра Невского.

Как отмечает в своем исследовании А.Н. Боханов: «Такого открытого выражения дружеских симпатий к России не наблюдалось ни в одной другой стране. И вот теперь что же? Император должен отказаться от посещения приема и этим нанести обиду французским союзникам. Николай II был уверен: за границей этого не поймут, начнутся кривотолки. По соображениям международного престижа он на это не мог пойти»[290].

Иностранные представители внимательно следили за ходом коронационного ритуала, подробно донося своим правительствам о мельчайших деталях его проведения.

Обряд коронации в России XVIII–XIX вв. являлся важным событием общероссийского и международного масштаба.

Роль церемониалов в отправлении государством его внешнеполитических и внутриполитических функций

Дипломатические приемы

Понятие «дипломатия» объединяет внешнеполитическую деятельность руководителей государств и высших органов власти. На различных этапах развития общества менялись методы и средства дипломатии.

В XVI в., сбросив монгольское иго, Российское государство стало полноправным членом международного сообщества, «и не было ничего странного в поручении русскому послу Афанасию Нагому, отправившемуся в 1563 году в Крым с дипломатической миссией, «беречь накрепко», чтобы крымский хан ни в коем случае не приложил к грамоте с текстом договора «алого нишана» (то есть красной печати). В те времена цвет печати нередко был важнее содержания документа. «Алый нишан» на договоре превращал его в жалованную грамоту, то есть свидетельствовал не о равноправии договаривающихся сторон, а о признании зависимости одной стороны от другой»[291]. Новые задачи внешней политики требовали новых форм ведения переговоров.

Слово «протокол» происходит от греческого protokollon (protos — первый, kolla — клеить). В Средние века протокол — это правила оформления документов и ведения архивов. Впоследствии содержание этого понятия расширялось, к дипломатическому протоколу стали относить вопросы церемониала. Согласно определению, которое дает «Дипломатический словарь», дипломатический протокол — это «совокупность общепринятых правил, традиций и условностей, соблюдаемых правительствами, ведомствами иностранных дел, дипломатическими представительствами и официальными лицами в международном общении».

Основы посольского церемониала были заложены в Древней Греции. Послу вручались инструкции по ведению переговоров, написанные на двух карточках или табличках, сложенных пополам. Их называли дипломами. Отсюда появилось слово «дипломатия». Покровителем послов в Древней Греции считался бог Гермес, поэтому древнегреческие послы носили специальные «жезлы Гермеса». Верхушка такого жезла была обвита лавром в знак почета и славы, к ней прикреплялись крылья птицы, указывающей на маневренность и подвижность посланника, и два переплетенных узла — символы его хитроумия.

В Древнем Риме была учреждена коллегия фециалов — жреческая коллегия, в обязанности членов которой входило религиозное освящение войны и заключение мира. Эти обряды совершались под началом двух жрецов — «святого отца» (pater patratus) и «отца, несущего вербеновую ветвь» (pater verbenarius).

Заключение мира сопровождалось следующим церемониалом: pater patratus со скипетром Юпитера в руке в сопровождении pater verbenarius, несшего росток священной вербены из сада с Капитолийского холма, приказывал зачитать договор послам другой стороны, проклинал того, кто в будущем осмелится нарушить условия этого договора, а затем совершал жертвоприношение, каменным ножом перерезая горло свинье.

В другие страны Древний Рим направлял посольства из трех — десяти человек, в зависимости от важности событий. Каждый из послов получал золотой перстень — знак силы и мощи римского государства и полномочий римского посла. Этот перстень давал право беспошлинного провоза через границу посольского багажа. Римских послов, как правило, сопровождал эскорт кораблей.

Для организации приемов в Риме была создана специальная должность — «магистр церемониала».

В Византии, стремясь подчеркнуть военную мощь империи, обязывали иностранные делегации присутствовать на парадах, во время которых войска, появлявшиеся из одних и уходившие в другие ворота, двигались по кругу, меняя лишь вооружение. Для поднятия престижа главы Византии встреча императора с иноземными гостями обставлялась целым рядом обязательных церемоний, например, при приближении делегаций к трону императора ревели золоченые механические львы, а сам императорский трон поднимался.

На Руси заключение договоров с иноземцами также обставлялось целым рядом протокольных формальностей: придворный протопоп после молебна читал «заклинательное письмо о содержании вечного покоя» (положения договора о мире), слова которого повторял за священником великий князь, а позднее — царь. Сам договор — «грамота докончальная» — в это время лежал под Евангелием. По окончании чтения клятвы царь прикладывался к кресту и, взяв «грамоту докончальную», передавал ее главе делегации государства, с которым заключался договор.

При Иване IV был установлен особый посольский церемониал, который с небольшими изменениями просуществовал в России до конца XVII в. Иван Грозный внимательно следил за тем, чтобы глава делегации при приеме «грамоты докончальной» также присягал «крестным целованием», причем целовал «в самый крест», а не «мимо креста, да и не носом». После такой церемонии договор считался нерушимым «во всех статьях, запятках и точках, безо всякого умаления в целости»[292].

Спустя двенадцать дней после приезда Ричарда Ченслора в Москву секретарь, ведающий делами иностранцев, сообщал ему, что великий князь желает, чтобы тот явился к нему с грамотами своего короля. «Я был очень доволен этим и тщательно приготовился к приему. Когда великий князь занял свое место, толмач пришел за мною во внешние покои, где сидели 100 или больше дворян, все в роскошном золотом платье; оттуда я прошел в зал совета, где сидел сам великий князь со своею знатью, которая составляла великолепную свиту»[293].

Приближенные царя сидели вдоль стен комнаты, но при этом царь возвышался над ними на позолоченном троне «в длинной одежде, отделанной листовым золотом, в царской короне на голове и с жезлом из золота и хрусталя в правой руке; другой рукой он опирался на ручку кресла»[294]. После того как Ченслор поклонился и передал свои грамоты, царь спросил его о здоровье английского короля и затем пригласил к обеду.

Нидерландские послы, посетившие Россию с дипломатической миссией в 1630–1631 гг., были встречены за треть мили от Москвы конюшим, который от имени царя передал им «двое царских саней, а свите 17 аргамаков, или персидских лошадей. Пересев в эти сани, мы увидели много сотен всадников, одетых по-туземному самым блестящим образом; это были князья, бояре и другие знатные лица, которые по повелению царя должны были присутствовать при нашем въезде»[295], — вспоминал А.К. Бурх.

Когда послы немного отъехали, у саней остановился царский толмач и попросил их выйти, чтобы выслушать приветствие царя «из уст высланных им сюда больших людей… Большие люди в парчовых кафтанах и в шайках из чернобурых лисиц прежде всего подали каждому из нас руку, а потом старший из них, по имени Федор Иванович Чемоданов, дворянин, бывший прежде всего воеводою в Сибири, обнаружил голову… и начал свою речь»[296].

Посольская свита двигалась к городу, окруженная царскими сановниками, при огромном стечении народа, толпившегося на дороге и на улицах. По обе стороны городских улиц строем стояли стрельцы. Послы коронованных особ останавливались в Персидском подворье, где ожидали царской аудиенции. В день приема послов повезли в Кремль между рядами стрельцов, расставленных в полном вооружении по обеим сторонам дороги, окруженной неимоверной толпой народа. «Наконец мы доехали до крыльца того здания, где нам была назначена аудиенция. Здесь мы сошли с саней, и нас провели крытым ходом в сени, которые были наполнены «гостями», то есть придворными русскими купцами в парчовых одеждах и шапках из чернобурых лисиц»[297].

Царь восседал в палате на престоле в узорчатой парчовой одежде, в драгоценной короне, со скипетром в правой руке. По правую сторону восседал патриарх в духовном одеянии и в золотой митре с крестом. По левую сторону от царя находилась золотая пирамида с короной, которая символизировала отсутствующего царевича. «Подле царя стояли рядом четыре стольника. На груди у них крестообразно висели золотые секиры (рынды)». В зале сидели также «важнейшие князья, бояре и дворяне государства»[298] в парчовых одеждах и высоких шапках из чернобурых лисиц. Посольская свита не могла покидать резиденцию без особого разрешения и входить на улицу и на рынок без сопровождения стрельца или стража.

Торжественные приемы иностранных послов происходили в Грановитой палате. Около ста пятидесяти стольников подавали гостям напитки и кушанья, число которых доходило до пятисот.

Послы являлись в Грановитую палату с многочисленными подарками, которые думный дьяк передавал царю. Дарами назывались предметы, подносимые царю послом лично от себя, своей свиты или купцов. Подарки царю от султана или короля носили название любительских поминок. Обычай подношения даров преследовал определенные политические цели. Чем богаче были дары, тем больше рассчитывал посол на успех своей миссии.

В 1811 г. в память заключения мира в Тильзите Наполеон подарил Александру I кофейный, чайный и десертный, так называемый Олимпийский, сервизы. В 1896 г. из Японии был прислан орел из слоновой кости, сидящий на массивном пне японского дерева. Одновременно была подарена ширма с изображением морского прибоя. В том же году из Кореи был прислан деревянный черный шкаф, инкрустированный перламутром. Каждый подарок тщательно оценивался и записывался в специальную книгу. Это было необходимо для того, чтобы знать, на какую сумму послать ответные дары.

Коллекция посольских даров в Оружейной палате самая большая в мире. Здесь представлены дары из Ирана, Турции, Англии, Польши, Голландии, Дании, Австрии, Швеции и других государств.

«Опорой сближения» и «поддержкой благорасположения» назвал дипломатические дары один из историков Средневековья.

Чтобы показать богатство Русского государства, подчеркнуть свое могущество, великие князья и цари обставляли дворцовые церемониалы с блеском и великолепием.

Вплоть до 70-х гг. XVII в., когда Россия заключила первые договоры о дипломатическом церемониале с Речью Посполитой (1672 г.), Швецией (1674 г.) и Священной Римской империей (1675 г.), нормы посольского обычая жили в устном предании. Отсутствие общепринятых норм протокола создавало поводы для серьезных международных конфликтов. 30 сентября 1661 г. между французским послом д’Эстрада и слугами испанского посла Ваттевиля произошла ссора из-за места в кортеже при встрече шведского посла в Лондоне. Людовик XIV потребовал наказать испанского посла. Испанским послам было приказано уступить дорогу послам Франции. В противном случае Франция грозила открытием военных действий.

За внешними сторонами церемониала скрывались проблемы престижа государства на международной арене. В России порядок аудиенции послов был разработан до мельчайших подробностей при Елизавете Петровне (1744 г.) и носил название «Церемониал для чужестранных Послов при Императорском Всероссийском Дворе»[299]. Начинался он с так называемого публичного въезда посла в столицу. Накануне церемониала предпринимались следующие действия. Для сопровождения посла назначался комиссар из знатной фамилии в ранге генерал-аншефа. Обер-церемониймейстер объявлял генералитету, министрам и придворным лицам, в какой день и час состоится въезд посла, «дабы они свои кареты цугами и с ливреею, по их мере, для умножения экипажа и чести Посольской прислали»[300].

Въезд посла в город обставлялся торжественно. Его сопровождал кортеж экипажей петербургской знати. Перед каретой шествовали два скорохода, а также 6, 8, 10 или 12 пеших лакеев. По обе стороны от кареты находилось по одному гайдуку или лакею, пажи размещались на передних ремнях. Если вельможа имел шталмейстера, то последний возглавлял кортеж. Также посылались для въезда три парадные кареты императора. Их сопровождали пажи, гайдуки, лакеи, скороходы.

В первую карету, предназначенную для посла, садился комиссар монарха, слева от него — обер-церемониймейстер. Вторая и третья кареты предназначались для секретаря посольства и посольских дворян. В день публичного въезда посол приезжал инкогнито в назначенный ему дом.

Порядок марша был следующим:

«47. — 1) Шесть унтер-офицеров (током не от Гвардии) верхами.

2) Карета обер-церемониймейстера.

3) Знатных особ кареты порожние <…>

4) <…> 12 же заводных лошадей, богато убранных.

5) Третья карета Ея Императорского Величества <…>

6) Вторая карета Ея Императорского Величества <…>

7) Двенадцать конюхов Ея Императорского Величества верхами по два рядом.

8) Гоф-фурьер верхом, за ним четыре скорохода и 24 лакея Ея Императорского Величества <…>

9) Первенствующая карета Ея Императорского Величества цугом, в которой посол сидит на первом месте <…>

10) Потом следует дом посольский и кареты его <…>

11) Затем следует карета императорского комиссара <…> 12) Четыре унтер-офицера (током не от Гвардии) для заключения марша <…>»[301].

Вечером в день публичного въезда к послу посылался церемониймейстер с объявлением дня и часа публичной аудиенции у монарха. Обер-церемониймейстер проверял, соответствует ли правилам церемониала размещение унтер-офицеров гвардии с алебардами и четырехсот человек гвардейских гренадер с офицерами, которые строились шеренгами по обе стороны от «больших ворот, даже до того места, где будут поставлены галлебардиеры»[302]. Когда посольский кортеж подъезжал к воротам императорского дворца, то все участники церемониала сходили с лошадей, покидали кареты и двигались установленным порядком к тому месту, где послу надлежало выйти из императорской кареты.

Во время следования посла гвардия отдает ему честь, а рейтары имеют обнаженные палаши, бьют при том в барабаны аппель или позыв при распущении знамен[303]. Посол проходил через дворцовые апартаменты в сопровождении церемониймейстера (справа) и камер-юнкера (слева) в посольский зал, где некоторое время отдыхал и ожидал приема.

В зале, предназначенном для аудиенции, монарх стоял на императорском престоле. Справа от трона — канцлер и вице-канцлер, сзади на некотором расстоянии — обер-гофмейстерина, статс-дамы, фрейлины и другие дамы; кавалеры занимали места по левую сторону. Войдя в зал и сделав несколько шагов, посол отдавал монарху первый поклон, в центре зала — второй и перед троном — третий. В продолжение своей речи, произнося имя русского императора или своего монарха, он каждый раз кланялся. Затем, вручив государю верительную грамоту, посол представлял своего секретаря и дворян посольства, которые подходили к руке монарха. В завершение представления посол отдавал низкий поклон и двигался к выходу из зала, не поворачиваясь спиной к трону.

В 1827 г. нормы, разработанные в церемониале 1744 г., были дополнены в «Высочайше утвержденных этикетах при Императорском Российском Дворе…»[304]. Обо всех публичных церемониях посла извещал Департамент церемониальных дел.

29 октября 1858 г. был издан указ «О присоединении экспедиции церемониальных дел к составу министерства Императорского Двора»[305]. Согласно высочайше утвержденному положению[306], экспедиция церемониальных дел состояла из обер-церемониймейстера, церемониймейстеров, правителя дел экспедиции и двух секретарей. Экспедиция поддерживала постоянную связь с дипломатическим корпусом и занималась составлением церемониалов для празднеств и торжеств при высочайшем дворе.

Обязанности сотрудников экспедиции церемониальных дел в отношении представителей дипломатического корпуса определялись высочайше утвержденным этикетом, который соблюдался при дворе. На основании этого этикета главы иностранных миссий, желавшие получить аудиенцию у императора, сначала обращались к министру иностранных дел, который, получив согласие императора, сообщал иностранным министрам и одновременно министру императорского двора о дне и часе аудиенции. Последний, в свою очередь, извещал об этом обер-гофмаршала и обер-церемониймейстера.

Таким образом, в XVIII — начале XIX в. были обобщены и утверждены нормы русского дипломатического протокола. Придворный этикет строжайшим образом регламентировал дворцовую жизнь. Заранее было определено, кто сопровождает монарха, как проходят высочайшие выходы, церемонии аудиенций, балов, обедов.

Высочайшие выходы

Среди важнейших церемоний русского двора значились императорские выходы. Выходом при высочайшем дворе называлось шествие членов августейших фамилий из внутренних апартаментов в церковь и обратно. Они разделялись на большие и малые. Большие происходили в особо значимые церковные праздники и торжественные дни в Большой церкви Зимнего дворца и в церквах других дворцов, в зависимости от места пребывания императора; малые — в такие же праздники и торжественные дни (а также в обыкновенные праздники и воскресные дни) в Малой церкви Зимнего дворца и церквах других дворцов. На большие выходы были обязаны являться придворные чины и все состоящие в придворных званиях члены Государственного совета, сенаторы, генералитет флота, армии и гвардии, штаб — и обер-офицеры, адъютанты великих князей и состоящие при них генералы. Кроме упомянутых на выходах имели право присутствовать гражданские чины первых пяти классов. В некоторых случаях на церемонию приглашались члены Святейшего синода, знатное духовенство, дипломатический корпус, российские и иностранные купцы первой гильдии.

За полчаса до назначенного времени члены императорской фамилии прибывали в Малахитовый зал Зимнего дворца, вход в который охраняли арапы в парадных костюмах. Придворные собирались в других залах, где за соблюдением распорядка наблюдали чины церемониальной части.

Когда кортеж был образован полностью, министр двора докладывал об этом монарху. Тотчас после этого великие князья выстраивались вслед за императором согласно порядку престолонаследия. Великие княжны занимали места соответственно рангу их отцов и мужей.

При выходе из Малахитового зала в первой паре следовали государь и императрица-мать, во второй Александра Федоровна. Министр двора находился справа от государя, за ним — генерал-адъютант, свитский генерал и флигель-адъютант. Остальные члены кортежа двигались попарно.

Войдя в Концертный зал, их величества отвечали на поклоны собравшихся там лиц, имевших право входа в зал «за кавалергардов». (Во время больших выходов у дверей, откуда появлялась императорская фамилия, размещался пикет кавалергардов. Иметь вход в зал «за кавалергардов» считалось большой привилегией. Здесь собирались все придворные дамы, придворные чины и состоящие в придворных званиях члены Государственного совета, сенаторы, статс-секретари, почетные опекуны и т. д.) Когда император останавливался для разговора с присутствовавшими, в зал «за кавалергардов» входили генерал-адъютанты, генерал-губернаторы, военные губернаторы, полные генералы, адмиралы и действительные тайные советники, состоящие при иностранных дворах российские послы, начальник главного управления уделов.

Перед началом выхода первые чины двора стояли лицом к государю, после знака обер-церемониймейстера «начать выход» они шествовали в порядке, соответствовавшем их рангу по отношению к царю: чем выше орден, тем ближе к императору. Позади государя шли члены императорской фамилии, затем придворные дамы, сановники, министры, сенаторы, военная свита.

Шествие проходило через Николаевский зал, занятый офицерами гвардейских полков. В других залах размещались иные допущенные на церемониал лица и именитое купечество, на хорах — корреспонденты газет. В церкви, где был император, находились лишь великие князья, особо важные сановники и гофмейстерины. Остальные ожидали конца службы вне пределов церкви. Церемониймейстеры следили за тем, чтобы присутствующие не разговаривали громко и своевременно, до конца службы, возвращались на занимаемые ими в залах места.

Фрейлина высочайшего двора А.Ф. Тютчева вспоминала, что во время богослужения члены императорского дома «…держали себя в церкви примерно и, казалось, молились с истинным благочестием. Император Николай стоял один впереди рядом с хором певчих и подпевал им своим красивым голосом. Лицо цесаревны выражало полную сосредоточенность. Ее сопровождали все дети, даже самый маленький, которому не было еще 3 лет и который стоял молча и неподвижно, как и остальные, в продолжении всей длинной службы»[307].

Император Николай Павлович отличался особой точностью и аккуратностью. Он входил в церковь ровно в одиннадцать часов, и тотчас начиналась служба. Император строго следил за соблюдением церемониальных правил придворными. В особых случаях чиновник Министерства двора являлся к дамам и кавалерам свиты с официальной бумагой, содержащей высочайший выговор за неаккуратность; виновные должны были поставить на бумаге свою подпись. Особой честью считалось быть представленным императору во время выхода. Этим правом могли пользоваться военные и гражданские чины первых четырех классов, супруги полковников лейб-гвардии и некоторые другие. В Концертном зале обычно происходило представление вновь назначенных фрейлин, а после Крещения — дипломатического корпуса.

Церемониал бракосочетания великого князя Александра Александровича с великою княжной Мариею Федоровною

Не только государственная, но и частная жизнь членов императорской фамилии была сильно ритуализирована.

12 октября 1866 г. в Большой дворцовой церкви состоялось миропомазание невесты наследника престола великого князя Александра Александровича дочери датского короля Христиана IX Марии-Софии-Фредерики-Дагмары.

Императрица Мария Александровна сама подвела принцессу к иконам и Святому причастию. На следующий день, 13 октября, благоверная великая княгиня Мария Федоровна была обручена с цесаревичем. После того как был обнародован день свадьбы 28 октября, в Петербург стали съезжаться гости. 20 октября прибыл брат Марии Федоровны — Фредерик, затем приехали прусский кронпринц Фридрих-Вильгельм, принц Герман Веймарский, наследник английского престола герцог Уэльский Альберт-Эдуард.

Цесаревич встречал всех высоких гостей, причем особенно дружеские отношения у него сложились с сыном королевы Виктории, попросившим великого князя обращаться к нему на «ты»[308].

28 октября к двенадцати часам утра в Зимний дворец, по разосланным от двора приглашениям, начали съезжаться члены Святейшего синода и придворное духовенство, члены Государственного совета, сенаторы, статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины, фрейлины, придворные чины и кавалеры, послы и посланники иностранных государств и так далее.

Дамам полагалось быть в «русском» платье, кавалерам — в парадной форме.

Шествие в собор происходило в следующем порядке: его высочества наследника и высочайшего двора гоффурьеры и двора его императорского величества камер-фурьеры, церемониймейстеры и обер-церемониймейстер, камер-юнкеры и камергеры, вторые чины двора, гофмаршал высочайшего двора с жезлом, первые чины двора, обер-гофмаршал высочайшего двора с жезлом, их императорские величества, император и императрица, министр императорского двора, наследник Александр Александрович с невестой Марией Федоровной и т. д.

По окончании церковного служения члены Святейшего синода и придворное духовенство принесли поздравления императору, императрице, высоконовобрачным.

В этот день в Николаевском зале был дан обед для всех придворных дам и особ первых трех классов, с их супругами, имеющих право приезда ко двору, а также членов королевской Датской миссии и особ прибывших в свите иностранных принцев.

«При питии за здравие» производилась и пушечная стрельба:

— за здравие императорских величеств — 51 выстрел;

— высоконовобрачных — 31 выстрел;

— всего императорского дома — 31 выстрел;

— их королевских величеств датского короля и королевы — 31 выстрел;

— духовных лиц и всех верноподданных — 31 выстрел.

Вечером в Георгиевском зале был дан бал, по окончании которого великий князь Константин Николаевич и великая княгиня Александра Иосифовна отправились в парадной золоченой карете в Аничков дворец для принятия там новобрачных, которые прибыли туда вместе с императором и императрицей в сопровождении казачьего эскадрона собственного его императорского величества конвоя.

В последующие дни состоялся бал в Николаевском зале и ужин в Гербовом зале, бал и ужин у высоконовобрачных, спектакль и ужин в Эрмитаже[309].

28 лет император Александр III и императрица Мария Федоровна были вместе.

20 октября 1894 года император скончался в Ливадии. 1 ноября императрица с гробом покойного супруга прибыла в Петербург.

Церемония погребения императора Александра III

Всякая черта государственного деятеля от момента рождения до кончины принадлежит истории. Церемония погребения императора — событие государственного и международного значения.

О дне перенесения тела Александра III со станции Николаевской железной дороги в Петропавловский собор, где состоялось погребение, жителей Петербурга оповестили герольды.

Погребальное шествие состояло из XIII отделений, каждое из которых возглавлял церемониймейстер высочайшего двора, верхом, с шарфом через плечо из черного и белого крепа.

В I отделении находился собственный его величества конвой, хор трубачей лейб-гвардии Конного полка, эскадрон лейб-гвардии гусарского его величества полка, роты лейб-гвардии Преображенского полка, лейб-гвардии Семеновского полка, лейб-гвардии Измайловского полка и лейб-гвардии егерского полка.

Знаменную процессию (II–V отделения) открывало знамя черкасского герба, а завершило знамя Московского герба, вслед за которым несли императорский судовой штандарт (знамя из черной тафты с Государственным гербом), белое знамя (несомое капитаном гвардии) и знамя из черной тафты.

В VI отделении несли гербы (Шлезвиг-Гольштинский, Таврический, Сибирский, Финляндский, Польский, Астраханский, Казанский, Новогородский, Владимирский, Киевский, Московский, Государственный большой герб).

В VII следовали представители крестьянского, мещанского и купеческого сословий, члены городской управы Петербурга, гласные думы, члены Петербургской губернской земской управы, предводители уездов и члены депутатского собрания Петербургской губернии, губернские и уездные предводители собраний других губерний (находящихся в Петербурге) и представители дворянского сословия.

VIII отделение состояло из членов комитета призрения нищих, дома призрения душевнобольных, учрежденного императором Александром Александровичем, Российского общества Красного Креста, Императорского православного палестинского общества, императорского общества садоводов, императорского русского музыкального общества, императорского минералогического общества, литературного общества любителей древней письменности, императорского общества поощрения художеств, императорского исторического общества и т. д. Замыкало отделение императорское человеколюбивое общество.

В IX отделении — учреждения и воспитанники заведений ведомства учреждений Императрицы Марии.

В X–XI отделении — чиновники департаментов Министерства юстиции, путей сообщения и государственного контроля, Министерства финансов, земледелия и государственных имуществ, народного просвещения, внутренних дел, иностранных дел и т. д. Замыкали отделение министры и члены Государственного совета.

В XII отделении несли регалии, ордена и медали (иностранные и российские).

По обе стороны процессии, начиная от регалий и до императорской фамилии, шел шпалерами батальон Павловского военного училища.

В XIII отделении за певчими Александро-Невской лавры и Исаакиевского собора следовала вся духовная процессия с зажженными в руках свечами, придворные певчие, протодиаконы, священники с двумя иконами, духовник императора, протопресвитер Янышев с иконою.

Тело императора покоилось на колеснице, запряженной восемью лошадьми. По обе стороны колесницы шли шестьдесят пажей с факелами. Лошадей вели восемь конюшенных офицеров.

Члены императорского двора и представители королевских домов Европы двигались за колесницей в следующем порядке: император, министр императорского двора, военный министр, командующий императорской Главной квартирой, «Король Эллинов», наследник британского престола, великий герцог Ольденбургский, великие князья и иностранные «августейшие особы», генерал-адъютанты, генерал-майоры и флигель-адъютанты свиты, адъютанты великих князей, военная свита иностранных августейших особ, рота дворцовых гренадер.

Вслед за ротой дворцовых гренадер следовали в траурных каретах дамы во главе с императрицей и невестой императора великой княжной Александрой Федоровной.

Завершали процессию войска роты Павловского военного училища, лейб-гвардии гренадерского полка, лейб-гвардии Павловского полка, лейб-гвардии Саперного батальона и т. д. Последними следовали эскадрон и сотня Николаевского кавалерийского училища.

На протяжении всего шествия во всех церквах звучал похоронный перезвон колоколов и раздавались пушечные выстрелы со стен Петропавловской крепости.

В Петропавловский собор вошли только двенадцать из тринадцати отделений и первые чины.

У собора гроб был снят с колесницы императором и августейшими особами и поставлен внутри собора на катафалк.

Во время панихиды в высочайшем присутствии в храме находился дипломатический корпус.

У гроба императора установили дежурство, народ для поклонения впускался ночью.

Стены, косяки окон и колонны собора (до половины высоты) затянули черным сукном с гербами областей Российского государства. К катафалку, увенчанному огромной шапкой Мономаха, вели обитые красным сукном ступени.

У аналоя с образом стояли десять табуретов, на которых — подушки с русскими орденами. У изголовья — аналой с Евангелием, государственное знамя и регалии.

В дни, когда Россия прощалась со своим государем, по улицам Петербурга, по направлению к крепости и обратно, двигались огромные толпы народа. Люди собирались напротив Аничкова дворца, ожидая выезда императора, которого приветствовали криками «Ура!».

Движение в городе не прекращалось ни днем ни ночью еще и по причине постоянного прибытия в город иностранных августейших особ и делегаций. В Петербурге находилось множество зарубежных корреспондентов, отправляющих в свои издания телеграммы о происходящем в столице.

Согласно решению императора, во многих районах столицы для бедных жителей были организованы поминальные обеды, которые состояли из щей с говядиной, фунта печеного хлеба, пирога с рисом, клюквенного киселя, пива и бутылки меда. Общее количество обедов превысило 25 тысяч.

Поминальные обеды были устроены и в день погребения Александра III, состоявшегося 7 ноября.

В этот день в соборе находились император, императрица, высоконареченная невеста, великие князья и великие княгини, короли Датский, Сербский и Греческий, представители королевских домов, дипломатический корпус, военные делегации, министры, губернаторы, сенаторы, генералы и т. д.

Император вошел в храм под руку с императрицей. По прибытии высочайших особ началась литургия, по окончании которой последовало отпевание. Затем протопресвитер Янышев прочел разрешительную молитву, и началось прощание с усопшим.

Первой и последней простилась с императором Александром III Мария Федоровна.

Император, русские и иностранные августейшие особы подняли гроб и отнесли к могиле, где была отслужена лития.

Гроб был опущен при пении Вечной памяти и пушечной пальбе дворцовыми гренадерами в могилу, убранную живыми цветами.

Высочайшим особам было подано серебряное блюдо с землей. Первой бросила на гроб землю императрица, за ней император и другие августейшие особы. После чего они стали уезжать из храма.

На всем пути до дворца стояли толпы народа, приветствовавшие императора.

Одновременно с опусканием гроба в могилу императорские регалии в сопровождении кавалергардов, обер-церемониймейстера, церемониймейстеров, камергеров и камер-юнкеров перевезли в Георгиевский зал Зимнего дворца. Оттуда императорская корона, скипетр, держава и государственное знамя перенесли в Бриллиантовую комнату, а остальные — на Николаевский вокзал, откуда экстренный поезд увез их в Москву.

Для надгробных венков, находившихся в Петропавловском соборе, предполагалось выделить один из залов Таврического дворца.

Следует заметить, что всего насчитывалось 657 венков, возложенных в Ливадии, Москве, Петербурге и других городах. В их числе были венки золотые (2), серебряные (448), из бисера, шелка, бархата, искусственных цветов, раковин (62), фарфоровые (33), деревянные (2), цветочные (75) и т. д.

82 венка были доставлены из Франции, в том числе от французского президента. Драгоценную мозаичную работу представлял собой венок одного из женских монастырей — все цветы этого венка были выполнены из маленьких разноцветных раковин.

Среди надписей чаще всего встречались слова «Царю-Миротворцу».

В специальном рескрипте на имя министра внутренних дел И.Н. Дурново Николай II от своего имени и от имени Марии Федоровны благодарил всех, кто не остался равнодушным к постигшей императорскую семью и всю Россию утрате[310].

За несколько дней до кончины Александр III успел благословить брачный союз своего сына Николая Александровича и Алисы Гессенской, ставшей после миропомазания православной великой княгиней Александрой Федоровной.

Через неделю после похорон императора, 14 ноября, состоялось венчание Николая II и Александры Федоровны в большой церкви Зимнего дворца. По окончании обряда бракосочетания новобрачные вернулись во внутренние покои, где в Малахитовом зале им преподнесли «громадного серебряного лебедя от семейства»[311]. Затем Николай Александрович и Александра Федоровна в карете поехали в Казанский собор, где приложились к чудотворной иконе Казанской Божией Матери[312].

Из собора их величества отбыли в Аничков дворец, во дворе которого их встречал почетный караул лейб-гвардии уланского полка.

Вдовствующая императрица ждала молодых во внутренних покоях, где преподнесла им хлеб-соль.

Чтобы поддержать мамa в трудное для нее время, Николай II вместе с супругой поселились в Аничковом дворце, где за Марией Федоровной были сохранены право назначать статс-дам и фрейлин, она по-прежнему оставалась во главе ведомства учреждений Императрицы Марии и общества Красного Креста.

Если на церемониях присутствовала вдовствующая императрица, то ей отводилось место впереди царствующей, которая, видимо, не только не могла, но и не хотела противиться воле императора, тем более что для Александры Федоровны семейная жизнь была намного важнее общественной.

Церемониал святого крещения великой княжны Татьяны Николаевны

В историко-литературном архиве Российского Дворянского собрания хранится высочайше утвержденный церемониал о святом крещении великой княжны Татьяны Николаевны, появившейся на свет в 1897 г. В этом документе подробно расписаны действия самых разных участников торжества. В церемонии участвовали практически все члены российского императорского дома и немало представителей владетельных домов Европы, а также множество придворных чинов, членов дипломатического корпуса, высоких духовных лиц. Кавалерам полагалось быть в парадной форме, а дамам — в русских платьях.

Церемония проходила в Большом Петергофском дворце. После донесения управляющего Министерством императорского двора императору, что к шествию в церковь все готово, начиналось шествие. Его открывали гоф-фурьеры и камер-фурьеры, церемониймейстеры и обер-церемониймейстер, вторые чины двора, за ними первые и обер-гофмаршал высочайшего двора.

За придворными следовали Николай II и вдовствующая государыня Мария Федоровна. Императрицы на церемонии не было. Вслед за коронованными особами шли великие князья и великие княгини, князья императорской крови, принцы и герцоги в порядке очередности права на наследование престола. Замыкали шествие гофмейстеры, статс-дамы и камер-фрейлины императриц и великих княгинь, сенаторы, статс-секретари «и прочия знатныя обоего пола Особы»[313].

Из Александрии высоконоворожденную доставили во дворец в золоченой карете с почетным эскортом. Татьяна Николаевна была на руках у обер-гофмейстерины Александры Федоровны светлейшей княгини М.М. Голицыной. Она же внесла девочку в дворцовую церковь. Обер-егермейстер князь Голицын и генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков поддерживали с двух сторон покрывало, на котором лежала великая княжна.

Таинство крещения совершил духовник государя и государыни отец И. Янышев. Восприемниками были русские великие князья, иноземные короли и наследные принцы, в том числе и представители британского королевского дома Виндзор. Во время возложения на маленькую великую княжну знаков ордена Святой Екатерины в Петергофе начался салют в 101 выстрел и раздался колокольный звон всех петергофских церквей. Затем Николай II и Мария Федоровна принимали поздравления, и церемония завершилась. Вечером Петергоф и весь Петербург были празднично иллюминированы.

Высочайшее представление

По отзывам современников, приемы при русском дворе отличались особой пышностью и выполнялись с безупречной тщательностью.

При назначении на должность, награждении орденом, производстве в чин для генералов, статских советников, их жен и дочерей, назначенных во фрейлины, устраивалась особая придворная церемония — представление императору. Мужчины испрашивали позволения представиться через гофмейстеров, дамы — через гофмейстерин. В назначенный день представляющиеся выстраивались по чинам, в ряд, дамы — по чинам мужей, дочери слева от матерей, если дочь назначалась во фрейлины, она становилась с другими фрейлинами.

При входе высочайшей особы делался общий поклон, при представлении поклон повторялся. Разговор начинала августейшая особа, при обращении на русском языке употребляли «вы» с частым прибавлением титула собеседника. При особом представлении беседа велась сидя, уходить было можно тогда, когда высочайшая особа давала к этому знак, вставая или прощаясь.

Мужчины являлись на представление в парадных мундирах и орденах, дамы в светлых платьях без вырезов и в шляпках утром и в нарядных платьях с вырезом и короткими рукавами, в головных уборах вечером, девицы — с цветами в волосах. Кавалеры и дамы снимали правую перчатку, так как полагалось целовать руку особ, которым представлялись.

Император Павел Петрович старался установить при дворе такие же строгие порядки в соблюдении церемониала, как на военных парадах. «При церемонии целования руки, повторявшейся постоянно, при всяком удобном случае, по воскресеньям и по всем праздникам, нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться к руке императора долгим и, главное, отчетливым поцелуем, причем император целовал вас в щеку. Затем надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом, благодаря чему приходилось наступать на ноги тем, кто продвигался вперед»[314], — вспоминал князь Чарторыйский.

Во время высочайшего представления этикет соблюдался с не меньшей тщательностью, чем во время других церемониалов. Вот как он выглядел в изложении Марии Петровны Фредерикс. Ее близость к императорскому дому предопределялась судьбой — мать Марии Петровны была близкой подругой императрицы Александры Федоровны. Когда Марии Петровне исполнилось семнадцать лет, императрица потребовала представить ей девушку официально.

Церемония состоялась накануне именин Александры Федоровны, 5 декабря. В Малахитовой гостиной Зимнего дворца обер-церемониймейстер граф Воронцов-Дашков выстроил дам по старшинству. Мария Петровна, будучи уже пожалована фрейлиной, оказалась первой. Когда все было готово, граф доложил об этом ее величеству. Распахнулись двери внутренних покоев, и вошла императрица в сопровождении дежурной фрейлины, свиты и камер-пажей. Несмотря на то что императрица знала Марию Петровну с рождения, никакого исключения для нее не было сделано, и Александра Федоровна, приблизившись к дамам, обратилась к дежурной фрейлине с вопросом: «Gui est cette demoiselle?»[315] «Я, красная как рак, готова была провалиться сквозь землю. Нечего и говорить, что наш ангел императрица, хотя сама ужасно смеялась над моим конфузом, сейчас же меня обласкала и успокоила своим обыкновенным со мной обращением и добротой»[316].

Годами выработанный этикет поддерживал престиж придворной жизни. «Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой свободы и удобств сохраняет свое достоинство. Там, где царит этикет, придворные — вельможи и дамы света, там же, где этикет отсутствует, они спускаются на уровень лакеев и горничных, ибо интимность без близости и без равенства всегда унизительна, равно для тех, кто ее навязывает, как и для тех, кому ее навязывают. Дидро очень остроумно сказал о герцоге Орлеанском: «Этот вельможа хочет стать со мной на одну ногу, но я отстраняю его почтительностью»[317], — писала А.Ф. Тютчева.

Аудиенция монарха частным лицам носила более скромный характер, тем не менее здесь тоже имелось немало условностей. Так, визит А.А. Бахрушина к Николаю II начался с поездки в императорском поезде в Царское Село. На вокзале приглашенных на аудиенцию встречали придворные экипажи. Во дворце Бахрушина встретил дежурный гофмаршал, который проводил его в приемную, где дал следующую инструкцию: «В 11 часов начнется прием, будут вызывать по имени, отчеству и фамилии, отвечать только на вопросы императора, самому вопросов не задавать, аудиенция продлится минут пять, выходя, не поворачиваться спиной к государю»[318].

В одиннадцать часов открылась дверь царского кабинета. Камер-лакей провозгласил: «Бахрушин, Алексей Александрович!» При входе Бахрушина император встал из-за письменного стола и пошел навстречу к нему, протягивая руку. Поблагодарив Алексея Александровича за подаренную государству уникальную коллекцию предметов театральной старины, царь задал ему несколько вопросов. Без четверти двенадцать Бахрушин покинул кабинет Николая Александровича, причем император поблагодарил гостя за интересную беседу.

Выступление императора перед депутатами Государственной думы

Несмотря на то что при Александре III и Николае II дворцовых приемов было немного, Петербург оставался одной из самых элегантных и светских столиц Европы. Иностранных дипломатов поражала роскошь на приемах Северной Пальмиры. Праздники у Орловых, Белосельских, Шуваловых, Барятинских, Воронцовых, Шереметевых отличались изысканным великолепием. «Лишь после этой катастрофы (Русско-японской войны. — О. З.) начал замечаться некоторый упадок светской жизни. Однако уже с 10-го года нынешнего столетия казалось, что в высшем обществе возвращаются к старым нравам. Но недовольство в низах, все увеличиваясь, подкапывало оптимизм света, и во время великой войны это настроение с первых наших неудач перешло в мрачный пессимизм. Легкомысленные представители общества думали исключительно о своем благополучии, и, ища виновника неудач России, они обрушились на государя, а особенно на Александру Федоровну»[319].

17 октября 1905 г. государь принял решение дать стране Законодательное собрание. Желая поставить новое учреждение на должную высоту, депутатов пригласили на торжественный прием в Зимний дворец, где император произнес перед Думой свою первую и последнюю тронную речь.

Когда обер-церемониймейстеру графу В.А. Гендрикову пришлось заняться приемом членов Государственной думы, он создал целую комиссию из лиц, имевших возможность присутствовать при аналогичных приемах за границей. Возглавив ее лично, граф Гендриков обошел залы дворца, начертил мелом на полу линии, по которым предполагалось выстроить гостей. «Он, помню, сильно и явно нервничал: боялся, что депутаты — чуждый двору и дворцовым обычаям элемент — не сумеют стоять в том порядке, который им будет предуказан»[320], — писал начальник канцелярии министра двора генерал А.А. Мосолов.

«Высочайше утвержденный порядок Высочайшего выхода в Зимнем Дворце по случаю открытия первого созыва Государственного Совета Государственной Думы» был опубликован в «Правительственном вестнике» № 92 от 26 апреля (9 мая) 1906 г.

Этому событию должно было предшествовать в десять часов утра молебствие во всех соборах, церквах и храмах обеих столиц.

Открытие первого заседания Государственного совета и Государственной думы первого созыва 27 апреля 1906 г. хранится в Российском государственном архиве кинофотодокументов (РГА КФД) (черно-белый негатив — оригинал (уч. № 2001).

Как отметил в своем выступлении на международной научной конференции «Исторические юбилеи и государственные церемониалы как иллюстрация политической и культурной жизни общества в России, СССР и РФ» (РГГУ. 2012) начальник отдела РГА КФД В.Н. Баталин, «киносъемки в Георгиевском зале Зимнего дворца и в зале Дворянского собрания состоят из 13 планов:

1. Вынос в Георгиевский тронный зал Зимнего дворца императорских регалий и высочайший выход государя императора Николая II с государынями императрицами Марией Федоровной и Александрой Федоровной.

2. В Георгиевском тронном зале Зимнего дворца их величеств встречает высокопреосвященнейший, первенствующий член Святейшего синода, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний с членами Святейшего синода, придворным духовенством с крестом и святою водою. Их величества прикладываются к кресту и принимают окропление.

3. Торжественное богослужение совершает высокопреосвященнейший митрополит Антоний в сослужении митрополитов Московского — Владимира, Киевского — Флавиана, архиепископов и епископов и придворного духовенства.

