Эбби-Линн Норр

Соль и волшебный кристалл

Я гражданин самой прекрасной страны на свете. Страны, законы которой суровы, но просты, страны, которая никогда не обманывает, огромной и не имеющей границ страны, где люди живут настоящим. В этой безграничной стране ветра, света и покоя нет иного правителя, кроме моря.

Бернар Муатесье, моряк, совершивший одиночное трансокеанское плавание

Элементали. Дочери океана

A.L. Knorr

SALT & STONE

Copyright © A.L. Knorr, 2018 All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Марины Синельниковой

© М. В. Синельникова, перевод, 2025

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

Глава 1

Джорджи заехала на подъездную дорожку Сатерлендов, припарковала мамин джип и выключила двигатель. Мы отстегнули ремни безопасности, но Джорджи, казалось, выходить из машины не собиралась.

– Что с тобой? – спросила я, тронув подругу за плечо.

Джорджи повернулась ко мне; глаза у нее были мокрые и красные, но она улыбнулась, потом достала бумажный платок из коробки на приборной панели и высморкалась.

– Ну вот, еще одна из нашей компании уехала, – проговорила она, шмыгнув носом.

Мы только что вернулись из аэропорта – провожали Сэксони в Англию на учебу. Она поступила в двенадцатый класс в «Арктурус», школу для магов огня. Летом Сэксони работала au pair [1] в Венеции, а когда вернулась, внутри нее пылало пламя… в буквальном смысле слова. Какой-то тип из мафии посоветовал ей связаться с магом огня по имени Бэзил Чаплин – мол, тому под силу помочь девочке разобраться, что делать с этой огненной силой. Сэксони с отцом поехали на другой конец света, в Дувр, чтобы с ним повидаться. А когда мы увиделись в следующий раз, Сэксони нам рассказала, что ее записали в специальную тайную школу «Арктурус». Оказывается, в девяностых Бэзил открыл ее, чтобы молодые маги огня, такие как Сэксони, овладевали своей силой в безопасном месте. Если верить Бэзилу, у «Арктуруса» имелись договоренности с несколькими частными агентствами, которые брали этих магов на работу после окончания учебы. Нам с Джорджи казалось, что Сэксони ждет шикарное и волнующее будущее: тайные шпионские задания или членство в команде магов, сражающихся с террористами…

– А потом и ты уедешь, Тарга, – продолжала Джорджи. – Столько всего случилось, всё так поменялось. К этому не так-то просто привыкнуть, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула я.

– Я никак такого не ожидала. Я думала, школу мы будем заканчивать вместе.

– Ну да, а еще мы думали, что и сама школа никуда не денется, – добавила я.

Джорджи кивнула.

– Точно. Ужасно грустно, что так вышло с Солтфордом, и этот шторм…

«Шторм» – очень мягко сказано. Корпорация TNC пыталась нанять на работу нас с Джорджи, Сэксони и еще одну девочку из Солтфорда по имени Петра. Но когда Петра узнала, что типы из корпорации планируют устроить форменный геноцид, она уничтожила их опытную станцию и нечаянно выпустила на волю архона – невидимого древнего демона. Этот демон напал на Солтфорд, и мы все вместе попытались отразить его атаку. Получалось у нас плохо, пока наконец наша подруга Акико, которая как раз была охотником на демонов, не нанесла ему смертельный удар.

К несчастью, за это она заплатила своей жизнью. Мы до сих пор не можем удержаться от слез, когда об этом вспоминаем. Мы договорились даже между собой называть архона «шторм», чтобы не проговориться случайно при посторонних. Похоже, в Солтфорде только мы (и моя мама) знаем, что город изрядно потрепало не просто странное природное явление.

– Но знаешь, мы неплохо справились, с учетом… – продолжила Джорджи.

– С учетом того, что каждый раз, когда ты заходишь в больницу, там начинаются чудесные исцеления, – закончила я.

Когда мы делились друг с другом событиями прошедшего лета, Джорджи рассказала, что она теперь Мудрая. У нее открылся невероятный дар – извлекать целительные свойства земли и перенаправлять их людям, которым это нужно. Эта ее способность очень пригодилась после шторма.