4. Государь император воссел на престол. Министр императорского двора подает государю тронную речь.

5. Его величество государь император стоя произносит речь.

6. После окончания тронной речи их величества и их высочества в церемониальном порядке выходят из Георгиевского тронного зала Зимнего дворца.

7. Молебен в зале заседаний Государственного совета в помещении Дворянского собрания.

8–13. Первое заседание Государственной думы первого созыва в помещении Дворянского собрания».

В день приема процессия тронулась из внутренних покоев Зимнего дворца к Тронному залу. Впереди императора высшие государственные чины несли знамя, печать, скипетр, державу и корону. Их сопровождали дворцовые гренадеры в высоких медвежьих шапках, в полной парадной форме. В зале справа от выхода разместились депутаты и сенаторы, слева — члены Государственной думы, Совета, высшие чины двора и министры. Регалии были отнесены на возвышение по обеим сторонам трона. Царская семья остановилась посередине зала. Государь принял окропление от петербургского митрополита. Начался молебен. Затем императрица и высочайшие особы прошли мимо государя к возвышению с левой стороны от трона. Царь стоял один посреди зала и ждал, когда они займут свои места, затем прошел к трону и сел на него. После вручения ему тронной речи он стоя огласил ее и спустился со ступенек трона. Выход последовал в том же порядке, но без выноса регалий. А депутаты по окончании тронной речи отправились в Таврический дворец на первое заседание Государственной думы.

Граф Фредерикс после завершения официального приема не смог сдержаться от резкой оценки народных избранников. «Эти депутаты скорее похожи на стаю преступников, ожидающих сигнала, чтобы зарезать всех, сидящих на правительственной скамье. Какие скверные физиономии! Ноги моей больше не будет в Думе»[321].

По отзывам современников, пышная церемония принесла прямо противоположный, чем ожидалось, результат. На фоне депутатов, одетых кто во фраки, кто в серые пиджаки и даже в крестьянскую одежду, двор, с расшитыми золотом мундирами и пышностью Тронного зала, вызвал лишь раздражение и никак не поднял престиж монарха. Это было столкновение двух эпох.

Нравственное и политическое значение военных церемоний в жизни общества

В проведении государственных и военных церемониалов допетровского периода русской истории православной церкви отводилась главная роль. Благословляя войско, священнослужители превращали военное мероприятие в священное. Церемониал подчеркивал прежде всего богоданность верховной власти. Без веры нет государства. Защищая православие, русское воинство стоит на страже интересов Отечества. В 1311 г. князь Дмитрий Иванович Тверской, собираясь в поход против князя Юрия Даниловича, распустил войско, так как он не получил благословения на поход митрополита Петра.

Одно из ранних упоминаний о проведении смотра и росписи полков относится к 1380 г. Смотр состоялся в Коломне после соединения практически всех вооруженных сил русских князей. «Можно предполагать, что смотры продолжались в течение одного-двух дней. Разрозненные отряды земель и княжеств сводились в крупные соединения и происходило окончательное назначение главных воевод похода. Основываясь на описании смотра 1380 г. в Коломне, на собраниях из летописных источников XV в. и разрядных книг XVI–XVII вв., можно утверждать, что это были достаточно торжественные мероприятия»[322], — подчеркивает в своем исследовании А.К. Левыкин.

Образная картина торжественного марша дана автором «Сказания о Мамаевом побоище»: «Уже бо тогда аки соколи урвашася от золотых колодиц ис каменна града Москвы, и възлетеша под синиа небеса, и възгремеша своими златыми колоколы… то, брате, не соколы вылетели ис каменна града Москвы, то выехали русскыа удальци с своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем…»[323] Полки выходили из города через трое ворот, в которых стояли священники и кропили войска святой водой.

На проведение военных церемоний XVI–XVII вв. большое влияние оказали события 1380 г. Так, смотр русского войска в июне 1552 г. включал в себя развертывание царского знамени Спаса Нерукотворного, бывшего у «прародителя его великого князя Дмитрия на Дону»[324]. В Успенском соборе Коломны и на поле прошли торжественные молебны. В конце XVI–XVII вв. в Москве проводились два вида смотров — смотр войск накануне военного похода и смотр Царского, или Большого Государева, полка. Последние организовывались во время выезда царя на богомолье или его выхода для участия в таких праздниках, как Святая Пасха, Крещение, Рождество, а также во время приема послов.

Каждый стрелецкий полк имел свой цвет знамени, которому соответствовал цвет кафтанов. За пешими полками следовала кавалерия. Охрану царя нес особый стрелецкий стремянной полк. Рынды везли оружие царя — три саадака, больше копье, сулицу и рогатину. Государь ехал в окружении «ближайших людей».

При возвращении в Москву из польского похода Алексея Михайловича во главе процессии несли знамя и два барабана, затем следовало войско в три ряда. Если знамя белое, то за ним ратники в белом, если синее — ратники в синем, и точно так же, если знамя красное, зеленое, розовое и т. д. Перед каждым крестом и иконой над дверями церкви или монастыря ратники снимали головные уборы и молились. Сначала в Кремль вошли сановники. Царь вступил в Кремль пешком, с непокрытой головой, в одеянии из алого бархата с золотом и каменьями. Рядом с царем находился патриарх, впереди и позади несли хоругви и иконы, не было ни барабанов, ни музыки. После вечерни царь поднялся во дворец[325].

Царский воинский церемониал включал церемонию прощания с женами — «последнее и конечное целование» — на Соборной площади Кремля, царские пиры перед отпуском полков, перемену царских одежд в начале и в конце похода, «вседание на конь», «вооружение» царя перед началом битвы[326].

Одной из главных задач реформаторской деятельности Петра Великого была военная реформа. Петр I не только не снял с дворянства обязательной службы, поголовной и бессрочной, напротив, он отяготил ее новыми повинностями и установил более строгий порядок ее отбывания.

Преобразование дворянского поместного ополчения в регулярную всесословную армию имело следующие последствия: появились два вида службы — военная и гражданская, при этом и та и другая сопровождались обязательной учебной подготовкой; регулярная армия Петра I утратила территориальный состав своих частей, так как не только гарнизоны, но и части дальних походов, отбывавшие «полковую службу», состояли из земляков, дворян одного уезда. Полки иноземного строя, набиравшиеся из уездного служилого люда, начали разрушение этого состава.

С 1683 г. царь Петр Алексеевич устраивал в селе Преображенском свою игру в потешные. К юному Петру из придворной знати назначались в стольники и спальники сверстники, становившиеся его «комнатными людьми». Набирались потешные официальным порядком. Так, в 1686 г. предписано было Конюшенному приказу выслать в Преображенское семь придворных конюхов в пушкари, в их числе оказался и сын конюха А.Д. Меншиков, позже в потешные начали поступать и знатные молодые люди, например И.И. Бутурлин и князь М.М. Голицын.

В потешные батальоны призывались и иностранцы-офицеры. Главным командиром обоих полков, Преображенского и Семеновского, был А.М. Головин, занимавшийся со стольниками на потешном дворе строевой подготовкой.

После возвращения из Воронежа Петр I начинает лично участвовать в учениях, проходивших в селах Преображенском и Семеновском. Одним из первых церемониальных маршей, в котором задействованы полки нового типа, была встреча турецкого посланника. Как вспоминал А. Желябужский, «…недоросли встречали в уборе немецкой конницы… А после встречи недорослей изволил смотреть сам государь; и по смотру, которые годились в службу, писали всех в солдаты, а которые не явились, по всем городам к воеводам посланы грамоты, велено их выслать к Москве к смотру… А недорослей на Москву из городов всех больших и малолетних проводили к Преображенской к государю царевичу Алексею Петровичу»[327].

Шествие по случаю взятия Нотенбурга 14 ноября 1702 г. состоялось 4 декабря и происходило следующим образом: впереди шел полк гвардии под началом немца полковника Риддера. Любопытно, что половина полка была одета в форму немецкого образца, а другая половина — в форму русского покроя (к началу шествия не успели сшить новые немецкие костюмы для всего полка). Между гвардейцами шли пленные шведские солдаты и крестьяне, окруженные тремя ротами солдат. За ними двигались гвардейские гренадеры (рота), гобоисты и шесть офицеров. Затем — Преображенский полк во главе с царем, Семеновский полк, далее несли взятые у шведов знамена, за которыми следовали сорок пушек. Замыкали шествие пленные офицеры, каждый между двумя солдатами, и несколько саней с больными и ранеными пленными в сопровождении русских солдат.

Примерно в час пополудни шествие вступило в Москву (начался марш из Никольского). Когда первый полк прошел через Триумфальные ворота, Петр Алексеевич остановился на четверть часа, чтобы принять поздравление духовенства. Находящиеся рядом с воротами дома были увешаны коврами, на крыльцах стояли музыканты, исполняющие музыку на различных инструментах. Пройдя вторые Триумфальные ворота, процессия направилась к Мясницким воротам, затем — в Немецкую свободу. После небольшой остановки в слободе царь сел на лошадь и поехал в Преображенское. Встречу русского войска после взятия крепости Нотенбург (Орешек) принято считать первым официальным парадом в Москве.

Следует заметить, что прародитель современных военных парадов — древнеримский церемониал триумфа, который представлял собой торжественное прохождение колонны войск под предводительством командиров и полководцев — триумфатора и служил событием, знаменующим победу Рима в крупной войне. Триумфа удостаивалась победа, в которой враг, в отличие от римлян, понес большие потери. В противном случае победа триумфа не удостаивалась, как бы ни было велико ее политическое значение.

Римский триумф был религиозным актом. В этом сакральном действе римский народ военным церемониалом благодарил богов Рима за дарованную победу над врагом. Фактически это было богослужение без жрецов, которое происходило не в храме, а на улицах Рима. Впрочем, даже внешне светский церемониал триумфа все равно завершался жреческими обрядами и жертвоприношениями.

1 января 1710 г. состоялся торжественный въезд в Москву в честь победы под Полтавой.

Впереди выступал хор музыкантов из трубачей и литаврщиков. Командир Семеновского лейб-гвардии полка генерал-лейтенант князь М.М. Голицын вел одну часть этого полка, посаженную на коней, хотя сам полк был пешеходным. Далее двигалась полевая артиллерия, отнятая у шведов в битве с генералом Левенгауптом. После знамен и штандартов, взятых в той же битве, следовали пленные обер — и унтер-офицеры. Замыкали так называемую торжественно-официальную часть процессии семеновские гвардейцы. На этом церемониал не заканчивался. Без царского шутовства не обошлось и это торжество.

Шествие завершали девятнадцать самоедских саней, запряженных парою или тремя северными оленями. «Самоеды эти, низкорослые, коротконогие, с большими головами и широкими лицами, были с ног до головы облечены в шкуры северных оленей, мехом наружу; у каждого к поясу прикреплен меховой кукол[328]. Понятно, какое производил впечатление и какой хохот возбуждал их поезд… Без сомнения Шведам было весьма больно, что в столь важную трагедию введена была такая смешная комедия»[329], — вспоминал Ю. Юль.

В 1732 г. выходит высочайше утвержденный доклад сената «О смотре и обучении полков»[330]. В нем, в частности, говорится, что дважды в год, весной перед началом кампании и осенью по ее окончании, должны состояться генеральные смотры. Во время смотра экзерциции на них не запрещалось присутствовать простым людям, особенно молодым, чтобы «возымели желание к воинской службе»[331]. В документе содержится описание порядкопостроения в марше, команды. Согласно указу, генералитет или губернаторы должны составлять список офицеров и рядовых участников генерального смотра.

Таким образом, верховная власть строго регламентировала порядок проведения военных церемониалов. Законодательные документы подчеркивают их воспитательное значение.

26 января 1740 г. гвардия имела торжественный марш по Петербургу в честь возвращения из турецкого похода.

«Штаб и обер-офицеры, так как были в войне, шли с ружьем, со примкнутыми штыками; шарфы имели подпоясаны; у шляп, сверх бантов, за поля были замкнуты кукарды лавровага листа, чего ради было прислано из дворца довольно лавроваго листа, для делания кукардов к шляпам: ибо в древния времена римляне, с победы, входили в Рим с лавровыми венками! И было учинено в знак того древняго обыкновения, что с знатною победою над турками возвратились. А солдаты такия-ж за полями примкнутые кукарды имели, из ельника связанныя, чтобы зелень была»[332].

После марша штаб — и обер-офицеры были приглашены во дворец. Произнеся торжественную речь, императрица Анна Иоанновна поднесла каждому из приглашенных кубок венгерского вина.

30 января во дворце состоялся высочайший прием для участвовавших в турецком походе гвардейских унтер-офицеров и капралов.

Парады и церемониальные марши устраивались в Российской империи на протяжении всего XVIII столетия. Но особую страсть к военным церемониям испытывали императоры Петр III и Павел I.

Одним из последних остатков парадных военных церемоний, заведенных в армии императором Петром III по примеру прусских вахтпарадов (развод караула) и сохранившихся до начала 80-х гг. XIX столетия, был так называемый развод с церемонией, происходивший зимой в высочайшем присутствии в Михайловском манеже, весной — на разводной площадке между Зимним дворцом и Адмиралтейством.

У входа в манеж государя ожидали главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, военный министр. Императора встречали также петербургский комендант, начальствующие лица военного округа и гвардейского корпуса, иностранные агенты.

Войдя в манеж, государь здоровался с встречающими лицами и садился верхом на подведенную к нему лошадь.

В то же мгновение раздался бой барабанов, хор музыкантов исполнял марш полка, бывшего в наряде, трубы конницы играли «поход». Государь объезжал войска медленным шагом, начальствующие лица шли за ним пешком, и только главнокомандующий следовал верхом.

По окончании объезда его величество останавливался посередине манежа и вынимал из кармана носовой платок; в это мгновение главнокомандующий подавал команду «на плечо», которая исполнялась штаб-офицером, дежурным по караулам на следующие сутки. После этого главнокомандующий командовал «по караулам стройся», и те части, которые заступали в караул, перестраивались из батальонного расчета по караулам так, чтобы каждый караул, назначенный в Зимний дворец, в Государственный банк и т. д., составлял свою отдельную часть под началом своего начальника.

Затем следовали рапорты караульных начальников, офицеров взводов военно-учебных заведений и морских экипажей, фельдфебели военных училищ. После этого государь приказывал начать церемониальный марш, завершавшийся манежной ездой и джигитовкой конвоя его величества.

По окончании развода государь благодарил всех представлявшихся. Развод продолжался около часа. В будние дни он производился «без церемоний» — в казармах очередного полка его командиром.

В царствование Екатерины II разводы с церемонией не производились. Они возродились при императоре Павле I, при котором вахтпарады проходили ежедневно в высочайшем присутствии по особым правилам в манеже или на плацу, где должны были находиться все командиры частей или треть офицеров от каждой части гарнизона, а от части, вступившей в караул, — все офицеры.

Как вспоминал император Николай Павлович, его отец Павел I каждый день устраивал во дворе Зимнего дворца парады. Император шел во главе конной гвардии и по окончании парада собственноручно свертывал знамя. Если Павел I считал парад неудавшимся, он заставлял несколько раз проходить неудачно парадировавшую гвардию[333]. Парады проходили в Царском Селе и Петергофе.

Разводы с церемонией были любимым занятием Александра I, при котором они проходили не только в Петербурге, но и во всех местах, где останавливался император во время путешествий.

11 (23) февраля 1817 г. цесаревич Константин Павлович писал из Варшавы, где он был наместником, начальнику штаба Гвардейского корпуса генерал-адъютанту Сипягину: «На приказ, отданный у вас в корпусу 20 янв., что государь император соизволил заметить, что гвардейские полки наряжают для караула 1-го отделения из других батальонов офицеров, и подтверждается, что все офицеры должны ровно знать службу, скажу вам, что нечего дивиться тому, что полковые командиры выбирают и одних и тех же посылают офицеров в 1-е отделение на разделку, ибо ныне завелась такая во фронте танцевальная наука, что и толку не дашь, так поневоле пошлешь тех же самых офицеров, точно как на балах обыкновенно увидишь прыгают французский кадриль всегда одни и те же лица — пары четыре или восемь, а другие не пускаются. Я более двадцати лет служу и могу правду сказать, что даже во время покойного государя был из первых офицеров во фронте, а ныне так перемудрили, что и не найдешься»[334].

В начале XIX столетия ежедневно — кроме конца лета, когда солдаты уходили на «вольные работы» либо в отпуск, перед казармой на плацу, в манежах, на одном из городских полей происходили «учения войск».

Учения чередовались со смотрами. Смотры назначались регулярно — то одному полку, то сразу нескольким. На смотрах войска производили движение колоннами «дробных частей батальонов и рот», «походной колонной» и «к атаке».

19 марта 1814 г. войска торжественно вошли в Париж. Русский военный историк М.И. Богданович приводит в своей книге «История войны 1814 года во Франции и низложение Наполеона по достоверным источникам» высказывания маркиза Лондондерри, который был свидетелем этого события:

«Все, что можно сказать о русских резервах, останется ниже действительности. Вид и вооружение их удивительны. Когда подумаешь о трудах, перенесенных этими людьми, из коих многие, прибыв от границ Китая, в короткое время прошли пространство от Москвы до Франции, исполняешься чувством ужаса к необъятной Российской Империи»[335].

В тот славный день звуки труб и военной музыки с утра оглашали город. Казалось, весь Париж высыпал на бульвары, по которым должны были пройти союзные войска. Балконы, террасы, окна были заполнены людьми. Полки появились на бульварах в час дня. Ярко светило солнце, и шагающие шеренги, гарцующие всадники представляли собой, по свидетельству очевидцев, незабываемое зрелище.

Участник этого марша С.Н. Глинка писал: «Никто и никогда даже из защитников собственного царства не видели такой встречи, какая сделана была союзным Государем в столице Франции. Непрестанно гремели восклицания: «Да здравствует Император Александр I!», «Да здравствует Фридрих Вильгельм!»[336].

Парижане предлагали воинам вино и еду, но, как вспоминал видевший все это, ни один солдат «ничего не брал безденежно». Парижане восхищались красотой мундиров русских военных, учтивостью и остроумием говоривших по-французски офицеров.

Союзные войска, пройдя бульвары, повернули по Королевской улице на площадь Людовика XV и к Елисейским Полям, где в течение нескольких часов продолжался парад.

Впереди парада шел Донской полк, за ним — Уланский цесаревича Константина Павловича, потом следовали два генерал-адъютанта. С правой стороны на темно-сером коне ехал прусский король, с левой — император Александр Павлович.

Император был в кавалергардском сюртуке темно-зеленого цвета с черным бархатным воротником и серебряным прикладом, в шляпе с белым султаном. На груди Александра Павловича — только три белых, младших степеней крестиков, ордена Святого Георгия, Марии-Терезии и Красного орла, так же как на короле Пруссии. Александр I ехал на своем любимом мекленбургском коне Марсе, белом как снег.

За монархом следовали рядом фельдмаршалы, за ними полные генералы, потом прочие генералы, за которыми разные чины свиты, затем преображенская музыка, вслед за которой во главе колонны пехоты двигался гренадерский корпус, имея впереди полк Аракчеева.

Преображенский полк шел в конце колонны пехоты, которую замыкали: гвардейская артиллерия, кавалергардский и лейб-гусарский полки.

После парада русский император почти на руках парижан внесен был в квартиру его, в дом Талейрана. В эти же дни в Париже на заседании одного из ученых обществ, в присутствии Александра Павловича, историк Лакретель приветствовал русского императора торжественной речью, в которой сравнивал его с Петром Великим. Такое же сопоставление делает и один из французских журналов того времени.

Казалось, что двадцатилетняя эпопея всемирной истории, связанная с военным гением Наполеона, завершилась. В конце сентября 1814 г. в Вене открылся конгресс держав-победительниц, распрям которого, по словам А.П. Ермолова, положил конец Наполеон, бежавший с Эльбы.

«Полет орла длился всего 100 дней». Разгром при Ватерлоо завершил поход императора, 15 июля 1815 г. Наполеон был отправлен на Святую Елену. В августе 1815 г. император Александр Павлович назначил маневры на полях Шампании, недалеко от местечка Вертю (120 км от Парижа), которые стали местом устройства и одновременно смотром блеска русской армии, в составе 150 145 человек (в том числе 87 генералов, 4413 штаб-и обер-офицеров, 146 045 нижних чинов).

В годовщину Бородинского сражения под Вертю состоялся так называемый примерный смотр, на который из Парижа прибыли император Австрии, король Пруссии, князь Шварценберг, герцог Веллингтон, принц Леопольд Кобургский (впоследствии король Бельгии), множество сановников и военачальников. Из Парижа, Реймса, Шалона, Труа и других городов приехало немало прекрасных дам. В целом число зрителей простиралось от 8 до 10 тысяч.

29 августа 1815 г. с трех часов полуночи войска поднялись из лагеря. В восьмом часу армия стояла в боевом порядке напротив высоты Монтэме. По первым сигналам войска приветствовали появление русского императора и союзных монархов троекратным «Ура!». После следующих трех выстрелов почти полтораста тысяч человек пришли в движение и вскоре исчезли в облаках пыли, и когда она улеглась, то вместо прежнего порядка в несколько линий предстало каре. Александр Павлович, австрийский император и король Пруссии в сопровождении свиты объехали все фасы каре, приветствуя войска, которые встретили их барабанным боем, музыкой и восклицаниями. Герцог Веллингтон с несколькими иностранными генералами следовал за государями, всматриваясь в русские части, объехав которые монархи со свитой встали внутри каре. Войска, построясь к церемониальному маршу, прошли мимо государя. Император Александр Павлович с обнаженной шпагой, командуя армией, обращался к венценосным союзникам, называя по фамилиям корпусных, дивизионных и бригадных командиров, номера корпусов, дивизий, имена полков. По окончании церемониального марша войска построились в первоначальный боевой порядок: сделали на караул, ударили поход, в полках заиграла музыка, и вместе с троекратным «Ура!» была отдана честь государю. По последнему сигналу раздался в артиллерии и пехоте беглый огонь, и войска скрылись в густых облаках дыма и пламени. Весь маневр длился около двух с половиной часов.

Вооружение и обмундирование русской армии, здоровый вид солдат, быстрота и правильность боевых построений вызывали немалое удивление собравшихся зрителей. Постепенно стали разъезжаться высокие гости. «Только знаменитый воин, лорд Веллингтон, облокотившись на перила ограды, оставался недвижимым несколько минут. Государь, заметив его задумчивость, тронул его за руки и вместе с ним отправился в Вертю»[337].

Очевидцы описываемых событий отмечали, что герцогу более всего понравилась русская артиллерия, а император Александр Павлович был особенно доволен гусарами, уланами и конной артиллерией.

Нужно отметить, что в смотре принимали участие прославленные генералы русской армии П.М. Капцевич, А.И. Цвиленев, З.Д. Олсуфьев (1-й), Е.И. Марков (1-й), Е.Е. Удом (2-й), А.В. Богдановский, И.В. Сабанеев, К.М. Полторацкий, А.П. Ермолов, Д.С. Дохтуров, Н.Н. Раевский, Ф.В. Остен-Сакен, И.Ф. Паскевич и др.

М.С. Воронцов участвовал в смотре, командуя 12-й пехотной дивизией в составе 5-го корпуса[338]. 30 августа в день тезоименитства императора Александра Павловича все русские войска, собранные у Вертю, «возсылали мольбы о здравии и спасении своего Государя»[339]. На равнине, напротив высоты Монтэме, были поставлены на платформах шесть походных церквей. «Войска расположились в кареях, кругом каждой церкви, по трем фасам, оставляя свободным четвертый фас, обращенный к высоте Монтэме. В десять часов утра вся армия построилась в густых (баталионных и полковых) колоннах, пехота без ружей, кавалеристы без лошадей. Зрителей собралось такое же множество, как и накануне. В церквах могли поместиться только генералы и штаб-офицеры, а субалтерн-офицеры оставались во фронте вместе с солдатами. Во все время божественной службы господствовала глубочайшая тишина, прерываемая лишь священным песнопением»[340]. После молебна армия двинулась в свое отечество, проходя мимо красивых городов Германии, богатых деревень, гор, покрытых виноградниками, встречая радушный прием местных жителей, строивших зачастую триумфальные ворота с надписью «Избавителям Европы».

Не всем солдатам и офицерам после смотра в Вертю суждено было отправиться на родину. Для поддержания престола Бурбонов во Франции был оставлен отдельный корпус.

26 сентября 1815 г. властители Австрии, Пруссии и России подписали декларацию, положившую тем самым начало деятельности Священного союза. В специальной инструкции[341] «О целях и задачах русского оккупационного корпуса во Франции», составленной императором Александром I, в частности, говорилось, что ситуация 1815 г. заставила союзников, разместить на территории Франции часть своих войск числом 150 тысяч человек, герцог Веллингтон назначался главнокомандующим, а командующим русским оккупационным корпусом был поставлен М.С. Воронцов.

В период прохождения Ахенского конгресса Александр I и король Фридрих-Вильгельм произвели смотры находившихся во Франции войск.

10 октября 1818 г. союзные государи присутствовали на смотре русских войск при Киеврене. Во время смотра Александр Павлович сказал М.С. Воронцову, что полки двигаются недостаточно быстрым шагом. «Ваше величество, этим шагом мы пришли в Париж»[342], — отвечал Воронцов.

М.С. Воронцов периодически проводил линейные учения и маневры в своем корпусе во время пребывания его во Франции и лично присутствовал на них.

6 января 1816 г. первую благодарность получил Курляндский полк за смотр и маневры в присутствии Веллингтона.

Ф.В. Ростопчин, рассказывая о посещении М.С. Воронцова, писал:

«Я был очень доволен своею поездкою: со мной ездил Орлов, и я у графа Воронцова побыл шесть дней, воображая, что я был в России, ибо Мобеж столько же русский, как Клин и прочее, квас, сбитень, везде речи русские, брань наша. Дрожки разъезжают, песни, пляска и даже вывески на лавках русскими литерами и словами написаны. Воронцова боготворят и наши и жители, он строг, но справедлив и доступен»[343].

В знак уважения к своему командующему все офицеры корпуса, «довольные его начальством, поднесли серебряную вазу с прописанием их имен», — говорится в формулярном списке М.С. Воронцова[344]. Но существует версия, что эта ваза была подарена командующему в благодарность за оплату М.С. Воронцовым всех долгов офицеров корпуса (примерно 1,5 млн руб. ассигнациями из личных средств). Русские офицеры жили во Франции на широкую ногу, не скупились в средствах.

Одной из первостепенных проблем, решаемых на Ахенском конгрессе 1818 г. (27 сентября — 22 ноября), была возможность вывода армии союзников из Франции.

Данный вопрос был решен положительно, поскольку союзники беспокоились, что пребывание войск во Франции может окончательно заразить их «якобинством». Этот мотив впоследствии был раскрыт Меттернихом в его полемике с бывшим министром иностранных дел Австрии. «А знаете ли вы, — заявил Меттерних, — единственный истинный мотив нежелания императора Александра видеть хотя бы один только корпус армии — всего десять тысяч человек, расположенным за границей? Это его убеждение, что корпус перейдет на сторону врагов»[345].

Следует заметить, что одной из причин назначения М.С. Воронцова на пост главнокомандующего Русским оккупационным корпусом было признание императором особого уважения, которым пользовался Воронцов в офицерской среде. Дух корпоративности был силен в этот период в русской армии. С одной стороны, это укрепляло армию, а с другой — способствовало все большему развитию тайных обществ. М. Бестужев, принимавший участие в выводе одной из частей корпуса из Франции в Россию, считал, что причины его последующего расформирования в том, что офицеры корпуса утратили присущую русской армии солдатскую дисциплину и либеральничали, что особенно проявилось в среде высшей иерархии корпуса М.С. Воронцова[346].

Но следует заметить, что возвратившиеся из Франции части оккупационного корпуса были вовлечены в процесс общих военных реформ в русской армии. Поэтому вряд ли стоит говорить о каком-либо особом отношении к судьбе корпуса; вызвано оно исключительно политическим взглядом военнослужащих его состава[347].

Что касается боевой и строевой подготовки частей корпуса, то на маневрах 1-й армии в 1820 г. император высказал особое одобрение Кинбурнскому драгунскому полку (входившему в состав корпуса во Франции), несколько раз Александр Павлович благодарил полк за вид и подготовку на высочайших смотрах 1824 г. Во время этого смотра высокой оценки за стрельбу удостоился и Нарвский пехотный полк. В сентябре 1829 г. главнокомандующий 2-й армией генерал от кавалерии Витгенштейн отметил Смоленский полк. На смотре 1820 г. Смоленский полк был признан лучшим в дивизии. Смотры 1821–1822 гг. подтвердили отличную репутацию полка. Подобные успехи отдельных частей бывшего оккупационного корпуса не могли не сказаться на отношении императора к Воронцову.

В ноябре 1820 г. М.С. Воронцов сообщает А.А. Закревскому, что встретился с императором, и упоминает опубликованный в газетах рескрипт с хвалебными отзывами о корпусе и своих действиях во Франции на посту командующего[348].

Таким образом, спустя почти два года после вывода Русского корпуса правительство высоко оценило сделанное Воронцовым во Франции, что окончательно утвердило его во мнении не подавать в отставку и продолжать службу на любом поприще.

Пребывание М.С. Воронцова в должности командующего Русским оккупационным корпусом во Франции было своеобразным переходным периодом между начальным этапом его военной карьеры и деятельностью на посту генерал-губернатора. Во Франции он приобрел столь необходимый для будущей карьеры государственного деятеля политический опыт в решении военных, дипломатических, административных, экономических и культурных вопросов.

После восстания в 1820 г. лейб-гвардии Семеновского полка император приказал выступить гвардии в поход, чтобы «…проветрить гвардейский душок…»[349].

Когда корпус остановился в имении графа Хрептовича, в Бешенковичах, было решено устроить на полях Бешенкович парад. Объезжая фронт, император подъехал к новосформированному лейб-гвардии Семеновскому полку. «Всем заметно было, что ему тяжело и грустно не видеть в рядах его тех солдат, которых он почти знал всех лично. Погода была сырая, взводы как-то уныло прошли мимо государя, и я не помню никогда такого неоживленного смотра»[350], — вспоминал Н.И. Лорер.

Видя недовольство императора гвардией, Ф.В. Остен-Сакен и И.В. Васильчиков решили устроить великолепный праздник на полях Бешенкович. Государь принял приглашение. Приблизительно в версте от дома, занимаемого императором, был сооружен из соломы и ельника зал, украшенный свитскими офицерами оружием и цветами. За обедом, при звуках нескольких сот музыкантов, при громе пушечных выстрелов батальонного огня пехоты, император провозгласил первый тост за благоденствие России, второй — за здоровье храброй российской гвардии. Крики «Ура!» огласили зал и окрестности. Так государь «примирился» с гвардией[351].

Несмотря на то что Александр I остался доволен гвардией, он не разрешил ей возвратиться в Петербург. Воспоминания о семеновской истории 1820 г. побудили императора продлить удаление гвардии от Петербурга. В связи с этими событиями также последовало увольнение генерал-адъютанта Ф.П. Уварова, оставшегося в Петербурге. В командование гвардией, как старший, вступил И.Ф. Паскевич.

Гвардия выступила в обратный поход в Петербург после парада в Вильне (22 мая 1822 г.).

В 1823 г. недалеко от Тульчина в маневрах принимала участие вся 2-я армия. После окончания маневров войска пришли к назначенному для обеда месту и образовали каре в три фаса. Четвертый фас каре занимал полукруглый павильон, где был накрыт стол. В концах павильона находились музыканты всех полков армии и рядом скамьи для почетных зрителей. Артиллерия располагалась на высотах позади пехоты. Кавалерия — часть одного из фасов. После молебна приглашенные отправились на обед в павильон. Сзади фронта были приготовлены столы для солдат и офицеров.

Когда главнокомандующий провозгласил тост за государя, то по данному прежде сигналу войска в одну минуту пришли в прежний порядок и вновь образовали правильное каре. При тосте загремела артиллерия, пехота начала стрельбу, грянула музыка, войско закричало «Ура!». Вслед за маневрами последовали милости и награды. «Генерал Киселев, в числе прочих представителей, просил о смягчении участи разжалованных офицеров. В нашей армии их было человек до сорока, и в одной этой просьбе было ему отказано. Тут не нужно рассуждений!»[352] — вспоминал Н.В. Басаргин.

Все сыновья императора Павла Петровича унаследовали от отца страсть к внешней стороне военного дела: разводам, парадам, смотрам. Но особую тягу к ним испытывал великий князь Николай Павлович. Едва встав с постели, он, вместе с братом Михаилом, тут же принимался за военные игры. У них были оловянные и фарфоровые солдатики, ружья, алебарды, гренадерские шапочки, деревянные лошадки, барабаны, трубы, зарядные ящики.

В 1800 г. Николай Павлович был назначен шефом лейб-гвардии Измайловского полка.

20 июня (2 июля) 1817 г. в Петербург прибыла невеста великого князя Николая Павловича прусская принцесса Фредерика-Луиза-Шарлотта-Каролина.

30 июня (21 июля) 1817 г. состоялся большой парад войск гвардейского корпуса. Во время парада император Александр I часто подзывал генерала Натцмера (состоявшего в свите при принце Вильгельме, впоследствии германский император Вильгельм I) и давал ему различные пояснения. «Натцмер воспользовался случаем и сказал государю, какое счастье для Европы, что все эти войска принадлежат ему. Комплимент, по-видимому, понравился, и Александр заметил, что он никогда не употребит их с дурною целью (malfaisant), но всегда будет стремиться поддерживать ими спокойствие в Европе»[353].

1 июля (13 июля) в день рождения великой княгини Александры Федоровны был совершен обряд бракосочетания.

3 июля 1817 г. последовало назначение Николая Павловича генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Этим назначением открывался путь к самостоятельной государственной деятельности будущего императора.

Летом 1818 г. в жизни великого князя произошло весьма значимое событие: он был назначен командиром бригады 1-й гвардейской дивизии с оставлением прежней должности генерал-инспектора по инженерной части. Николай Павлович получил возможность самостоятельно командовать войсками, проводить учения, смотры и т. д.

13 июля (25 июля) 1819 г. Александр I присутствовал в Красном Селе на линейном учении 2-й бригады 1-й гвардейской дивизии, которой командовал Николай Павлович. После учения, будучи доволен войсками, император с братом и великой княгиней Александрой Федоровной обедали втроем. Во время обеда произошел разговор, имевший историческое значение. Александр I сказал брату, что он остался доволен тем, как тот исполняет свои обязанности начальника бригады, и «…что он двойне обрадован таким отношением к службе со стороны Николая, так как на нем будет лежать со временем большое бремя, что он смотрит на него как на своего заместителя (remplasant)…»[354].

Несмотря на этот разговор, служебное положение великого князя не изменилось, он продолжал исполнять свои обязанности бригадного командира. Двойственность положения Николая Павловича, который, с одной стороны, знал о своем будущем царствовании, а с другой — занимал недостаточно высокую должность для своего положения, окончательно прекратилась после коронации 22 августа 1826 г. В этот день парады и марши состоялись не только в Москве, но и в других регионах империи. После событий 14 декабря 1825 г. поддержка армии была особенно важна для императора.

В Кисловодске 22 августа после молебна начался церемониальный марш всех находившихся в городе войск, включая около пятидесяти черкесских князей и «…узденей[355], между коими многие были в панцырях с нарукавниками и шишаках[356], представляющие древних рыцарей, все почти с медалями золотыми и серебряными, а некоторые с персидскими орденами»[357]. 23 и 24 августа казаки, черкесские князья и уздени демонстрировали искусство верховой езды и стрельбы. На глазах многочисленных горцев, съехавшихся в город из разных мест, казаки показали для публики атаку «…по примеру горцев: с пальбой, с шашками и с криком… какой-то ужас овладел всеми… какое войско, исключая пехоты, могло устоять против оной»[358], — вспоминал Ф.И. Кабанов. В условиях кавказской войны этот смотр имел особое политическое значение.

Во время войсковых сборов в губернских городах России начиналась новая, активная жизнь.

19 сентября император Николай Павлович прибыл в Орел, чтобы увидеть 3-й резервный кавалерийский корпус. 20 сентября государь при колокольном звоне отправился в кафедральный Борисоглебский собор, где его встретил епископ Орловский Никодим с двумя архимандритами и всем духовенством города.

Специальный смотр 20 сентября был великолепен. «Целый кавалерийский корпус образовал строй необыкновенно величественный! Длинная лента перерезывала широкое поле. Эта линия были жива, но неподвижна. Люди прикипели к седлам; руки прильнули ко швам, палаши закостенели в руках. Все было прямо, бодро, живописно и безмолвно. Вдруг раздалось громогласное «Ура!» и, по слову единого, сия длинная, прямая линия изломалась и поплыли живые реки, реки конные, пестрые, стальные. Вот плывет по воздуху река алая: это значки копейщиков (пикинеров)! Вот идет масть за мастью! Но не долго войска плыли стройным лебедем, 80 эскадронов понеслись бойко, прыткою рысью. Земля зазвучала мерными отзывами. Конная буря пролетела мимо зрителей. <…> Государь, остался доволен войском, восхищенным Его присутствием»[359].

Император Николай Павлович был весьма неприхотлив в быту. Он предпочитал спать на походной кровати, укрываясь шинелью.

Но при этом пышность дворцовых праздников была для императора важной составной частью образа великой монархии. Маркиз де Кюстин свидетельствовал: «Я видел Венский конгресс, но я не припомню ни одного торжественного раута, который по богатству драгоценностей, нарядов, по разнообразию и роскоши мундиров, по величию и гармонии общего ансамбля мог бы сравниться с праздником, данным императором в день свадьбы своей дочери в Зимнем дворце, год назад сгоревшем и теперь восставшем из пепла по мановению одного человека. Да, Петр Великий не умер. Его моральная сила живет и продолжает властвовать. Николай — единственный властелин, которого имела Россия после смерти основателя ее столицы»[360].

Живописность придворных церемониалов создавалась не только благодаря красочности дамских нарядов, этому немало способствовал и блеск военных мундиров. «Военно-бюрократический характер государства находил в этом свое внешнее проявление. В Западной Европе к этому времени уже господствовали черные фраки»[361].

Император Николай Павлович особенно любил военные парады. Парады устраивались в день рождения императора и императрицы, на крещение, годовщину вступления русских войск в Париж, по случаю приезда иностранных монархов. Распорядок их проведения на Марсовом поле[362] или на Дворцовой площади был следующим: сначала торжественный молебен, затем преклонение знамен, бой барабанов, «музыка всех полков и трубы кавалерии», церемониальный марш.

Военные кампании начала XIX в. еще более укрепили авторитет России на мировой арене. Это время подлинного расцвета Российского государства, ставшего наследником славы великих империй прошлого.

6 октября 1831 г. на Марсовом поле был устроен грандиозный парад, изображенный Г.Г. Чернецовым на полотне «Парад на Царицыном лугу». На картине представлены не только войска, но и «весь Петербург», целая портретная галерея — 223 человека.

«Смотр и вся церемония были прекрасны, — писал царь в Варшаву фельдмаршалу Паскевичу, — войска было 19 000 при 84 орудиях, погода прекрасная и вид чрезвычайный»[363].

Следует заметить, что А.С. Пушкин, также изображенный художником на этом полотне, будучи пожалован в камер-юнкеры, стал избегать парадов, как и других церемониалов, так как не хотел появляться в обществе в придворном мундире, свидетельствующем о его невысоком придворном звании.

Майским парадом на Марсовом поле как бы заканчивался зимний сезон в петербургской светской жизни, начинавшийся осенью балом в Морском корпусе.

По случаю открытия Александровской колонны 30 августа 1834 г. состоялся парад на Дворцовой площади. Парад начинался в одиннадцать часов утра, а завершался в четвертом часу дня. Мимо колонны за дворцовыми гренадерами прошли воспитанники военно-учебных заведений, за ними пехота, пешая артиллерия, кавалерия, конная артиллерия. Пионерный эскадрон союзника России в войне с Наполеоном — Пруссии также участвовал в параде.

Не только в России, но и в Европе открытие исторических монументов сопровождалось военными церемониями.

Встреча монархов России и Пруссии в 1835 г. в Калише имела целью воскресить воспоминания общих побед 1813–1814 гг. В Калише был освящен памятник, созданный Николаем I в память союза, и устроен лагерный сбор. Вслед за этим оба государя присутствовали в теплице на маневрах австрийской армии. Сын Франца I, император Фердинанд I, был болезненный и вялый. «Контраст был в самом деле поразителен. Рядом с одним из красивейших мужчин в мире, исполненным силы нравственной и физической, являлось какое-то слабенькое существо, тщедушное и телом и духом, какой-то призрак монарха, стоявший на осанке и речи ниже самых рядовых людей»[364], — писал граф Бенкендорф. Австрийцы приурочили эти дни к открытию памятника на Кульмском поле, где при поражении французов столь блестяще проявили себя 17 и 18 августа 1813 г. русские войска.

* * *

Как справедливо отметил в своем докладе на международной научной конференции в Российском государственном гуманитарном университете (февраль 2012 г.) заместитель директора по научной работе Государственного Бородинского военно-исторического музея А.В. Горбунов: «Бородинское поле является классическим примером тесного взаимодействия православной и светской мемориальных традиций». 26 августа 1837 г., в день 25-летия Бородинского сражения, императором Николаем I был подписан высочайший указ, которым Департаменту уделов было повелено «Московской губернии Можайского уезда село Бородино приобресть в дар Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу». Главная цель указа — создание в селе Бородино дворцово-паркового ансамбля, посвященного героям Отечественной войны 1812 года.

26 августа 1839 г. по случаю открытия Бородинского памятника на Бородинском поле состоялся военный парад. Император обратился к войскам со следующими словами: «Ребята! Пред нами памятник, свидетельствующий о славных подвигах ваших товарищей! Здесь, на этом самом месте, за 27 лет перед сим, надменный враг возмечтал победить русское войско, стоявшее за Веру, Царя и Отечество! Бог наказал безрассудного: от Москвы до Немана разметаны кости дерзких пришельцев — а мы вошли в Париж. Теперь настало время создать славу великому делу. Итак, да будет память вечная бессмертному для нас Императору Александру I, — его твердою волею спасена Россия; вечная слава павшим геройскою смертью товарищам нашим, и да послужит подвиг их примером нам и позднейшему потомству. Вы же всегда будете надеждой и оплотом вашему Государю и общей матери нашей России»[365].