– А ты с твоим голосом добилась того, что пресса оставила нас в покое и писала исключительно о том, как в городе ликвидируют последствия катастрофы. – Джорджи покачала головой. – Боюсь даже представить, что бы началось, если б ты не велела тому парню, который снимал нас на пляже, удалить видео.

– Да, все было бы куда хуже, – согласилась я.

Джорджи кивнула, но вид у нее все равно был несчастный.

– Ты что, не хочешь ехать в Ирландию? – Я начала тревожиться. – Не хочешь, но чувствуешь, что придется?

Она яростно встряхнула головой и снова высморкалась.

– Да нет, я ужасно рада, что еду, и жду не дождусь, когда опять повидаюсь с Джашером. Солтфорд без подруг – это уже совсем не то. Наверное, я просто еще не оправилась от потрясения.

Я крепко обняла Джорджи. Со мной тоже происходило нечто подобное, так что я прекрасно понимала ее чувства. Приятное волнение в предвкушении грядущего путешествия, печаль расставания, и, пожалуй, смутное ощущение вины, что мы покидаем Солтфорд, когда он только отстраивается после катастрофы. Но мы сделали что могли, а теперь пора двигаться дальше – заканчивать школу и привыкать к новой жизни.

– Поверить не могу, что ты уедешь через три дня, – сказала Джорджи, уткнувшись мне в волосы. – А я к тому же так и не познакомилась с Антони, когда он сюда приезжал.

– Времени не было, – сказала я, отпустив подругу, и тут меня осенило. – Слушай, а приезжай ко мне в Польшу! Познакомишься с Антони, увидишь, где мы с мамой будем жить.

Джорджи заулыбалась.

– Точно, и как мне это в голову не пришло?

Подозреваю, что все-таки пришло, но Джорджи слишком хорошо воспитана, чтобы напрашиваться в гости.

– Может, ты ждала приглашения?

– Не исключено, – усмехнулась она. – Но мне нравится эта идея. Слушай, давай, пока вы тут собираете вещи, я попрошу Денизу изучить, что там с рейсами из Польши в Ирландию? Вдруг получится, что я смогу сначала заехать в Гданьск.

– Отличная мысль! – Джорджи заулыбалась так заразительно, что я откликнулась улыбкой. – И давай уже в дом пойдем! Умираю хочу есть.

– Я тоже, если честно, – призналась Джорджи.

Наш с мамой трейлер уничтожил архон. Мы и наши соседи по трейлерному парку перерыли все обломки, искали хоть какие-нибудь уцелевшие вещи. Нашли только зимние шины, резиновый сапог и барометр.

Сначала мы с мамой поселились в гостинице, но потом Лиз и Джорджи позвали нас к себе, сказали, что мы можем жить у них столько, сколько понадобится.

Мы с Джорджи зарегистрировались в двенадцатом классе онлайн-школы и пообещали друг другу учиться на «А»-аттестат [2]. Сэксони тоже записалась в онлайн-школу, но другую, с более гибким графиком – ведь ей-то придется одновременно заниматься еще и в «Арктурусе».

– Как думаешь, когда твоя мама сегодня вернется? – спросила Джорджи, когда мы ставили кипятить воду для спагетти. – Варить на нее?

– У «Синих жилетов» на прощальной вечеринке точно будет какое-нибудь угощение. Наверняка она сначала поест, а потом сбежит домой.

Джорджи рассмеялась.

– Скорее всего, так и будет! Она удивилась, когда Саймон ей сказал, что ребята устроят в ее честь вечеринку?

Она посолила воду и достала из кладовки банку томатной пасты.

Я начала резать овощи для салата.

– Просто обалдела. Ты же знаешь, у нее никогда не было особо близких отношений с коллегами.

– Знаю, но, может, им втайне нравилось, что она у них работает? Ну, в смысле, твоя мама не самый скучный человек. – Джорджи достала из шкафчика у плиты вторую кастрюлю, открыла банку томатной пасты и вывалила ее туда.