По словам князя А.В. Мещерского, Николай I «стоял верхом перед Бородинской колонной» и в продолжение восьми часов пропускал мимо себя церемониальным маршем все двести пятьдесят тысяч собранных на Бородинском поле войск. «В это время государь Николай Павлович перед своей грозной армией действительно изображал собою одного из тех легендарных героев-великанов, которых все воинственные народы любят воспевать в своих народных песнях. Лучше сказать: государь Николай Павлович в эту минуту представлял собою поистине идеальный тип царя могущественной державы в Европе, каким он и был в то время в действительности»[366], — вспоминал Мещерский.

Традиция проведения военных парадов в честь знаменательных исторических дат и при открытии памятников сохранилась и во второй половине XIX — начале ХХ в.

8 ноября 1863 г. в Одессе был открыт памятник М.С. Воронцову, возведенный на добровольные пожертвования граждан Российской империи. Около двенадцати часов дня, после торжественной литургии, совершенной в кафедральном соборе, процессия в порядке, обозначенном в высочайше утвержденном церемониале, двинулась из собора и заняла места вокруг памятника, где установлены были четыре платформы: для духовенства, генералитета, местных и иногородних граждан.

Когда войска отдали честь, совершен был церковный обряд освящения памятника и провозглашено многолетие императору, августейшей фамилии, вечной памяти покойного князя и, наконец, многолетие российскому воинству. Затем войска прошли церемониальным маршем[367].

Среди огромного числа лиц, наблюдавших за церемонией, были представители различных ведомств, духовенство христианских и нехристианских исповеданий, депутации от разных городов Новороссийского края, генералитет.

Церемония открытия памятника продемонстрировала уважение к памяти М.С. Воронцова, признание народом его заслуг перед Отечеством.

Весной 1912 г. состоялось в высочайшем присутствии торжественное освящение памятника Александру III в Москве. В город прибыли взводы со знаменами и штандартами от всех гвардейских частей. В день открытия памятника на площади перед храмом Христа Спасителя были выстроены войска. Обойдя их и поздоровавшись с ними, император Николай II вошел в храм.

По окончании церковной службы все члены императорской фамилии вышли за Николаем II из храма и подошли к памятнику. После того как пелена спала с монумента, государь встал перед войсками и повел их церемониальным маршем. «Он шел великолепно, прекрасно салютовал шашкой и, зайдя к памятнику, пропустил войска перед собой»[368], — вспоминал великий князь Гавриил Константинович.

В течение прошлого и нынешнего столетий менялись детали военных церемоний, но они продолжали сохранять свое политическое и зрелищное значение. К Майскому параду в Петербург прибывали многие гвардейские полки, которые «отличались особой декоративностью. До чего были эффективные белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные лапы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров, молодцевато набок одетые глянцевитые шапки улан и так далее»[369], — вспоминал А.Н. Бенуа.

Знаток русской военной культуры кадровый русский офицер генерал А.А. Игнатьев оставил яркое описание петербургского парада:

«Две алых полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск…

За конвоем, печатая шаг, проходил батальон Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого шла пажеская рота, вызывавшая своими касками воспоминание о давно забытой эпохе».

Затем наступал перерыв — на середину поля выходил оркестр преображенцев и в так называемых александровских колоннах, сохранившихся со времен Наполеоновских войн, начиналось прохождение гвардии.

В артиллерии, следовавшей за пехотой, кони в запряжках подбирались по мастям для каждой батареи, первые — на рыжих конях, вторые — на гнедых, третьи — на вороных.

«Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотистыми линиями конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красные линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев, пролетавших обыкновенно наметом»[370], — вспоминал генерал А.А. Игнатьев.

Одним из самых эффективных моментов парада было прохождение царскосельских гусар. По сигналу «галоп» летела по полю красная линия доломанов, превращаясь вскоре в белую — от накинутых на плечи белых ментиков.

Во всю длину Марсова поля, напротив Летнего сада кавалерийские полки выстраивались в резервные колонны. На середину поля выезжал генерал — инспектор кавалерии великий князь Николай Николаевич. Он высоко поднимал шашку в воздух. Все стихало. Но вдруг шашка опускалась, и по этому знаку пятитысячная конная масса мчалась к Летнему саду. В десяти шагах от царя лавина всадников останавливалась.

Военные парады и церемониальные марши являлись важной составляющей официального приема коронованных особ, высоких государственных и военных деятелей иностранных держав.

В период пребывания в Берлине в 1889 г. Александра III русского императора встречали все войска Берлинского гарнизона, которые потом прошли церемониальным маршем мимо русского посольства. Русский и германский императоры наблюдали за шествием стоя на улице. «В 1/2 3 принимаю кн. Бисмарка, который нарочно приехал сюда встретить меня и был даже на станции, чего он не делал ни для императора Австрийского, ни для короля Испанского…»[371] — писал императрице Марии Федоровне Александр III.

В 1908 г. брат шведского короля Густава V — принц Карл присутствовал при церемониальном марше лейб-гвардии гусарского его величества полка. В том же году прибыл в Россию муж сестры испанского короля, баварский принц, бывший на испанской службе, инфант Фердинанд. В честь него был устроен парад Царскосельскому гарнизону перед Большим дворцом в Царском Селе. Принц привез русскому императору мундир испанского уланского полка, шефом которого тот был назначен. Великий князь Борис Владимирович получил назначение состоять при испанском принце[372].

Летом 1914 г. в Красном Селе был парад в честь президента Французской республики Р. Пуанкаре[373].

Для будущих государственных и военных деятелей военные церемонии имели важное воспитательное значение. Так, великому князю Гавриилу Константиновичу не было еще и десяти лет, когда 25 марта 1897 г. он находился в Конногвардейском манеже на военном параде в присутствии Николая II.

Посредине манежа стоял аналой и около него полковой причт с протопресвитером военного и морского духовенства во главе. Тут же стояли полковые певчие.

Для императриц, великих княгинь и полковых дам была приготовлена специальная ложа, украшенная коврами и растениями.

Полк в пешем строю, в белых мундирах и золотых касках с золотыми орлами, занимал три стены манежа. В глубине манежа, напротив входа, были выстроены в одну шеренгу вахмистры с полковыми штандартами.

В манеже было много офицеров других полков и прежде служивших в конной гвардии. Публика сидела в ложах. Когда приезжали начальники, квартирмейстерский вахмистр выкрикивал, кто приезжает. Так, когда прибыл великий князь Владимир Александрович, он выкрикнул: «Его императорское высочество августейший главнокомандующий войск гвардии и Петербургского военного округа великий князь Владимир Александрович изволят еха-ать!» Командир полка скомандовал: «Полк смирно, палаши вон!»[374] Трубачи заиграли полковой марш. Командир с палашом «под высь» пошел навстречу главнокомандующему, остановился перед ним и, опустив палаш, отрапортовал. Владимир Александрович, в кавалергардском мундире, поздоровался с полком, поздравил с праздником и начал обходить полк. Чтобы не утомлять солдат, он приказал вложить палаши в ножны. Но вот открылись ворота манежа, и показался император в конногвардейской форме в сопровождении великого князя Михаила Александровича. Командир полка отрапортовал государю, трубачи заиграли гвардейский поход. Отмахнув трубачам, государь поздоровался с ними и начал обходить полк, за ним шла большая свита. Обойдя полк, Николай II встал посередине манежа. Трубачи сыграли «На молитву», и полковой адъютант подвел штандарты к аналою. По команде командира полк снял каски, и начался молебен. По окончании молебна протопресвитер окропил штандарты святой водой, а затем обошел полк, тоже кропя его святой водой. Император с великими князьями и начальством шел за ним.

Во время церемониального марша полк дважды проходил мимо царя, но полуэскадронно и справа по шести, и оба раза удостоился «спасибо» от императора. По завершении марша государь выпил за здоровье полка чарку вина и принял рапорт вахмистра лейб-эскадрона. Полк вышел из манежа и разошелся по казармам. Николай II и все бывшие в манеже вышли во двор, чтобы присутствовать при церемонии передачи первым взводом лейб-эскадрона штандартов конному взводу, для отвоза их обратно в Благовещенский собор и Зимний дворец.

Великий князь Константин Константинович, встав во главе военно-учебных заведений (с 1891 по 1900 г. был командующим лейб-гвардии Преображенского полка), возродил церемонию выноса в строй знамени корпуса. В 1901 г. эта церемония состоялась в Первом кадетском корпусе. Парадом командовал директор корпуса. В зале была устроена ложа для супруги великого князя и ее фрейлины. Великий князь принимал парад. Перед строем служили молебен, после которого Константин Константинович сказал речь по поводу возвращения знамени. Затем корпус два раза прошел церемониальным маршем под музыку.

Среди участников марша были и сыновья великого князя — Иоанн и Гавриил Константиновичи.

«За свое пятнадцатилетие пребывание во главе военно-учебных заведений он [великий князь Константин Константинович] побывал во всех кадетских корпусах и училищах, разбросанных по разным углам России.

Благодаря своей исключительной памяти, отец легко запоминал фамилии кадет и юнкеров»[375], — вспоминал великий князь Гавриил Константинович. По его словам, отец считал, что дети нуждаются не только в строгости, но прежде всего в моральной поддержке[376].

6 января 1908 г. великие князья Иоанн и Гавриил Константиновичи присягали в церкви Большого дворца в Царском Селе. По этому случаю был составлен «Высочайше утвержденный порядок присяги князей крови императорской Иоанна Константиновича и Гавриил Константиновича, приносимой по совершеннолетии их высочеств»[377] (документ подписан министром императорского двора, генерал-адъютантом бароном Фредериксом).

К одиннадцати часам утра полагалось прибыть в Большой Царскосельский дворец придворному духовенству, первым чинам императорского двора, генерал-адъютантам, особам двора великого князя Константина Константиновича, кавалерам великокняжеских дворов[378] и т. д. Дамы должны были быть в русских платьях, кавалеры в парадной форме.

Выход в церковь начался из верхних зал. В церковном зале великие князья прошли между взводами со знаменами и штандартами. По окончании литургии началась присяга.

В завершение церемонии Константин Константинович приказал детям явиться к барону Фредериксу. «Мы вышли в соседний зал, подошли к нему и отрапортовали: «Ваше высокопревосходительство, честь имею явиться по случаю назначения флигель-адъютантом к его императорскому величеству»[379], — вспоминал Гавриил Константинович.

Для военного человека участие в церемониальном марше или параде могло стать поворотным этапом в его карьере. Александр III очень благосклонно относился к генералу Н.К. Шильдеру. Шильдер считался добросовестным служакой. Весь день с девяти часов утра он отдавал службе, а в девять часов вечера, приняв рапорт от дежурного офицера, занимался историческими трудами до глубокой ночи. Однажды Александр III присутствовал в Михайловском манеже на параде, был там и Шильдер, который редко появлялся в обществе, не искал связей и покровителей. После парада император решил переговорить с Шильдером. На другой день к нему приехало немало важных лиц, раньше не удостаивавших его своим вниманием. «Если верно говорят: «Sic transit gloria mundi»[380], — то можно сказать: «Sic gloria mundi advenit»[381]…»[382]

В начале ХХ столетия учения лейб-гвардии Кирасирского ее величества (гатчинские синие кирасиры) полка заканчивались смотром в присутствии августейшего шефа полка, вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Накануне смотра производилась репетиция. Полк выстраивался на поле, после чего мимо него проезжала пустая коляска царицы, запряженная парой ее любимых вороных жеребцов, управляемых представительным старым кучером. Эту пустую коляску встречали полковым маршем. Это делалось для того, чтобы проверить, не испугаются ли царские лошади музыки и кирасирских приветствий.

В день смотра на военном поле устанавливался для царицы белый полотняный шатер. В нем ставили мягкие кресла. Царица в коляске выезжала к полку в сопровождении придворной дамы. Командир полка встречал ее рапортом, после чего вороные жеребцы тихой рысью везли царицу вдоль фронта полка.

«Маленькая, худенькая, с тонкой, перетянутой талией, вся в черном и в старомодной черной шляпке — старая царица сидела в коляске прямо, как девушка. С совсем особой приветливостью, улыбаясь, глядела она на людей, недвижно застывших на своих огромных конях, и, проезжая мимо каждого командира эскадрона, грациозно кивала легким неподражаемым движением, видимо, выработанным долголетней привычкой представительствовать»[383], — вспоминал князь В.С. Трубецкой.

По этому кивку эскадроны дружно выкрикивали: «Здравия желаем, ваше императорское величество!»

Объехав фронт, царица отъезжала к шатру, где гайдуки помогали ей выйти из коляски. Начинался смотр полкового учения. Его апофеозом была бешеная атака в сомкнутом строю, производимая прямо на шатер императрицы под громовое «Ура!». В десяти шагах от шатра центр атакующей линии останавливался, вызывая восторженные одобрения императрицы.

Каждая похвала царицы передавалась полку трубным сигналом, на каждый из которых полк отвечал: «Рады стараться, ваше императорское величество!»

Командир полка, его помощники и эскадронные командиры обычно сразу же после смотра приглашались во дворец на завтрак к императрице. Офицеры пировали в офицерском собрании, а солдаты в своих казармах, куда им присылали пиво и водку. (Согласно традиции командир полка жаловал каждому кирасиру по бутылке вина.)

Полковой смотр являлся показателем целого года учебы как каждого военного, так и всего полка в целом. К моменту смотра весь полк становился своеобразным стройным и монолитным телом. Присутствие важного, а главное, уважаемого начальства подхлестывало участников смотра проявить себя с лучшей стороны, отстоять честь полка.

Во время красносельского лагерного сбора проходили учения в том числе всей гвардейской кавалерии. Примерно в пять часов утра Красное Село оглашалось звуками старинного марша. Затем на главной улице полки выстраивались для встречи штандартов и командиров. К шести часам утра полки со своими оркестрами длинными колоннами выходили на военное поле, по старой традиции приветствуя друг друга исполнением полковых маршей. На поле поднималась невероятная какофония из-за одновременного исполнения одиннадцати, а иногда тринадцати разных маршей.

Наконец все полки и конные батареи выстраивались в одну общую линию и, тщательно выровнявшись, после встречи последнего начальника дивизии, начинали ожидание великого князя Николая Николаевича. На все эти церемонии уходило более часа.

Великий князь приезжал на поле в открытом автомобиле и останавливался заранее в назначенном месте, где его ожидали вестовые, державшие под уздцы благородного скакуна, и казак с большим ярким флагом.

Великий князь объезжал фронт, начиная с правого фланга, то есть с кавалергардов, поочередно здороваясь с каждым полком отдельно.

Гроза гвардии Николай Николаевич выглядел на коне весьма эффектно. Несмотря на огромный рост, у него была идеальная посадка кавалериста старой школы, которая сливала его с конем в единое целое. Одет был Николай Николаевич в китель защитного цвета с золотым генерал-адъютантским аксельбантом и простой походной ременной амуницией. На голове у него была мятая, защитного цвета фуражка, на ногах рейтузы с ярко-красными лампасами. Лицо великого князя не было красивым, но надолго врезалось в память. «Это было совсем особенное лицо, очень большого начальника — вождя — властное, строгое, открытое, решительное и в месте с тем гордое. Взгляд его глаз был пристальный, хищный, как бы все видящий в ничего не прощающий. Движения — уверенные и непринужденные, голос резкий, громкий, немного гортанный, привыкший приказывать… Николай Николаевич был гвардеец с ног до головы, гвардеец до мозга костей. И все-таки второго такого в гвардии не было. Несмотря на то что многие офицеры старались копировать его манеры — он был неподражаем. Престиж его в то время был огромен. Все трепетали перед ним, а угодить ему на учениях было нелегко»[384], — вспоминал князь В.С. Трубецкой.

Объехав фронт конницы, великий князь удалялся на небольшой холмик и приказывал трубачу трубить сбор начальников. Объяснив программу учения, Николай Николаевич отпускал генералов к своим частям, и учение начиналось.

В это время на военном поле, не считая четырех конных батарей, находилось до шестидесяти четырех эскадронов и сотен, которые по одному мановению руки великого князя одновременно выполняли одинаковые движения. Николай Николаевич требовал от всех точности и четкости автоматов.

Подобные учения обостряли внимание и общую дисциплину участников.

Парад имел воспитательное значение, это было общение царя с войсками на высочайшем уровне. В этот день в строю были впервые и молодые солдаты последнего призыва, которые могли близко увидеть царя в торжественной обстановке.

В годы смуты 1905–1907 гг. П.Д. Ольховский[385] вместе с командирами полков активно занимается наведением внутреннего порядка в частях, уделяя много времени муштре и сомкнутому строю, «…чем скоро вылечили приболевшие полки»[386]. Согласно мнению Ольховского, военные парады имеют большое воспитательное значение. «Парады представляют случай, когда войска могут щегольнуть собою, а население — полюбоваться ими. Это приятно и полезно, а также поднимает престиж старшего начальника»[387].

Военные церемонии собирали большое число зрителей. Они превращались в грандиозное зрелище, в котором форма подчеркивала глубокое нравственное содержание.

Реакция присутствовавших на церемониальном марше или военном параде свидетельствовала об особом отношении народа к представителям армии. Описывая марш юнкеров по улицам Москвы, А.И. Куприн особо выделяет слова одной пожилой дамы, наблюдавшей шествие: «Вот так-то они, красавцы наши, и умирать за нас пойдут…

Святые, чистые великие слова. Сколько народной глубокой мудрости в них!»[388]

Во время марша все военные, попадавшиеся на пути, становились во фронт и отдавали честь знамени. Участники шествия «…как один человек, одновременно легко и мощно печатают свои шаги с математической точностью и безупречной правильностью. В этом почти высшем человеческом движении есть страшная сила, суровое самоотречение»[389]. Военные церемонии обладали большим воспитательным значением.

Еще до выпуска из училища юнкера осознавали себя членами особого военного братства, представители которого пользуются уважением различных классов общества.

«Знаете, господа, может быть, вам покажется странным, но я скажу прямо: я сторонник касты, конечно, не такой как в древности, не отчужденной от общества, но все-таки настоящей касты, которая бы увлекала человека всецело и бесповоротно. Нам нужен офицер, обожающий свой мундир, свой быт, все особенности военной службы с ее лишениями и опасностями, — офицер, которого ни за какое жалованье нельзя было бы сманить ни в акциз, ни на железную дорогу, чтобы все это казалось ему скучным, неприветливым, совершенно чуждым для сердца»[390], — писал Н.Д. Бутовский[391].

Офицер должен быть осторожен в своей частной жизни. Искать сближения с людьми и скромными, одинаково с ним воспитанными честными тружениками. Избегать посещения сомнительных выскочек-богачей, которые добыли себе общественное положение или роскошь сомнительными махинациями. Нехорошо для офицера принадлежать к свите богача, только если он содержит открытый стол или дает блестящие балы[392].

Офицеры вели образ жизни, соответствовавший офицерскому достоинству: не ходить в рестораны второго и третьего классов, не занимать в театрах места далее пятого ряда кресел (исключение императорские театры); не носить на улице пакетов с покупками (но оплачивать доставку их на дом); чтобы офицер вращался в «обществе», то есть в среде лиц соответственного общественного уровня, это было связано с хождением в гости, с их приемом, с посещением балов, благотворительных базаров и т. д. Офицер не должен скупиться в чаевых при выполнении общественных светских обязанностей. Приехать к знакомым в пролетке, но не пешком.

В малых городах тягота светских условностей ощутима, в больших городах (Москва, Варшава, Киев, Одесса и др.) значительно возрастала, в Петербурге становилась непосильной для офицерского бюджета.

При выходе из училища следовало считаться с «дорогими стояниями». Служба обрекала на урезание себя во всем ради удовлетворения офицерски-общественных (вычет в полковое собрание), офицерски-представительных (исправность обмундирования) и внешне-общественных обязанностей (светская жизнь)[393].

Даже в свободное время офицер не был вполне свободен в выборе способа своего отдыха: у него была не только своя семья (если был женат), но и полковая семья. Он обязан был проводить время в офицерском собрании — центре жизни полковой семьи. Там проходили обеды и ужины с обязательным присутствием офицерских жен. Холостые офицеры большую часть времени проводили в полковой семье: в офицерском собрании были читальня, шахматы, бильярд, карточная комната (но не для азартных игр). В дни праздников проходили парады и другие торжества. Осенью в период маневров уходили на две-три недели в поле, бывали и зимние маневры.

В 1913 г. в Киеве, по случаю открытия первой российской олимпиады, состоялось торжественное шествие, в котором кроме военных принимали участие спортивные организации и гимназисты. После чего великий князь Дмитрий Павлович объявил об открытии первой олимпиады[394].

Таким образом, это был один из первых примеров прохождения в церемониальном марше военных и мирного населения.

В солдатских восстаниях в феврале 1917 г. причудливым образом переплеталось демонстративное нарушение воинских уставов и стремление использовать элементы военной дисциплины и организации. 27 февраля на штыках и саблях повстанцев появились красные флажки, а некоторые воинские отряды действовали под красными флагами. «Вместе с тем восставшие солдаты, лишенные первоначально руководства офицеров, немалое влияние уделяли военной ритуализации мятежа, они строились, выводили на улицу полковые оркестры»[395].

Унтер-офицер Т.И. Кирпичников, будучи организатором выступления запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка, вспоминал: «Потом саперы быстро и с музыкой присоединились к нам. <…> Дошел до Знаменской — встретил остальные роты Волынского полка, которые шли с музыкой, играли «Марсельезу». Тогда я сказал: «Ну, ребята, теперь пошла работа»[396]. Стремление «узаконить» свой мятеж повлияло и на маршруты движения солдат. 27 февраля они устремлялись к Таврическому дворцу, резиденции Государственной думы. Как отмечает в своем исследовании Б.И. Колоницкий: «С этого дня Таврический дворец, «священное здание», «цитадель русской революции», становится резиденцией новых конкурирующих центров власти — Временного комитета Государственной Думы и Петроградского Совета. Дворец становится центром «праздника революции»…»[397]

Войсковые части Петроградского гарнизона поочередно подходили к Таврическому дворцу и в последующие дни, революция стала напоминать «парад» войск под символами революции. Все колонны несли красные флаги, полковые оркестры исполняли «Марсельезу». Возле Думы К.С. Чхеидзе встал на колени и стал целовать красный флаг, как символ победы революции. Войска стекались к Таврическому дворцу стройными полковыми колоннами, с оркестром впереди и возглавлялись офицерами. Таким образом, символы революции утверждались уже сверху, по приказу командиров.

«Праздники свободы» в городах представляли подчас хорошо подготовленные манифестации с участием войск, оркестров, хоров. Особый отпечаток на военные парады накладывало участие в них военных властей. Показателен приказ командующего Флотилией Северного Ледовитого океана от 9 марта: «…объявляется приказом по Флотилии… за № 227, что 10-го сего марта в ознаменование решительной победы народа в деле свержения старого порядка и вступления России на новый исторический путь, предписывается всем судам Флотилии расцветиться с подъемом флага стеньговыми флагами, посыльному судну «Балкан» произвести салют в 31 выстрел, а к 10 час. 30 мин. от каждой части быть команде для участия в параде, имеющем быть в 11 час. на площади Кафедрального собора…»[398]

Во время «праздников свободы» появился новый ритуал, соединивший русскую военную традицию и традицию революционного подполья.

Командующий флотом Черного моря адмирал А.В. Колчак, чтобы поддержать власть в крепости и на флоте, решил устроить 5 марта парад в Севастополе. Опасаясь, что праздником могут воспользоваться офицеры, чтобы расстрелять солдат и матросов из пулеметов, некоторые из них явились на парад с боевыми патронами. Организация парада позволила Колчаку укрепить на некоторое время свой авторитет.

«Праздник революции» организовывался по образцу старых официальных праздников, хотя военные оркестры играли новые мелодии. Но атмосфера праздника скорее напоминала традиционный полковой праздник, присоединение к революции произошло как бы по приказу свыше[399].

В своих воспоминаниях о «празднике революции» 2-го Кавказского корпуса в Урмии Г.М. Семенов, ставший впоследствии одним из организаторов антибольшевистского движения на Дальнем Востоке, указывает на политическое воздействие данного празднества: «После митинга и обычных демагогических выступлений на нем все части с красными флагами и прочими революционными эмблемами маршировали по городу. Зрелище было отвратительное, и подобные выступления старших начальников в корне парализовали попытки младших офицеров сохранить хоть какой-нибудь порядок в частях»[400].

Таким образом, проведение «праздников революции» имело большое политическое значение: они либо утверждали революционную символику, либо провоцировали борьбу за ее утверждение. Попытки властей сдержать внедрение новых революционных традиций терпели крах.

В марте — апреле 1917 г. большое значение приобретает борьба за утверждение новых символов и ритуалов (красный флаг, красные банты, «Марсельеза» и др.) и за отрицание символов и ритуалов «старого режима» (национальный флаг, гимн, погоны, отдание чести и др.). Хотя Советы и войсковые комитеты и не всегда сами были инициаторами данных политических сражений, а шли за массовым стихийным движением. Политическая борьба, таким образом, была и борьбой политических ритуалов. В 1917 г. система новых подпольных церемониалов вытесняла церемониалы государственные военные старой власти.

Парады — это идеальный порядок, совершенная регламентация, механическое подчинение огромных людских масс — все, к чему стремится император в управлении страной.

Парад представлял собой детально разработанную, имевшую строгую последовательность развития художественно-динамическую композицию, в которой не было ничего случайного. Это был высший эстетический уровень военного профессионализма.

Рыцарская конная карусель — символ дворянской культуры

Известный древний историк Тертуллиан (Quintus Septimius Floreus Tertullianus), родившийся в Карфагене и принявший христианскую веру в царствование императора Северия, утверждал, что богиня Цирцея учредила карусели в честь Солнца, своего отца[401]. Можно предполагать, что слово «карусель» происходит от carrus solis или carro del sole. Вероятно также, что карусели получили свое название от колесниц, принимавших участие в этом церемониале.

Византийские писатели утверждали, что восточные народы заимствовали у французов искусство ратоборства. Между тем, как отмечает В.Л. Пушкин, «…в 993 году, во время царствования равноапостольнаго князя Владимира, на берегу реки Трубежа, был славный поединок между исполином печенегским и сильным богатырем русским Яном Усмовичем, который, схватив Печенега, приподнял его, ударил об землю и поверг мертва. От сего поединка зависела участь Русския земли»[402].

У древних германцев оружие открывало дорогу к почестям и славе. Молодой человек становился полноправным членом общества после ритуала вручения ему копья и щита старейшиной или отцом. В четырнадцать лет у алтаря молодой человек получал оружие и «титло» оруженосца. После трехкратного ударения мечом (по плечам и шее) ему вручали щит, меч и другое оружие. Государи получали звание рыцаря в отрочестве, обряд включал в себя только касание мечом.

Рыцарство процветало с 1100 по 1400 г. В 1066 г. во Франции были введены рыцарские турниры, правила проведения которых составил Готфрид Преильи[403]. Сначала турниры устраивались по решению рыцарей, затем право назначать место и время поединка закрепляется за монархом. Рыцарь обязан защищать веру, ее служителей, храмы, слабых, бедных, никогда не лгать, стоять за правду, помогать сиротам и вдовам.

На турнире 1559 г. погиб король Франции Генрих II, пораженные этим случаем французы решили прекратить турниры. Однако последний поединок произошел год спустя в Орлеане. На этом турнире, упав с лошади, умер принц крови Генрих Бурбон-Монпансье. В Англии турниры продолжались при Елизавете, при Якове I и Карле I, то есть до середины XVII столетия.

Традиции рыцарства были продолжены в учрежденных каруселях. Любимым занятием дворянства времен Людовика XIV были карусели, являющиеся одновременно конным состязанием с применением оружия по манекенам и пышным празднеством. В каруселях участвовал и сам король, поражая всех своим искусством и богатством наряда. Так, во время карусели 1661 г. он был начальником римской кадрили. Специально на этот праздник приехали в Париж иностранные принцы и вельможи[404].

В России не существовало феодального рыцарства, подобно тому каким оно сложилось в Европе. Но имели место традиции рыцарственного служения. За многие века военно-дворянское сословие выработало рыцарский дух, создало предпосылки для возникновения офицеров, ставивших честь, долг и общее дело превыше всего.

Средневековый французский рыцарь был обязан обладать семью добродетелями: уметь слагать стихи возлюбленной даме, владеть копьем, фехтовать, охотиться, ездить верхом, плавать, играть в шахматы.

Для подготовки молодых дворян к состязаниям во второй половине XVII столетия во Франции были изобретены механические карусели. Они представляли собой устройства с вращающимися вокруг вертикального столба деревянными лошадьми и колесницами. Сидевшие на лошадях старались во время вращения снимать копьями подвешенные кольца, поражать щиты и т. д.

В 1750 г. в Берлине демонстрировали свое рыцарское искусство братья Фридриха II[405].

Механическая карусель появилась в России при Петре Великом, опередив конную рыцарскую. Первая карусель состоялась в Петербурге в 1766 г. Участники карусели облачались в костюмы разных народов и делились на четыре группы всадников, называемые кадрилями. Кадриль — «небольшая компания кавалеров, гордо скачущих на лошадях и великолепно одетых, которые делают турниры, карусели, бьются тупыми копьями и ездят на лошадях… Битва тупыми копьями требует всегда двух противных сторон. Карусель должна оных иметь от четырех до двенадцати. Всякой кадриль состоит по крайней мере из трех кавалеров, а иногда по двенадцати. Кадрили различаются по платью и различию цветов»[406].

Участники карусели 1766 г. в России делились на четыре кадрили: славянскую, индийскую, римскую, турецкую. Две последние управлялись Григорием и Алексеем Орловыми.

В турнире участвовали и неизвестные кавалеры, но доказавшие свое дворянское происхождение обер-шталмейстеру, который в свою очередь ручался честью сохранить тайну рыцаря. Если кавалер не желал открыться и обер-шталмейстеру, он мог заручиться поддержкой присутствовавшей на карусели знатной особы, которая подтверждала его дворянство.

Для проведения карусели было решено построить на площади перед Зимним дворцом огромный деревянный амфитеатр на несколько тысяч зрителей[407]. Лучшие архитекторы составляли проект, в том числе Валлен-Деламот и Антонио Ринальди.

Проект Ринальди наиболее понравился государыне. «Пятью уступами и возвышались места для зрителей. Поверху шла балюстрада, украшенная вазами, а барьер, обрамлявший арену, был расписан гирляндами, воинскими доспехами, львиными головами. Над живописным обрамлением работали художники Гавриил Козлов и Пьетро Градицци»[408].

Славянская и римская кадрили двигались от Летнего дворца по Миллионной улице к главным воротам амфитеатра (напротив Каменного Зимнего дворца)[409]. Кадрили индийская и турецкая проходили по Малой Морской, «сколько великое стечение народа по улицам в то время было, того описать невозможно, ибо как в амфитеатре и по сторонам и на кровлях бесчисленное множество…»[410].

Конвой церемониймейстера состоял из одного унтер-офицера, восьми всадников и двух трубачей. Ему помогали восемь герольдов. При кавалерах специальные люди несли дротики, пики и значки. На отведенное для карусели место пускали по билетам. Для императрицы и великого князя были приготовлены ложи. Прибывшие судьи занимали места под звуки труб и литавр. Получив разрешение от императрицы, обер-церемониймейстер князь П.А. Голицын сообщил главному судье генерал-фельдмаршалу графу фон Миниху о приказе начать состязание. Миних махнул трубачам. Звонкая медь пропела сигнал, турнир начался.

Сначала на золоченых колесницах появились дамы. Возничие гнали лошадей, а участники метали дротики в расставленные цели. Участники карусели решились превзойти друг друга в роскоши туалетов. Как утверждал обозреватель «Санкт-петербургских ведомостей», «зрители увидели переливающуюся гору богатства и изобилия в драгоценных каменьях и всякого рода кавалерских и конных золотых и серебряных уборах. Одеяние кавалеров богато блистало драгоценными каменьями, но на дамских уборах сокровища явились неисчетные, словом публика увидела бриллиантов и других родов каменьев на цену многих миллионов»[411].

Состязание — поочередные скачки верхом или на колеснице с выполнением воинских упражнений — происходило у четырех ворот арены. Сначала кавалер славянской кадрили скакал от своих ворот к турецким, где ломал пику (ланцу) о столб с мишенью в виде манекена. Славянский кавалер метал дротик (шавелот) в фигуру льва. Завершив упражнения, кавалер галопом направлялся к индийским воротам.

Следующим от славянских ворот появлялся кавалер индийской кадрили, который рубил голову чучела гидры, поднимал концом шпаги шишак (шлем с шишкой на конце остроконечной тульи) и скакал к индийским воротам. «Турецкий» кавалер в завершение своего курса на арене снимал ланцей кольцо. У каждых ворот находилось по трое судей. В табель каждого участника начислялись очки: 1/2; 1; 2; 3; 4.

По окончании турнира судьи и рыцари возвращались в Летний дворец. Участники в особом зале ожидал призов, присуждаемых судьями большинством голосов, при этом решительное слово оставалось за главным арбитром. По окончании заседания обер-церемониймейстер с герольдами под звуки музыки вводил кадрили в зал для получения призов.

Старейший фельдмаршал Европы граф Миних сказал речь, последние слова которой были следующие:

«…в старости и седине моей, чрез шестьдесят и пять лет, под бременем службы, без сомнения нахожу себя древним солдатом и старшим в Европе Фельдмаршалом, после того, как я имел честь не единожды приводить Российскую армию к победам, за особливое почитаю себе воздаяние и тем славлюсь, знаменитые дамы и кавалеры, что в сей день не только я свидетель, но еще и главный судья ваших благородных доспехов»[412].

После раздачи призов и ужина до пяти часов утра продолжался «бал в масках». Праздник имел столь большой успех, что был повторен 11 июля, и снова победительницей среди дам была признана Н.П. Чернышева — легендарная «Пиковая дама» мировой литературы. Победительница карусели Чернышева получила прекрасное образование в Англии, где ее отец был послом. В 1766 г. фрейлина вышла замуж за бригадира князя В.Б. Голицына. Наталия Петровна взяла на себя управление имениями мужа и значительно поправила расстроенное им состояние. Княгине Голицыной оказывали особое почтение не только представители высшего света, но и члены императорского дома. Княгиня принимала всех сидя, не трогаясь с места, и встречала стоя только императора. Гвардейские офицеры, надев эполеты, являлись к ней как к начальству.

Среди кавалеров первенство оспаривали братья Орловы — Григорий и Алексей. Мнения судей разделились, окончательное решение отложили до следующего дня[413].

В результате предпочтение было отдано Григорию Орлову, получившему первый приз и лавровую ветвь. Поклонницы Алексея Орлова не оставили без внимания своего любимца, «дамы, имевшие на уборах своих букеты из натуральных цветов, каждая по несколько цветков его сиятельству от себя с поспешностью подали»[414].

По мнению некоторых современников, устройство первой русской карусели в Петербурге было связано с делом подпоручика Мировича. Так, А.А. Бибиков, отец которого А.И. Бибиков входил в число судей карусели 1766 г., писал, что «Императрица, как видно, назначила сии великолепные игры в намерении несколько отвлечь всеобщее внимание от неудовольствия и впечатлений, произведенных несчастною участью и бедственною кончиною бывшего императора Ивана Антоновича и казнью Мировича и его сообщников…»[415].

Как известно, сын принца Антона Ульриха Брауншвейг-Бевернского и принцессы Анны Леопольдовны Мекленбург-Шверинской Иоанн родился 12 августа 1740 г. В том же году согласно завещанию Анны Иоанновны был объявлен императором. 24 ноября 1741 г. вместе со своими родителями он был арестован и заключен сперва в Рижскую, потом в Динаминдскую крепости, затем разлучен с родителями и посажен в Шлиссельбургскую крепость, где умерщвлен 5 июля 1764 г. в связи с попыткой Мировича возвратить ему свободу и престол.

Подобно карусели 1662 г. во Франции, русская карусель 1766 г. — это не только конное состязание. Прежде всего это государственная церемония. Церемониал может быть политикой, но может ли политика стать церемониалом? У каруселей в Париже и Петербурге много общего: великолепные костюмы участников; виртуозное владение оружием; тысячи восторженных зрителей. Но если Людовик XIV — активный участник карусели, утверждающий свое политическое могущество, то русская императрица и наследник — зрители церемонии. Для подтверждения своей абсолютной власти русской императрице достаточно лишь присутствовать на церемонии.

В 1777 г., при шведском короле Густаве III, состоялась карусель в Стокгольме. Проводивший реформы в духе просвещенного абсолютизма, Густав III вошел в историю как театрал, не только потому, что был драматургом-любителем. По иронии судьбы его жизненный путь как короля оказался связан с театром. О смерти отца он узнал в одном из парижских театров, а через два десятилетия, в марте 1792 г., на бале-маскараде был смертельно ранен заговорщиком[416].

В 1784 г., во время начальствования в Москве генерал-фельдмаршала графа З.Г. Чернышева и под распоряжением флигель-адъютанта Екатерины II генерал-майора И.Н. Корсакова и генерал-майора С.С. Апраксина, на Девичьем поле была устроена карусель. Призы выиграли: князь А.С. Трубецкой, И.Н. Корсаков, С.С. Апраксин и В.А. Хованский[417].

В 1803 г. в Москве состоялась карусель под началом графа И.П. Салтыкова, князя А.Ф. Щербатова, князя С.С. Голицына и А.М. Пушкина. Призы выиграли: граф П.И. Салтыков, А.М. Пушкин, князь С.С. Голицын и граф В.В. Толстой.

Хотелось бы отметить, что организаторы и участники каруселей конца XVIII — начала XIX в., будучи видными государственными и военными деятелями своего времени, были яркими творческими личностями, покровителями наук и искусств.

Граф А.Г. Орлов-Чесменский доживал свой век в Москве: «Какое-то очарование окружало богатыря Великой Екатерины, отдыхавшего на лаврах в простоте частной жизни, и привлекало к нему любовь народную.

Неограниченно было уважение к нему всех сословий Москвы, и это общее уважение было данью не сану богатого вельможи, но личным его качествам»[418].

Сердца москвичей покоряли не только могучая сила духа, радушие и доступность графа, но и соблюдение русских традиций в обыденной жизни.

Один из современников Орлова, заслуженный профессор Московского университета П.И. Страхов вспоминал о появлении графа на улицах Москвы:

«И вот молва в полголоса бежит с губ на губы: «Едет, едет, изволит ехать». Все головы оборачиваются в сторону к дому графа А.Г.; множество любопытных зрителей всякого звания и лет разом скидают шапки долой с голов, а так, бывало, тихо и медленно опять надеваются на головы, когда граф объедет кругом.

Какой рост, какая вельможная осанка, какой важный и благородный, и вместе добрый, приветливый взгляд! Такое-то почтение привлекал к себе любезный москвичам боярин, щедро наделенный всеми дарами: и красотой, и силой разума, и силой телесной»[419].

Во время московских гуляний граф красовался на знаменитом Свирепом, выезжая в пышных поездах с огромной свитой.

В манеже А.Г. Орлова, находившемся в его усадьбе Нескучное, устраивались карусели, на которых дочь графа Анна Алексеевна поражала зрителей тем, что на всем скаку выдергивала копьями ввернутые в стену манежа кольца и срубала картонные головы манекенов в чалмах и рыцарских шлемах.

Одним из лучших считался в Москве Колымажный манеж.

В определенные часы в манеже собирались известные любители верховой езды, среди которых были княгиня Урусова, княжны Гагарины, Щербатовы, Е.А. Карамзина, муж которой, известный историк Н.М. Карамзин, ездил ежедневно по утрам для моциона.

Жихарев упоминает в своем дневнике, что в конце марта 1805 г. у графа Салтыкова «…затевается большая карусель, только не условились еще в назначении распорядителя»[420].

Помощник Кина, отличный наездник красавец берейтер Шульц будет главным берейтером российской карусели, состоявшейся в 1811 г. в Москве. Ее инициатором был генерал от кавалерии граф С.С. Апраксин.

Участник крымских походов Потемкина, с 1803 г. военный губернатор Смоленска, граф С.С. Апраксин в 1809 г. вышел в отставку и поселился в Москве, где славился гостеприимством.

Главным судьей состязания был главнокомандующий граф И.В. Гудович. К числу судей карусели 1811 г. принадлежали яркие личности своего времени, среди них — русский посланник в Париже, князь И.С. Барятинский, московский гражданский губернатор Н.В. Обресков; герой битвы при Аустерлице Ф.П. Уваров.

Главным церемониймейстером карусели был князь В.А. Хованский, а герольдмейстером — родной дед графа Л.Н. Толстого — И.А. Толстой. Московская карусель 1811 г. устраивалась частными лицами по подписке.

Список почетных членов включал 31 человека. Первое место занимала графиня А.А. Орлова-Чесменская. Второй в списке стояла Е.В. Апраксина, урожденная княгиня Голицына, дочь победительницы первой карусели 1766 г. Н.П. Голицыной. В числе других почетных членов: известные литераторы своего времени — князь И.А. Долгоруков и сенатор Ю.А. Нелединский-Мелецкий, герой турецкой кампании (1806–1810), генерал-майор А.Н. Бахметев и юный камер-юнкер князь П.А. Вяземский.

Среди жертвователей был и П.Г. Демидов, подаривший Московскому университет свою библиотеку и на средства которого в 1805 г. было открыто в Ярославле Демидовское высших наук училище.

Имена некоторых почетных членов карусели 1811 г. связаны с развитием российского коннозаводства. Так, И.И. Юшков, впоследствии камергер, управлял дворцовыми конными заводами, братья Н.С. и Ф.С. Мосоловы владели крупными конными заводами английских чистокровных скакунов в Тульской и Московской губерниях. Так как многие молодые москвичи пожелали принять участие в карусели, то накануне ее проведения стоимость хороших верховых лошадей поднялась до 10 и более тысяч рублей[421]. Взносы почетных гостей пошли на приобретение костюмов, призов, устройство бала и на другие расходы.