– Ой, у них там ужасно сложные и неоднозначные отношения. – Я добавила к зелени нарезанные помидоры и перемешала. – Они еще удивятся, когда поймут, что без мамы работа идет далеко не так гладко, это я тебе точно говорю.

Тут открылась входная дверь.

– Есть кто дома? – услышали мы.

– Легка на помине, – заметила Джорджи. – Вы рано вернулись, Майра. Есть хотите?

– Мы спагетти готовим, – вставила я.

На лестнице послышались шаги, и в кухню вошла мама. На ней были джинсы и черная футболка, волосы собраны в узел на макушке.

Джорджи посмотрела на нее, изобразив удивление.

– Вы вот в таком виде ходили на вечеринку в честь вашей отставки?

Мама осмотрела себя.

– А что не так?

Мы с Джорджи переглянулись.

– Да нет, все нормально. – Джорджи взяла коробку и вытряхнула целый клубок спагетти. – Ужин на троих? Или вы поели?

– Поела, но не откажусь от ужина с моими любимыми девчонками. Как проводили Сэксони?

– Ей не терпелось пуститься в путь. Не могу ее винить. Нам всем сейчас лучше выбраться из Солтфорда. – Джорджи опустила спагетти в кипяток. – Как прошла вечеринка?

Мама невесело усмехнулась.

– Всем было тошно. Почему, по-твоему, я так рано вернулась? – Она покачала головой. – Я говорила Саймону, что вечеринка – это плохая идея, лучше бы он мне дал тихо оттуда убраться, не устраивая суеты.

– А может, они взгрустнули, потому что понимают, что теряют ценного коллегу? – сказала я. – Ты же звезда команды, Саймон платил тебе больше всех.

Мама пожала плечами.

– Тогда им следовало порадоваться – все призовые их. Хотя меня это, в общем-то, не особенно волнует. Я давно уже хотела оттуда уйти.

Я постаралась прогнать чувство вины, наполнившее меня от этих слов, но получилось не очень. Мама работала в «Синих жилетах», чтобы содержать меня. Когда я наконец прошла свое морское рождение и стала русалкой, она надеялась, что мы с ней вдвоем нырнем в океан и пройдем цикл соленой воды вместе, как мечтает каждая сирена-мать. Но идея отказаться от человеческой судьбы мне совершенно не нравилась. Дело даже не в том, что я влюбилась в Антони, – просто мне хотелось закончить школу, может, в университет поступить, получить профессию, завести семью. Плавать мне нравилось, но жить в океане – такого я и представить себе не могла. А у мамы мое желание остаться на суше никак не укладывалось в голове.

Так что, когда солтфордскую среднюю школу разрушил архон, а возможность переехать в Польшу и вступить в наследство Новаков предоставилась скорее, чем мы ожидали, мама решила, что это почти так же неплохо, как уйти в море.

Наверное, она все еще надеялась, что я передумаю, скажем, после окончания школы. Но мне и в голову не приходило покинуть Антони. Его выбрало мое русалочье сердце, и никто другой мне не был нужен.

Во время нападения демона мама работала на проекте, но она вылетела домой сразу же, как только смогла. К моменту ее возвращения здесь уже набирали бригады для разбора завалов и строительства. Мы по мере сил помогали соседям наводить порядок. Мама не просила меня рассказать, что тут произошло, да и я сама не готова была поделиться – давало знать о себе потрясение. Но когда она поинтересовалась, скоро ли придет Акико, из глаз у меня полились безмолвные русалочьи слезы, и я наконец выплеснула все, что накопилось у меня на душе.

Мама молча слушала. Я рассказывала ей про предложение TNC, стараясь попутно объяснить, почему не стала ее оповещать, а просто подхватилась и поехала с девчонками – я правда думала, что там дел на несколько часов. Потом говорила про Петру, мою ровесницу, и странную секретную испытательную станцию, на которую нас отвезли, про проект купола и про то, что эта самая Петра о нем выяснила. Во всех подробностях я описала маме, как на город напал огромный демон, с которым TNC заключила соглашение, и как мы пытались его остановить. И что сделала Акико.

Акико… я видела своими глазами, как ее маленькое птичье тело исчезло в темном водовороте, которым, собственно, и являлся демон. Назад она не вернулась.