Для проведения карусели между Донским монастырем и домом П.А. Демидова в Нескучном саду по проекту Ф.И. Кампорези был выстроен амфитеатр с галереями и ложами для пяти тысяч человек, в окружности до 350 саженей.

Москва была взбудоражена предстоящими состязаниями, участие в которых для молодого дворянина было делом чести. Карусель проводилась 20 и 25 июня 1811 г. По первому сигналу на карусельную арену выезжали рыцарские кадрили: военная, галльская, венгерская и рыцарская русская. Все рыцари были на лошадях редкой красоты с богатыми чепраками. Проехав несколько раз перед ложами, рыцари производили упражнения с копьем, пистолетом и шпагой, завершив туры, кавалер останавливался в центре арены перед судейской ложей. Судьи подсчитывали набранные каждым участником очки и определяли четырех призеров, которым дамы вручали призы под звуки труб и литавр.

Сначала всадник снимал последовательно пикой подвешенное металлическое кольцо и картонную голову, затем он отдавал оруженосцу пику и принимал стрелу (дротик), которую метал в мишень. Затем всадник ломал копье ударом о мишень, символизирующую щит соперника. Приняв пистолет, участник стрелял по мишени, после чего, поменяв пистолет на пику, поражал ею подвешенный меч. Шпагой он наносил удар по картонной голове и поднимал каску с пьедестала. Завершив туры, сочиненные берейтором Ф.К. Шульцем, кавалер дожидался решения судей, подсчитывавших набранные участником очки[422].

Победителем карусели 20 июня был призан двора его императорского величества камер-юнкер граф А.И. Апраксин, награжденный пистолетами Кухенрейтера. За первое место на карусели 25 июня получил золотую медаль граф А.П. Апраксин. Среди победителей карусели 1811 г.: князь Д.П. Волконский, Л.Л. Демидов, А.И. Шепелев[423]. Специального приза от дам — красного шарфа с надписью «Отважность в юности — залог доблести зрелых лет»[424], удостаивался неизвестный рыцарь за «ловкую, быструю и красивую езду»[425]. Когда он поднял забрало, все узнали Александра Всеволодовича Всеволожского. При кадрили Всеволожского был один из лучших в России хор музыкантов. Его сравнивали даже с оркестром князя Эстергази в Вене, капельмейстером которого был Гайдн.

Карусель 1811 г. была благотворительной. Собранную денежную сумму кавалеры раздавали находящимся в Москве раненым солдатам, бедным офицерам, вдовам и другим нуждающимся. Здесь же выкупались находящиеся за долги под арестом.

С тех пор карусели в России пошли на убыль. Они стали проводиться уже без всяких воинских упражнений и свелись к исполнению дамами и кавалерами на лошадях различных танцев.

В период правления императора Николая Павловича происходит увлечение дворянства не только рыцарскими романами, но философией и самим духом Средневековья, что отражалось на всех сторонах жизни общества. Одним из проявлений увлечения традициями рыцарских времен было проведение придворных конных каруселей.

Императрице Александре Федоровне не было равных в грациозности не только на бальном паркете, но и в манеже. Среди светских дам одними из лучших наездниц своего времени считались А.О. Смирнова-Россет и А.А. Оленина.

Об одной из придворных каруселей начала царствования Николая I вспоминала (до 1828 г.) А.О. Смирнова-Россет:

«Так как это было летом, то репетицию делали по летнему обычаю с музыкой. Напротив были дворецкие на лошадках, у каждой из нас был берейтор. Мой кавалер был брат Елены Павловны, принц Павел Вюртембергский. Она, конечно, не участвовала в карусели «c’etait trop frivole» [ «это слишком легкомысленно»]. После разных фигур галопом ехали мимо публики. Подъезжая к Жуковскому, я ему сказала: «Василий Андреевич, каково! Каприз на лошади». Государь был кавалер Вареньки Нелидовой, она прекрасно ездила верхом, но всех лучше императрица. Она была так грациозна и почти не прикасалась к лошади. Ее кавалер был Михаил Павлович. Государь мне сказал: «Зачем ты меня не выбираешь?» По-русски он всегда говорил мне «ты». «Ты» было знаком его расположения к женщинам и мужчинам»[426].

В мае 1831 г. князь П.А. Голицын и его жена княгиня В.С. Голицына вместе с супругами Васильчиковыми — Дмитрием Васильевичем и Аделаидой Петровной устроили карусель. Среди участников карусели были: А.А. Оленина, З.С. Дивова; Н.М. Смирнов (будущий губернатор в Калуге, сенатор), Н.В. Зиновьев (директор пажеского корпуса), И.П. Озеров (впоследствии посланник в Лиссабоне, а затем в Мюнхене), дочь Н.М. Карамзина — София (фрейлина высочайшего двора), князь Франц Лобкович (состоял при австрийском посольстве в Петербурге при графе Фикельмон) и другие лица. После карусели был дан бал[427].

Избранное петербургское общество любило посещать имение Всеволожских Рябово (за Охтой, близ Петербурга). В 1818 г. оно было куплено В.А. Всеволожским. Приобретая Рябово, Всеволожский обратил его в огромный парк, в котором провел дорог более чем на 25 верст, устроил свеклосахарный завод и завел оранжереи, фрукты из которых ежегодно, на Новый год, подносил императрице на золотом блюде.

Он устраивал в Рябове великолепные праздники, а ко дню именин (24 октября) туда съезжались на несколько дней до пятисот гостей, которые размещалась в 160 комнатах его дома. В манеже происходили турниры и карусели. Посещать празднества в Рябове любила и А.А. Оленина, оставившая о них самые теплые воспоминания[428].

К каруселям, устраиваемым для дворе императора Николая I, готовились с особенной тщательностью. Так, в одном из писем родным в Москву А.С. Шереметева сообщала, что 5 апреля 1834 г. 3 с половиной часа продолжалась репетиция карусели состоявшийся 14 апреля[429].

В этом церемониале принимали участие император, императрица, наследник, великий князь Михаил, принц Эрнест Виртембергский, принц Ольденбургский, представители высших придворных кругов Петербурга. Кроме карусели в этот день был устроен и «…концерт для бедных»[430].

К «самым модным» кавалерам, участвовавшим в карусели, принадлежали фейерверкер лейб-гвардии конной артиллерии А.Н. Карамзин, штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии князь А.С. Голицын, камер-юнкер П.А. Валуев, кавалергардский офицер барон Ш.-Ш. Дантес. Очаровательные участницы карусели — фрейлина С.Н. Карамзина, княжна М.П. Вяземская, фрейлины высочайшего двора Е.Н. Гончарова и А.Н. Гончарова. Пройдет время, и две пары этой карусели сочетаются браком: будущий граф и министр внутренних дел Валуев и княжна Вяземская, барон Дантес и Екатерина Гончарова.

Во время Великого поста 1842 г. в Михайловском манеже проходили репетиции карусели с участием почти всех представителей императорской фамилии. Само действо состоялось в манеже без присутствия зрителей.

23 мая карусель повторили в Царском Селе, на площади перед Александровским дворцом. Всего было шестнадцать пар. Шествие открывал герольд, состоявший при наследнике, генерал Юрьевич, за ним ехали императрица со своим кавалером генерал-адъютантом графом Апраксиным; черный рыцарь генерал Мейендорф с великой княгиней Александрой Николаевной, наследник с одною из великих княжен, государь с графиней Воронцовой, герцог Лейхтенбергский, принц Александр Гессенский и далее фрейлины, придворные дамы и флигель-адъютанты. Пажами были младшие великие князья. После марша императрица вместе с кавалером села среди немногочисленных зрителей, большую часть которых составляли родственники участников карусели.

Кавалеры на карусели 1842 г. были одеты в подлинные доспехи, взятые из арсенала. Вскоре после карусели были создана гравюра, и везде продавался эстамп с изображением ее участников. Таким образом, несмотря на узкий круг приглашенных, о карусели 1842 г. смогли узнать многие современники.

Строгая роспись пар, участников карусели, тщательные репетиции, выбор определенных костюмов еще раз подтверждают, что карусель — это не маскарад, допускающий свободное поведение участников, отрицающий регламентацию. И после 1811 г. карусель оставалась церемониалом, проведением которого занимались лично император или высшие чины двора.

Как всякий церемониал, карусель 1842 г. имела свое символическое значение. В том году исполнилось 25 лет со дня назначения императора шефом прусского кирасирского полка его имени и 25 лет — обручению государя. Эти события не совпадали по датам, но при дворе было решено отметить эти юбилеи в один день.

Торжество началось обедней в Малой Дворцовой церкви, без торжественного выхода, затем последовал развод караула и обед. Вечером во дворце состоялся концерт Листа. Депутацию полка, прибывшую из Берлина, разместили за счет двора в частной гостинице. В тот же день император вручил депутации для передачи в полк прекрасную фарфоровую вазу, на которой кроме портрета покойного прусского короля были начертаны фамилии всех офицеров, служивших в полку за 25 лет до описываемых событий и в 1842 г.

Императрица Мария Федоровна, супруга Александра III, на протяжении всей своей жизни была шефом кавалергардского и кирасирского полка. Маршал Финляндии Густав Маннергейм, будучи в молодости кавалергардом, вспоминал: «Иногда в зимнее время офицеры кавалергардского полка должны были нести караул в Зимнем дворце. В эти минуты мне казалось, что я прикасаюсь к частичке истории России»[431]. Раз в год шеф полка вместе со своим супругом императором Александром III принимала у себя всех офицеров полка.

В коллекции Государственного Эрмитажа хранится веер императрицы Марии Федоровны, сделанный в память о карусели 1886 г., бывшей в кавалергардском полку[432].

Это одно из последних свидетельств о проведении придворных каруселей.

В России на протяжении долгого времени представители армии были властителями дум целых поколений. Принадлежность к элите русской армии зависела не только от высокого воинского чина или участия в громких военных операциях. Прежде всего имелось в виду нравственное влияние личности, сила ее морального воздействия на окружающих. Мнение таких людей ценилось в обществе очень высоко, на них равнялись не только в военной, но и в мирной жизни. «Быть рыцарем, не нося знаков рыцарского достоинства, — лозунг современного офицерства. В этом — одна из трудностей офицерской профессии в современных условиях… Как бы высок или низок ни был моральный уровень данного народа в данную эпоху, рыцари этого народа — офицеры — должны стоять на более высоком моральном уровне, нежели лучшие группы или слои народа <…>. Офицер должен иметь, как учил Петр Великий, «любление чести». Честь — драгоценнейшее свойство офицерского духа»[433], — писал Е.Э. Месснер.

В основе поведения лучших представителей армии лежал кодекс рыцарской чести:

«Вступающим в сие звание предлагаемы были три статьи. Рыцари клятвенно их сохранять обязывались.

1. Никогда не отступать от добродетели. Преступник, недостойный милости Всемогущего, лишаясь спокойствия душевного, лишается и способности к великим подвигам.

2. Видя слабого, притесняемого сильнейшим, не оставляет без защищения. Не помогающий ближнему не может и сам ожидать помощи.

3. Покровительствовать всегда беззащитным женщинам, находящимся в гонении и напастях. Любовь умягчает нрав ратоборцев, могущих легко в зверство обратиться»[434].

Увлечение идеалами Средневековья сказалось и на проведении светских ритуалов XVIII–XIX столетия, среди которых рыцарская карусель занимала особое место. В самом названии этого ритуала заключено его главное отличие от прочих светских празднеств — в них не могли принимать участие представители других классов общества. Рыцарская карусель — своеобразный символ дворянской культуры, одна из ярких страниц ее истории.

Ритуализация русской кухни

На протяжении целого ряда столетий обязательной составляющей большинства светских ритуалов является совместная трапеза их участников.

В славянской традиции стол символически уподоблялся церковному престолу — «Стол — это престол Божий». На стол не разрешалось помещать посторонние предметы, стучать по нему ложкой или рукой. Трапеза всегда организовывалась таким образом, чтобы представить пищу как Божий дар. Символика стола у славян также соотносилась с идеей Пути: «На столе рождаются, со стола провожают в последний путь». До сих пор сохраняется обычай провожать в дорогу и встречать человека застольем.

Характер русской трапезы зависел от того, на какой день, постный или скоромный, она приходилась. Обычно царские пиры проходили в Грановитой палате Кремля. Из кухни кушанья приносили в буфетную, устроенную в ее сенях. Посавцы (ящики с полками) с драгоценной посудой размещали в середине палаты вокруг четырехгранного столба. Вдоль стен стояли лавки, перед ними — длинные столы, на которых в начале трапезы находились сосуды с уксусом, перцем, солью.

До середины XVI в. прибывшего дипломата после первой аудиенции, как правило, приглашали к столу. Количество повторных приглашений зависело от политической ситуации, хода переговоров.

При царе Федоре Иоанновиче быт русских государей все сильнее начинает делиться на официальный и частный; трапеза принадлежит к последнему. Совместное пиршество, устанавливавшее ритуальную связь между монархом и послами, уже не считалось необходимым условием успеха дипломатического контакта[435].

К середине XVI в. столовый церемониал московского двора достиг своего расцвета. Расположение столов, за которыми сидели обедающие, напоминало положение лавок в приемной палате, но точкой отсчета здесь был не трон, а царский стол. Справа от него находился наиболее почетный «болший» стол. «Кривой» стол ставился слева от царя и имел форму «глаголя». Та его часть, что находилась напротив царского стола, носила название «околничего места» и считалась наименее почетной[436].

Имел значение не только тот или иной стол, но и его стороны. Более «честным» было размещение «в лавке», то есть у стены, лицом к залу. «В лавке» обычно сидели послы, а лицом к стене «в скамье» рассаживались их приставы. На предполагавшемся съезде монархов, переговоры о котором вело литовское посольство, членам Литовской рады предназначалось место «в лавке», а Польской — «в скамье»[437].

Послы сидели не все вместе, а по отдельности, в окружении тех лиц, которые согласно своему статусу равны тому или иному члену посольства.

На обедах в Москве «подача» главе посольства следовала обычно после бояр, «меншим» послам — после окольничих, посланникам — после «болших дворян», гонцам — с «детьми боярскими». «Подача» — отправление обедавшему еды и питья от имени царя — демонстрировала определенное место в придворной иерархии[438]. «Подача» была торжественным актом — название блюда объявлялось вслух, присутствовавшие вставали.

К XVI в. столовый церемониал московского двора окончательно формализовался. Посольские обеды длились по пять-шесть часов, что было вызвано непрерывным потоком церемоний — «подчас», здравниц и т. д. Количество и качество посуды зависело от политической обстановки и отношения к посольству.

Если «стол» отличался чинностью и церемонностью, то на пирах царь и его сотрапезники вели себя намного проще. На пирах могли быть скоморохи, что невозможно на дипломатическом обеде[439].

Забота о международном престиже Русского государства выражалась в том числе и в том, что церемонии дипломатических обедов («стол») все сильнее отличались от неофициальных дворцовых трапез (пиров).

В XVII–XVIII столетиях королевский обед во Франции был публичным зрелищем. Людовик XVI, как и его предки, с аппетитом вкушал на публике, что не удавалось королеве Марии-Антуанетте, которая лишь делала вид, что ест во время ритуала, а обедала позднее у себя в апартаментах. Высокую культуру застолья королевская семья сохраняла в любой обстановке. Даже будучи заключены в замок, монарх и его близкие заказывали блюда утонченной французской кухни.

19 февраля 1699 г. в Москве в Лефортовском дворце прощальная аудиенция бранденбургского посла завершилась пиром с участием женщин. Гости шумно веселились, танцевали, а из соседней комнаты, чуть раздвинув пышные занавески, на них смотрели восьмилетний царевич Алексей и сестра Петра Великого Наталия Алексеевна. «Этот день, — сообщает в своем дневнике секретарь австрийского посольства Иоганн Корб, — сильно ослабил суровость обычаев русских, которые не допускали доселе женский пол на общественныя собрания и веселыя пиршества; теперь же некоторым позволено было принять участие не только в пиршестве, но и в последовавших затем танцах»[440].

В большинстве случаев на Руси XVII в. даже на свадьбах мужчины и женщины сидели в разных комнатах. Женщины не имели права вступать с мужчинами в мужские беседы и без разрушения мужа показываться на людях (разве что в церкви). Хозяин дома выводил свою жену и детей к гостям лишь в знак особого уважения. Жена подносила гостю чарку водки и тут же удалялась в свои покои. Один из современников отмечал, что «никакой музыки на вечеринках не бывает; над танцами нашими смеются, считая неприличным плясать честному человеку»[441].

Ф. Берхгольц, состоявший в свите герцога Голштинского Карла-Фридриха, прибывшего в Санкт-Петербург просить руки дочери Петра Анны, оставил интересное описание свадьбы княжны Лобановой и графа Пушкина, произошедшей в 20-х годах XVIII столетия. Согласно обычаю, для распоряжений на свадьбе избирался из почетных лиц «маршал», которому подчинялись шафера. После приезда из церкви «маршал» встречал молодых и усаживал за пиршественные столы под балдахином. Балдахин невесты украшали венком из цветов, который осенял и головы ее подружек. Накрывались два стола — для жениха, за которым пировали мужчины, и отдельно — для невесты, для дам. После молитвы начинался обед, по окончании которого «маршал» и невеста открывали бал полонезом. Он завершался в одиннадцать часов церемониальными танцами, заключавшимися проводами молодых. «Маршал», затем жених и невеста, а потом все родственники и гости (за исключением холостых), сделав несколько туров под музыку, отправлялись с зажженными свечами-факелами в спальню невесты, где всех угощали «сластями».

На ассамблеях Петра Великого угощение состояло из чая, кофе, миндального молока, меда и варенья. Мужчинам хозяин предлагал пиво и вино. Лимонад и шоколад считались редкостью и подавались лишь на балах у герцога Голштинского и его министра Бассевица. Хозяин не смел принуждать гостей пить или есть, он лишь оповещал приглашенных о том, что имеет для угощения, и затем предоставлял им полную свободу. Каждый может или танцевать, или смотреть на других; «…равным образом всякий может спросить себе, по желанию, вина, пива, водки, чая, кофе и сейчас получает требуемое»[442], — вспоминал Ф. Берхгольц.

В XVIII столетии изменилась сервировка стола. Теперь на нем было вдоволь ножей, вилок, тарелок. Появились дорогие серебряные и фарфоровые сервизы: кофейные, чайные, обеденные, состоящие из предметов, неизвестных в допетровской Руси, — чашек, блюдец, сахарниц, молочников, чайников, кофейников. Каждой персоне полагался свой столовый прибор — куверт, состоящий, как минимум, из ножа, вилки, ложки, тарелки, бокала и салфетки.

Столы украшали цветами, померанцевыми деревьями, фонтанчиками. Во время одного из обедов Анны Иоанновны «на столе красовалась сахара крашеного крепость с 12 большими и несколькими малыми пушками, посреди коих стоял Российский Императорский флаг»[443].

Торжества по случаю коронации Анны Иоанновны поразили очевидцев грандиозной пышностью. Но особо современники отмечали праздник в честь взятия Данцига в 1734 г. В этот день Летний сад был наполнен приглашенными уже к часу дня. Императрица, обойдя присутствующих, пригласила всех к столу. Императорская фамилия обедала в гроте, от которого вдоль всей аллеи тянулись столы под навесом из зеленой шелковой ткани, которую поддерживали колонны, увитые гирляндами из живых цветов. Между колонн с одной стороны находился буфет с золотой и серебряной посудой, с другой — с фарфоровой. Перед тем как сесть за стол, мужчины получали специальные билеты, и жребий назначал каждой из присутствующих дам кавалера. Обед состоял из двух перемен по 300 блюд каждая, не считая десерта. В отличие от праздников, устраиваемых в Летнем саду при Петре I, при дворе Анны Иоанновны подавали гостям кофе, чай, прохладительные напитки.

Во дворцах знати в XVIII в. под праздничные застолья отводились особые залы — парадные столовые, посреди которых устанавливался большой стол в форме разных фигур: короны, двуглавого орла, лиры. «3 мая [1750 г.] в сей день её императорского величества высочайшее соизволение было и всемилостивейше изволила за обеденным кушаньем в Зимнем доме в С.-Петербурге присутствовать за столом всей лейб-гвардии с штаб-офицерами. Стол был поставлен фигурою наподобие короны. В середине изволила сидеть всемилостивейшая государыня, всех лейб-гвардии полков г. полковник. Господа полковники сидели по нумерам старшинства своего… И от того стола поставлены четыре стола, в четыре лучи, за которыми сидели, по старшинству полков, офицеры, а столы по нумерам и каждый чин сидел по старшинству»[444].

В 1756 г. маркиз Лопиталь был назначен послом Франции в Петербург, но его выезд отложили из-за покушения 4 января 1757 г. на жизнь Людовика XV. Только по выздоровлении короля посольство отправилось в путь. 29 июля 1757 г. Елизавета Петровна давала бал, который имел особое значение в истории российско-французских отношений. Именно на нем свита нового посла была представлена императрице. После этого французские гости были приглашены к участию в танцах, им разрешалось танцевать с любой из присутствующих дам.

В первом часу пополуночи обер-гофмейстер объявил императрице, что ужин готов. К столу были приглашены особы только первых четырех классов. О своем месте за столом приглашенные узнавали после получения на балу специального билетика, так что случай решал, какой кавалер окажется рядом с той или иной дамой. (Всего за столом находились 66 кавалеров и 42 дамы.)

Приглашенные к ужину перешли в большой, роскошно убранный зал, освещенный 990 свечами. Посередине стола стоял фигурный стол, ломившийся от самых разнообразных яств. Прислуживали гостям французские, русские, немецкие и итальянские официанты. Во время банкета с хоров разносилась итальянская инструментальная и вокальная музыка. Нововведение за этим ужином состояло в том, что «после горячего кушанья кондитерами поданы на весь стол, сверх поставленных на столы конфетки к филею, разные конфекты, мороженое и фрукты, чего для во весь стол приборы переменены и поданы другие на фарфоровых тарелках, равно как десерт становится»[445].

Императрица собственноручно приготовила молоко с клубникой и «послала его особенно де Лопиталю. Великий Князь пил за наше здоровье, называя каждого поименно: милость, которой он до тех пор никому не оказывал»[446]. Праздник продолжался до трех часов ночи.

Во дворце ежегодно устраивались орденские праздники. «Августа 30 [1759 г.] день праздника Св. Александра Невского, указано того ордена кавалерам быть ввечеру в Петергофе, а как съехались, с 9 по полудни часу продолжался бал.

По окончании бала кавалеры позваны были в старую залу, строения Петра Великого, где ожидали выхода ее императорского величества, а по выходе всемилостивейшая государыня пожаловать изволила всех кавалеров к ручке, потом пошли все за ужин и садились по старшинству ордена»[447], — свидетельствовал В.А. Нащокин.

В дни подобных праздников на столе появлялся один из четырех орденских сервизов — Андрея Первозванного, Александра Невского, Святого Георгия или Святого Владимира. Каждый предмет сервиза был украшен изображениями соответствующих орденских знаков. Самый большой из них — Владимирский — насчитывал 140 кувертов.

Праздники вельмож времени Екатерины Великой не уступали придворным торжествам. Хлебосольным и гостеприимным хозяином был граф А.Г. Орлов, устраивавший ежегодно вечера, на которые съезжались как званые гости, так и незваные. Вся улица у дворца оказывалась запруженной многочисленными экипажами, кучерами, которым обычно раздавали по калачу и разносили по стакану пенника. Граф встречал их «сидя в передней гостиной вместе с некоторыми почетными лицами, распивая чай и другие напитки. Здесь все были веселы, громко смеялись и рассказывали друг другу новости»[448].

Вечера у А.Г. Орлова начинались в десятом часу с ужина, который накрывался примерно на двести персон. Орлов принадлежал к числу вельмож, щеголявших своими изысканными столами. На ужин у графа подавались аршинные стерляди и судаки из собственных прудов, спаржа «толщиною чуть ли не в добрую дубину» из своих огородов, телятина «белая как снег, выхоленная в люльке на своем скотном дворе»[449]. Персики и ананасы были тоже из графских оранжерей, «даже вкусное вино из ягод, вроде шампанского, было домашнего приготовления»[450].

В екатерининское время многие из русских вельмож щеголяли своими столами. У Потемкина стол отличался весьма чудесами кулинарного искусства. У князя было до десяти главных поваров всех национальностей. Императрица Екатерина Великая особенно любила блюдо французского повара Потемкина «бомбы a-la Сардана-пал» — котлеты из фарша различной дичи. В целом же она недолюбливала изысканные блюда, предпочитая всему простую разварную говядину с солеными огурцами и соусом из вяленых оленьих языков.

Приведем меню одного изысканного обеда времен Потемкина. В нем значилось:

Похлебка из рябцев с пармезаном и каштанами.

Филейка большая по-султански.

Говяжьи глаза в соусе, называемом «поутру проснувшись».

Говяжья небная часть в золе, гарнированная трюфелями.

Хвосты телячьи по-татарски.

Телячьи уши крошеные.

Баранья нога столистовая.

Голуби по-станиславски.

Гусь в обуви.

Горлицы по Ноялеву и бекасы с устрицами.

Гато из зеленого винограда.

Крем жирный, девичий[451].

Удивить людей того времени чем-либо было непросто. Тем примечательнее праздник светлейшего князя А. Потемкина, который он устроил Екатерине Великой в Таврическом дворце.

Во время ужина князь старался прислуживать императрице, пока она не приказала ему сесть. Стол, за которым она сидела, находился на месте оркестра и был накрыт на сорок восемь персон для благородных особ, которые танцевали балет. Помимо этого в театральном зале, где проходил ужин, поставили амфитеатром еще четырнадцать столов, по семь с каждой стороны. Гости рассаживались в один ряд, лицом к Екатерине Алексеевне. Все столы освещались шарами из белого и цветного стекла. В других гостиных дворца было накрыто примерно еще двадцать столов, сервированных посудой из лучшего фарфора, серебра. Официанты, одетые в придворную ливрею и ливрею князя Потемкина (палевая с голубым и серебром), разносили изысканные угощения гостям. После ужина последовал бал, продолжавшийся до самого утра.

«В Петербурге, и прежде всего в придворной среде, французская кухня и повара-французы пользовались особенной популярностью. Но русского вельможу-эпикурейца интересовали не столько рецепты самых утонченных блюд и самые изысканные формы ритуала обеденного стола, сколько разнообразные эксцессы, превращающие трапезу в «театр и маскерад». Такие обеды получали особый смысл на фоне строго выстроенного ритуала торжественного обеда»[452].

Князь Н.В. Репнин был одним из блистательных вельмож века Екатерины II. По словам современников, он играл в Варшаве более значительную роль, чем король. Английский посол Джеймс Гаррис свидетельствовал, что однажды, во время маскарада, даваемого у князя, «король, до начатия танцев после ужина, хотел подождать, чтобы столы из ужинной залы были вынесены, потому что это была самая большая комната. Репнин, напротив того, хотел, чтобы танцы начались сейчас же в другой зале, и настоял на своем; король преспокойно стал танцевать»[453].

В день рождения Екатерины Великой Репнин дал праздник для более чем трех тысяч гостей. Двадцать пять поваров едва успевали готовить кушанья для многочисленных гостей князя. Комнатные дворяне стояли за креслами Репнина, прислуживая при столе и разрезая в воздухе подаваемые пулярки.

Обед у аристократа имел свой сценарий, свою композицию. Даже приглашение превращалось в ритуал. Фельдмаршал Александр Васильевич Суворов так просил к себе на обед: «Петух поет и павлин хвост распускает». Граф В. Зубов «перевел» слова фельдмаршала следующим образом: «Вероятно, относится к большим часам с павлином, принадлежавшим Потемкину и впоследствии переданным в Эрмитаж. Весьма возможно, что в 1795 году они еще находились в Таврическом двор це»[454]. Заметим, что, вопреки общепринятому мнению, А.В. Суворов не пренебрегал изысканной кухней. Особой популярностью пользовалось блюдо Poularde Souvarov: в течение 45 минут обжаривали на масле пулярку, покрытую изрубленными трюфелями и политую бренди, затем недолго тушили в масле и мадере. И наконец, обмазав пресным тестом, запекали до образования румяной хрустящей корочки.

Многие из вельмож, чьи празднества пользовались известностью в Петербурге, выйдя в отставку, переселялись в Москву, которая славилась своими партикулярными балами. Они отличались присущим Первопрестольной хлебосольством.

До ста человек приезжало на воскресные обеды к графу И.А. Остерману. Во время трапезы на хорах гремела музыка, и если за столом преобладали дамы, то в конце обеда граф приказывал музыкантам играть польский — Козловского, и гости, встав из-за стола, тянулись парами по залам графского дома.

На кухне графа Завадовского готовили повара всех национальностей и были, как и у Потемкина, даже мужики — пекари подовых пирожков. Сам граф так любил ананасы, что ел их не только сырыми и вареными, но даже квашеными: ананасы рубили, как простую капусту, и делали из них щи и борщ.

«В Старой Москве, — писал П.А. Вяземский, — живали и умирали тузы обоего пола. Фамусов прав был, когда гордился ими. Неужели лучше иметь в игре своей одне двойки да тройки?»[455]

После кончины императора Павла Петровича в Москву стали возвращаться те, кто не по своей воле покинул Первопрестольную. «Тут возобновилась жизнь радушная, приветливая, полная широкой ласки и неугомонного хлебосольства. То не была жизнь магнатов-вельмож Потемкиных, Орловых, Нарышкиных, ослеплявшая блеском и давившая роскошью. По дошедшим до меня преданиям, это была жизнь просторная, русская, барски-помещичья, напоминавшая времена допетровские», — писал В.А. Соллогуб[456]. Молодежь на московских праздниках увлеченно танцевала, старшее поколение рассаживалось за карточными столами. А на ужин знакомые хозяев и не ждали особого приглашения, стол был накрытый и весьма щедрый.

У В.С. Шереметева были постоянные завтраки, после которых подавалось до тридцати саней и гости объезжали все московские улицы. Англичанин Ж.К. Пойль, гостивший в Москве в начале XIX столетия, писал: «Московское гостеприимство со своими балами совершенно нас заполонило. Ни одного дня не имею роздыха для моих страннических ног»[457]. Современники вспоминали и такое событие, когда, казалось, вся Москва собралась на бале у А.С. Небольсиной по случаю ее именин. Экипажи приглашенных тянулись вдоль всей Поварской до Арбатских ворот. Весьма оригинальный подарок преподнес хозяйке граф Ф.В. Ростопчин. Узнав, что она любит «пастеты», он прислал «…преогромный пастет, будто бы с самою нежною начинкою…»[458]. Восхищенная вниманием графа, знаменитая балерина приказала вскрыть «пастет». И вот «…показалась из него прежде всего безобразная голова Миши, известного Карла кн. Х, «…а потом вышел он весь с настоящим пастетом в руках и букетом живых незабудок», — вспоминал С.П. Жихарев[459].

Бывало на праздничных обедах и по-другому. Так, во время ужина, накрытого на сто человек, поэт П.И. Кутузов поспорил с одной из дам, что в короткое время на любые заданные ею рифмы сочинит достойное стихотворение. Вызов был принят, и Кутузов получил четыре рифмы на тему персидской войны: плен, оковы, безмен, подковы. Несколько минут спустя поэт с торжеством выскочил из-за стола и начал громко читать:

Не бывши на войне, я знаю, что есть плен,

Не быв в полиции, известны мне оковы.

Чтоб свесить прелести, не нужен мне безмен.

Падешь к твоим стопам, хоть были бы и подковы[460].

Раздались возгласы: «Браво! Браво!» А.М. Пушкин, присутствовавший при том, заявил, что творение Кутузова едва ли уступит сочинению его кузена В.Л. Пушкина, считавшегося первым докою в экспромтах стихосложения.

Во времена Александра Павловича устроители балов стремились удивить не столько обилием еды, сколько выдумкой. Было модным, например, такое блюдо: в оливки вместо косточек клали кусочки анчоуса, оливками начиняли жаворонка, его помещали в перепелку, перепелку заключали в куропатку, куропатку — в фазана, фазана — в каплуна, каплуна — в поросенка, поросенка жарили на вертеле. Оно было изобретением французских кулинаров. Но хватало выдумки и у отечественных гурманов. Сын графа Завадовского жарил себе дичь на корице и гвоздике, заменяя ими дрова. Граф Д.А. Гурьев прославился своими кулинарными выдумками. Настоящая гурьевская каша готовилась из манки на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, ананасами и множеством других фруктов. Женатый на дочери Гурьева К.В. Нессельроде (будущий канцлер и на протяжении сорока лет министр иностранных дел) также был неистощим на кулинарные выдумки. Он не ценил людей, лишенных аппетита или пробующих блюда «с рассеянным вниманием». Вся петербургская знать отдавала на кухню Нессельроде своих кухмистеров, «платя за науку баснословные деньги его повару».

В 30-х гг. XIX столетия петербургский большой свет был настоящим большим светом. Русская знать, еще не обедневшая, держалась сановито и строго чуждалась наводнивших ее впоследствии всякого рода проходимцев. Ко всем и каждому соблюдались вежливость самая утонченная, гостеприимство самое широкое. «Торгашество почиталось позором, всякий поступок, могущий подать повод к истолкованиям ложным, возбуждал порицание самое строгое. Хотя беспредельно преданный и зависимый от Двора большой свет в то время сулил сохранить некоторую независимость»[461], — вспоминал граф В.А. Соллогуб.

Во главе петербургского света того времени стояли Нарышкины, князья Барятинские, Белосельские-Белозерские, графы Строгановы, Виельгорские.

Празднества устраивались по любому подобающему для того случаю. Балы 1836 г. отличались некоторой особенностью. Их устроителям было предписано, если они ожидали императрицу, начинать праздник не позднее шести часов вечера, а завершать в десять. Это указание исполнялось довольно строго.

Ровно в десять часов вечера музыка на одном из балов Юсуповых смолкла, и Александра Федоровна покинула праздник. Но император, представители царской фамилии и другие приглашенные остались. Вскоре вновь грянула музыка. После мазурки и котильона зазвучали торжественные звуки полонеза. Княгиня Зинаида Ивановна под руку с императором приблизились к одной из боковых зеркальных стен бального зала. В тот же момент зеркало пришло в движение и исчезло в стене. Перед изумленными гостями открылась цветочная аллея. Под звуки полонеза гости шли по этой аллее и попадали в столовую, где их ожидали новые чудеса. Роскошный стол, словно в волшебной сказке, как бы пророс цветущими померанцевыми деревьями. Между ними в сверкающем, как бриллианты, хрустале возвышались севрские вазы с цветами, фруктами и конфетами. Об ужине современники говорили, что недоставало лишь птичьего молока.

В XVIII–XIX столетиях существовало множество разных видов застолий. Иногда знать устраивала обеды для узкого круга приглашенных без присутствия слуг. В глубине усадебных парков строили специальные павильоны — эрмитажи, на первом этаже которых находилась кухня, на втором располагался зал с обеденным столом. При помощи специального механизма его средняя часть спускалась на первый этаж. Прислуга уставляла ее кушаньями и поднимала обратно. Такие столы имелись в императорских дворцах, и сохранилось их описание. «Столовая комната Эрмитажа… имеет в полу два квадрата, которые выниматься могут. На место оных подымаются снизу вверх с помощью весьма простой махины два накрытых стола, каждый из которых на 6 приборов, по данному знаку опускаются и с другим кушаньем опять подымаются и т. д. Таким образом, обедается без присутствия слуг», — писал И.Г. Георги об устройстве стола Зимнего дворца[462].

Императорской трапезой ведала гофмаршальская часть во главе с обер-гофмаршалом. В его распоряжении находились: официанты, кофеменки, кондитеры, тафельбекеры (накрывающие столы), повара и т. п. Личный повар Елизаветы Петровны, учитывая ответственность его работы, имел высокий чин бригадира.

В 1841 г. выходит высочайше утвержденный Устав придворной его императорского величества конторы[463]. Придворная контора заведовала Императорским эрмитажем; довольствием императорской фамилии, а также всех проживающих в Зимнем и загородных дворцах во время высочайшего присутствия. В ведении конторы находилось также содержание придворных официантов и служителей, освещение и отопление помещений, занимаемых императорской фамилией и другими особами. Придворную контору возглавлял президент (обер-гофмаршал высочайшего двора), назначавшийся императором. Гофмаршал (вице-президент) высочайшего двора и советники увольнялись именными высочайшими указами после представления министра императорского двора.

При дворе последнего царя обер-гофмаршалом служил граф П.К. Бенкендорф. Ему была оказана высокая честь — он имел право на личный доклад императору. Граф не позволял никому вмешиваться в свои обязанности и зорко следил за соблюдением всех правил. Так, каждый обед и завтрак продолжался ровно 50 минут и ни одной минутой меньше или больше. Начало этой традиции положил Александр II, часто менявший место столовой. В то же время он требовал непрерывной подачи блюд. Для быстроты сервировки были придуманы грелки с кипятком. Перемену приносили за 20 минут на серебряном блюде и ставили на паровую грелку. Ритм в 50 минут соблюдался, но соусы погибали. Министр двора барон Фредерикс всю жизнь боролся с этим «гастрономическим скандалом». Но даже его авторитета оказалось недостаточно. Паровые грелки одержали победу.

К вину у каждого из царей было свое отношение. Так, при Александре II подавали вина иностранного происхождения. Александр III приказывал подавать иностранные вина только в случае приема иностранных монархов или дипломатов, иначе следовало довольствоваться винами русскими.

Строго говоря, вино уже не играло при дворе той роли, которая отводилась ему в XVIII столетии. Но одна традиция сохранилась до конца царствования Романовых. Это обычай золотого коронационного кубка. В определенный момент торжественного обеда по случаю коронации обер-шенк подавал царю большой золотой кубок, наполненный вином, и громко провозглашал: «Его величество изволит пить!» В этот момент все иностранные гости (не исключая дипломатов) покидали Грановитую палату. «Во время последнего коронования этот слегка странный тост не был провозглашен, но церемониймейстеры все-таки просили всех «чужеземцев» удалиться в другие залы, где специально для них были накрыты столы. На пиршестве в Грановитой палате должны были присутствовать только верноподданные его величества.

Читатели, конечно, догадались сами, почему московские макиавелли XVI в. сочли нужным создать такой обычай»[464].

Как известно, Александр III и его семья отличались простотой жизни и довольствовались скромным столом. Император весьма бережливо расходовал народные деньги и внимательно следил даже за небольшими тратами в придворном обиходе. В одной из бесед с К.П. Победоносцевым государь упомянул, что по случаю небольшого приема, бывшего во дворце, в счете гофмаршальской части указано значительное количество фруктов, конфет и прочего. «На это Победоносцев объяснил государю, что такой расход возможен. Так, например, он сам лично съел один апельсин, но взял с собою другой и грушу для Марфиньки — его приемной дочери. Многие гости так делают, привозя детям из дворца какое-нибудь лакомство — как бы царский подарок. Государь не знал этого обычая и успокоился»[465].

Особой популярностью не только среди детей, но и взрослых пользовались конфеты придворной кондитерской — леденцы из настоящего фруктового или ягодного сока. «Иногда конфет во дворце не подавали, — например, за завтраком в день Крещения 6 января; к этому завтраку a la fourckette приглашались офицеры, участвовавшие в Крещенской церемонии, в том числе и я получал приглашение, так как, будучи офицером Генерального Штаба, я участвовал в расстановке войск при Крещенской церемонии.

Я знал, что дети ждут гостинцы, и поэтому, возвращаясь домой, покупал в кондитерской несколько подходящих конфет»[466], — вспоминал Н.А. Епанчин.

Однако, какими бы ни были личные привычки императора и его подданных, во время светских ритуалов он появлялся во всем своем величии.

Камер-фурьерский журнал за 1883 г. содержит запись о бале, бывшем 4 февраля в Аничковом дворце.

«4 февраля 1883 г.

Бал.

Кавалеры: военные в обыкновенной форме, статские в мундирах, фраках и лентах.

Съезд гостей в 9.30. Собрались во второй приемной комнате и танцевальной зале.

В 10 часов выход Их Величеств и начало танцев.

С рук подавали чай и напитки.

В 12.30 гости проходили к вечернему столу. После ужина снова продолжались танцы до 1/4 4-го часа.

Украшение в голубой гостиной… бронзовые в русском стиле канделябры и никольская позолота с живыми цветами.

В желтой комнате 4 круглых стола, на них живые цветы.

В большой столовой восемь круглых столов, хрусталь и цветы.

В первой приемной 4 стола.

Во второй — 3 стола.

В Малой столовой — длинный стол на 18 персон с живыми цветами.

В музее 2 стола на 12 персон с цветами.

В садике буфет чайный и прохладительные напитки, украшение — банкетное серебро с цветами.

В танцевальном зале устроенная балюстрада для музыкантов была убрана растениями и живыми цветами. В библиотеке и желтой комнате ставились карточные столы. Музыканты бальные, во время ужина придворные.

На лестнице ставились 8 егерей и жокеев в парадной форме.

Всего на балу — 252 человека»[467].

Меню одного из обедов, состоявшегося во дворце 12 октября 1886 г., включало следующие блюда: суп из дичи, пирожки, стерляди по-русски, филей с гарниром, холодное заливное из каплунов, пунш, жаркое (тетерева и фазаны), салат, артишоки и горошек, горячее сладкое и мороженое[468].

На придворных балах последнего царствования после мазурки их величества переходили в зал, где был приготовлен ужин. Впереди процессии шествовали церемониймейстеры.

Стол высочайших особ накрывался на эстраде. Все приглашенные рассаживались спиной к сцене, чтобы публика, проходя через зал, могла видеть каждого ужинавшего. Старшина дипломатического корпуса садился справа от государя, слева — наследник престола (в конце столетия — великий князь Михаил Александрович). Остальные члены императорской семьи размещались в соответствии с их рангом, чередуясь с дипломатами и первыми чинами двора, армии и гражданской службы. В этом же зале находилось несколько украшенных цветами круглых столов, каждый из которых сервировался на двенадцать заранее обозначенных персон. В других залах Зимнего дворца приглашенные устраивались, как желали сами.