Это было слишком ужасно, слишком бесповоротно, слишком внезапно и несправедливо. Это не вписывалось в мое понимание справедливости, в мои взгляды на мир. Поэтому я верила, что когда-нибудь снова увижу Акико и она расскажет мне фантастическую историю о том, как попала в другой мир. При мысли о том, что Акико погибла, что она мертва, мое сердце начинало отчаянно колотиться, будто вот-вот выпрыгнет из груди, а к глазам подступали слезы. Поэтому я сказала себе, что она «вознеслась», и это помогло мне справиться с горем.

Дом Акико пострадал от архона, но устоял. Когда мы с Джорджи поняли, что она не вернется, то забрались туда и унесли ее самурайские мечи – единственную вещь, которая имела для нее значение. Мечи хранились теперь в запертом ящике в подвале дома Джорджи – на случай, если Акико каким-то чудом вдруг вернется.

Мама выслушала меня и постаралась утешить, но объяснить и посоветовать ничего не могла. Она никогда не слышала ни о чем похожем на этого демона бури, а еще ее терзало чувство вины, потому что в минуту опасности она оказалась далеко от меня. Когда я предложила поскорее переехать в Польшу, мама сразу согласилась.

Я позвонила Антони поделиться новостями. Кажется, он не меньше меня обрадовался, что я так скоро возвращаюсь в Европу. Чтобы его не напугать, архона я упоминала только как шторм.

Мы с мамой составили список всех дел, которые надо переделать до отъезда, и двинулись по его пунктам. Мама подала потрясенному Саймону заявление об увольнении, сделала нам визы, закрыла счета, заполнила извещение о смене адреса и сообщила знакомым, что мы уезжаем. Я уведомила управляющих наследством Новаков о нашем прибытии, договорилась о перелете с пилотом «Компании Новака», записалась в онлайн-школу и разобрала наше скромное имущество.

Через несколько дней мы все-таки отправимся в Польшу.

Глава 2

Для русалок перелеты мучительны. Лучший способ их пережить – спать. Став элементалем, я это прочувствовала и пожалела бедную маму – каждую косточку моего тела словно опутывали невидимые якорные цепи, пытаясь утянуть меня вниз через пол самолета. Мы с мамой предположили, что сирены необъяснимым способом связаны с океаном и полет на высоте девяти километров над поверхностью земли – это просто слишком далеко от воды. Слава богу, что я никогда не хотела стать астронавтом – я бы, наверное, через несколько минут после взлета просто умерла.

Мы сошли с самолета, еле держась на ногах, и прямо у маленькой взлетной полосы аэропорта в Гданьске нас встретил один из водителей «Компании Новак». Он нам представился, но я так устала, что немедленно забыла его имя. После возвращения на землю нам с мамой стало намного легче, но, несмотря на то что мы много часов провели в бессознательном состоянии, нам срочно надо было отоспаться. Мы устроились на заднем сиденье лимузина, привалившись друг к другу, и так ехали всю дорогу до поместья. Я послала Антони эсэмэску, чтобы сообщить, что мы прилетели, а он в ответ прислал сердечко и «скоро увидимся».

С любезной помощью работников поместья мы как-то добрались до своих комнат, и наши вещи тоже, но все прошло как в тумане.

Следующим утром, когда я потянулась и открыла глаза, мне потребовалось целых пятнадцать секунд, чтобы сообразить, где я нахожусь. Нас поселили не в знакомых, ставших обжитыми за прошлый визит в Гданьск, комнатах. Я оторвала голову от подушки и огляделась, изумленно моргая. Мне показалось, что я через какой-то космический туннель провалилась в другую Вселенную.

Кровать была огромная, настоящий кинг-сайз. Никаких сдвинутых односпальных кроватей со щелкой между ними, как часто бывает в Европе. Мягкое постельное белье слегка пахло лавандой. Горка из четырех подушек – каждая почти вдвое длиннее стандартной – напоминала кучевое облако. На ослепительно белых наволочках и пододеяльнике был вышит логотип «Судоходной компании Новака». Светло-серые стены с белыми плинтусами и панелями выглядели свежепокрашенными. Напротив изножья кровати у стены стояли два комода красного дерева. За открытыми двойными дверями виднелась обставленная плюшевой мебелью гостиная с развлекательным центром. Дополняли обстановку шкаф и стеллажи с книгами в ярких обложках по обе стороны от него, а на журнальном столике красовалась большая ваза с лилиями. Я слегка принюхалась: лилии оказались настоящими, живыми.