Государь не ужинал. Он обходил приглашенных и присаживался к столу, если желал с кем-либо поговорить. Для этого у каждого из столов оставлялось свободное кресло. Садясь в кресло, царь делал знак остальным ужинавшим за этим столом, который разрешал им не вставать. Свита находилась на несколько шагов в стороне и ждала окончания беседы. В нужный момент скороход, находившийся «на часах» у кресла императора, подавал условный знак, и свита вновь занимала место позади царя.

По окончании ужина государь брал императрицу под руку и отводил ее в Николаевский зал, где начинался котильон. Вскоре после этого высочайшие особы незаметно удалялись во внутренние апартаменты. «На пороге Малахитового зала Их Величества прощались со своей свитой.

После этого министр двора, свита, церемониймейстеры и обер-гофмаршал поднимались на верхний этаж, где для них сервировался особый ужин.

Большой придворный бал кончен»[469].

Часто зимой в экзерцирсхаузе (гарнизонный манеж) бывали парады по случаю праздников различных полков. «Обычно в манеже подходил ко мне придворный лакей и приглашал к высочайшему завтраку, после парада в Большом дворце. Однажды я по неопытности отказался от приглашения, сказав лакею, что я должен идти на занятия в эскадрон, но мне потом объяснили, что не имею права отказываться от высочайшего приглашения»[470], — писал великий князь Гавриил Константинович.

Закуска для Николая II подавалась в комнатах Александра I. После закуски император следовал в большой зал, в котором стояли за столами приглашенные к завтраку начальствующие лица и офицеры полка, у которого был праздник. По окончании завтрака государь шел курить и пить кофе, великие князья шли за ним.

В это время все присутствовавшие переходили в соседний зал. Офицеры размещались на левом фланге вместе с командиром и полковниками. Войдя в зал, Николай II долго беседовал с офицерами полка начиная со старших. Командир полка называл их по фамилиям. Император разговаривал легко, просто, но панибратства не было, определенная дистанция не нарушалась. Обойдя быстро других гостей праздника, государь делал общий поклон и уходил по залам на подъезд, садился в экипаж и уезжал в Александровский дворец[471].

20 апреля 1908 г. состоялась свадьба великой княжны Марии Павловны и шведского принца Вильгельма. По этому случаю в Петербург прибыли король Швеции Густав V в сопровождении своего брата принца Карла и его жены, принцессы Ингеборги, двоюродной сестры Николая II.

По окончании венчания был дан отдых до парадного обеда.

«Обеденный стол был замечательно красиво декорирован. Молодые сидели с государем, государыней и шведским королем… За государем и государыней стояли первые чины двора: обер-гофмаршал, обер-шенк и т. д., а также камер-пажи. За каждым принцем и принцессой и членами семейства стояли придворные чины и камер-пажи. Первые наливали нам шампанское, а вторые держали накидки, перчатки и веера великих княгинь и принцесс, и головные уборы великих князей»[472], — вспоминал великий князь Гавриил Константинович.

По сравнению с другими правилами хорошего тона у застольных обычаев наиболее непостоянный и длительный путь развития: русская кухня XVIII–XIX вв. прошла многочисленные периоды ритуализации и знакового усложнения.

Допетровская русская кухня, боярская и княжеская, отличалась самобытностью и ярко выраженным национальным характером. Она прежде всего разделялась на скоромную и постную. Другая особенность состояла в обильности блюд, при этом набор блюд был очень разнообразным, но постоянным. Но уже к XVII в. происходит изменение не только перечня блюд, но и способов их приготовления.

В России XVIII в. в кулинарном искусстве складывается два основных направления: национальное и иностранное. Национальное меню создавалось руками крепостного повара, благодаря его творчеству русские традиции сохранялись на протяжении всего XVIII в., особенно в провинции. Обеденный церемониал претерпел там лишь незначительные изменения.

В то же время уже в начале XVIII в. приглашаются повара-иностранцы, которые обучают крепостных, это не только меняло традиционную русскую кухню, но и повышало цену крепостного в случае его продажи.

Влияние иностранной кухни сказывалось прежде всего при дворе. При этом придворная трапеза не стала моделью, на которую равнялась бы аристократическая кухня. В отличие, к примеру, от Франции русские императоры XVIII в. не являлись гурманами, не были законодателями мод в кулинарном искусстве.

Русские аристократы XIX в. унаследовали от своих предков пристрастие к изысканным формам столового церемониала. Кухня середины XIX в. считалась «новейшей», такая гастрономия чуждалась излишних украшений блюд. Роскошь заключалась в подборе изысканной посуды и в утонченном вкусе блюд.

Придворные обеденные церемониалы к XIX–XX вв. являлись важным ритуальным действом, не уступающим по своей значимости другим церемониалам. С течением времени менялись правила сервировки, понятия вежливости, но цель ритуального застолья оставалась неизменной — объединить собравшихся, приобщить гостей к дому, сделать его «своим» для участников церемониала.

Мода как социально-художественное явление. Регламентация моды правовыми актами

Человек предстает перед другими людьми в совокупности своих внутренних и внешних свойств. Способы оформления внешности — важные сигналы, знаки личности. При этом одежда является своеобразной визитной карточкой человека, она несет информацию об официальном статусе владельца, его вкусах, чертах характера.

Костюм в первую очередь привлекает к себе взоры окружающих, вызывая соответствующие эмоции, и как следствие — формирует определенные отношения.

Введение европейских обычаев в жизнь дворянства требовало изменения старых форм одежды и обуви, прически. Для внедрения в жизнь европейского костюма потребовались государственные указы, регламентирующие не только его покрой, но и характер отделки, цвет, ткань и украшения.

4 января 1700 г. издается указ «О ношении платья на манер Венгерского». «Боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городах, — говорилось в указе, — носить платья, венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобным; а то платье, кто успеет сделать, носить с Богоявлениева дня нынешнего 1700 г.; а кто к тому дню сделать не успеет, и тем делать и носить, кончая с нынешней Сырной недели»[473].

В реформах частной и общественной жизни Петра I женщине отводилось особое место. По замыслу преобразователя, выпущенные из терема на бальный паркет и облаченные в платье на европейский манер, женщины могли бы содействовать смягчению нравов русского общества, быстрейшему изменению всех сторон жизни русского человека, что в конечном итоге повлияло бы на нравы общества.

30 декабря 1701 г. выходит указ, в котором не только мужчинам, но и женщинам приписывалось носить немецкое платье. «…женскому полу всех чинов… носить платье, и шапки, и кунтыши, а исподнее бостроги, и юбки, и башмаки немецкие, а русского <платья>, и черкесских кафтанов, и тулупов, и азямов[474], и штанов, и сапогов, и башмаков, и шапок отнюдь не носить…»[475]. Нарушивших указы горожан хватали выборные целовальники (царские чиновники) и требовали уплаты пошлин. Если денег не оказывалось, ставили на колени и обрезали полы кафтана вровень с землей[476].

Таким образом, указы Петра I запрещали дворянам и горожанам ношение старого русского костюма и вместо него устанавливались следующие формы: для мужчин — короткий прилегающий кафтан и камзол, кюлоты, длинные чулки и башмаки с пряжками, белый парик и напудренные волосы; для дам широкая каркасная юбка, плотно облегающий лиф (корсаж) с глубоким декольте, парик, туфли на каблуках. Новый костюм наносил удар по старым древнерусским этическим и эстетическим представлениям.

Несмотря на угрозы и штрафы, внедрение новой формы одежды проходило непросто.

В декабре 1704 г. выходит очередное распоряжение царя «О ношении платья всякаго чина людям саксонского и немецкаго, о неделании мастерам русского платья, о неторговании оным в рядах, и о штрафе за неисполнение сего указа»[477].

16 января 1705 г. выходит указ «О бритии бород и усов всякого чина людям…». От обязательного бритья можно было откупиться, лишь заплатив определенную сумму: «…с царедворцев, и с дворовых, и с городовых, и всяких служилых, и приказных людей по 60 рублей с человека; с гостей и с гостиной сотни первые статьи по 100 рублей с человека; средней и меньшей статьи… меньше 100 рублей, с торговых и посадских людей по 60 рублей… с посадских же… кроме попов и дьяков по 30 рублей с человека на год»[478].

Уплативший пошлину получал так называемый бородовой знак — круглый медный жетон, на одной стороне которого были изображены борода и усы, а на другой выбита надпись: «Деньги взяты»[479]. Лишь крестьян и духовенство обошли петровские нововведения.

Непросто было царю заставить русских брить бороды, считавшиеся символом православия. «…Русские положительно питали некоторого рода религиозное уважение к своим бородам, тем более что это ставило различие между ними и иностранцами, а священники поддерживали их в этом обычае, приводя в пример то, что все благочестивые мужи в древности носили бороду, согласно тому, как и на иконах изображают святых…» — писал капитан Д. Перри[480].

Но ничто не могло остановить Петра Алексеевича в его желании поставить Россию «…на степень европейских народов, нравственных как просвещением наук и художеств, так и обращением и одеждою…»[481], — свидетельствовал А.К. Нартов.

Частная жизнь русских времени Петра I представляла удивительную смесь национальных и европейских традиций. Каждая семья стремилась по-своему приспособиться к новым условиям бытия. Костюм купцов и горожан складывался неоднозначно, более или менее определившись лишь к середине XIX столетия. Он сочетал формы русского народного платья с элементами европейской моды, но, как правило, отстающей от времени.

Вторая половина XVIII столетия характеризуется новым этапом в развитии эстетических вкусов русского дворянства. В этот период верховная власть вынуждена неоднократно издавать специальные указы, ограничивающие безудержную роскошь. Так, в марте 1742 г. выходит именной указ о запрете русским и иностранным купцам продавать парчу и другие золотые и серебряные материи без оповещения об этом императрицы[482].

В декабре того же года вышел запрет о ношении «…богатых платьев с золотом и серебром…»[483] и о «…дозволении носить кружева токмо первым пяти классам…»[484]. Запрещалось производство на российских фабриках золотой и серебряной парчи, исключение составляли лишь заказы для церкви и для строевых платьев.

Владельцам «богатых платьев» по всей Российской империи следовало их «заклеймить», а новых, «богатых платьев» не шить. Нарушившие указ подвергались штрафу[485].

Изменение покроя одежды, произошедшее в петровское время, до известной степени было подготовлено еще во второй половине XVII в., в среде так называемых западников. Но при Петре I дворянство вынуждено было окончательно отказаться от русского платья, которое вытесняется костюмом западноевропейского образца.

В эпоху абсолютизма законодателем моды становится сам монарх. Быть одетым как монарх означало проявить свою верноподданническую покорность. Ближайшие сподвижники Петра Великого, желая содействовать его реформам, предупреждали желания царя, следуя во всем его программе. К их числу принадлежали прежде всего те, кто, будучи отправлен царем за границу, возвращался с новыми познаниями в различных областях государственной и общественной жизни. Потомок старинного боярского рода Шереметевых Б.П. Шереметев, первый из русских, явился перед Петром I «во французском кафтане с мальтийским крестом на груди и с осыпанной бриллиантами шпагой, подаренной ему императором Леопольдом»[486]. Молодые люди считали за честь, если могли попасть на вечерние собрания фельдмаршала, среди участников которых были генерал-фельдцейхмейстер Я.В. Брюс, английский посланник лорд Витворт, прусский Мардефельд и другие иностранные министры.

Петр I в первые годы пребывания в Петербурге иногда принимал иностранных гостей, послов в доме князя А.Д. Меншикова. Рядом с устроенным для этого тронным залом находилась гардеробная государя, откуда он выходил перед началом аудиенции в парадном кафтане.

Дочь Петра Великого Елизавета Петровна, еще будучи великой княжной, считалась одной из элегантных женщин своего времени. Ей не было равных в умении танцевать. Став императрицей, она задавала тон щегольству. Платья Елизаветы Петровны, каждое из которых уникально, были образцами для подражания, своеобразными эталонами моды своего времени. «Никто не смел одеваться и причесываться, как Государыня. Елизавета Петровна имела особое попечение о туалете своих придворных; так, в 1748 г. Е. И. В. изволила указом объявить, чтобы дамы волосы убирали по-прежнему; задние от затылка не поднимали вверх, а ежели когда надлежит быть в робах, тогда дамы имеют задние от затылка волосы подгибать кверху»[487].

Не следует, однако, думать, что подобные указы каким-то образом могли сковать фантазии петербургских дам. Известный ювелир Позье вспоминал: «Придворныя дамы немало способствовали блеску этих собраний, обладая в высокой степени искусством одеваться к лицу, сверх того они умеют до невозможности поддерживать свою красоту. Наряды дам очень богаты, равно как и золотые вещи их; бриллиантов придворныя дамы надевают изумительное множество. На дамах сравнительно низшего звания бывает бриллиантов на 10 000–12 000 рублей. Оне даже в частной жизни никогда не выезжают, не увешанные драгоценными уборами, и я не думаю, чтобы из всех европейских государынь была хоть одна, имевшая более драгоценных уборов, чем русская Императрица»[488].

Чтобы заслужить доверие императрицы, великая княгиня Екатерина Алексеевна старалась одеваться на придворных балах как можно проще, «и в этом немало угождала Императрице, которая не очень-то любила, чтобы на этих [публичных] балах появлялись в слишком нарядных туалетах. Однако, когда дамам было приказано явиться в мужских платьях, я являлась в роскошных платьях, расшитых по всем швам, или в платьях очень изысканного вкуса»[489], — вспоминает Екатерина II.

2 декабря 1743 г. был объявлен именной указ генерал-полицмейстеру Наумову гоф-маршалом Шепелевым «О платье для приезда на придворные маскерады». В этом указе императрица повелевала «…впредь на маскерад желающим ездить в хорошем и негнусном платье, а в телогреях, полушубках и кокошниках не ездить»[490].

Впоследствии специальный указ императора Павла Петровича (25 января 1798 г.) приказывал брать под караул тех «…кто приедет в маскерад в собственном кафтане или мундире и без маскерадного платья…»[491].

Основные формы мужского костюма с начала столетия и до 70-х гг. изменяются незначительно: остается французский кафтан с прямыми полами, расширенный книзу, камзол, кюлоты. Основным силуэтом женского костюма, за исключением последнего десятилетия XVIII в., был приталенный силуэт, сильно расширяющийся к бедрам и низу. Его создавали плотно облегающим по линии плеч, груди и талии, лиф с глубоким декольте и широкая каркасная юбка-панье, позднее фижмы. Как и для мужской одежды, для женской применялись дорогие ткани, богатство отделки костюма возрастало с каждым годом.

По желанию Екатерины Великой, чтобы уменьшить роскошь дамских туалетов, для дам были придуманы мундирные платья по губерниям, в какой губернии был муж, такого цвета и платье у жены»[492].

Хотели удешевить туалеты, но на деле все вышло иначе. Когда все стали шить мундирные платья, то некачественные материи сильно вздорожали. Дешевое стало дорогим.

В другом указе 1782 г. «О назначении, в какие праздники, какое платье носить особам обоего пола, имеющим приезд ко Двору» разрешалось носить в особо торжественных случаях одежду «…московских золотых или серебряных парчей с шитьем или без шитья…»[493], в менее торжественные и другие дни — из шелка или сукна. В зависимости от времени года — бархат, атлас, гродетур и другие подобные материалы разрешались для дам с 1 сентября по 1 мая, а с 1 мая по 1 сентября «…тафты и другия летом употребляемые материи…»[494]. Кавалеры могли с 1 сентября по 1 мая «…употреблять бархаты и ратины, а с 1 мая по сентябрь гродетуры и тому подобныя шелковые материи…»[495]. Сукно разрешалось носить в любое время года.

Указ от 16 января 1783 г. предписывал клеймить производимые на российских фабриках и мануфактурах ткани (парчи, глазеты, сирсаки) специальными штампами и наказывать тех, кто будет привозить, продавать, покупать и носить иностранные товары[496]. Ограничение ввоза из-за границы промышленных товаров стимулировало развитие русского производства и торговли.

Умение сочетать приятное с полезным высоко ценилось в то время, и некоторые празднества использовались для искоренения распространенных пороков общества. Перед началом публичного маскарада, состоявшегося в декабре 1764 г., гости могли наблюдать несколько разыгранных картин следующего содержания:

«Шестнадцать человек петиметров: у каждого в руке по маленькому зеркалу, в которое он беспрестанно смотрится, и сам собою любуется; в другой руке бутылка с лоделаваном, которым он себя опрыскивает. За ними едет коляска, в которой ротмистр сидя убирается с парикмахером своим советуется, как бы к лицу убраться перед ним и позади него лакеи держат зеркала…»[497]

Новое направление в мужском костюме — фрак, длинные панталоны, короткий жилет — связано в России с Французской революцией. Екатерина Великая первой повела борьбу с «революционной» модой, приказав обрядить будочников Петербурга в жилеты и фраки ярких цветов, сапоги с отворотами — одежду столичных щеголей. Будочники держали в руках лорнеты и приветствовали проходивших франтов: «Бонжур».

Император Павел Петрович, вступив на престол, поступил куда более прямолинейно. Если кто-то в толпе появлялся в круглой шляпе, адъютанты бросались вдогонку за несчастным, убегавшим что было сил, дабы избежать наказания палками.

«Никогда еще по сигналу свистка не бывало такой быстрой смены всех декораций, как это произошло при восшествии на престол Павла I. Все изменилось быстрее, чем в один день: костюмы, прически, наружность, манеры, занятия»[498], — вспоминал князь А. Чарторыйский.

По мнению императора, русский человек не мог носить республиканское платье, тех же, кто сомневался в том, грозили одеть в платье казенное.

Но не прошло и двух дней после известия о кончине императора, как на улицах появились круглые шляпы, а еще через несколько дней — фраки, панталоны и жилеты, хотя запрещение о них не было снято[499].

С падением Наполеона в 1815 г. в моде кончается целая эпоха. Мужская мода окончательно освобождается от влияния придворного церемониала, исчезает парик и напудривание волос, кружевное жабо и манжеты. Панталоны до колен — кюлот (culotte) — используются только в качестве придворной одежды, обычно носят длинные панталоны. Основное внимание уделяется совершенству покроя и обработке костюма.

В царской России было очень распространено форменное платье. Военные и служащие полиции и жандармерии, учащиеся высших и средних школ, служащие путей сообщения, чиновничество всех четырнадцати классов должны были носить установленную форму. Чиновничья одежда состояла из мундира, сюртука и куртки. В официальных случаях чиновники должны были быть при шпаге (гражданской), орденах, в треуголке, шинели.

«Мундир означает место служения, а также степень звания и должности», — гласил первый параграф высочайше утвержденного положения о гражданских мундирах от 27 февраля 1834 г.[500], составившего целую эпоху в бюрократизации государственного аппарата и регламентации жизни чиновничьего сословия времен Николая I, установив общую систему всех гражданских мундиров в империи.

Общий покрой гражданских мундиров был однобортный, с девятью пуговицами на груди, с тремя на обшлагах, с тремя подкарманными клапанами и с двумя на каждой фалде; цвет металла для всех пуговиц и изображение на них устанавливался ведомством.

Большая часть гражданских мундиров была из сукна темно-зеленого цвета; темно-синий цвет полагались министерству народного просвещения, Академии художеств, Горному ведомству, гражданским чиновникам ведомства путей сообщения и публичных зданий, Департамента духовных дел, иностранных исповеданий; красный — для одних мундиров сенаторов.

Форменная одежда была необходима и для учащихся высших, средних и низших учебных заведений. Ее покрой зависел от официального случая. Студенты имели парадный однообразный костюм со стоячим воротником, вышитым золотыми галунами, мундир зеленовато-синего сукна и при нем шпагу гражданского образца, треуголку и серую шинель «николаевского» покроя. В университете на лекциях студенты появлялись в двубортных серого цвета куртках и темно-зеленых брюках. Цвет воротника и кантов варьировался: синие у студентов университетов; зеленые у студентов училища правоведения; красные у катковцев (Московский лицей) и т. д.

Несмотря на то что понятие «свет» в Москве было значительно уже, чем в Петербурге, положение студента светского круга являлось значительным. В отличие от гимназистов, которые «не выезжали» и не появлялись в свете и не могли бывать только на «танцевальных утрах»[501], студент являлся полноправным участником светской жизни. Он делал визиты, посещал балы и рауты.

Вопреки установленному правилу студенты старались являться на балы не в форменном, а партикулярном платье. Некоторое время начальство снисходительно смотрело на эти нарушения. Но с появлением в университетах представителей аристократических кругов ситуация изменилась. «Студенты скоро начали увлекаться прелестью светской пустоты и приличными манерами… Сила внешности растет, и надо ожидать, что университет обратится скоро в корпус, а студенты в кадетов»[502], — возмущенно писал К.С. Аксаков.

Молодые аристократы везде появлялись в «…щегольских мундирчиках»[503], и вскоре руководство университета стало требовать постоянного ношения формы. Это решение вызвало недовольство среди большинства студентов. «Мы не пускали к себе на лавки этих модников…»[504] — вспоминал К.С. Аксаков.

Форма военных, будучи общей по структуре, крайне разнообразна в своих деталях, знаках отличия одних частей от других. В старом военном быту строго соблюдались традиции относительно ношения различных форм одежды. Форма парадная, служебная на официальных приемах, концертах, балах варьировалась, причем наличие деталей в официальном костюме в зависимости от разных случаев строго регламентировалось.

В российской армии большое значение всегда придавали внешнему виду и единообразию формы одежды в рамках отдельной воинской части. Каждый полк имел определенный, установленный для него цвет мундира, приборного сукна и металлического прибора, а в кавалерии, кроме того, единую масть лошадей. В драгунских частях преимущество отдавали коням рыжей масти, в уланских — гнедой, в гусарских четных полках — серой, а в нечетных — вороной масти.

Подбор по внешнему виду существовал и для солдат в гвардейских полках, особенно в тех, где шефами полков были лица императорской фамилии. «Известный военный историк В.В. Звегинцов в книге «Форма русской армии 1914 года» приводит таблицу существовавшего тогда в гвардейских частях подбора солдата по внешнему виду. Подбор по полкам производился следующим образом: в лейб-гвардии Преображенском — высокие блондины, в 5-й роте — с бородой; лейб-гвардии Семеновском — высокие шатены без бороды; лейб-гвардии Измайловским — брюнеты, в роте Его Величества — с бородой; лейб-гвардии Кирасирском Его Величества — высокие, рыжие, длинноносые; лейб-гвардии Кирасирском Его Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны — высокие, смуглые брюнеты; лейб-гвардии Кавалергардском — высокие, голубоглазые, без бороды и т. д.»[505]

Форма одежды в российских войсках рассматривалась и утверждалась императором, как правило, для каждого полка в отдельности. При формировании частей или отдельных команд наряду с общими организационными вопросами для вновь формируемых готовились и предложения по форме одежды. Технический комитет военного ведомства разрабатывал для них образцы головных уборов, одежды, обуви и снаряжения, определял цвет отделки и металлического прибора, подготавливал эскизы-рисунки для представления их на утверждение императору. Иногда на утверждение царю представлялись рисунки даже отдельных предметов форменной одежды. При царском одобрении формы на рисунке ставилась подпись военного министра и дата о высочайшем ее утверждении.

В научно-техническом комитете Центрального вещевого управления сохранялись рисунки формы одежды, предназначенной для формирования 51, 52, 53 и 54-го драгунских полков, и формы одежды нового казачьего обмундирования степных казачьих войск. С проектом формы одежды для 51 и 52-го драгунских полков царь согласился, но предлолжил заменить красный цвет приборного сукна белым, о чем на представленном рисунке сделал пометку: «Приборное сукно белое». Это подтверждается запиской управляющего делами Технического комитета военного ведомства от 17 мая 1895 г.: «Настоящий рисунок формы обмундирования и снаряжения 51, 52, 53 и 54 драгунских полков, предположенных к сформированию к 1896 и 1897 гг., был представлен на Высочайшее усмотрение в 13 день Мая месяца 1895 г. за № 829. Рисунок этот возвращен без утверждения, но с последовавшего на оном пометкою, написанною Собственною его Величества рукою: «Приборное сукно белое». После внесенной поправки форма одежды 51 и 52 драгунских полков была царем утверждена, а предложенное техкомом новое казачье обмундирование Императором было отклонено, о чем также свидетельствует собственноручная резолюция Николая II»[506]. Эти документы еще раз подтверждают вывод о том, что российские императоры лично занимались военной формой армии и флота. Только с их санкции проводились изменения в военных мундирах.

На мирное время для генералов и офицеров было установлено четыре формы: парадная, обыкновенная, служебная и повседневная; подразделялись еще на форму одежды для строя и форму одежды вне строя.

Парадную форму надевали в высокоторжественные дни: восшествия на престол государя императора, коронования, рождения и тезоименитства их величества и наследника цесаревича; в торжественные дни (Нового года, Дня Святой Пасхи и первого дня Рождества Христова); на церковных парадах и богослужениях (у Светлой Заутрени), на дежурстве при императоре, во внутренних караулах во дворцах их величества, при принесении поздравлений начальствующим лицам, на официальных собраниях, обедах, балах и концертах.

При парадной вне строя форме одежды у офицеров отсутствовал револьвер; в кавалерии, кроме того, вместо шаровар и сапог с высокими голенищами носили чакчиры[507] с низкими сапогами.

Обыкновенная форма одежды была разновидностью парадной, только несколько демократичнее и употреблялась в менее торжественных случаях, в том числе при появлении во дворцах их величеств и особ императорской фамилии в столицах; при несении караулов во дворцах, на церковных парадах в воскресенье и праздничные дни; на официальных собраниях, обедах и балах, концертах и маскарадах.

При обыкновенной форме вне строя вместо укороченных шароваров и высоких сапог надевались длинные шаровары навыпуск и низкие сапоги, шарф и револьвер отсутствовали. На парадной форме офицеры носили эполеты, а на обыкновенной — погоны.

Для гвардейских офицеров была установлена бальная форма одежды (парадная и обыкновенная). Ношение парадной бальной формы предусматривалось: на балах больших и концертных; в императорских театрах и дворянских собраниях (в Санкт-Петербурге и в Москве), в дни восшествия на престол государя императора, коронования, рождения и тезоименитства их величеств и наследника цесаревича; на официальных обедах и балах; на приемах иностранных послов и посланников; во время брачных церемоний в качестве шаферов и посаженых отцов.

Обыкновенную бальную форму одежды надевали на эрмитажных спектаклях и балах, а также на балах у высочайших особ. Ношение бальной формы незначительно отличалось от общепринятых правил ношения парадной и обыкновенной формы одежды. Офицеры гвардейской пехоты, гвардейских стрелковых полков и гвардейской пешей артиллерии при парадной бальной форме должны быть или носить мундир без лацканов (даже если он и присвоен), а гвардейцы лейб-гвардии конно-гренадерского, драгунского и уланского полков, а также конноартиллерийской бригады надевали мундир с лацканами. Кавалергарды красовались в красных колетах, гусары — в надетом в рукава ментике. На мундирах и колетах даже при обыкновенной форме одежды были эполеты (кроме гвардейской пехоты, стрелковых полков и пешей артиллерии, где при обыкновенной бальной форме носили погоны). Офицеры гвардейской пехоты, гвардейских стрелковых полков и гвардейской пешей артиллерии при бальной форме надевали навыпуск шаровары. Ношение остальных предметов обмундирования при бальной форме соответствовало основным правилам о форме одежды генералов, штаб — и обер-офицеров.

В привилегированном положении находились гвардейские кирасирские полки. Яркость их одежды подчеркивал их аристократизм и выделял из общей воинской массы. В гвардии состояло четыре кирасирских полка, которые находились под шефством императорской семьи и несли службу в столице и загородных царских резиденциях. Это кавалергардский полк императрицы Марии Федоровны, лейб-гвардии конный полк, лейб-гвардии кирасирский его величества полк и лейб-гвардии кирасирский полк императрицы Марии Федоровны. Последние два полка размещались в Царском Селе и Гатчине, поэтому их иногда называли соответственно Царскосельским и Гатчинским кирасирскими полками. Кирасиры в кавалергардском и конном полках кроме парадной и обыкновенной имели еще и придворную (выходную) форму одежды.

Во время торжественных выходов император появлялся обыкновенно в форме того полка, праздник которого совпадал с днем выхода или который нес в этот день караульную службу во дворце. Иногда последний император Николай Александрович предпочитал надеть мундир Преображенского или лейб-гусарского полка, где проходил военную службу. Военные чины на выходы являлись в светской форме, а не в форме полков, в которых числятся.

В дни выходов офицеры, назначенные во внутренний караул, надевали особую форму: так, офицеры лейб-гвардии конного полка сверх белого мундира надевали супервест (род жилета из красного сукна, заменявший в пешем строю кирасу), на груди и на спине которого имелось по большому двуглавому орлу (у кавалергардов — Андреевская звезда). Вместо рейтуз полагались лосины, то есть штаны из белой лосиной кожи, на которых не должно быть ни одной складки.

Облачаться в эту форму было нелегко. Для этого их слегка намачивали, посыпали внутри мыльным порошком, после чего два молодца буквально «втряхивали» в лосины, которые прекрасно облегали ногу, но в которых было весьма непросто находиться 24 часа подряд. В царствование Александра III супервесты и лосины остались только для выходных караулов и балов в Николаевском зале.

Офицеры находились в карауле бессменно сутки. Разрешалось снять одну крагу (перчатка с жесткими отворотами) и расстегнуть чешуйку от каски. Сидеть разрешалось только на особом, предназначенном для караульного офицера, кресле.

В России всегда относились с любовью к военному мундиру. В его атрибутике отражалась доблесть и честь русской армии. Военная форма считалась самой привлекательной одеждой, и кто имел право ее ношения, носил ее постоянно: в том числе в театре, на балу, на свадьбе.

При императоре Александре III реформы по упрощению военной одежды за счет ухудшения внешнего вида, особенно парадной и повседневной формы, привели к неожиданным результатам. «Офицеры, уходя в запас или отставку, имели право по закону носить тот военный мундир, который был на нем ко дню ухода. Пользуясь этим, некоторые офицеры стали покидать службу в армии, чтобы уйти в запас или отставку в прежнем мундире»[508]. Впоследствии при императоре Николае Александровиче был сделан возврат к более привлекательному по внешнему виду мундиру.

На придворные балы офицеры обыкновенно не получали приглашений. Полку сообщалось, что следует прислать определенное число танцоров (в начале столетия для конной гвардии это число равнялось пятнадцати). Командир полка назначал кандидатов по своему усмотрению. Пребывание на придворном балу считалось выполнением служебных обязанностей, а не развлечением. Запрещалось держаться группой в одном месте, следовало танцевать и занимать дам. «Приглашенные поднимаются по мраморной лестнице, затянутой мягким ковром. Белые и ярко-красные мундиры, каски с золотыми и серебряными орлами; чудесные национальные костюмы приглашенных валерцев[509]; расшитый золотом кунтуш князя Велепольского, маркиза Гонзаго Мышковского; бешметы кавказских князей, у которых чувяки делались на мягкой подошве, так что танцевали эти горные красавцы совсем бесшумно; белые ментики с бобровой опушкой; придворные мундиры с короткими панталонами и белыми шелковыми чулками…»[510] — вспоминал о начале одного из придворных балов последнего царствования генерал А.А. Мосолов.

Костюм придворный гармонично вписывался в пышную обстановку парадных дворцовых зал. Он являлся важной составляющей светских церемониалов.

Каждый придворный чин имел присвоенный его званию мундир. Покрой мундира, его цвет, отделка строго регламентировались правительственными указами.

Два указа 1829 г. посвящены узору пуговиц на вседневных и парадных мундирах для первых и вторых чинов двора, камергеров и камер-юнкеров[511].

В 1831 г. вышел указ о мундирах для «…чинов Министерства императорского двора, Кабинета и Департамента уделов»[512].

Министру двора (если он не имел военного чина), обер-камергерам, обер-гофрмашалам, обер-гофмейстерам, обер-шенку и обер-церемониймейстеру полагался парадный мундир «…темно-зеленого сукна с красным суконным воротником и таковыми же обшлагами, шитье золотом…»[513]. Такой же мундир имели гофмаршалы, гофмейстеры, обер-церемониймейстеры, камергеры и камер-юнкеры, но без шитья по швам, которое было только у первых чинов императорского двора.

Чем выше было положение лица, тем больше шитья. Данный указ содержит специальный раздел, посвященный расположению шитья на мундирах чинов Министерства императорского двора[514]. Так, низший, десятый разряд предписывал иметь шитый кант на одном воротнике учителям, гувернерам, библиотекарям, столоначальникам и т. д. В то же время у обер-гофмейстера не было ни одного шва без сверкающих арабесок и гирлянд.

Шитье, цвет сукна мундиров, число пуговиц больше не менялось специальным правительственным распоряжением. Но согласно указу № 29588 1855 г., несколько изменился покрой одежды первых и вторых чинов высочайшего двора, церемониймейстеров, камергеров, камергеров-юнкеров. Им полагался парадный мундир «…по образцу французских кафтанов, т. е. с округленными к фалдам бортами, без вырезки под лифом и с округленными же внизу фалдами»[515].

Парадная форма предусматривала белый однообразный камзол с узким по бортам и карманам золотым шитьем и золотыми пуговицами с изображением государственного герба. Брюки полагались белые суконные с золотым галуном (при обыкновенной форме — темно-зеленые с таким же галуном).

Малейшие изменения внешнего вида в форме придворного требовали специального разрешения верховной власти. Так, обер-гофмейстер двора князь Репнин обратился в Министерство двора с прошением: нельзя ли ему ввиду его преклонного возраста появляться на церемониях в длинных белых брюках, а не коротких до колен, предусмотренных регламентом. Министр двора В.Б. Фредерикс был в большом затруднении, докладывать ли царю это прошение: «Наконец, он пошел на компромисс: заговорил о Репнине не во время доклада, а так, при случае, царь ответил: — Конечно, решайте это сами. — А потом вдруг прибавил: — Впрочем, нет… Этим почетным лицам будет неприятно знать, что прошение не было мне доложено… Вы придете, скажете мне, что такой-то жив, хотя и страдает ревматизмом… Я же узнаю, с удовольствием, что почтенный придворный и предводитель дворянства Киевской губернии собирается на бал, несмотря на свой преклонный возраст. Доклады такого рода много времени не возьмут»[516].

Придворный мундир следовало содержать в идеальном порядке. Начальник канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенант А.А. Мосолов вспоминал о случае, когда В.И. Гурко не смог выехать навстречу великому герцогу Гессенскому во время его приезда в Россию, так как его парадный мундир находился в чистке и блестела «…только одна половина шитья, другая половина совсем тусклая…»[517].

Попытки регламентации женского парадного придворного костюма и придание ему черт национального характера делались еще во времена Екатерины Великой. Согласно воспоминаниям современников, на придворных балах дамам полагалось быть в «…русских платьях, то есть особливаго покроя парадных платьях…»[518]. При этом сама императрица в конце царствования «…носила широкие платья с пышными рукавами, напоминавшими старинный русский наряд»[519], — вспоминал граф Сегюр.

В 1791 г. журнал «Магазин английских, французских и немецких новых мод» сообщал, что «для балов в торжественные дни и для выездов в знатные и почтенные дома носят дамы: русские платья из объярей, двойных тафт и из разных как английских, так и французских материй, шитые шелками или каменьями, с юбками одинаковой материи или другого цвету; рукава бывают одинакового цвета с юбкою; пояса носят по корсету, шитые шелками или каменьями по приличию платья; на шее носят околки или род косынок на вздержке или со складками из блонд или из кружева, на грудь надевают закладку или рубашечку из итальянского или из простого флеру на вздержке, а ко вздержке пришиваются блонды или кружева»[520].

При императоре Александре I каждый год 1 января устраивался так называемый народный маскарад в Зимнем дворце. Посетителей всех сословий собиралось более 30 тысяч человек. Полиции не было, народ двигался «…чинно, скромно, благоговейно, без толкотни и давки», дамы были «…в кокошниках и русских платьях. Общее впечатление было великолепно… Польский танец шествовал сперва по освещенным картинным галереям и доходил до замыкающего Эрмитаж театра. Театр был превращен в сверкавший бриллиантовый шатер из граненых стекляшек, между собою плотно связанных и освещенных сзади. Магический свет разливался по амфитеатру. Если я не ошибаюсь, эта декорация была придумана при Императрице Екатерине II…»[521], — вспоминал граф В.А. Соллогуб. Для современников этот праздник имел особый политический смысл: «Царь и народ сходились в общем ликовании»[522].

Специальный указ 1834 г. узаконил характер парадного женского костюма[523]. Цвет бархата и узор золотого или серебряного шитья определялись рангом владелицы.

Верхнее зеленое бархатное платье с золотым шитьем полагалось штатс-дамам и камер-фрейлинам; синего цвета — наставницам великих княжон; платье пунцового цвета — фрейлинам ее величества. Фрейлинам великих княжон — светло-синего цвета, гофмейстеринам при фрейлинах — малинового. Приезжающим ко двору дамам предоставлялось право иметь платья различных цветов и различного шитья и с различным шитьем, кроме узоров, предназначенных для придворных дам. Покрой платья всем по одному образцу: очень длинные откидные рукава с открытой проймой, спускавшиеся почти до колен, подчеркнутая декором и планкой с пуговицами, как в русском сарафане, вертикальная линия центра переда.

Всем дамам, как придворным, так и приезжающим ко двору, полагалось иметь «…повойник или кокошник произвольного цвета с белым вуалем, а девицам повязку, равным образом произвольнаго цвета и также с вуалем»[524].

25 марта 1834 г. в одном из своих писем в Москву фрейлина высочайшего двора А.С. Шереметева написала о подготовке бала в честь присяги наследника престола: «Мы все будем в русских платьях, т. е. дамы будут одеты в чем-то вроде сарафанов, но из легкой материи, а на голове будут розаны в виде кокошника. Молодыя дамы (танцующия) в гирляндах из белых розанов. Императрица будет также сама в сарафане. Позднее будет бал в Белой зале Зимнего дворца»[525].

В конце XIX — начале XX столетия «русское» платье было из белого атласа с бархатным шлейфом, покрытым золотым шитьем. На первом придворном балу зимнего сезона дамы парадировали в придворных платьях.

На левой стороне корсета был прикреплен соответственно их рангу или шифр (описанный бриллиантами вензель — отличительный знак фрейлины), или «портрет», окруженный бриллиантами (высокое отличие), дававшее звание «портретной» дамы.

Великие княгини появлялись в своих фамильных драгоценностях с рубинами и сапфирами. Цвет каменьев должен был соответствовать цвету платья: жемчуга и бриллианты или рубины и бриллианты при розовых материях, жемчуга и бриллианты или сапфиры или бриллианты — при голубых материях. Платья и кокошники украшались драгоценными камнями в зависимости от степени богатства особы. Так, жена предводителя дворянства одного из уездов Петроградской губернии носила в виде пуговиц изумруды величиной с голубиное яйцо. Своими бриллиантами славились графини Шувалова, Воронцова-Дашкова, Шереметева, княгиня Кочубей и княгиня Юсупова.

«Когда я смотрю фильмы, изготовленные в Голливуде и изображающие будто бы «великолепие» русского двора, мне хочется смеяться…»[526] — вспоминал генерал-лейтенант А.А. Мосолов, бывший начальником канцелярии Министерства императорского двора с 1900 по 1916 г.

Вот как описывает хроникер журнала «Всемирная иллюстрация» прием в Зимнем дворце в 1895 г. по случаю представления придворных дам императрице Александре Федоровне: «Великолепная белая Николаевская зала к половине второго часа наполнилась дамами. Тут во всем блеске выказались красота и богатство оригинального русского костюма. Картинность собрания просилась под кисть художника. Какие тут были роскошные кокошники… какие богатые сарафаны из бархата, шелка, индейских тканей, какие богатые парча, меха на оторочках, цветы, кружево, какое разнообразие цветов и оттенков от темно-зеленых, синих до нежных и светло-зеленых, розовых, лиловых. Среди этого блеска и богатства туалетов, бриллиантов и драгоценных камней и значительной массы красных повязок и красных, вышитых золотом шлейфов фрейлин большого двора — там и здесь расхаживали в своих придворных зашитых золотом мундирах церемониймейстеры с жезлами…»[527].

Следует отметить, что придворное платье русских дам особенно эффектно выглядело на торжественных приемах при иностранных балах, где требовалась подобного рода одежда. Традиционный обычай требовал лишь от англичанок специального головного убора, состоящего из страусовых перьев. Отличительной деталью придворного костюма был шлейф, прикреплявшийся к плечам при бальном платье. «…Русские же дамы неизменно привлекали всеобщее внимание красотой и богатством наших национальных платьев. Кокошник, фата, богато вышитое исторического покроя русское платье с шлейфом и большое количество драгоценных камней не могли не производить впечатления»[528], — вспоминала М.П. Бок (урожденная Столыпина) об одном из придворных балов в Берлине начала XX столетия.

Придворные парадные туалеты производили неизгладимое впечатление на современников. «…По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства… зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться»[529], — писал французский посол в России М. Палеолог.

Целый ряд государственных указов XVIII–XIX столетия, регламентирующих формы одежды, говорит о большом значении, которое придавалось костюму как выразителю сословных и моральных идей дворянства в этот период.

Человек предстает перед другими людьми в совокупности внутренних и внешних свойств. Целый ряд государственных указов XVIII–XIX вв., регламентирующих формы одежды, говорит о том большом значении, которое придавалось костюму как выразителю сословных и моральных идей дворянства.

Язык костюма подчеркивал социальный статус человека, говорил о его художественном вкусе. Но прежде всего он уравновешивал этические и эстетические принципы. Для представителей высшего света понятия морали и вкуса были взаимодополняющими. В то же время государственные и военные церемониалы являлись языком культуры правящего класса и в этом качестве были неотъемлемой частью культурной жизни общества того времени.

Особенности проявления философии английского дендизма в России

С падением Наполеона в 1815 г. в моде кончается целая эпоха. Стиль ампир был последним официальным государственным стилем Европы, продиктованным верховной властью. После 1815 г. в мужском костюме основное внимание уделяется совершенству покроя и обработке костюма. Создается тип идеально одетого мужчины — денди, образцом которого был Джордан Брайан Брэммель.

Карьера в общепринятом смысле не прельщала денди. Их путь к вершинам славы был особым. При этом они оказывались еще в большей зависимости от общества. Вот один из примеров. Когда умер отец Брэммеля в 1794 г., ему было шестнадцать лет. Учеба в Итоне, Оксфорде, затем служба в 10-м гусарском полку под началом принца Уэльского. Брэммель сочетал в себе цветущую юность и познание жизни, дерзость и почтительность, умение одеваться и остроумие. «Он не был ни красив, ни дурен; но было во всем его существе выражение утонченности и сосредоточенной иронии, а в его глазах невероятная проницательность»[530].

С 1799 по 1814 г. Брэммель посещает все балы и праздники. Во время занятий он покидает строй и не повинуется приказам своего полковника. После известия о переводе полка в Манчестер молодой капитан самого блестящего полка бросает службу. Слава Брэммеля родилась в блестящих гостиных Лондона.

По словам лорда Байрона, денди не существует вне особой тонкой оригинальности, он на все накладывает свою печать, денди не может не питать ненависти к мундиру[531].

Но презрение к службе могли позволить себе лишь денди-аристократы, чье социальное и финансовое положение позволяло своим образом жизни бросать вызов обществу. Дендизм — это дерзость, черпающая силу в себе самой, дерзость, возникшая на внутренней дискомфортности. Но там, где богатые аристократы находили свободу, обыкновенные дворяне и молодые буржуа приобретали еще большую зависимость от новых моральных правил общественной жизни и соответствующего диктата моды.

Молодой человек, желающий сделать карьеру, был обязан завоевать великосветские салоны Лондона, а для этого следовало стать денди.

Только этот путь к успеху был возможным для Бенджамина Дизраэли: дендизм стал ступенькой к успеху и славе. В 1831 г. он явился в салон Каролины Нортон «…в черном бархатном фраке, в темно-красных, расшитых золотом панталонах, в алом жилете, сверкая кольцами поверх лайковых перчаток»[532]. Гостиная внучек Шеридана была наполнена политическими деятелями и известными писателями. По вечерам вся английская аристократия собиралась в Олмэксе — подобии закрытого клуба с весьма суровым уставом. Посетителей впускали туда только в шелковых чулках и в штанах до колен. Когда герцог Веллингтон захотел проникнуть в клуб в другом костюме, швейцар, подойдя к нему, сказал: «Ваша светлость не может быть допущена в панталонах»[533]. Привыкший к военной дисциплине, герцог ушел без возражений. Дизраэли стал завсегдатаем в Олмэксе.

Иногда Дизраэли думал: «Действительно ли стоит стремиться в парламент? Моя жизнь, полная удовольствий, беззаботности, литературной работы изумительно приятна. В сущности я склонен к бездействию, как все те, у кого большое воображение. Мне хочется отдыхать, веселиться, мечтать о бурном прошлом, улыбаться безмятежному «сегодня». Увы, я веду борьбу только из гордости. Да, гордость, а не честолюбие толкает меня вперед. Обо мне не посмеют сказать: «Ему не повезло»[534].

Это было началом блестящей карьеры выдающегося государственного деятеля викторианской Англии. Он дважды занимал пост премьер-министра. С его именем связаны приобретение акций Суэцкого канала, успех английской политики на Берлинском конгрессе 1878 г., война с Афганистаном. Консервативная партия чтит Дизраэли как одного из создателей Британской империи.

В России увлечение дендизмом начинается с внешнего подражания манере поведения и составления костюма. Между тем дендизм не состоит в искусстве завязывать галстук. Некоторые денди даже никогда его не носили, к примеру — лорд Байрон. «Обезьянство не есть подобие. Можно усвоить чужой вид или позу, как воруют фасон фрака; но играть комедию утомительно; но носить маску — мучение даже для человека с характером… Скука, которую они испытывают и исполняют, придает им только ложный отблеск Дендизма»[535].

Денди — это не ходячий фрак, только особая манера носить его, что создает дендизм. Можно и в помятой одежде оставаться денди, но при чувстве врожденного благородства денди был лорд Спенсер, во фраке которого оставалась единственная фалда. Правда, он ее отрезал и таким образом создал покрой, носящий с тех пор его имя.

«Дендизм — это вся манера жить, а живут ведь не только одной материально видимой стороной»[536].

Следует заметить, что в России задолго до появления английского дендизма существовали давние традиции своеобразного английского щегольства. Отличие которого от английского дендизма содержится в самом различии отношения к военной службе в России и Англии.

В отличие от большинства европейских государств, карьера военного в Англии не считалась почетной. «История британской армии есть история института, который страна воспринимала довольно плохо», — отмечает американский исследователь К. Барнетт. «Мы не военная нация, сама по себе служба в армии чужда нашим привычкам»[537], — говорил великий Веллингтон.

Едва ли не самым слабым местом английской армии были командные кадры.

Лучшие представители британской аристократии в армию практически не шли. «В армии нет ни одного молодого человека, который хотя бы немного задумывался о том, заслужат ли его действия одобрения со стороны непосредственного начальника или самого Верховного главнокомандующего. Его друзья достанут для него тысячу фунтов, с которыми он отправится на аукцион на Чарльз-стрит, — и к полуночи он уже капитан. Из 15 кавалерийских и 26 пехотных полков, которые мне довелось наблюдать, двадцать один находился под командованием либо мальчишек, либо идиотов»[538], — жаловался в 1793 г. один из офицеров.

Все чины, вплоть до полковничьих, можно было приобрести за 500–3000 фунтов (в гвардии — дороже).

Отпрыски дворянских семей приносили в армию дух кастовости, в английской армии было немыслимо отличившемуся унтер-офицеру или рядовому получить офицерское звание. «Респектабельные представители трудящихся классов, — констатирует Дж. М. Тревельян, — продолжали считать уход в армию свидетельством жизненной неудачи, если не полного позора»[539]. Высказывание Веллингтона о своих солдатах стало хрестоматийным: «Это настоящие подонки нации»[540]. В одном из писем Железный Герцог отмечал: «…невозможно описать все те нарушения и беспорядки, которые имеют место в армии»[541].

Пиренейская война 1809–1814 гг. вернула славу и престиж английской армии. Командующий герцог Веллингтон возродил ее традиции, лучшие из которых основывались на «аристократических ценностях». «Британская армия именно такая, потому что ее офицеры — джентльмены… люди, которые не совершат бесчестного поступка, у которых в жизни есть нечто большее, чем репутация хорошего военного»[542], — говорил Веллингтон.

Джентльменство офицеров имело свои минусы. Так, генерал сэр Стэплтон Коттон занимал со своим штабом, кухней и прочим столько места на постое, что и драгунский полк. Багаж генерала Грэхема перевозили сорок мулов.

Британские офицеры были желанными гостями на балах, в светских салонах, но если командующий узнавал о возникновении проблем с прекрасным полом, наказание следовало незамедлительно. Особой честью для офицеров было попасть на обед или ужин, который давал по случаю какой-либо важной даты в истории полка Веллингтон.

За пять лет мало кому известный генерал Уэллсли превратился в знаменитого герцога Веллингтона. «Пронизывающий взгляд холодных глаз, гордые черты лица с орлиным носом и с плотно сомкнутым, неподвижным ртом, резки, повелительный голос…» — таким увидел его в 1815 г. прусский офицер фон Леттов-Рорбек[543].

Веллингтон не менял своих привычек, был легко узнаваемым: «Серый или светло-синий сюртук, серые панталоны, белый жилет и белый шейный платок, черная шляпа. Офицеры называли его «Beau» («Красавчик»)». Один вид Железного Герцога внушал уверенность.

К. Барнетт отмечал, что к началу XIX столетия английскую армию исключили из системы традиций «и не любили и презирали». Пройдет несколько лет, и все изменится: «Когда увитые лаврами кареты проезжали галопом через деревни и города, неся известия: о победах при Саламанке, Витторни и Ватерлоо, армия приобрела популярность, какой она никогда не имела ни прежде, ни позже, вплоть до германских войн XX столетия, когда за ружье взялась вся нация»[544].

Герцогу Веллингтону по праву принадлежит честь возрождения славы британской армии в период Пиренейской кампании 1809–1814 гг. Благодаря командующему в армии «появился новый дух».

Как справедливо отмечает М.М. Куриев, Веллингтон «верил в офицеров-джентльменов, которые пусть и не будут стремиться покрыть себя бессмертной славой, но исполнят свой долг до конца и будут свято дорожить честью своего полка»[545].

Веллингтон верил в сильные черты британского характера: храбрость, хладнокровие, нежелание признать себя побежденным. Англичане — заядлые спортсмены. Железный Герцог, поубавив с помощью дисциплины излишний азарт, оставил главный дух состязательности. Веллингтон верил в офицеров-джентльменов.

Одна из главных причин побед французской армии в особом моральном состоянии. В армии Наполеона и мальчишка-барабанщик верил, что может стать маршалом. Всеобщая воинская обязанность, отсутствие сословных преград, реальная возможность сделать карьеру, патриотизм легли в основу «ela’a» (порыва, вдохновения) французской армии. Французская армия основывалась на республиканских ценностях, английская возрождалась на аристократических началах.

Русское военное искусство самобытно. Русская армия отличалась от европейских и своим внешним видом, и устройством, и обучением — моральным воспитанием и самой стратегией и тактикой. Суворовская «Наука побеждать», своеобразный катехизис, которого не имела ни одна армия в мире, в своей основе отражал дух русской православной культуры.

Сущность русской национальной военной доктрины — преобладание духа над материей. В ее основе была национальная и религиозная гордость — «Мы русские — с нами Бог!».

«Ни в каких «поправках на современные условия» бессмертная «Наука побеждать» не нуждается. Бессмертие гения, все равно, будь это гений военный, литературный либо художественный, именно в том и заключается, что творчество его всегда «современно». Его надо лишь осознать, постигнуть дух гения. «Наука побеждать» писана не просто для военных, а для чудо-богатырей, все равно, будут ли эти чудо-богатыри иметь кремневые ружья или усовершенствованные пулеметы»[546].

В 1763 г. Суворов принял в командование Суздальский полк. Название этой воинской части Суворов увековечил, создав свою первую работу об организации службы и воинского обучения — «Суздальское (полковое) учреждение». Центральное место в ней занимали описания строевых «экзерциций». Но не умолчал в своей роте о работе командир и о внешнем виде пехотинцев. Например, уход за прической контролировался так же строго, как и уход за оружием. При проверках в солдатском ранце должны были находиться: гребень, вакс-помада, мешочек с пудрой из муки весом не более 100 граммов.

В тридцать четыре года Суворов решился «…быть единственным, ни на кого не походить: отличался от всех своими странностями, приказами… забавлял и колол; не боялся простирать, иногда, слишком далеко своих шуток, ибо они обратились для него в привычку, удивляли каждого оригинальностью, переливались в сердца солдат, которые говорили о нем с восторгом в лагере и на квартирах, любили его язык и неустрашимость, были веселы, когда находились с ним»[547].

Не только поведение, но и наряд Суворова отличался от общепринятого. Есть сведения, что под Измаилом Суворов приехал в епанче, куртке, каске. Летом на учениях в лагерях он обычно носил белую рубашку, узкие полотняные штаны, тонкие высокие ботфорты. Зато на офицерский обед мог приехать и в другой одежде. «Мундир на нем был генерал-аншефский того времени, легкоконный, т. е. темно-синий с красным воротником и отворотами, богато расшитый серебром, нараспашку, с тремя звездами, — вспоминал Денис Давыдов, видевший полководца в детстве. — По белому летнему жилету лежала лента Георгия первого класса; более орденов не было. Летнее белое, довольно узкое исподнее платье и сапоги, доходившие до половины колена, вроде легких ботфорт…»[548]

Граф Сегрю считал, что Суворов прикрывал блестящие достоинства странностями, желая избавить себя от преследования завистников.

Потемки говорил о нем: «Суворова никто не пересуровит».

Нельсон писал Суворову: «Нет в Европе человека, любящего вас так, как я, не за одни великие подвиги, но и за презрение к богатству. Горжусь тем, что, по уверению видавшего вас в продолжение многих лет, имею сходство с вами ростом, видом и ухватками»[549].

Для русской военной молодежи Суворов был образцом для подражания во всех областях деятельности.

Суворов окончательно утверждает в русской армии своеобразное «армейское шутовство». Но эксцентричность поведения не умаляет чести офицера, если она не затрагивает репутации полка. «Полк был тоже дом, и дом неизменно милый и дорогой, как дом родительский»[550], — писал Л.Н. Толстой.

Это правило было незыблемым для учеников суворовской школы, одним из лучших представителей которой был М.А. Милорадович. О бое при Борго-Франко Суворов писал: «Юный Милорадович схватил знамя, ринулся вперед, а за ним богатыри». Блестящее участие в Итальянском походе и в переходе через Сен-Готард принесло молодому генералу ряд отличий, которого некоторые из современников считали «героем нашего времени… представителей нашей славы».

Девиз герба военного губернатора Петербурга М.А. Милорадовича — «Ma droiture me soutient» («Прямота меня поддерживает») — избран самим его владельцем. «Многие его считали фанфароном, но он с юных лет являл полное бесстрашие в самые опасные минуты боя… Перенося с солдатами все невзгоды, умея с ним говорить и его ободрить, совершая эффектные чудеса храбрости. Милорадович сохранял полное спокойствие под пулями: под ним убивали лошадей, пуля сносила со шляпы султан, а он способен был закуривать трубку, поправлять ордена или драпироваться в «амарантовую шаль». Французы сравнивали его за его щеголеватое удальство со своим Мюратом; его называли «русским Баярдом»[551]. Уцелевший в 52 сражениях Милорадович умер «рыцарем без страха», каким его считали современники. 14 декабря 1825 г. он был смертельно ранен П.Г. Каховским. Граф А.Ф. Орлов уговаривал Милорадовича не ездить на площадь, но он отвечал: «Que serait ce donc un Guverneur-General qui ne saurair repandre son sang quand le sand doit couler» («Что же это за генерал-губернатор, если он боится пролить свою кровь, когда кровопролитие неизбежно»)»[552].

После сражения под Можайском и до декабря 1812 г. во всех военных действиях неразлучным спутником графа Милорадовича был начальник его штаба Я.А. Потемкин. Благодаря его мужеству и распорядительности под Кульмом у Гелленберга была спасена гвардейская артиллерия. По словам русского военного историка А.И. Михайловского-Данилевского, он «принадлежал к числу образованнейших людей своего времени; он был добр и любезен, любил роскошь и щегольство; был душою общества, он был обожаем и предводимыми им войсками»[553].

Щеголем был и граф А.П. Тормасов, который за разгром саксонского корпуса Ренье при Кобрине получил орден Святого Георгия 2-го класса. Ценя его способности как военного администратора, Кутузов поручил ему «управление армией в самое трудное и тревожное время…»[554].

В 1814 г. Тормасов был назначен главнокомандующим в Москве. Жители столицы ценили Трмасова, который, «сохраняя законы, был равно внимателен к богатому и к бедному, сильному и слабому, в чести сущему и в убожестве пребывающему». Так писали они в адресе государю: «Щеголь смолоду, он и в преклонных летах был тщателен в одежде и таким являл себя на войне и сражениях. Вспыльчивый нрав его умерялся добродушием. При строгой бережливости любил блеск, подчиненные нелегко выуживали у него награды»[555].

Генерал от инфантерии А.Н. Бахметев, начальник пехотной дивизии, участвовал в Бородинской битве, 26-я пехотная дивизия под его командованием во время Бородинского сражения была выдвинута в первую линию на место уничтоженного корпуса Н.Н. Раевского. Здесь неприятельское ядро оторвало ногу герою, военная служба его в строю закончилась. За Бородино Бахметев был произведен в генерал-лейтенанты. По словам современников, Бахметев был «высокого роста и в молодости красавец; образованный, приветливый, кроткий и веселого нрава; в боях являлся он распорядителем хладнокровным»[556]. До раны под Бородином «всегда одет был щеголем».

Красота мундиров составляла важный элемент не только военных, но и светских церемоний, чей блеск во многом определяла гвардия, популярность которой выросла после Отечественной войны 1812 г.

В каждом историческом развитии государства мы находим имена своих героев, своих властителей дум, но при этом нельзя не согласиться с мнением М.А. Давыдова, что в Российской империи ими становились в первую очередь представители армии[557]. Принадлежность к элите русской армии не зависела от высокого чина или участии в громких боевых операциях. Прежде всего имелось в виду нравственное влияние личности, сила ее морального воздействия на окружающих. Мнение таких людей ценилось в обществе очень высоко, на них равнялось. К их числу принадлежал и М.С. Воронцов, о котором Ф.Ф. Вигель говорил, что он и А.П. Ермолов были кумирами русской армии. В свою очередь, замечательный российский дипломат А.П. Бутенев отмечал в своих воспоминаниях, что к моменту начала Отечественной войны 1812 г. особенной «любовью пользовались в армии» два молодых дивизионных генерала — М.С. Воронцов и И.Ф. Паскевич[558]. Такому отношению способствовало полученное Воронцовым воспитание и образование, нравственные принципы, заложенные в мировоззрении, основной смысл которого заключен в словах М.И. Платова: «Мы должны показать врагам, что помышляем не о жизни, но о чести и славе России»[559].

Основное отличие английского дендизма от русского щегольства заключалось в нравственном содержании, которое скрывалось иногда за схожими внешними проявлениями.

Чтобы показать необоснованность причисления М.С. Воронцова и его окружения к английским денди, я полагаю, следует рассмотреть основные этапы его военной биографии, те мотивы, причины, заставляющие личностей его круга совершать те или иные поступки.

М.С. Воронцов начал военную карьеру в Преображенском полку. Социальный статус М.С. Воронцова, его образование и личные качества открывали перед ним возможность дальнейшего продвижения по службе в самом Петербурге. Но, как отмечал в одном из своих писем П.В. Завадовский, М.С. Воронцову была присуща «сильная страсть к военной службе»[560], он желал принять участие в активных боевых операциях. Так как Россия не вела в это время в Европе военных действий, то М.С. Воронцов решил отправиться в Грузию, где шла война с горскими народами. Первым боевым наставником М.С. Воронцова был выдающийся русский военачальник, ученик А.В. Суворова — П.Д. Цицианов. Таким образом, М.С. Воронцов начал военную карьеру с добровольной службы на Кавказе. Его боевое крещение состоялось под стенами Гянджи. С 1803 по 1812 г. М.С. Воронцов принимал участие практически во всех крупных битвах трех военных кампаний начала XIX столетия: против Персии, Франции и Турции. Следует еще раз отметить, что Воронцов принадлежал к фамилии, представители которой привлекали внимание выдающихся личностей своего времени.

16 июня 1810 г. Наполеон беседовал с князем А.Б. Куракиным о С.Р. Воронцове, узнав, что его сын живет в России с того момента, как возраст позволил ему поступить на службу, при этом он отказался от камергерского звания и отправился воевать на Кавказ, Наполеон сказал: «Этот, стало быть, Русский»[561].

М.С. Воронцов был русским не только по рождению, но прежде всего по духу. За время участия в военных операциях на Кавказе, в Пруссии, за Дунаем он получил не только серьезный боевой опыт. Благодаря влиянию своих первых военных учителей, воспитанников школы А.В. Суворова, в М.С. Воронцове укрепились нравственные принципы, заложенные у него с детства. Воронцовым служба на благо России составляет основной смысл жизни, потеря честного имени не может быть оправдана некими обстоятельствами. Подобное мировоззрение и заслуженная военная слава явились причиной того, что М.С. Воронцов к началу Отечественной войны 1812 г. принадлежал к числу наиболее уважаемых офицеров русской армии[562].

«Мудрые язычники утверждали, что жизнь есть должность: а для вас, возлюбленный граф, должность есть жизнь»[563], — писал Ю.Н. Бартенев М.С. Воронцову. Насколько эти слова созвучны высказыванию самого Воронцова, когда он писал А.А. Закревскому, что «я совсем не думая, чтоб я нужен был службе, напротив, она мне нужна»[564]. В 1823 г. Воронцов с радостью воспринимает назначение на должность генерал-губернатора Новороссийского края и наместника Бессарабской области.

Таким образом, в России задолго до появления дендизма на протяжении XVIII столетия, XIX столетия и начала XX столетия существовали самобытные традиции русского военного щегольства. Его основным отличием от английского дендизма являлось само отношение к службе. Для Воронцова и его друзей честное выполнение служебных обязанностей являлось основой мировоззрения, единственной возможностью доказать свою любовь к Родине. После назначения Воронцова генерал-губернатором Новороссийского края о должности, которая имеет высокое нравственное значение, пишет М.С. Воронцову из Тифлиса А.П. Ермолов: «Любя пользу Отечества, рад я был, что ты получил место, в котором большия можешь оказать ему заслуги»[565].

Герои 1812 г., — думается, это последние русские военные щеголи, за внешней экстравагантностью которых не было протеста, желания бросить вызов общественной морали.

Если на поле боя полки гордились своей доблестью, то в мирное время соперничество проявлялось на парадах, скачках, бальном паркете. Одновременно это была возможность покрасоваться мундиром.

В 1812 г. император Александр Павлович, встретив одетого не по форме А.Е. Розена, лишь погрозил ему пальцем. Не только некоторые офицеры-щеголи, но и генералы граф А.И. Милорадович и А.Я. Потемкин носили «зеленые перчатки и шляпу с поля»[566].

В гусарском быту было принято носить несколько потрепанную фуражку. В то время как весь костюм гусара блестел и казался словно впервые надетый, фуражка была с помятой тульей и производила впечатление «боевой», ношенной годами.

С одеждой были тесно связаны и нормы поведения. Офицер в театре во время антракта не мог сидеть, если в зале присутствовало лицо выше чином. Офицер не мог занимать места в верхних ярусах театра и даже в партере не мог сидеть дальше определенного ряда. Регламентации подвергалось и ношение оружия. В некоторых случаях оно снималось вовсе, например на балу во время танцев. В то же время для многих офицеров серьезное увлечение новыми политическими идеями начиналось с подражания внешним формам. В пушкинском «Романе в письмах» Владимир пишет другу: «Твои умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 году. В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг, — нам было неприятно танцевать и некогда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, теперь это все переменилось. Французский кадриль заменил Адама Смита, всякий волочится и веселится как умеет. Я следую духу времени; но ты не подвижен, ты ci-devant un homme[567]. Стереотип. Охота тебе сиднем сидеть одному на скамеечке оппозиционной стороны»[568].

У деятелей тайной организации Союз благоденствия «витийство на балах» входило в установку общества. Если верить Пушкину, то заговор декабристов возник из дружеских споров «между Лафитом и Клико».

На балах многие денди демонстрировали свои убеждения поведением и особыми деталями костюма — томный вид, презрительный взгляд на дам сквозь лорнет, небрежный локон на лбу. Денди умел соединять фамильярность речей и манер с почтительностью.

Пушкин зачитывался романом Бульвера «Пельгам, или Приключения джентльмена», оказавшим влияние не только на творчество, но и на образ, манеру поведения поэта. А.О. Смирнова-Россет вспоминала, как на одном из балов «<…> В углу между многими мужчинами стоял Пушкин. Я сказала в мазурке Стефани: «Выбери Пушкина». Она пошла. Он небрежно прошелся с ней по зале, потом я его выбрала. Он и со мной очень небрежно прошелся, не сказав ни слова»[569].

Благосклонность — чувство незнакомое для денди. Они заставляли себя ненавидеть, чтобы затем заставить себя полюбить. Служба для денди — непосильная ноша, лучше скитаться по миру в поисках приключений. Многие из героев Александра Сергеевича — денди: Онегин, Чарский, Дубровский. Денди был и один из ближайших его друзей, П.Я. Чаадаев, детство и юность которого протекли в доме его опекуна, образованного вельможи графа Н.П. Толстого. Иностранцев-гувернеров сменяли лучшие московские профессора, которых Чаадаев слушал потом в университете. В августе 1812 г. Чаадаев принял боевое крещение в Бородинском бою, в сентябре перевелся в гусарский Ахтырский полк и участвовал в целом ряде сражений. 21 февраля 1821 г., к удивлению многих, Петр Яковлевич вышел в отставку. Службу оставляет блестящий адъютант, светский джентльмен, друг Пушкина, которого поэт в 1818 г. призывал «отчизне посвятить души прекрасные порывы». Чаадаев решил покинуть Россию и во Франции, Швейцарии, Италии, Германии приобретает много знаний в области философии, истории. Безупречное щегольство Чаадаева вошло в поговорку, но после разгрома декабрьского восстания им овладела хандра. Душевный кризис Чаадаева миновал к началу 30-х гг. Живя в Москве, он блистал в Английском клубе и салонах. Но главным делом его стали «Философские письма», приведшие к резкому разногласию с властью, объявившей его сумасшедшим[570].

После 1825 г. власть не могла снисходительно наблюдать за эксцентричными выходками гвардейских офицеров. Подобное поведение декабристов напоминало жизнь «нараспашку», носила знаковый характер протеста. В то же время мундир, «застегнутый на все пуговицы», — выражение верноподданничества.

В 1836 г. Пушкин упоминает в письме к жене о былом своеволии гвардейских гусар, предпочитая их расчетливой трезвости великосветской молодежи новой формации, саркастически высказавшись о «благоразумии молодых людей» (имея в виду офицеров кавалергардского полка)[571].

Носить громкую старинную фамилию и обладать средствами было еще недостаточно, чтобы поступить в один из «рафинированных» полков. Туда мог попасть только безупречно воспитанный молодой человек, о репутации которого тщательно собирались сведения, а кавалергарды в некоторых случаях проверяли несколько поколений бабушек и прабабушек претендента, «…не затесалась ли среди них какая-нибудь мадам, не подходящая по своему происхождению и тем самым портящая родословную. Ведь она могла бы передать по наследству плебейские черты своему потомству»[572]. Никакие протекции не могли нарушить эти правила. Были известны случаи отказа при предоставлении в эти полки сыновьям министров и высших сановников. «Гвардия давала положение в свете. В смысле карьеры там были лучшие перспективы. Главное же, в гвардию принимали людей с разбором и исключительно дворян. Гвардейский офицер считался воспитанным человеком в светском смысле слова»[573].

Каждый полк отмечал свой полковой праздник. Лейб-гвардии кирасирский ее величества полк его праздновал в Николин день — 9 мая, так как полковая церковь была в честь Николая Чудотворца, являющегося покровителем синих кирасир на небесах. На праздник обычно съезжались чуть ли не все бывшие полковые командиры, офицеры, служившие в полку в свое время. Они прибывали во фраках и цилиндрах, а некоторые в камергерских мундирах. Приглашались почетные гости — великие князья, генералы, высшее гвардейского начальство.

Утром на площади перед императорским дворцом в Гатчине выстраивался в пешем строю весь полк в летней форме, имея на правом фланге трубачей, а на левом — команду и полковую школу кантонистов, состоявшую из маленьких детей, одетых в кирасирскую форму.

Для почетных гостей и полковых дам на площади отводилось особое место, убранное коврами, при этом всем дамам вручались большие букеты роз, перевитые белыми и синими лентами (цвета полка). Затем следовал молебен. После молебна и здравиц за царя, царицу, наследника полк следовал церемониальным маршем, по окончании которого эскадроны расходились по казармам в ожидании обеда. Завершился праздник концертом в Манеже и ужином.

Настоящей сенсацией был приезд на один из таких праздников в начале XX столетия кирасирского солдата, служившего в полку в 50-х гг. XIX столетия. Старый воин явился в форме своего времени, которую хранил несколько десятилетий. «С трогательной наивностью и простотой дедушка объяснил нам, что в его родном селе (где-то под Воронежем) молодежь смеется над ним и проходу не дает на Пасху за то, что он одевается в такой обветшалый мундир, в котором в великий праздник стыдно войти в церковь Божию. Задетый за живое насмешками, самолюбивый старикан предпринял целое путешествие и прибыл к нам на полковой праздник почтить Николу Чудотворца, а заодно и похлопотать, чтобы ему выдали новый мундир»[574].

На параде старик замыкал церемониальный марш, вышагивая за школой кантонистов. «Целую неделю гостил он после праздника в полку, где его всячески ублажали. На родину свою уехал он от нас с новым блестящим мундиром, рейтузами и сапогами и со щедрыми подарками от офицеров. Воображаю, какой фурор произвел он в родном селе, когда туда вернулся!»[575] — вспоминает князь В.С. Трубецкой.

Уезжая из столичных городов на службу в провинцию, офицеры стремились сохранить традиции полковых праздников — именин полка. К этому дню старательно готовились, он становился событием и для многих горожан, так или иначе связанных с полком.

В мирное время Б-ский пехотный полк много лет квартировал в У. — небольшом уездном городке Киевской губернии. Достатки армейского офицера были невелики, но к именинам полка редкая дама не делала себе нового платья. Местный Ворт — «Господин Шая» уверял знакомых, что он «потерял голову» от массы заказов. «Еще за месяц до полкового праздника он обходил своих заказчиц и вел с ними длительные обсуждения. Я же говорю вам, мадам, что вы меня серьезно оскорбите, если опять закажете платье в Киеве…»[576] — вспоминал генерал-лейтенант Б.А. Штейфон. На устройство праздника отпускалась из казны небольшая сумма. Главную часть расходов офицеры принимали на себя, для чего в течение года удерживали ежемесячно из жалованья ту сумму, которую устанавливали сами офицеры. Каждый праздник разрабатывался с особой тщательностью. К примеру, каждой даме при выходе дарили цветы, выписанные к этому времени из Ниццы. За внешней изысканностью скрывалось глубокое содержание — понятие о чести русского солдата. Современники отмечали, что на именинах полка царило веселье, но ни одного пьяного, ни одной непристойности нельзя был встретить не только в сфере офицеров, но и солдат. Так внешние формы являлись отражением внутреннего содержания русского солдата, его понятия о чести, рыцарском отношении к даме.

Английский дендизм существовал и в гражданской среде. М.В. Петрашевский шокировал общество не только квадратным цилиндром, но и революционными речами. В конце 40-х гг. он бывал в Дворянском собрании, в клубах, на маскарадах «с единственной целью заводить знакомства для узнания и выбора людей»[577].

В начале XX в. революционно настроенные студенты, посещая балы, не участвовали в танцах, тем самым противопоставляя себя приглашенным офицерам. Согласно воспоминаниям дочери П.А. Столыпина М.П. Бок, в 1905 г. «на общественных балах сплошь и рядом случалось, что всякие молодые люди и девицы из левых кругов, проходя мимо мама или меня, не только не сторонились, но и наоборот с задорным видом старались задеть, толкнуть»[578].

Увлечение английской модой и английскими лошадьми еще не означает приверженности английскому стилю денди. За внешне схожими аспектами поведения денди и русских венных щеголей начала XIX столетия находятся разные нравственные принципы, и прежде всего различные понятия о долге и своем месте в обществе.

Заключение

Государственные и военные церемониалы — это события в жизни общества, имеющие символическое значение. Церемониалы устанавливают равновесие между непосредственными участниками действа и высшей властью, свидетельствуют о стабильности внутри правящей элиты общества. Участие в церемониалах — важная обязанность высших сановников государства. Церемониал является эстетическим отражением нравственных принципов жизни административной и военной элиты государства, своеобразной иллюстрацией духовного состояния общества, его нравов и вкусов.

В Российской империи XVIII — начала ХХ в. законодателем и хранителем церемониалов выступал императорский двор — особый социально-политический институт, являвшийся средоточием верховной власти в стране. «Грамматика» светских церемониалов составлялась при дворе императора. Русский императорский двор сложился в XVIII в. Перевороты XVIII в. создали вокруг престола своеобразный правящий класс, состоящий из лиц различного социального происхождения. В XIX в. двор — замкнутая система со своей сословно-бюрократической иерархией, очерченной жизненной территорией, со своим административным аппаратом, флагом и гербом. Это своеобразное государство в государстве. В начале ХХ в. придворные — особое сословие, главной задачей которого являлось укрепление авторитета монархической власти.

Монархи внушали подданным, что военная и государственная деятельность для дворянина важнее иллюзорной независимости. Оправдывать привилегии нужно на службе. Участие в церемониале — демонстрация значимости персоны при дворе.

Этикет оттачивался на протяжении столетий. Он дисциплинировал, упорядочивал двор, делал его классически совершенным, подчиняющимся определенной логике.

Государственный и военный церемониалы были неотъемлемым элементом системы государственного управления империи. Они играли существенную роль в легитимации монарха (обряд коронации), в отправлении государством внешне — и внутриполитических, идеологических и культурных функций.

Нравственное и политическое значение государственных и военных церемониалов особенно ярко проявлялось в период коронационных торжеств. Несмотря на официальное перенесение столицы в Санкт-Петербург, венчание на царство происходило в Москве. Таким образом, Москва продолжала оставаться духовным центром нации, первопрестольной столицей государства.

Представители армии являлись важнейшими участниками церемониалов. В свою очередь, военные парады были неотъемлемой составляющей не только визуальной характеристики российской жизни, это была ее нравственная характеристика.

При Екатерине II в Петербурге состоялась первая в России конная карусель. В числе других придворных торжеств высшего света рыцарские карусели занимали особое место, их внутреннее содержание наиболее полно отвечает основам мировоззрения дворянина, ключевыми понятиями которого были честь и долг.

Являясь едва ли не важнейшей составной частью образа великой империи, государственные и военные церемониалы выступали как мощный идеологический фактор, способствовавший укреплению жизненных устоев общества. В основе их лежали идеи незыблемости, вековечности и богоданности монаршей власти, величия и мощи империи. Государственные и военные церемониалы играли важную роль в деле военно-патриотического воспитания армии, нравственного воспитания населения в духе любви к царю и Отечеству.

Большей части российского дворянства была присуща устойчивая государственно-консервативная система взглядов: монархическая власть незыблема; дворяне — посредники между верховной властью и народом; любые реформы не должны нарушать целостности государства. Какими бы ни были личные воззрения современников на действия властей, истинный патриот обязан служить Отечеству на избранном им поприще. Честное выполнение обязанностей, возложенных императором, становилось основой жизненной позиции. Успехи в карьере выступали своеобразной оценкой принесенной за время службы пользы. Но ключевым понятием формировавшегося мироощущения было понятие чести. Честь — это нравственная ответственность перед памятью предков и последующими поколениями. Именно эти принципы закладывались в основу воспитания в большинстве дворянских семей. Этические нормы тесно соприкасались с правилами хорошего тона.

Аристократ — это не только родовитый, знатный, наиболее уважаемый представитель дворянства, но и особый тип личности. Реакция различных слоев общества на государственные и военные церемониалы демонстрировала отношение граждан к представителям власти.

Участие в церемониалах было почетным правом и обязанностью дворянского сословия. Сам факт такого участия укреплял социальный статус личности. В культуре имперских государств символы и символические церемониалы играли важную роль. Они не были условностями, облегчающими тот или иной род деятельности. За деталями этикета вставали вопросы политики государства, его идеологии и престижа верховной власти.

Смена форм правления всегда влечет за собой введение новых церемоний и наполнение новым идеологическим содержанием общепринятых старых форм. Так было в начале XVIII в., когда шел процесс европеизации общества и консолидации дворянского сословия. В начале ХХ в., накануне крушения монархии, попытки приспособить отжившие церемониальные нормы к новым условиям общественного развития оказались безуспешными.

В России не произошло слияния элит. Представители буржуазных кругов не были допущены в социальные институты советской жизни и соответствующие им пространства, частью которых являлись государственные церемониалы.

Государственные и военные церемониалы поддерживали престиж верховной власти. Попытка же создания на рубеже веков нового для России ритуала — приема народных избранников при царском дворе — оказалась неудачной и вместо укрепления союза властных структур высветила политические и социально-экономические противоречия в обществе.

Таким образом, ритуал подтвердил свое символическое значение. Если традицию культивирует изживший уклад жизни, она становится тормозом на пути развития общества.

ХХ в. Мученики и безбожники, пошляки и утонченные эстеты, палачи и безвинные жертвы, отверженные таланты и востребованные властью бездари… Писать об этом времени трудно — «большое видится на расстоянии».

В советский период тщательным образом разрабатывалась каждая деталь государственных и военных ритуалов. Церемонии открытия и закрытия партийных съездов, военные парады на Красной площади являлись событиями международного значения. Практически каждый церемониал был своеобразной художественной иллюстрацией этических норм, принятых в социалистическом обществе. Как и в дореволюционный период, большое значение отводилось невербальным средствами общения: жесту, языку костюма, музыкальному сопровождению.

Парад 7 ноября 1941 г. и парад Победы 24 июня 1945 г. — между ними почти четыре года трагической и великой русской истории. Четыре года потерь и страданий, но Советский Союз выстоял, не встал на колени, сохранил свою целостность. Парады на Красной площади еще раз подтвердили, что военные церемониалы способны поднять дух нации, сплотить армию и народ, заставить высшее руководство государства, каких бы политических взглядов оно ни придерживалось, осознать: нация, забывшая уроки военных побед и поражений, теряет честь и благородство.

7 ноября 1990 г. был проведен последний парад военный парад и в ознаменование 73-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции[579]. В 1991 г. руководством страны было принято решение больше не проводить военных парадов, традиция проведения которых была возобновлена 9 мая 1995 г. в честь 50-летия Победы.

В 2005 г. на Красную площадь были приглашены представители многих иностранных государств, в том числе ветераны вермахта, приехавшие вместе с канцлером Германии Герхардом Шредером.

9 мая 2011 г. тогдашний министр обороны Анатолий Сердюков принимал военный парад на Красной площади сидя. Впрочем, не соблаговолили встать президент Медведев и премьер Путин. Никто из названных лиц не встал, даже когда несли Знамя Победы и государственные флаги!

В российской истории трудно найти еще один подобный пример неуважения руководителей государства к защитникам родного Отечества.

Как известно, человек оценивается другими членами общества по совокупности внутренних и внешних качеств — «в манерах отражаются добродетели». О «добродетелях» экс-министра обороны и его ближайшего окружения, Россия узнает примерно через год, осенью 2012 г.

События 2011 г. очередной раз доказали, что церемониал способен оказывать существенное влияние на репутацию власти в обществе, в глазах общества.

7 мая 2012 г. церемония инаугурации российского президента в четвертый раз состоялась в Большом Кремлевском дворце и прошла в целом по той же схеме, что и в 2000, 2004 и 2008 гг.

В двенадцать часов началось шествие президента В.В. Путина по залам БКД. (Рядом с президентом и за ним никто последовал.) В первом, Георгиевском находились общественные деятели, бизнесмены, спортсмены, олигархи, чиновники и журналисты. В Александровском и Андреевском — депутаты Федерального Собрания, высокопоставленные лица и аккредитованные в Москве главы дипломатических миссий.

Несмотря на строго установленные правила протокола в отношении внешнего вида присутствующих на мероприятиях подобного уровня, некоторые из доверенных лиц В.В. Путина отличались весьма оригинальным внешним видом — рэпер Тимати был в галстуке-бабочке и мокасинах на босу ногу, а байкер Хирург в кожаной жилетке и с лыжной шапочкой на голове. Вероятно, оригинальность костюма свидетельствовала об оригинальности мышления приглашенных. Этакий дендизм по-русски.

После принесения присяги и объявления председателем Конституционного суда о вступлении в должность нового президента России, был исполнен государственный гимн.

Затем президент выступил с обращением к гражданам, в котором отметил, что «сегодня у нас есть все для движения вперед, для созидания: дееспособное развивающееся государство, прочная экономическая и социальная база, активное и ответственное гражданское общество. Я вижу в этом большую заслугу Дмитрия Анатольевича Медведева». Выступление 2012 г. отличалось масштабностью поставленных задач — планы создания госкорпорации, развития Сибири и Дальнего Востока, проект создания Евразийского союза. Но главная идея обращения — это сплочение народа и расширение его участия в управлении страной. Учитывая протестные движения, проходившие в эти дни на улицах Москвы, слова о единстве и сплочении звучали особенно актуально.

Под салют из тридцати залпов президент вышел на Соборную площадь и вместе с Д.А. Медведевым принял парад Президентского полка.

На приеме по случаю инаугурации присутствовали политики, бизнесмены, спортсмены и т. д. После того как президент произнес тост «За Великую Россию», гости стали прорываться к «главному» столу.

(На императорских приемах последнего царствования Николай II со свитой лично подходил к каждому столику, чтобы поприветствовать присутствующих на церемонии.)

Через два часа Путин уехал в «Мегаспорт» на Ходынском поле, где играли сборные легенд советского и российского хоккея и звезд любительской хоккейной лиги. Президента, выступавшего за любительскую хоккейную лигу, диктор объявил весьма двусмысленно: «У нас старый новый президент!»

Участие президента в день инаугурации в спортивном состязании, вероятно, говорит о том, что проблемы развития физкультуры и спорта в нашей стране, особенно в преддверии Олимпиады в Сочи, не останутся без должного внимания властных структур и лично В.В. Путина.

Конечно, президент должен заботиться о физическом здоровье нации, но думается, что сейчас в России особенно актуальны проблемы воспитания, образования, науки, культуры.

В организации этого церемониала трудно винить его устроителей; для его достойного проведения следовало определить, какие нравственные принципы объединяют стоящих у власти. В России участники светской жизни — «аристократия» денег и власти. В большинстве своем эти люди удостоены привилегий не в силу своих нравственных качеств или таланта, а благодаря материальному положению и политическому влиянию.

В современном российском обществе происходит образование новой политической элиты. Прежняя, сформировавшаяся в годы перестройки, не оправдала возложенных на нее надежд. Отсутствие национальной идеи в государстве сказалось и на нравственном облике представителей высших эшелонов власти. Они не только не являлись носителями государственной общенациональной идеи, но и, будучи выходцами из криминальных структур, не пользовались уважением ни внутри страны, ни на международной арене. В то же время популярные в народе деятели культуры, перейдя во властные структуры, стали постепенно утрачивать былое расположение своих избирателей не только из-за профессионального несоответствия новым должностям, но и прежде всего из-за отсутствия четких нравственных ориентиров.

Окружение первого президента СССР и первого президента РФ постепенно утрачивало признаки социального института власти, о которых говорилось выше. У представителей «двора» не было общих государственных интересов, целей, задач и единства действий, иерархия существовала, но отсутствовала устойчивость положения. В России не произошло сплочение в единое сообщество лучших представителей различных социальных групп; «аристократии духа» не существует. Чтобы попасть в элитарные круги общества, достаточно иметь богатство и любую известность, включая скандальную. Представители российской элиты в большинстве своем не стремятся прославиться благодаря просвещенности, хорошим манерам, результатам своей профессиональной деятельности. Образ жизни человека — зеркало, в котором отражается его внутренний мир.

В России появилась новая социальная эстетика. Элита убеждена в том, что она в любом случае будет править страной. Церемониалы с ее участием превращаются в циничные действа, которые беззастенчиво разыгрываются на глазах миллионов граждан: «наследники» традиций русского купечества устраивают в период поста благотворительный церемониал, по окончании которого жертвователи демонстрируют народу специально изготовленный для них гигантских размеров торт. Новая элита демонстрирует свое могущество, в то время как граждане невольно задаются вопросом: «На чем основано это могущество? В чем заслуга этих людей перед Отечеством?» Таким образом, современные ритуалы не устанавливают равновесие, а, напротив, обостряют социальную обстановку в обществе. Своей филантропией элита пытается доказать, что способна творить добро, но это лишь отдельные эпизоды на фоне циничной вакханалии чистогана.

В ХХ в. за поведением первых лиц государства имеет возможность наблюдать любой гражданин. Доверие общественности к политическому деятелю складывается в том числе и во время репортажей о проведении государственных и военных церемониалов, которые, как и государственная символика, призваны способствовать сплочению народа, укреплению его самосознания.

В 90-х гг. ХХ в. властные структуры отказались от советских церемониалов. При этом не были созданы новые формы их проведения. Нельзя в одночасье отменить церемониал или изменить его структуру. За сто лет существования ритуала награждения нобелевских лауреатов в нем произошло лишь одно изменение — король Швеции пересел из зала на сцену. Соблюдение традиции — дань уважения предыдущим поколениям, их мыслям и делам.

В настоящее время единственный ритуал, который сохранил все признаки этого понятия, — Минута Молчания. Впервые призыв к ней прозвучал в 1965 г. по радио. В этом церемониале тщательно продуманы все составляющие — от тембра голоса диктора до музыкального сопровождения. Другие так называемые современные церемониалы не выдерживают никакой критики, так как не имеют под собой ни духовной, ни нравственной идеи.

Пока в России существует диктатура пошлости, никакие указы не заставят граждан стоя исполнять российский гимн, относиться с искренним почтением к государственным регалиям, гордиться военным мундиром.

Корни патриотизма — не в экономическом богатстве государства. Патриотизм — это прежде всего духовное состояние нации, это желание ее граждан честно служить Отечеству, это ответственность перед ушедшими и будущими поколениями за свои мысли и поступки.

В здоровом государстве властители дум не щеголяют туго набитыми кошельками. Властители дум — представители духовенства, армии, науки, образования. Аристократ духа может жить в далеком сибирском селе или недалеко от Кремля, трудиться в поле или служить в армии. Аристократия духа — это соль нации.

Использованные источники и литература

Архивные источники

Российский государственный архив древних актов

Ф. 1261. Оп. 1:

Ед. хр. 2160. Благодарственное письмо от мэрии Мобежа М.С. Воронцова (на фр. языке).

Ед. хр. 2337. Ведомость о количестве государственных доходов в трех новых российских губерниях.

Ед. хр. 2386. Секретное письмо М.С. Воронцова А.И. Красовецкому с указаниями по административной работе в связи с передачей ему временного управления Новороссийскими губерниями и Бессарабской областью.

Государственный архив Российской Федерации

Ф. 553. Оп. 1. Ед. хр. 61. Сочинения камердинера Императрицы Марии Федоровны А. Степанова о Павле I и о придворных балах во времена Александра III, присланные П.К. Бенкендорфу. 1908 г.

Ф. 568. Оп. 1. Д. 7. Л. 60. Инструкция для особ, приглашенных на Большой бал в Николаевском зале Зимнего дворца. 17 января 1879 г.

Ф. 601. Оп. 1. Д. 1624. Л. 86 об., 87, 87 об., 88. Гардеробная книга с записями формы одежды императора Николая II за 1897–1900 гг.

Ф. 642. Д. 581. Л. 62. «Высочайше утвержденный список балов» на 1888 г.

Ф. 678. Оп. 1. Д. 910. Л. 18–18 об. Распоряжение обер-церемониймейстера Императорского высочайшего бала в Зимнем дворце. 27 января 1877 г.

Ф. 678. Оп. 1. Д. 910. Л. 16. Список лиц, имеющих «счастье представиться ея величеству» императрице Марии Александровне во время бала в Зимнем дворце. 27 января [1877 г.].

Ф. 678. Оп. 1. Д. 911. Л. 23. Схема рассадки гостей за «высочайшим столом» во время Большого бала в Николаевском зале Зимнего дворца. 17 января 1879 г.

Ф. 973. Оп. 1. Д. 83. Рапорты на имя Николая I черниговского, полтавского и харьковского генерал-губернатора графа Левашова В.В. о результатах обследования состояния Черниговской, Полтавской и Харьковской губерний. 1836 г.

Государственная историческая библиотека. Отдел редкой книги

Приказы генерал-лейтенанта графа Воронцова по отдельному корпусу во Франции от 1 января 1817 г.

Отдел письменных источников Государственного исторического музея

Ф. 440. Оп. 1:

Ед. хр. 912. Журналы, письма, приходно-расходные записки. 1841 г.

Ед. хр. 932. Записки, заметки и разные сведения, занесенные во время поездки по Кавказу, 1848–1851 гг. (на рус., фр. и англ. языках).

Музей ИРЛИ

Альбом графа М.С. Воронцова. П. 94260.

Российский государственный архив кинофотодокументов

Открытия первого заседания Государственного Совета и Государственной думы созыва 27 апреля 1906 года (черно-белый негатив-оригинал уч. № 2001).

Государственный архив Украины. Киев

Канцелярия Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. Ф. 442. Оп. 1:

Ед. хр. 1199. Дело об отъезде по делам службы в С.-Петербург Левашова, киевского военного губернатора.

Оп. 638:

Ед. хр. 1. Сведения о времени пребывания в должности киевского военного, подольского и волынского генерал-губернатора Левашова. 1832–1835 гг.

Опубликованные источники

1812 год. Воспоминания воинов русской армии. М., 1991.

1812–1814 гг. Сборник документов из собрания Государственного исторического музея. М., 1992.

Автобиография графа С.Р. Воронцова // Русский архив. 1876. Кн. 1.

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Тифлис, 1868. Т. 2.

Алфавитный список лиц свиты императора Николая I. СПб., Б. г.

Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001.

Аракчеев. Свидетельства современников. М., 2000.

Архив князя Воронцова. Кн. 35–40. Б. м. Б. г.

Архив села Михайловского. СПб., 1902. Т. II.

Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988.

Бахрушин А.Н. Воспоминания. М., 1994.

Бенуа А.Н. Мои воспоминания. М., 1993.

Бок (Столыпина) М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. М., 1992.

Великий Князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 1999.

Великий Князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Мемуары. М., 2001.

Венчание с Россией. Переписка великого князя Александра Николаевича с императором Николаем I. 1837 г. М., 1999.

Верещагин В.А. Памяти прошлого. СПб., 1914.

Вершин К.М. Благоуханность. Воспоминания парфюмера. М., 1996.

Вигель Ф.Ф. Записки. М., 1928. Т. 1–2.

Волконский С.Г. Записки. Иркутск, 1992.

Волконский С.М. Воспоминания: О декабристах. Разговоры. М., 1994.

Воспоминания А.К. Анненковой // Наша старина. 1915. Март.

Воспоминания Аполлинария Петровича Бутенева // Русский архив. 1881. Кн. III.

Воспоминания князя Александра Васильевича Мещерского. М., 1901.

Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951.

Воспоминания графа М.В. Толстого // Русский архив. 1881. Кн. III.

Воспоминания княжны Е. Мещерской. М., 2000.

Воспоминания князя Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. СПб., 1902. Кн. 5; СПб., 1903. Кн. 6.

Воспоминания М.П. Щербинина // Русский архив. 1876 (11).

Вяземский П.А. Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 8.

Вяземский П.А. Старая записная книжка. М., 2000.

Гиляровский В.А. Избранное: В 3 т. М., 1960. Т. 2.

Глушковский А.П. Воспоминания балетмейстера. М., 1940.

Голицын С.М. Записки уцелевшего. М., 1990.

Горсей Д. Записки о России. XVI — начало XVII в. М., 1990.

Государева свита с 1702 по 1902. СПб., 1902.

Дашкова Е.Р. Литературные сочинения. М., 1990.

Декабрист Н.И. Тургенев. Письма к брату С.И. Тургеневу. М.; Л., 1936.

Депеши князя Куракина во время его поездки в Париж в 1810 году к государственному канцлеру Н.П. Румянцеву // Русский архив. 1877 (11).

Державин Г.Р. Записки Державина. 1743–1812. М., 1859.

Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998.

Дневник Е.В. Налетовой // Старые годы. 1913. Апрель.

Дневник Императора Николая II. Берлин, 1923.

Дневник Императора Николая II 1890–1906 гг. М., 1991.

Домашний памятник Николая Гавриловича Левшина (1788–1804 гг.) // Русская старина. Т. VIII. 1873. Декабрь.

Достоевская А.Г. Воспоминания. М., 1987.

Друзья Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники. М., 1986. Т. I.

Душа армии. Русская военная эмиграция в морально-психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997.

Епанчин Н.А. На службе трех императоров. Воспоминания. М., 1996.

Жихарев С.П. Записки современника. Дневник студента. Л., 1989. Т. I.

Жихарев С.П. Записки современника. Дневник чиновника. Л., 1989. Т. II.

Журнал камер-курьерский 1766 года. Б. м. Б. г.

Журнал путешествия В.Н. Зиновьева по Германии, Италии, Франции и Англии в 1784–1888 годах // Русская старина. 1878.

Записки графа Александра Романовича Воронцова // Русский архив. 1883. Кн. I.

Записки графа Е.Ф. Комаровского. М., 1990.

Записки графа М.Д. Бутурлина // Русский архив. 1897. Кн. II.

Записки Екатерины Александровны Хвостовой, рожденной Сушковой. 1812–1841. СПб., 1871.

Записки князя Кирилла Николаевича Голицына. М., 1997.

Записки К.А. Титова // Русская старина. Т. I. 1870.

Записки князя Николая Сергеевича Голицына // Русская старина. 1881. Январь.

Записки Сергея Григорьевича Волконского. СПб., 1901.

Записки С.Н. Глинки. СПб., 1895.

Зилоти В.П. В доме Третьякова. М., 1998.

Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. Воспоминания. М., 2002.

Из записной книжки «Русского архива» // Русский архив. 1910. Кн. III.

Из записок барона (впоследствии графа) М.А. Корфа // Русская старина. 1899. Ноябрь.

Из писем А.Я Булгакова к его брату // Русский архив. 1902. Кн. I.

Исторические материалы об Императоре Александре и его Дворе графини Шуазель Гуффье, рожденной графини Фитценгауз, бывшей фрейлины при российском Дворе. М., 1912.

История жизни благородной женщины. М., 1996.

И.С. Тургенев в воспоминаниях современников. М., 1969. Т. 2.

Каменская М. Забытая книга. М., 1991.

Кн. М.С. Воронцов и Н.Н. Муравьев (Из служебных воспоминаний М.П. Щербинина) // Русская старина. 1874. Т. XI.

Князь Сергей Волконский. Воспоминания. М., 1994.

Князь Феликс Юсупов. Перед изгнанием. 1887–1919 гг. М., 1993.

Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996.

Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989.

Кшесинкая М. Воспоминания. Смоленск, 1998.

Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск, 1984.

Любимов Г.Г. Мои кадетские годы // Гувернер. 1998. № 1.

Маканина З.К. «Когда вся жизнь была иной» // Юность.

1998. № 3–4.

Маркиз де Кюстин. Записки о России. М., 1990.

Материалы о городах придворного ведомства. Город Петергоф. СПб., 1882.

Мемуары графа С.Д. Шереметева. М., 2001.

Мосолов А.А. При дворе последнего Императора. СПб., 1992.

Мурзакевич Н.Н. Автобиография // Русская старина. Т. LIII.

1887.

Налетова Е.В. Дневник // Старые годы. 1913. Апрель.

Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков.

Т. 1. М., 2000; Т. 2. М., 2002.

Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994.

Новер Ж.Ж. Письма о танце и балетах. Л.; М., 1965.

Общий архив Министерства Императорского Двора. СПб., 1888. Т. 1–2.

Одоевцева И.В. На берегах Сены. М., 1989.

Оленина А.А. Дневник. М., 1994.

Островский А.Г. Молодой Толстой. Воспоминания. Письма.

Дневники. М., 1999.

От первого лица: Сб. М., 1990.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991.

Плевицкая Н.В. Дежкин карагод. Мой путь с песней. М., 1993.

Полное собрание законов Российской империи:

Собр. 1. Т. 5; 6; 8; 10; 11; 12; 13; 15; 21; 22; 24; 25; 33.

Собр. 2. Т. 1; 2; 3; 4; 6; 7; 8; 9; 11; 12; 15; 26; 27; 29; 30.

Положение об управлении Императорским Зимним Его Императорского Величества дворцом. СПб, 1840.

Придворный календарь на 1851 г. СПб., 1851.

Путевые письма Н.М. Лонгинова. 1823, июнь — сентябрь // Русский архив. 1905. Кн. 3.

Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. М., 1989.

Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984.

Русский императорский дом. Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992.

Памяти императора Александра III. Издание С. Петровского. М., 1894.

Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989.

Россия в мемуарах. История жизни благородной женщины. М., 1996.

Русские мемуары. Избранные страницы. 1826–1856 гг. М., 1990.

Русский архив. 1871, 1881, 1886, 1902.

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. Ч. I. М., 1914. Ч. II. М., 1919.

Сборник императорского русского исторического общества. СПб, 1896. Т. 98.

Сборник узаконений, правил и распоряжений по кассе Министерства Императорского Двора. СПб., 1903.

Смирнова-Россет А.О. Воспоминания. Письма. М., 1990.

Соллогуб В.А. Повести. Воспоминания. Л., 1988.

Сомов К.А. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979.

Сухотина-Толстая Т.Л. Дневник. М., 1987.

Тайны царского двора (Из записок фрейлин). М., 1997.

Телешов Н.Д. Записки писателя. Саратов, 1987.

Толстая А.А. Записки фрейлины. М., 1996.

Толстой В.С. Князь Михаил Семенович Воронцов // Русский архив. 1877. № 11.

Тютчева А.Ф. При Дворе двух императоров. Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины Двора. М., 1990.

Филин М.Д. Люди императорской России. Из архивных разысканий. М., 2000.

Шаляпин Ф.И. Маска и Душа. М., 1990.

Шнейдер И.И. Записки старого москвича. М., 1970.

Шульгин В.В. Дни. 1920 г.: Записки. М., 1989.

Честерфилд. Письма к сыну. М., 1993.

Энгельгардт Л.Н. Записки. М., 1997.

Церемония бракосочетания В.К. Александра Александровича с В. княжной Мариею Федоровною. 1866. Музей книги. РГБ.

Церемониал бракосочетания Императора Николая II с Александрою Федоровной 14 ноября 1894 года. Музей книги. РГБ.

Литература

ХХ век: Эпоха. Человек. Вещь. М., 2001.

Аксельрод В.И., Буланкова Л.Г. Аничков дворец — легенды и были. СПб., 1996.

Алексеев М.П. Пушкин и библиотека Воронцова // Пушкин. Статьи и материалы. Одесса, 1926.

Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси. Новосибирск, 1991.

Андреевский И. О наместниках, воеводах и губернаторах. СПб., 1864.

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. М., 1986.

Анчавадзе Ю.Д., Волкова Н.Г. Старый Тбилиси. М., 1990.

Ауэрбах Л. Рассказы о вальсе. М., 1980.

Баггер Х. Реформы Петра Великого: обзор исследований. М., 1985.

Байбурин А.К., Топорков А.А. У истоков этикета. Л., 1990.

Байрон Д.Г. Паломничество Чайльд-Гарольда. М., 1973.

Бантыш-Каменский Д.М. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. М., 1991.

Баратынский Е.А. Разума великолепный пир. М., 1981.

Барбэ д’Оревильи. Дендизм и Джордж Брэммель. М., Б.г.

Барышникова Т.К. Азбука хореографии. СПб., 1996.

Басина М.Я. На берегах Невы. Л., 1969.

Бахрушин Ю.А. История русского балета. М., 1965.

Бегунова А.И. От кольчуги до мундира. М., 1993.

Белгороская Р.М., Ефимова Л.В. Русская вышивка и кружево. М., 1985.

Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». Л., 1928.

Бердяев Н.А. Философия неравенства. М., 1990.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1978.

Бессараб М.Я. Жуковский. М., 1975.

Бестужев-Марлинский А.А. Повести. М., 1986.

Библиотека для чтения. 1834. Т. 1, 3.

Блинов И. Губернаторы. Историко-юридический очерк. СПб., 1905.

Богаткова Л. Танцы. М., 1953.

Богданович М.И. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I по достоверным источникам. СПб., 1866. Т. I.

Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб., 1852.

Богданович М.И. Смотр при Вертю в августе 1815 года. Б. м. Б. г.

Богумил А.К. К истории управления Новороссии князем Г.А. Потемкиным. Екатеринослав, 1905.

Бодлер Ш. Цветы зла. М., 1970.

Болотина Н.Ю. Светлейший князь Г.Л. Потемкин-Таврический и культурная жизнь России конца XVIII в. // Е.Р. Дашкова и ее время. Исследования и материалы. М., 1999.

Борог О.В. Общедоступный бал как социально-психо логический феномен // Мир психологии. 1996. № 2.

Борунков А.Ф. Дипломатический протокол в России. М., 2001.

Боссан Ф. Людовик XIV, король-артист. М., 2002.

Боханов А.Н. Николай II. М., 1997.

Брикнер А.Г. Потемкин. СПб., 1891.

Брук Я.В. У истоков русского жанра. XVIII век. М., 1990.

Былое. 1995. № 4.

Быстренко В.И. История государственного управления и самоуправления в России. Новосибирск; М., 1997.

Васильев В.Н. Старинные фейерверки в России. Л., 1960.

Васильева Л. Кремлевские жены. М., 1993.

Васильева-Рождественская М.В. Историко-бытовой танец. М., 1963.

Васильчиков А.А. Семейство Разумовских. СПб., 1886. Т. 1.

Вересаев В.В. Спутники Пушкина. 392 портрета. М., 2001.

Версаль. М., 2002.

Вестник Европы. 1811.

Вестник моды. 1896. № 42.

Вечера. 1772.

Вилинбахов Г.В. Государственная геральдика России конца XVII — первой четверти XVIII века (к вопросу формирования идеологии абсолютизма в России). Автореф. дисс. … канд. истор. наук. Л., 1982.

Вилинбахов Г.В. Государственный герб России: 500 лет. СПб., 1997.

Во имя России. М., 2000.

Военная одежда русской армии. М., 1994.

Воейков С.В. Потемкин, князь Таврический. Киев; Харьков, 1899.

Военный сборник. Год восьмой. № 8. СПб., 1865.

Волшебный мир цветов. СПб., 1997.

Все об этикете. Ростов н/Д, 1995.

Всемирная иллюстрация. 1895. № 1358; Т. LI, 1894; Т. LIX, 1898.

Гавликовский Н.Л. Руководство для изучения танцев. СПб., 1899.

Ганулич А. Рыцари на карусели // Былое. 1995. № 4.

Гейнце Н.Э. Князь Тавриды. СПб., 1895.

Герб и флаг России (X — ХХ века) / Отв. ред. Г.В. Вилинбахов. М., 1997.

Герои 1812 года. М., 1987.

Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М., 1986.

Гессен В.М. Губернатор, как орган надзора. СПб., 1912.

Гете И.В. Стихотворения. Страдания юного Вертера. Эгмонт Фауст. М., 1973.

Глинка В.М. Русский военный костюм XVIII — начала ХХ века. Л., 1988.

Глинка Н.И. «…Строгий, стройный вид». М., 1995. № 4.

Гоголевское время. Оригинальные рисунки графа Я.П. де-Бальмен (1838–1839). М., 1909.

Гоголь Н.В. Избранные произведения: В 2 т. Киев, 1983.

Годунов В.И. История 3-го уланского Смоленского полка. Либава, 1908.

Голованова М.П. Знамя в системе официальных государственных символов Российской империи XIX века // Художественные памятники Московского Кремля (материалы и исследования). М., 2003.

Горабчева Л.М. Костюма ХХ века. От Поля Пуаре до Эммануэля Унгаро. М., 1996.

Гордин А.М., Гордин А.А. Путешествие в пушкинский Петербург. Л., 1983.

Государственная деятельность Г.А. Потмекина. Липецк, 1997.

Государственность России: Словарь-справочник. М., 1992.

Градовский А.Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторства в России // Русский вестник. 1869.

Гувернер. 1998. № 1.

Гумилев Н.С. Стихотворения и поэмы. М., 1989.

Гуревич П.С. Культурология. М., 1998.

Дворянское собрание. 1998. № 8.

Де-Колиньяр. Практический самоучитель бальных танцев для обоего пола. М., 1980.

Де-Рибас А. Старая Одесса. Одесса, 1991.

Донгоно-Коркмас М. Портреты Шамиля в Европе. Махачкале, 1990.

Дружинина Е.И. Южная Украина 1800–1825 годов. М., 1970.

Дружинина Е.И. Южная Украина в период кризиса феодализма 1825–1860 гг. М., 1981.

Друскин М.С. Очерки по истории танцовальной музыки. Л., 1936.

Душа армии. Российский военный сборник. М., 1997.

Ерицов А.Д. Патриарх всех армян Нерсен V и князь Михаил Семенович и княгиня Елисавета Ксаверьевна Воронцовы, частные переписки. Тифлис, 1898.

Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983.

Журнал для светских людей «Мода». 1851. Январь.

Забелин И.Е. Как жили в старину русские цари-государи. М., 1991.

Заболоцкий-Десятковский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. I.

Загоскин М.Н. Москва и москвича. М., 1988.

Залесский Н.А. «Одесса» выходит в море. Л., 1987.

Захарова О.Ю. Балы пушкинского времени. М., 1999.

Захарова О.Ю. Генералы своих судеб. М., 1998.

Захарова О.Ю. История русских балов. М., 1998.

Захарова О.Ю. Русские балы и конные карусели. М., 2000.

Захарова О.Ю. «Я князь, коль мой сияет дух…». Подольск, 1997.

Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1995.

Золотая нить России. М., 1993.

Золотницкий Н.Ф. Цветы в легендах и преданиях. СПб., 1913.

Золотой век Екатерины Великой. М., 1996.

Ивановский Н.П. Бальный танец XVI–XIX вв. М.; Л., 1948.

Игнатов Г. и др. Теория и история административно-политических элит России. Ростов н/Д, 1996.

Иконникова А. Царицы и царевны из дома Романовых. М., 1999.

Иллюстрированная энциклопедия моды. Прага, 1987.

Имеретинский И.К. Пажеская и офицерские потехи в былыя времена. СПб., 1893.

Императорские веера из Эрмитажа. Музей вееров. СПб., 1997.

Иностранцы о древнейшей Москве. Москва XV–XVIII веков. М., 1991.

Каган Ю.М. И.В. Цветаев. Жизнь. Деятельность. Личность. М., 1987.

Каминская Н.М. История костюма. М., 1986.

Кареев Н.И. История Западной Европы в новое время. Т. 1–7. СПб., 1892–1917.

Кареев Н.И. Историки французской революции: 3 т. Л., 1924–1925.

Карп П.М. Младшая муза. М., 1997.

Квасов О.К. Протокол и этикет: дипломатический, деловой, общегражданский. М., 2011.

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1992. Т. 1.

Ключевский В.О. Краткое пособие по русской истории. М., 1992.

Ключевский В.О. Соч.: В 8 т. М., 1958. Т. 4.

Ковалев К.П. «Глагол таинственный…»: Очерки о русской музыке XVIII века. М., 1988.

Ковалевская Н. История русского искусства XVIII века. М., 1940.

Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть. СПб., 2001.

Комиссаренко А.И., Фаизова И.В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии // Отечественная история. 2001. № 3.

Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России. Состав, численность, корпоративная организация. 1861–1904 гг. М., 1979.

Костюм серебряного века в России. 1890–1914 гг. СПб., 1993.

Кочубев О. О губернаторской власти. М., 1868.

Кошелек. 1774.

Кричевский Р.Л. Если вы руководитель. М., 1993.

Кудрина Ю.В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2001.

Культура и искусство России XIX века: Сб. статей. Л., 1985.

Куприн А.И. Колесо времени. М., 1986.

Куриев М.М. Герцог Веллингтон. М., 1995.

Курочкина И.Н. Современный этикет. Калуга, 1993.

Лашков Ф.Ф. Князь Г.А. Потемкин-Таврический, как деятель Крыма. Симферополь, 1890.

Левшин В.А. Жизнь генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического. СПб., 1811.

Левыкин А.К. Воинские церемонии и регалии русских царей. М., 1997.

Лермонтов М.Ю. Избранные сочинения. М., 1977.

Леттон Э.Д. Бульвер Пельгам, или Приключения джентльмена. СПб., 1859.

Лист Ф. Ф. Шопен. М., 1956.

Ловягин А.М. Григорий Александрович Потемкин. СПб., 1905.

Лопатин В.С. Потемкин и Суворов. М., 1992.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994.

Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Великосветские обеды. СПб., 1996.

Лядов П.Ф. История Российского протокола. М., 2004.

Магазин английских, французских и немецких новых мод и прочее. 1791.

Максин А. Изучение бальных танцев. М., 1839.

Марасинова Е.Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М., 1999.

Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж». 1815–1848 гг. М., 1998.

Мартынова М.В. Регалии царя Михаила Федоровича. М., Б. г.

Матвеев Н. Москва и жизнь в ней накануне нашествия 1812 г. М., 1912.

Материалы IV Голицынских чтений. Ч. I, Ч. III.

Мацулевич Ж. Летний сад и его скульптура. Л., 1936.

Милюков П.Н. Демократизм и вторая палата // Русское общество. 1905. № 7.

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. М., 1995. Т. 3.

Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1901.

Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1989.

Мир музея. 1998. № 6–7.

Мир русской усадьбы: Очерки. М., 1995.

Михневич В.Л. Русская женщина XVIII столетия. Киев, 1895.

Мода. 1851. Январь.

Модный свет. 1868. № 2.

Модный свет и Модный магазин. 1884. № 2.

Модзалевский Б.Л. Роман декабриста Каховского. М., 1991.

Модный курьер. 1906. № 1, 3, 4.

Модный магазин. СПб., 1862, 1866.

Молоховец Е. Подарок молодым хозяйкам. СПб., 1901.

Монархи Европы. Судьбы династий. М., 1997.

Моруа А. Жизнь Дизраэли. М., 1991.

Московские ведомости. 1811. № 51.

Муравьева И.А. Век модерна. СПб., 2001.

Муравьева О.С. Как воспитывали русского дворянина. М., 1995.

Мурзакевич Н.Н. Очерк заслуг, сделанных наукам светлейшим князем М.С. Воронцовым. Одесса, 1860.

Наша старина. 1915. Март.

Невежин В.А. Застолье Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлевские приемы 1930–1940-х гг. М., 2011.

Некоторые вопросы протокольной практики. М., 1997.

О каруселях // Вестник Европы. 1811. № 16.

Ободовская И., Дементьев М. Вокруг Пушкина. Неизвестные письма Н.Н. Пушкиной и ее сестер Е.Н. и А.Н. Гончаровых. М., 1999.

Одесский вестник. 1863. № 126.

Ознобишин Д.П. Селам, или Язык цветов. СПб., 1830.

Окунь С.Б. История СССР. 1796–1825. Л., 1947.

Павленко Н.И. Меншиков. Полудержавный властелин. М., 1999.

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1985.

Панкратов В.И. Культура общения офицера. М., 1993.

Памятники Отечества. 1992. № 25.

Памятницкий П.П. Сказание о Венчании на Царство Русских Царей и Императоров. М., 1896.

Пастуро Мишель. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого Стола. М., 2001.

Петр Великий — реформатор России. М., 2001.

Перлинг. Дмитрий Самозванец. Ростов н/Д, 1998.

Поликарпов В.С. История нравов в России. Восток или Запад? Ростов н/Д, 1995.

Полякова Л.П. Основы социального этикета. М., 1992.

Понеделков А.В. Политическая элита: генезис и проблемы ее становления в России. Ростов н/Д, 1995.

Попов В.И. Жизнь в Букингемском дворце. Елизавета II и королевская семья. М., 1993.

Поташев А.Ф. Служилый класс в истории России. Ростов н/Д, 1996.

Похлебкин В.В. Кушать подано! М., 1993.

Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. СПб., 1889.

Праздное время в пользу употребленное. 1759.

Придворная жизнь. 1613–1913 гг. СПб., 1913.

Протоиерей Г.С. Дебольский. Православная церковь в ее таинствах, богослужении, обрядах и требах. М., 1994.

Пушкин А.С. Сочинения: В 3 т. М., 1986.

Пыляев М.И. Как ели в старину // Памятники Отечества. 1992. № 25.

Пыляев М.И. Старая Москва. М., 1990.

Пыляев М.И. Старый Петербург. М., 1990.

Пятницкий П.П. Сказание о Венчании на царство русских Царей и Императоров. М., 1896.

Развлекательная культура России XVIII–XIX вв. СПб., 2000.

Регалии Российской империи. М., 1994.

Романов П.В. Застольная история государства Российского. СПб., 2000.

Романович-Словатинский А.В. Генерал-губернатор или губернатор. К оценке значения для судеб Юго-Западного края. Киев, 1889.

Российские самодержцы. 1801–1917. М., 1994.

Российский военный сборник. Вып. 17. М., 2000.

Российский историко-бытовой словарь. М., 1999.

Ростопчина Е.П. Талисман. М., 1987.

Русская культура XV–XVI веков. М., 1998.

Русская старина. 1887, 1899.

Русская старина. Карманная книжка для любителей отечественного на 1825 год. СПб., 1824.

Русские песни и романсы. М., 1989.

Русский придворный костюм от Петра I до Николая II Б. м. Б. г.

Русское застолье. Кулинарные рецепты от русских писателей. М., 2000.

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XI–XVII вв. М., 1998.

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XVIII–XIX вв. М., 1998.

Сахаров А.Н. Александр I. М., 1998.

Семенов Г.М. О себе: воспоминания, мысли и выводы. М., 1993.

Семеновский М.И. Елизавета Петровна. Исторический очерк (Библиотека Музея-усадьбы Кусково). Б. м. Б. г.

Скальковский А.А. Записки о торговых и промышленных силах Одессы. СПб., 1865.

Скальковский А.А. Статистическое введение в статистическое описание Бессарабской области. СПб., 1846.

Скальковский А.А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. I. Одесса, 1850.

Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890.

Скальковский К.А. Внешняя политика России и положение иностранных держав. СПб., 1897.

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987.

Смесь. 1769.

Соболева Н.А., Артамонов В.А. Символы России. М., 1993.

Современник. Т. 38. 1853.

Соллогуб В.А. Повести. Воспоминания. Л., 1988.

Соловьев Э.Я. Современный этикет. Деловой протокол. М., 2000.

Сообщения Государственного Эрмитажа. Л., 1940–1959.

Т. II, IV, VI, X–XV.

Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992.

Сочинения В.Л. Пушкина. СПб., 1893.

Сочинения Екатерины II. М., 1990.

Стась А.К. Российская историческая мозаика. Чины, титулы и звания Российской империи. М., 1992.

Столетье безумно и мудро. Век XVIII. М., 1986.

Сукиасян М.А. Власть и управление в России. М., 1996.

Танцовальный словарь, содержащий в себе историю, правила и основания танцовального искусства, с критическими размышлениями и любопытными анекдотами, относящимися к древним и новым танцам: Пер. с фр. М., 1790.

Танцы. История и развитие. СПб., 1903.

Тарабукин Н.М. Очерки по истории костюма. М., 1994.

Трескин Н.А. Светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический. М., 1879.

Триста лет царствования дома Романовых. Б. м. Б. г.

Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1987.

Трудолюбивый муравей. 1771.

Трутень. 1769.

Трутовский В.К. К вопросу о русских национальных цветах и о типе государственного знамени России. М., 1911.

Уортман Р. Сценарии власти, миф и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. 1.

Фаизова И.В. Манифест вольности и служба дворянства в XVIII столетии. М., 1999.

Фурман П.Р. Потемкин Г.А. СПб., 1898.

Хороший тон. Сборник правил и советов на все случаи жизни. СПб., 1885.

Чеканова О.А. Огюст Монферран. СПб., 1994.

Черная Л.А. Русская культура переходного периода от средневековья к новому времени.

Философско-антропологический анализ русской культуры XVII — первой трети XVIII века. М., 1999.

Чехов А.П. Избранные произведения: В 3 т. М., 1950.

Чичагова М.К. Шамиль на Кавказе и в России. М., 1999.

Шарков Ф.И. Пособие по управлению без слов. Чебоксары, 1998.

Шахмагонов Н.Ф. Генерал-фельдмаршал Потемкин. М., 1998.

Шахмагонов Н.Ф. Екатерина и русский Крым. М., 1999.

Шахмагонов Н.Ф. Храни Господь Потемкина. М., 1991.

Шевченко В.Н. Повседневная жизнь Кремля при Президентах. М., 2005.

Шелковникова Е.Д. Дуэль — лекарство от любви. М., 2001.

Шепелев Л.Е. Титулы, мундиры, ордена. Л., 1991.

Шепелев Л.Е. Чиновный мир России XVIII — начала XX в. СПб., 1999.

Шкляж И.М. Сокровища семьи Воронцовых. Одесса, 1992.

Шубинский С.Н. Исторические очерки и рассказы. М., 1995.

Юзефович Л.А. «Как в посольских обычаях ведется…» М., 1988.

Примечания

1

Волков С. Российское офицерство как служилое сословие // Российский военный сборник. Вып. 17. М., 2000. С. 518.

2

См.: Карелин А.П. Введение // Российские самодержцы, 1801–1917 гг. М., 1994. С. 7; Лядов П.Ф. История Российского протокола. М., 2004; Борунков А.Ф. Дипломатический протокол в России. М., 2005.

3

См.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета. Л., 1990; Всё об этикете. Ростов н/Д, 1995; Курочкина И.Н. Современный этикет: Методическое пособие для преподавателей. Калуга, 1993 и др.

4

См.: Каминская Н.М. История костюма. М., 1986; Иллюстрированная энциклопедия моды. Прага, 1987; Русский придворный костюм от Петра I до Николая II. М., 1999; Тарабукин Н.М. Очерки по истории костюма. М., 1994; Горбачева Л.М. Костюмы XX века: От Поля Пуаре до Эммануэля Унгаро. М., 1996 и др.

5

См.: Барышникова Т. Азбука хореографии. СПб., 1996; Галвиковский Н.Л. Руководство для изучения танцев. СПб., 1899; Друскан М.С. Очерки по истории танцевальной музыки. Л., 1936; Ивановский Н.П. Бальный танец XVI–XIX вв. М.-Л., 1948; Де-Колиньяр. Практический самоучитель бальных танцев для обоего пола. М., 1890; Максин А. Изучение бальных танцев. С рисунками и нотами для фортепиано. М., 1839; Петровский Л. Правила для благородных общественных танцев. Харьков, 1825; Стуколкин Л. Опытный распорядитель и преподаватель бальных танцев. Общее руководство к изучению всех общественных танцев и руководство для распорядителей на балах и семейных встречах. СПб., 1885; Худеков С.Н. История танцев всех времен и народов. Ч. I–IV. СПб., 1913–1917; Целлариус. Руководство к изучению новейших бальных танцев. СПб., 1848. Цорн А.Я. Грамматика танцевального искусства и хореографии. Одесса, 1890 и др.

6

Пыляев М.И. Старая Москва. М., 1990.

7

Шубинский С.Н. Исторические очерки и рассказы. М., 1995.

8

Де-Рибас А.М. Старая Одесса. Исторические очерки и воспоминания. Одесса, 1990.

9

См.: Понеделков А.В. Политическая элита: генезис и проблемы ее становления в России. Ростов н/Д, 1995. С. 72.

10

Там же. С. 83.

11

Среди трудов К.А. Скальковского следует отметить: «Наши государственные и общественные деятели» (1891), «Современная Россия» (1889), «Внешняя политика России и положение иностранных держав» (1897).

12

Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 5–6.

13

Наиболее значимые труды Н.И Кареева «История Западной Европы и новое время» (Т. 1–7, 1892–1917), «История французской революции» (3 т., 1924–1925).

14

Цит. по: Понеделков А.В. Указ. соч. С. 91.

15

Бердяев Н.А. Философия неравенства. М., 1990. С. 128.

16

Бердяев Н.А. Философия неравенства. С. 132.

17

Там же. С. 140.

18

Сорокин П.А. Человек. Цивилизция. Общество. М., 1992. С. 290.

19

Там же. С. 291.

20

Там же.

21

Милюков П.Н. Демократизм и вторая палата // Русское общество. 1905. № 7. С. 208.

22

Градовский А.Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторства в России // Русский вестник. 1869.

23

Романович-Словатинский А.В. Генерал-губернатор или губернатор. К оценке значения их для судеб Юго-Западного края. Киев, 1889.

24

Мурзакевич Н.Н. Очерк заслуг, сделанных наукам светлейшим князем М.С. Воронцовым. Одесса, 1860.

25

Скальковский А.А. Статистическое введение в статистическое описание Бессарабской области. СПб., 1846; Он же. Записки о торговых и промышленных силах Одессы. СПб., 1865 и другие работы.

26

Жизнь князя Григория Александровича Потемкина-Таврического, взятая из иностранных и отечественных источников. Кн. 1–3. М., 1808; Левшин В.А. Жизнь генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического. СПб., 1811; Богданович М.И. Походы Румянцева, Потемкина и Суворова в Турции. СПб., 1852; Трескин Н.А. Светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический. М., 1879; Лашков Ф.Ф. Князь Г.А. Потемкин-Таврический, как деятель Крыма. Симферополь, 1890; Брикнер А.Г. Потемкин. СПб., 1891; Гейнце Н.Э. Князь Тавриды. СПб., 1895; Фурман П.Р. Потемкин Г.А. СПб., 1898; Воейков С.В. Потемкин, князь Таврический. Киев — Харьков. 1899; Ловягин А.М. Григорий Александрович Потемкин. СПб., 1905; Богумил А.Г. К истории управления Новороссии князем Г.А. Потемкиным. Екатеринослав, 1905; Лопатин В.С. Потемкин и Суворов. М., 1992; Шахмагонов Н.Ф. Храни Господь Потемкина. М., 1991; Он же. Генерал-фельдмаршал Потемкин. М., 1998; Он же. Екатерина и русский Крым. М., 1999 и др.; Болотина Н.Ю. Светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический и культурная жизнь России конца XVIII в. // Е.Р. Дашкова и ее время. Исследования и материалы. М., 1999 и др.

27

Андреевский И. О наместниках, воеводах и губернаторах. СПб., 1864 г.; Кочубей О. О губернаторской власти. М., 1868; Министерство внутренних дел. Исторический очерк. СПб., 1901; Блинов И. Губернаторы. Историко-юридический очерк. СПб., 1905; Гессен В.М. Губернатор, как орган надзора. СПб., 1912.

28

Дружинина Е.И. Южная Украина 1800–1825 гг. М., 1970; Она же. Южная Украина в период кризиса феодализма 1825–1860 гг. М., 1981; Залесский Н.А. «Одесса» выходит в море. Л., 1987; Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1995; Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1989; Шкляж И.М. Сокровища семьи Воронцовых. Одесса, 1992.

29

Поликарпов В.С. История нравов в России. Восток или Запад? Ростов н/Д, 1995; Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М., 1987; Шепелев Л.Е. Титулы, мундиры, ордена. Л., 1991; Сукиасян М.А. Власть и управление в России. М., 1996; Баггер Х. Реформы Петра Великого: обзор исследований. М., 1985; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983; Игнатов В.Г. и др. Теория и история административно-политических элит России. Ростов н/Д, 1996; Поташев А.Ф. Служилый класс в истории России. Ростов н/Д, 1996; Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России 1861–1904. М., 1971; Быстренко В.И. История государственного управления и самоуправления в России. Новосибирск — Москва, 1997; Фаизова И.В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М., 1999.

30

См.: Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1985; Он же. Меншиков. Полудержавный властелин. М., 1999; Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. М., 1986; Марасинова Е.И. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М., 1999; Шепелев Л.Е. Чиновный мир России XVIII — начала XX в. СПб., 1999.

31

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994.

32

См.: Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 100.

33

См.: Elias E. La Société de la Cour. Paris, 1985.

34

Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж» 1815–1848 гг. М., 1998.

35

Труднопереводимое понятие, означающее формы, в которых протекает в ту или иную эпоху жизнь в обществе. См.: Agulhon M. Le cerele la France bourgeoise, 1810–1848. Etude d’une mutation de sociabilité. Paris, 1988. P. 7–14.

36

Histoire de la vie privée. Т. 4. De la Révolution a la Grande Guerre. Paris, 1987. P. 193–261.

37

История развития бального церемониала в России (XVIII — начало XX в.) рассматривается автором в следующих монографиях: «Русский бал XVIII — начала XX века. Танцы, костюмы, символика» (М., 2011); «Бальная эпоха первой половины XIX века. Героям 1812 года посвящается» (М., 2012); «Балы России второй половины XIX — начала XX века» (СПб., 2012).

38

Журнал опубликован Общим архивом Министерства императорского двора в 1853–1917 гг., имеет 1-е и 2-е (стереотип) издания. К изданиям 1695–1774 гг. издан Алфавитный указатель (СПб., 1910).

39

См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. 4; Т. 5; Т. 11; Т. 13; Т. 21; Т. 22; Т. 25; Т. 33 (далее ПСЗ-1); Собрание второе. Т. 1; Т. 9; Т. 27; Т. 29 (далее ПСЗ-2) и другие.

40

Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989.

41

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. Ч. I. М., 1914; Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. Ч. II. М., 1919.

42

См.: История жизни благородной женщины. М., 1999.

43

От первого лица. М., 1990.

44

Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996.

45

Гоголевское время. Оригинальные рисунки графа Я.П. де-Бальмен (1838–1839). М., 1909. С. 5 (далее — Гоголевское время…).

46

Там же. С. 6.

47

Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные внуком Д. Благово. Л., 1989; Исторические мемуары об императоре Александре и его Дворе, графини Шаузель Гуффье, рожденной графини Фитценгауз, бывшей фрейлины при российском Дворе. М., 1912; Жихарев С.П. Записки современника. Дневник студента. Л., 1989; Глушковский А.П. Воспоминания балетмейстера. М., 1940; Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998; Волконский С.М. Воспоминания: О декабристах. Разговоры. М., 1924; Записки Екатерины Александровны Хвостовой, рожденной Сушковой. 1812–1841. СПб., 1871; Каменская М.Ф. Забытая книга. М., 1991; Оленина А.А. Дневник. М., 1994; Смирнова-Россет А.О. Воспоминания. Письма. М., 1990; Тютчева А.Ф. При Дворе двух императоров. Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины Двора. М., 1990; Толстая А.А. Записки фрейлины. М., 1996; Соллогуб В.А. Повести. Воспоминания. Л., 1988; Веригин К.М. Благоуханность. Воспоминания парфюмера. М., 1996; Мосолов А.А. При дворе последнего Императора. СПб., 1992; Великий князь Гавриил Константинович в мраморном дворце. Мемуары. М., 2001; Мемуары графа С.Д. Шереметева. М., 2001.

48

Венчание с Россией. М., 1999.

49

Архив князя Воронцова. Кн. 1–40. М., 1870–1895.

50

Цит. по: Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1995. С. 883.

51

Из писем А.Я. Булгакова к его брату // Русский архив. 1903. Кн. I. Брат А.Я. Булгакова К.Я. Булгаков был петербургским почт-директором.

52

ГАРФ. Ф. 678. Оп. 1. Д. 11. Л. 23; Ф. 568. Оп. 1. Д. 7. Л. 60; Ф. 642. Д. 581. Л. 62; Ф. 553. Оп. 1. Ед. хр. 61; Ф. 678. Оп. 1. Д. 910. Л. 18–18 об.

53

Там же. Ф. 678. Оп. 1. Д. 910. Л. 16.

54

Там же. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1624. Л. 86 об., 87, 87 об., 88.

55

Там же. Ф. 678. Оп. 1. Д. 127; Ф. 677. Оп. 1. Д. 163; Ф. 601. Оп. 1. Д. 2023.

56

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. Т. 3. М., 1995. С. 158.

57

См.: Все об этикете. Ростов н/Д, 1995. С. 129.

58

Там же. С. 130.

59

Байбурин А.К., Топорков А.Л. Указ. соч. С. 7.

60

См.: Все об этикете. С. 190.

61

Там же.

62

Там же. С. 130.

63

Все об этикете. С. 178.

64

См.: Кричевский Р.Л. Если вы руководитель. М., 1993. С. 96.

65

Там же.

66

Гоголевское время… С. 5.

67

Там же.

68

См.: Все об этикете. С. 181–182.

69

См.: Все об этикете. С. 184.

70

Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. СПб., 1889. С. 17.

71

Там же. С. 19.

72

Цит. по: Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. С. 16.

73

Цит. по: Попов В.И. Жизнь в Букингемском дворце. Елизавета II и королевская семья. М., 1993. С. 27.

74

Там же. С. 27.

75

Цит по: Попов В.И. Указ. соч. С. 33.

76

Там же. С. 56.

77

Ключевский В. Краткое пособие по русской истории. М., 1992. С. 94.

78

Ключевский В.О. Соч.: В 8 т. Т. 4. М., 1958. С. 75.

79

См.: Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XI–XVII вв. М., 1998. С. 370–371.

80

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XI–XVII вв. С. 369.

81

См.: Соболева Н.А., Артамонов В.А. Символы России. М., 1993. С. 36–39.

82

Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси. Новосибирск, 1991. С. 188–189.

83

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры. XVIII–XIX вв. М., 1998. С. 242 (далее — Хрестоматия).

84

ПСЗ-1. Т. 6. № 3850.

85

Хрестоматия. С. 244–245.

86

Там же. С. 246.

87

ПСЗ-2. Т. 32. № 31720; Ср.: Соболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. соч. С. 59–60.

88

Лукомский В.К., Типольт Н.А. Русская геральдика. Руководство к составлению гербов. Петроград, 1915. С. 22.

89

Трутовский В.К. К вопросу о русских национальных цветах и о типе государственного знамени России. М., 1911. С. 7.

90

Там же.

91

Гербы рода Романовых и всех членов императорской фамилии, установленные по степеням их происхождения от Особы Императора, были Высочайше утверждены в 1856 г. Рисунки воспроизведены в ПСЗ. Т. 32. № 31720 (1857 г.).

92

ПСЗ-1. Т. 24. № 17906.

93

См.: Стас А.К. Российская историческая мозаика. Чины, титулы и звания Российской империи. М., 1992. С. 5–6.

94

Там же. С. 6.

95

Там же. С. 6–7.

96

Стас А.К. Указ. соч. С. 26.

97

Хрестоматия. С. 291.

98

См.: Стас А.К. Указ. соч. С. 26.

99

ПСЗ-1. Т. 24. № 17700.

100

ПСЗ-1. Т. 16. (С 28 июня 1762 г. по 1765 г.) № 11644. С. 53.

101

Хрестоматия. С. 292.

102

Андреевский Э.С. Записка о князе М.С. Воронцове // Архив князя Воронцова. Кн. 40. С. 516.

103

Стас А.К. Указ. соч. С. 27.

104

Там же.

105

См.: Статс-дамы и фрейлины русского двора в XVIII столетии. Биографические списки П.Ф. Карабанова // Русская старина, ежемесячное историческое издание. 1870. Т. II. СПб., 1870. С. 473, 489, 496.

106

Там же. С. 493–495.

107

Хрестоматия. С. 293.

108

Смирнова-Россет А.О. Указ. соч. С. 96.

109

Там же. С. 112.

110

ПСЗ-2. Т. 26. № 25810.

111

См.: Мосолов А.А. Указ. соч. С. 187–188.

112

ПСЗ-1. Т. 24. № 17906

113

Там же.

114

См.: Российский историко-бытовой словарь. Авт. — сост. Л.В. Беловинский. М., 1999. С. 464.

115

См.: Российский историко-бытовой словарь. С. 464–465.

116

Там же.

117

См.: Государственность России: Словарь-справочник. Кн. 1. М., 1996. С. 200.

118

ПСЗ-2. Т. 1. № 541; см. также: Свод законов Российской империи. Изд. 1857 г. Т. 1. Кн. 4. Раздел XI. Гл. 4, 5.

119

См.: Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. Изд. 4. М., 1997. С. 113.

120

См.: Государственность России: Словарь-справочник. Кн. 1. С. 142–145.

121

См.: Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 1999. С. 152.

122

Там же. С. 153.

123

Там же. С. 154.

124

См.: Великий князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 155–156.

125

Великий князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 159.

126

См.: Хрестоматия. С. 278.

127

См.: Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра. М., 1986. С. 21.

128

Там же. С. 21–22.

129

Там же. С. 184.

130

Хрестоматия. С. 280–281.

131

Гоф-фурьер заведовал придворной прислугой. Через 10 лет службы получал чин 9-го класса Табели о рангах.

132

Камер-фрау — придворная служительница из замужних женщин; горничная при императрице или великой княгине.

133

Камер-юнгфера — придворная служительница из девиц или незамужних женщин.

134

Скороходы — низшие придворные служители для доставки приглашений и сопровождавшие членов российского императорского дома в церемониях.

135

ПСЗ-2. Т. 1. № 541. С. 897.

136

Там же. № 542.

137

ПСЗ-2. Т. 1. № 542.

138

ПСЗ-3. Т. 13. № 9490.

139

ПСЗ-3. Т. 4. № 2305.

140

См.: Государственность России: Словарь-справочник. Кн. 1. С. 81–83; Кн. 2. С. 107–109; С. 108–199.

141

См.: Государева свита с 1702 по 1902 г. СПб., 1902; Алфавитный список лиц свиты императора Николая I. СПб., Б. г.

142

ПСЗ-2. Т. 36. № 3604; № 37026.

143

См.: Российский историко-бытовой словарь. М., 1999. С. 429.

144

ПСЗ-2. Т. 31. Отд. 1. № 31149.

145

См.: Биографический очерк генерал-фельдмаршала св. кн. П.М. Волконского. СПб., 1914.

146

Цит. по: Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Великосветские обеды. СПб., 1996. С. 45.

147

Епанчин Н.А. На службе трех императоров. М., 1996. С. 165.

148

См.: Исмаил-Заде Д.И. И.И. Воронцов-Дашков // Исторические силуэты. М., 1991.

149

См.: Мосолов А.А. Указ. соч. С. 153.

150

Там же. С. 153.

151

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 161.

152

Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 219.

153

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 219.

154

См.: Алфавитный список лиц свиты Императора Николая I. Б. м. Б. г.

155

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 169.

156

Ключевский В.О. Соч.: В 8 т. Т. 4. М., 1958. С. 357.

157

Шепелев Л.Е. Чиновный мир России, XVIII — начало ХХ в. СПб., 1999. С. 395.

158

Бантыш-Каменский Д.Н. Биография российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Ч. I. М., 1991. С. 76.

159

Романович-Словатинский А.В. Указ. соч. С. 6.

160

ПСЗ-1. Т. 20. № 14392. С. 236.

161

Там же.

162

См.: Шляпникова Е.А. Государственная деятельность Г.А. Потемкина. Липецк, 1997. С. 28–65.

163

ПСЗ-1. Т. 21. С. 1000.

164

Градовский А.Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторств в России // Собр. соч. А.Д. Градовского. Т. 1. СПб., 1899.

165

ПСЗ-1. Т. 23. № 17634; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений… С. 164.

166

ПСЗ-1. Т. 25. № 18439, 18562.

167

ПСЗ-2. Т. 1. № 154.

168

См.: Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. СПб., 1902. С. 103.

169

См.: Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 1. С. 96.

170

Там же. С. 97.

171

Центральный Государственный исторический архив Украины. Ф. 442. Оп. 72. Д. 444.

172

ГАРФ. Ф. 973. Оп. 1. Д. 83.

173

См.: Градовский А.Д. Указ. соч. С. 325.

174

К 1912 г. на территории Российской империи существовали следующие генерал-губернаторства: Московское, Киевское, Подольское, Волынское, Виленское, Ковенское, Гродненское, Варшавское, Великое княжество Финляндское, Наместничество его императорского величества на Кавказе, Иркутское, Туркестанское, Степное, Приамурское.

175

Архив князя Воронцова. Кн. 40. С. 499.

176

Воспоминания М.П. Щербинина // Русский архив. 1876. (II). С. 300.

177

Там же.

178

Мурзакевич Н.Н. Автобиография // Русская старина. 1887. Т. LIII. С. 170.

179

Воспоминания М.П. Щербинина // Русский архив. 1876. № 11. С. 307.

180

Скальковский А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Ч. I. Одесса, 1850. С. 326.

181

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 507.

182

Там же. С. 670.

183

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 513–514.

184

Воспоминания князя Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 6. 1903. С. 168–169.

185

Чичагова М.Н. Шамиль на Кавказе и в России М., 1999. С. 33.

186

Акты, собранные Кавказскою археграфическою комиссией. Т. Х. С. 826.

187

Акты, собранные Кавказскою археграфическою комиссией. Т. Х. С. 827.

188

Воспоминания князя Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 5. 1902. С. 139.

189

Воспоминания князя Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 5. С. 143–144.

190

Там же. Кн. 6. 1903. С. 182.

191

Воспоминания князя Дондукова-Корсакова // Старина и новизна. Кн. 6. С. 184.

192

Кн. Воронцов М.С. и Муравьев Н.Н. (Из служебных воспоминаний М.П. Щербинина) // Русская старина. Т. XI. 1874. С. 100.

193

Там же. С. 103.

194

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 514.

195

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 515.

196

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 514.

197

Цит. по: Коломиец А. Александр Барятинский // Родина. 1994. № 3–4. С. 47.

198

Шевяков Т. Гвардейцы с Кавказа // Родина. 1994. № 3–4. С. 49.

199

Там же. С. 49–52.

200

Там же. С. 52.

201

Цит. по: Чичагова М.И. Шамиль на Кавказе и в России. С. 3.

202

Там же. С. 42.

203

Там же. С. 42–43.

204

Чичагова М.И. Шамиль на Кавказе и в России. С. 43.

205

Там же. С. 46.

206

См.: Доногоно-Коркмас М. Портреты Шамиля в Европе. Махачкала, 1990.

207

Цит. по: Исмаил-Заде Д.И. Наместник Его Императорского Величества на Кавказе граф И.И. Воронцов-Дашков // Воронцовы — два века в истории России. СПб., 1993. С. 34.

208

Все об этикете. С. 193.

209

Щербинин М.П. Биография М.С. Воронцова. СПб., 1858. С. 5–6.

210

Андреевский Э.С. Записки о князе М.С. Воронцове // Архив князя Воронцова. Кн. 40. С. 518.

211

Записки Манштейна // Русская старина. 1875. С. 245; Князь Щербатов о повреждении нравов // Русская старина. 1870. Т. 2. С. 48.

212

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. М., 1986. С. 193.

213

Автобиография графа Семена Романовича Воронцова // Русский архив. 1876. Кн. I. С. 51.

214

Журнал путешествия В.Н. Зиновьева по Германии, Италии, Франции, Англии в 1784–1788 гг. // Русская старина. 1878. Октябрь. С. 228.

215

Куриев М.М. Герцог Веллингтон. М., 1995. С. 12.

216

Архив князя Воронцова. Кн. 10. С. 84. (Здесь и далее — пер. с фр. автора.)

217

Архив князя Воронцова. Кн. 10. С. 85.

218

Альбом графа М.С. Воронцова. Музей ИРЛИ. К. 94260.

219

Цит. по: Сахаров А.Н. Александр I // Российские самодержцы 1801–1917 гг. М., 1994. С. 30.

220

Там же. С. 31.

221

Там же. С. 31–32.

222

Сахаров А.Н. Указ. соч. С 32.

223

Там же. С. 33.

224

См.: Захарова Л.Г. Александр II // Российские самодержцы 1801–1917 гг. М., 1994. С. 165.

225

Захарова Л.Г. Указ. соч. С. 170–171.

226

Цит. по: Муравьева О.С. Как воспитывали русского дворянина. М., 1995. С. 37.

227

Великий князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 20.

228

Великий князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 23.

229

Великий князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 25.

230

Там же. С. 22.

231

Цит. по: Аксельрод В.И., Буланкова Л.П. Аничков дворец. Легенды и были. СПб., 1996. С. 86.

232

Аксельрод В.И., Буланкова Л.П. Аничков дворец. Легенды и были. СПб., 1996. С. 82.

233

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 72.

234

Цит. по: Островский А.Г. Молодой Толстой. Воспоминания. Письма. Дневники. М., 1999. С. 201.

235

Бок (Столыпина) М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. М., 1992. С. 34–35.

236

Любимов Г.Г. Мои кадетские годы // Репетитор. 1998. № 1. Январь. С. 70.

237

Михневич В. Русская женщина XVIII столетия. Киев, 1895. С. 108.

238

Там же. С. 112.

239

Михневич В. Указ. соч. С. 118.

240

Манакина З. «Когда вся жизнь была иной…» // Юность. 1998. № 4. С. 88.

241

Там же. С. 89.

242

Харкевич Е. Воспоминания о Смольном институте // Гувернер. 1998. № 1. С. 62.

243

Иванова Л.В. Домашняя школа Самариных // Мир русской усадьбы. М., 1995. С. 26.

244

Бок (Столыпина) М.П. Указ. соч. С. 31–32.

245

Там же. С. 71.

246

Трубецкой С.Е. Минувшее // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996. С. 146.

247

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 572.

248

Трубецкой Е.Н. Из прошлого // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1997. С. 12.

249

Андреевский Э.С. Указ. соч. Кн. 40. С. 527.

250

Трубецкой Е.Н. Из прошлого // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996. С. 23.

251

См.: Пятницкий П.П. Сказание о Венчании на царство русских Царей и Императоров. М., 1896. С. 5 (далее — Сказание о Венчании на царство…).

252

См.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. Указ. соч. С. 73–74.

253

Мареева О.В. Культурно-историческая эволюция формы и символики парадных головных уборов русских государей XII–XVII вв.: Автореферат дис. … канд. культурологии. М., 1999. С. 18.

254

См. там же.

255

Протоиерей Г.С. Дебольский. Православная церковь в ее таинствах, богослужении, обрядах и требах. М., 1994. С. 316.

256

Байбурин А.К., Топорков А.Л. Указ. соч. С. 72–73.

257

Горсей Д. Записки о России. XVI — начало XVII в. М., 1990. С. 146.

258

Протоиерей Г.С. Дебольский. Указ. соч. С. 316–317.

259

Горсей Д. Указ. соч. С. 146.

260

Регалии Российской империи. М., 1994. С. 41.

261

Сказание о Венчании на царство… С. 13–14.

262

Сказание о Венчании на царство… С. 14.

263

Мартынова М.В. Регалии царя Михаила Федоровича. М., 2004. С. 7.

264

Ключевский В.О. Собр. соч. Т. III. М., 1937. С. 71.

265

Там же. С. 53–54.

266

«Чертожное место» или «чертог» — возвышение посреди Успенского собора, от которого вели к алтарю двенадцать ступеней.

267

Сказание о Венчании на царство… С. 18–19.

268

Мареева О.В. Указ. соч. С. 26.

269

См.: Мартынова М. Регалии царя Михаила Федоровича // Мир музея. 1998. № 6–7. С. 36.

270

Голованова М.П. К истории формирования комплекса регалий и утверждения государственной символики Российской империи // Петр Великий — реформатор России. М., 2001. С. 135.

271

Там же.

272

См.: Мартынова М.В. Регалии царя Алексея Михайловича. М., 2004. С. 38.

Значение термина «бармы» точно неизвестно. Некоторые исследователи связывают его происхождение с греческим словом, означающим щит, другие с персидским — ограждение, защита.

273

Голованова М.П. Знамя в системе официальных государственных символов Российской империи XIX века // Художественные памятники Московского Кремля (материалы исследования). М., 2003. С. 141.

274

Регалии Российской империи. С. 133–137.

275

Триста лет царствования дома Романовых. Б. м. Б. г. С. 113.

276

Регалии Российской империи. С. 156.

277

Триста лет царствования дома Романовых. С. 120.

278

Сахаров Л.И. Александр I. М., 1998. С. 119.

279

Триста лет царствования дома Романовых. С. 132.

280

Царь навеки (навсегда) (лат.).

281

Цит. по: Сказание о Венчании на царство… С. 62.

282

Сказание о Венчании на царство… С. 69.

283

Регалии Российской империи. С. 137.

284

Князь Сергей Волконский. Воспоминания. М., 1994. С. 96.

285

Триста лет царствования дома Романовых. С. 159.

286

Триста лет царствования дома Романовых. С. 159.

287

Там же. С. 158.

288

Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998. С. 254.

289

Великий Князь Александр Михайлович. Указ. соч. С. 168.

290

Боханов А.Н. Николай II. М., 1997. С. 181–182.

291

Борунков А.Ф. Указ. соч. С. 9.

292

Некоторые вопросы протокольной практики. М., 1997. С. 4.

293

Книга о великом и могущественном Царе России и Князе Московском, о принадлежащих ему владениях, о государственном строе и о товарах его страны, написанная Ричардом Ченслором // Иностранцы о древнейшей Москве. Москва XV–XVII веков. М., 1991. С. 29.

294

Там же.

295

Донесение нидерландских послов Альберта Кунратса Бурха и Иоганна фон Фелтдриля о их посольстве в Россию в 1630 и 1631 годах // Иностранцы о древнейшей Москве. Москва XV–XVII веков. С. 311 (далее — Донесение нидерландских послов…).

296

Там же.

297

Там же. С. 312.

298

Донесение нидерландских послов… С. 312.

299

ПСЗ-1. Т. 12. № 8908.

300

ПСЗ-1. Т. 12. № 8908. С. 62.

301

ПСЗ-1. Т. 12. № 8908. С. 64.

302

Там же. С. 65.

303

Там же. С. 66.

304

ПСЗ-2. Т. 2. № 802. В этом же указе отдельно разработан церемониал приема при дворе посольских супруг, чрезвычайных посланников, полномочных министров и их супруг.

305

Там же. Т. 33. № 33666. С. 295.

306

См. там же. № 33978.

307

Тайны Царского Двора (из записок фрейлин). М., 1997. С. 205.

308

См.: Боханов А.Н. Романовы. М., 2000. С. 66.

309

См.: Церемониал бракосочетания В.К. Александра Александровича с В. Кнж. Мариею Федоровною. 1866. Музей книги. РГБ.

310

См.: Памяти Императора Александра III. Издание С. Петровского. М., 1894.

311

Дневник Императора Николая II. Берлин, 1923. С. 94.

312

См.: Церемониал бракосочетания Императора Николая II с Александрою Федоровною 14 ноября 1894 года. Музей книги. РГБ.

313

Дворянское собрание. 1997. № 7. С. 37.

314

Хрестоматия… С. 315.

315

Кто эта девица? (фр.)

316

Тайны царского Двора (из записок фрейлин). М., 1997. С. 312.

317

Тайны царского Двора (из записок фрейлин). М., 1997. С. 206–207.

318

Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С. 589.

319

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 131.

320

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 190.

321

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 182.

322

Левыкин А.К. Воинские церемонии и регалии русских царей. М., 1997. С. 13.

323

Там же. С. 83.

324

Там же. С. 14.

325

См.: Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XI–XVII вв. М., 1998. С. 455–457.

326

См.: Левыкин А.К. Указ. соч. С. 83.

327

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII в. Ч. I. М., 1914. С. 215–216.

328

Чепец или колпак.

329

Русский быт… С. 94.

330

ПСЗ-1. Т. 8. № 6046.

331

ПСЗ-1. Т. 8. № 6046. С. 784.

332

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII в. Ч. I. М., 1914. С. 305.

333

См.: Николай Первый и его время: документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. Т. I. М., 2000. С. 75.

334

Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 75.

335

Богданович М. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I, по достоверным источникам. Т. I. СПб., 1865. С. 563–564.

336

Записки С.Н. Глинки. СПб., 1895. С. 279.

337

Богданович М.И. Смотр при Вертю в августе 1815 года. Б. м. Б. г. С. 277–278.

338

Л.Г. Бескровенный в монографии «Русская армия и флот в XIX веке» (М., 1973. С. 112) ошибочно утверждает, что «для смотра был выделен русский экспедиционный корпус генерала М.С. Воронцова» в целом, пехота, участвовавшая в смотре, состояла из 3, 4, 5, 7-го гренадерского корпусов. Дивизия М.С. Воронцова входила в состав 5-го корпуса.

339

Военный сборник. Год восьмой. № 8, август. СПб., 1865. С. 238.

340

Военный сборник. Год восьмой. № 8, август. СПб., 1865. С. 238–239.

341

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Ед. хр. 2095.

342

Годунов В.И. История 3-го уланского Смоленского полка. Либава, 1908. С. 165.

343

Русский архив. 1868. Стб. 1919.

344

Архив князя Воронцова. Кн. 35. С. 10.

345

Окунь С.Б. История СССР. 1796–1825. Л., 1947. С. 312.

346

См.: Воспоминания Бестужевых. М.-Л., 1951. С. 240.

347

См.: Захарова О.Ю. Генерал-фельдмаршал светлейший князь М.С. Воронцов, Рыцарь Российской империи. М., 2001. С. 160–161.

348

См.: Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 73. СПб., 1890. С. 505.

349

Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 54.

350

Там же. С. 55.

351

См.: Там же. С. 56.

352

Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 72.

353

Николай Первый и его время. М., 2000. С. 257.

354

Николай Первый и его время. М., 2000. С. 257.

355

Уздень — здесь: черкесский военачальник.

356

Шишак — металлический остроконечный шлем.

357

В земле Лермонтова и Печорина. Дневник Ф.И. Кабанова // Филин М.Д. Люди императорской России. Из архивных розысканий. М., 2000. С. 189.

358

В земле Лермонтова и Печорина… С. 191.

359

Глинка Ф. О пребывании Государя Императора в Орле // Николай Первый и его время. Т. 2. С. 115.

360

Цит. по: Мироненко С.В. Николай I // Российские самодержцы. 1801–1917. М., 1994. С. 124–125.

361

Там же. С. 125.

362

Марсовым полем в Древнем Риме называлась низменность на левом берегу Тибра, за чертой города, где устраивались военные смотры в честь бога войны Марса, а затем проходили народные собрания. В начале XVIII в. на месте Марсова поля в Санкт-Петербурге был луг, называвшийся Большим или Потешным. На нем устраивались парады и народные гулянья. По находившемуся рядом с Красным каналом дворцу Екатерины I луг называли также Царицыным. В истории Марсова поля отразились пристрастия русских императриц. Анна Иоан новна на нем иногда охотилась, а Елизавета Петровна приказала соорудить оперный дом. При Екатерине II луг был очищен и обращен в огромный сад, с множеством беседок и кухонь, в которых гуляющие могли готовить себе еду. В 1778 г., в день тезоименитства императрицы, на Царицыном лугу и в Летнем саду были поставлены для народа столы с великолепными яствами: высокими пирамидами из хлеба с икрой, вяленой осетриной, карпов и другой рыбы. Внимание публики привлекал огромный картонный кит, фаршированный сушеной рыбой и покрытый парчовой скатертью. Кроме того, для гостей были устроены различные игры: ледяные горы, карусели и т. д. С 1818 г. Царицын луг стал называться Марсовым полем и сделался местом регулярных военных парадов. Переименование Царицына луга в Марсово поле далеко не случайно, само название Царицын луг напоминало о царстве женщин на русском престоле. Императрица являлась для подданных доброй матушкой, хозяйкой российского императорского дома.

363

Цит. по: Гордин А.М., Гордин М.А. Путешествие в пушкинский Петербург. Л., 1983. С. 76.

364

Николай Первый и его время. Т. I. М., 2000. С. 337–338.

365

Николай Первый и его время. Т. I. С. 361.

366

Николай Первый и его время. Т. I. С. 361.

367

Одесский вестник. 1863. № 126.

368

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Мемуары. М., 2001. С. 147.

369

Бенуа А.Н. Мои воспоминания. Кн. I–III. М., 1993. С. 18.

370

Игнатьев А.А. 50 лет в строю. Новосибирск, 1959. Т. I. С. 91–92.

371

Цит. по: Кудрина Ю.В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2001. С. 44.

372

См.: Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 82–83.

373

Там же. С. 211.

374

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 33.

375

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 12.

376

Там же.

377

Там же. С. 71.

378

Там же.

379

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 71.

380

Так проходит мирская слава (лат.).

381

Так приходит мирская слава (лат.).

382

Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 183.

383

Трубецкой В.С. Записки кирасира // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996. С. 445.

384

Трубецкой В.С. Указ. соч. С. 474.

385

Ольховский П.Д. — генерал от инфантерии. В годы Первой мировой войны командовал войсками Московского военного округа.

386

Душа армии. Российский военный сборник. М., 1997. С. 205.

387

Там же.

388

Куприн А.И. Юнкера // Колесо времени. М., 1986. С. 564.

389

Там же.

390

Русский военный сборник. Вып. 17. М., 2000. С. 548.

391

Бутовский Н.Д. (1850 — после 1917) — генерал от инфантерии, известный военный писатель.

392

См.: Апухтин А. Командный состав армии // Российский военный сборник. Вып. 17. М., 2000. С. 170.

393

См.: Русский военный сборник. Вып. 17. М., 2000. С. 146.

394

См.: Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 179.

395

Колоницкий Б.И. Символы власти и борьбы за власть. К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2001. С. 27.

396

Кирпичников Т.И. Восстание лейб-гвардии Волынского полка в феврале 1917 г. // Крушение царизма: Воспоминания участников революционного движения в Петрограде (1907 г. — февраль 1917 г.). Л., 1986. С. 311.

397

Колоницкий Б.И. Указ. соч. С. 29.

398

Колоницкий Б.И. Указ. соч. С. 39–40.

399

Колоницкий Б.И. Указ. соч. С. 41.

400

Семенов Г.М. О себе: воспоминания, мысли и выводы. М., 1993. С. 63.

401

См.: Пушкин В.Л. О каруселях // Сочинения В.Л. Пушкина. СПб., 1893. С. 130.

402

Там же. С. 131.

403

См.: О каруселях // Вестник Европы. 1811. № 16. С. 298–300.

404

См.: Пушкин В.Л. Указ. соч. С. 132.

405

См.: Пушкин В.Л. Указ. соч. С. 132.

406

Танцовальный словарь, содержащий в себе историю, правила и основания танцовального искусства, с критическими размышлениями и любопытными анекдотами, относящимися к древним и новым танцам. Перевод с французского. М., 1790. С. 363.

407

Российский историко-бытовой словарь (М., 1999) ошибочно утверждает, что первая карусель 1766 г. состоялась на Царицыном лугу (с. 188).

408

Глинка Н.И. «Строгий, стройный вид». М., 1992. С. 136.

409

См.: Церемониальный камер-фурьерский журнал. 1766. С. 114–115. Здесь же говорится об устройстве карусели напротив Зимнего дворца.

410

Там же. С. 115.

411

Глинка Н.И. Указ. соч. С. 139–140.

412

Церемониальный камер-фурьерский журнал. 1766. С. 118.

413

Церемониальный камер-фурьерский журнал. 1766. С. 142–143.

414

Глинка Н.И. Указ. соч. С. 140.

415

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII в. Ч. II. М., 1918. С. 229.

416

См.: Монархи Европы. Судьбы династий. М., 1997. С. 242.

417

См.: Пушкин В.Л. Указ. соч. С. 134.

418

Пыляев И.М. Старая Москва. М., 1990. С. 142.

419

Там же.

420

Жихарев С.П. Записки современника. Дневник студента. Л., 1989. Т. 1. С. 65–66.

421

См.: Ганулич А. Рыцари на карусели // Былое. 1995. № 4. С. 16.

422

Ганулич А. Рыцари на карусели // Былое. 1995. № 4. С. 16.

423

См.: Московские ведомости. 1811. № 51. С. 1401.

424

Там же.

425

Там же.

426

Смирнова-Россет А.О. Указ. соч. С. 119.

427

См.: Оленина А.А. Дневник. М., 1994. С. 168–170.

428

Оленина А.А. Дневник. М., 1994. С. 165.

429

См.: Архив села Михайловского. Т. 2. СПб., 1902. С. 42.

430

Там же. С. 43.

431

Цит. по: Кудрина Ю.В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928 гг.). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2001. С. 30.

432

См.: Императорские веера из Эрмитажа. Музей вееров. СПб., 1997 (каталог выставки).

433

Российский военный сборник. Вып. 17. М., 2000. С. 554–555. Месснер Е.Э. (1891 — до 1974) — полковник, служил в штабе Корниловской ударной дивизии. В эмиграции до 1945 г. жил в Югославии, потом в Аргентине.

434

Сочинения В.Л. Пушкина. СПб., 1893. С. 131.

435

См.: Юзефович Л.А. «Как в посольских обычаях ведется…». М., 1998. С. 130–131.

436

Там же. С. 133.

437

Там же.

438

См.: Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варковича // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1874. Кн. 4. Отд. 4. С. 29.

439

См.: Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 141.

440

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. Ч. I. М., 1914. С. 64.

441

Цит. по: Захарова О.Ю. История русских балов. М., 1998. С. 6.

442

Русский быт по воспоминаниям современников. Ч. I. М., 1914. С. 130.

443

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XVIII–XIX вв. М., 1998. С. 322 (далее — Хрестоматия).

444

Хрестоматия. С. 323–324.

445

Русский архив. 1874. Кн. I. С. 972.

446

Русский архив. 1874. Кн. I. С. 972.

447

Хрестоматия. С. 326.

448

См.: Захарова О.Ю. Указ. соч. С. 44.

449

Там же. С. 45.

450

Там же.

451

См.: Памятники Отечества. 1992. № 25. С. 41.

452

Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Указ. соч. С. 24.

453

Цит. по: Пыляев М.И. Указ. соч. С. 46.

454

Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Указ. соч. С. 67.

455

Вяземский П.А. Полн. собр. соч. Т. 8. СПб., 1883. С. 220.

456

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 351.

457

Цит. по: Матвеев Н. Москва и жизнь в ней накануне нашествия 1812 г. М., 1912. С. 80.

458

Жихарев С.П. Указ. соч. С. 55–57.

459

Там же. С. 55–57.

460

Жихарев С.П. Указ. соч. С. 55–57.

461

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 432.

462

Хрестоматия. С. 327.

463

ПСЗ. Т. 16. № 14430.

464

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 223.

465

Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 179.

466

Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 180.

467

Аксельрод В.И., Буланкова Л.П. Аничков дворец — легенды и были. СПб., 1996. С. 91–92.

468

Там же. С. 94.

469

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 202.

470

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 89.

471

Великий князь Гавриил Константинович. Указ. соч. С. 90.

472

Там же. С. 81.

473

ПСЗ-1. Т. 4. № 1741. С. 1.

474

Азям — верхняя крестьянская одежда, обычно надевавшаяся в дорогу.

475

ПСЗ-1. Т. 4. № 1887. С. 182.

476

См.: К. де Брунин. Путешествия в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 91.

477

ПСЗ-1. Т. 4. № 1999. С. 272–273.

478

Там же. № 2015. С. 282–283.

479

См.: Хрестоматия. С. 128.

480

Там же. С. 130–131.

481

Хрестоматия. С. 128.

482

ПСЗ-1. Т. 11. № 8524. С. 587.

483

Там же. № 8680. С. 895.

484

Там же.

485

Там же. № 8680.

486

Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. СПб., 1889. С. 25.

487

Васильчиков А.А. Семейство Разумовских. СПб., 1886. Т. I. С. 62.

488

Русский быт… Ч. 1. С. 328–329.

489

Сочинения Екатерины II. М., 1990. С. 117.

490

ПСЗ-1. Т. 11. № 8821. С. 955.

491

Там же. Т. 25. № 18341. С. 47.

492

Там же. Т. 21. № 15557.

493

ПСЗ-1. Т. 21. № 15569. С. 726.

494

Там же. С. 727.

495

Там же.

496

Там же. С. 792.

497

Порошин С. Придворные маскарады и спектакли // Русский быт… XVIII в. Ч. II. М., 1919. С. 138.

498

Хрестоматия. С. 150.

499

Там же. С. 151.

500

ПСЗ-2. Т. 9. № 6860. С. 169.

501

См.: Трубецкой С.Е. Минувшее // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., 1996. С. 162.

502

Аксаков К.С. Воспоминания студенчества 1832–1855 // Русские мемуары. Избранные страницы. 1826–1856. М., 1990. С. 114.

503

Там же. С. 100.

504

Там же. С. 113.

505

Хренов М.М., Зубов Р.Т., Коновалов И.Ф., Нестеров-Комаров Г.Н., Теровкин М.А. Военная одежда русской армии. М., 1994. С. 366.

506

Хренов М.М., Зубов Р.Т., Коновалов И.Ф., Нестеров-Комаров Г.Н., Теровкин М.А. Указ. соч. С. 325.

507

Чакчиры — гусарские штаны: узкие, в обтяжку, расшитые шнурами и галунами в верхней части бедра, носившиеся в сапоги.

508

Хренов М.М., Зубов Р.Т., Коновалов И.Ф., Нестеров-Комаров Г.Н., Теровкин М.А. Указ. соч. С. 310.

509

Валерцы — вероятно, речь идет об одной из кавказских народностей, проживавшей в районе реки Валерика.

510

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 197.

511

ПСЗ-2. Т. 4. № 2740; № 3108. Согласно этим указам, на вседневных и парадных мундирах первых и вторых чинов двора полагалось иметь пуговицы с изображением российского герба.

512

Там же. Т. 6. Отд. I. № 4417.

513

ПСЗ-2. Т. 6. Отд. I. № 4417. С. 224.

514

Там же. С. 228–230.

515

Там же. Т. 30. Отд. 2. № 29588. С. 250.

516

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 198.

517

Там же. С. 191.

518

Русский быт XVIII века. Ч. II. М., 1919. С. 64.

519

Сегюр Л.-Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 318.

520

Хрестоматия. С. 136.

521

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 372.

522

Соллогуб В.А. Указ. соч. С. 372.

523

ПСЗ-2. Т. 9. № 6861. С. 181–182.

524

Там же. С. 182.

525

Письма Анны Сергеевны Шереметевой // Архив села Михайловского. Т. II. СПб., 1902. С. 40.

526

Мосолов А.А. Указ. соч. С. 198.

527

Всемирная иллюстрация. 1895. № 1358. С. 111.

528

Бок (Столыпина) М.П. Указ. соч. С. 214.

529

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 33.

530

Барбэ д’Оревильи. Дендизм и Джордж Брэммель. М., Б. г. С. 65.

531

Барбэ д’Оревильи. Указ. соч. С. 58.

532

Моруа А. Жизнь Дизраэли. М., 1991. С. 46.

533

Непередаваемая игра слов: по-французски короткие (старомодные) штаны называются cullote, а длинные pantalone. Моруа А. Указ. соч. С. 49.

534

Моруа А. Указ. соч. С. 50.

535

Барбэ д’Оревильи. Указ. соч. С. 19–20.

536

Барбэ д’Оревильи. Указ. соч. С. 26–27.

537

Куриев М.М. Герцог Веллингтон. М., 1995. С. 13.

538

Куриев М.М. Указ. соч. С. 58.

539

Там же. С. 59.

540

Там же.

541

Там же. С. 63.

542

Там же. С. 70.

543

Куриев М.М. Указ. соч. С. 75.

544

Там же. С. 57.

545

Куриев М.М. Указ. соч. С. 77.

546

Керсновский А.А. История русской армии. М., 1992. Т. I С. 168–169.

547

Бантыш-Каменский Д.М. Указ. соч. Ч. II. С. 94.

548

Цит. по: Бегунова А.И. От кольчуги до мундира. М., 1993. С. 69.

549

Бантыш-Каменский Д.М. Указ. соч. С. 197.

550

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. 2. С. 129.

551

Знаменитые россияне XVIII–XIX веков. СПб., 1995. С. 701.

552

Там же. С. 700.

553

Там же. С. 754.

554

Знаменитые россияне… С. 565.

555

Захарова О.Ю. Балы пушкинского времени. М., 1999. С. 19.

556

Там же.

557

См.: Давыдов М.А. Оппозиция Его Величества. М., 1994. С. 4.

558

См.: Воспоминания А.П. Бутенева // Русский архив. 1881. Кн. 3. С. 64.

559

Герои 1812 года: Сборник. (ЖЗЛ.) М., 1987. С. 53.

560

Русский архив. 1879. Кн. I. С. 447.

561

Из депеши князя А.Б. Куракина к Государственному канцлеру графу Н.П. Румянцеву. Париж, 1810, 21 июня // Русский архив. 1877. № 11. С. 241.

562

См.: Воспоминания А.П. Бутенева // Русский архив. 1881. Кн. 3. С. 64.

563

Русский архив. 1898. Кн. III. С. 1519.

564

Сборник императорского Русского исторического общества. Т. 73. СПб., 1890. С. 492.

565

Архив князя Воронцова. Кн. 36. С. 238.

566

Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 111.

567

Бывший человек (фр.).

568

Цит. по: Захарова О.Ю. Балы пушкинского времени. М., 1999. С. 10.

569

Смирнова-Россет А.О. Указ. соч. С. 111.

570

См.: Друзья Пушкина. Переписка; Воспоминания; Дневники. Т. 1 / Сост., биографические очерки и прим. В.В. Кунина. М., 1986. С. 480–512.

571

Письмо к Н.Н. Пушкиной от 18 мая 1836 г. // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. XVI. М.-Л., 1949. С. 117.

572

Трубецкой В.С. Указ. соч. С. 371.

573

Там же. С. 370.

574

Трубецкой В.С. Указ. соч. С. 457.

575

Там же.

576

Штейфон Б. Именины полка // Душа армии. Русская военная эмиграция о морально-психологических основах российских вооруженных сил. М., 1997. С. 461.

577

Цит. по: Захарова О.Ю. Указ. соч. С. 10. Русские балы и конные карусели. М., 2000. С. 8.

578

Бок (Столыпина) М.П. Указ. соч. С. 99.

579

1 мая 1918 г. на Ходынском поле состоялся первый парад частей Красной армии, а на Красной площади — 7 ноября. 1 мая 1924 г. впервые с трибуны Мавзолея руководители партии приветствовали военный парад, незадолго до 7 ноября 1925 г. скончался М.В. Фрунзе (1885–1925). В знак траура парад не проводился.

Content

Оксана Захарова
Церемониалы Российской империи. XVIII — начало XX века

Геральдика и церемонии

Введение

Русский императорский двор как социально-политический институт власти

Использование местных традиций и светских церемоний в процессе нравственного освоения Кавказа. Двор кавказского наместника М.С. Воронцова

Этические принципы и стиль жизни русского дворянства

Воспитание в век Просвещения

Воспитание в императорском доме

В семьях и закрытых учебных заведениях

Общественно-политическое значение обряда коронации

Роль церемониалов в отправлении государством его внешнеполитических и внутриполитических функций

Дипломатические приемы

Высочайшие выходы

Церемониал бракосочетания великого князя Александра Александровича с великою княжной Мариею Федоровною

Церемония погребения императора Александра III

Церемониал святого крещения великой княжны Татьяны Николаевны

Высочайшее представление

Выступление императора перед депутатами Государственной думы

Нравственное и политическое значение военных церемоний в жизни общества

Рыцарская конная карусель — символ дворянской культуры

Ритуализация русской кухни

Мода как социально-художественное явление. Регламентация моды правовыми актами

Особенности проявления философии английского дендизма в России

Заключение

Использованные источники и литература

Примечания