Я взяла телефон и послала сообщение Антони: «Когда увидимся?»

Тут раздался гудок, такой громкий, что я чуть не подскочила. Я скинула одеяло и, лихорадочно оглядываясь, принялась искать, откуда он идет. Наконец я увидела у входа в комнату панель с микрофоном, нажала кнопку «Говорите», и гудение прекратилось.

– Да, слушаю?

– Мисс Мак’Оли? – спросил теплый женский голос с заметным польским акцентом, который я успела полюбить.

– Да, это я.

– Надеюсь, я вас не разбудила.

– Нет, я уже проснулась. – Я зевнула. – Вот только-только.

– Вы хорошо отдохнули?

– Вообще-то да. – Я осознала, что проспала всю ночь без снов и не ворочаясь. – Я прекрасно себя чувствую.

– Замечательно, потому что у вас сегодня важный день, помните?

– Простите, а с кем я разговариваю? – поинтересовалась я, чувствуя угрызения совести. Наверняка меня вчера знакомили с этой женщиной, просто я ничего не запомнила.

– Марианна Суре, секретарь пани Круликовски. – В голосе у нее не было ни капли насмешки, только профессионализм и доброжелательность.

Марианну я вспомнила, потому как обменивалась с ней письмами с тех самых пор, как мы с мамой решили приехать в Польшу, а вот вторую названную ею фамилию я не узнала. И все же что-то в ней было знакомое. Я напрягла память. Круликовски – где же я это слышала?..

Марианна терпеливо ждала, пока я подтвержу, что понимаю, о ком речь. Так что я тупо отозвалась:

– О’кей.

– Сейчас восемь утра. Через час автомобиль отвезет вас в офис в центре. Завтрак подадут в столовой. Я встречу вас с госпожой Мак’Оли в вестибюле в девять.

– Хорошо. – Тон у меня был уверенный, но я начала нервничать. Мне присылали подготовленную программу мероприятий, но у нас было столько дел в связи с переездом, что я в нее заглянула буквально одним глазом. – Э-э-э, Марианна? Госпожа Суре?

– Можете называть меня Марианна, если хотите.

– Спасибо, а меня, пожалуйста, называйте Тарга. А моя мать – кстати, ее можно звать Майра, – она все это знает?

Последовала долгая пауза. Марианна наверняка сейчас гадала, почему я сама не рассказала обо всем матери – мне же присылали подробное и четкое письмо со всей нужной информацией и маршрутами.

– Я прослежу за тем, чтобы ее проинформировали.

– Спасибо. – Я прислонилась лбом к стене возле панели и поморщилась. Впечатление на Марианну я явно произвела не лучшее. Наверняка она в сотый раз гадала, что такое нашло на Мартиниуша, когда он оставил свою компанию двум странноватым канадкам. И не могу сказать, чтобы я ее винила.

– Не за что, – ответила Марианна. – Увидимся через час.

Я хотела найти маму – просто убедиться, что она проснулась и действительно в курсе происходящего, – но когда выглянула за дверь, то оказалась в ошеломляюще длинном коридоре со множеством дверей. Искать маму было просто некогда.

Я залезла в душ и наконец полностью проснулась. Настроение у меня поднялось. Открывалась новая глава моей жизни, и Антони был где-то рядом. Когда я подумала, что скоро его увижу, чуть не затанцевала от радости прямо под душем. Я воображала, как бросаюсь в его объятия и прижимаюсь к его большому теплому телу, и по коже у меня бежали мурашки. Я трепетала от волнения не только из-за Антони, но и из-за всех недавних перемен в моей жизни… и в маминой тоже.

Ей больше не надо каждый день ходить на ненавистную работу, и теперь она может распоряжаться артефактами с «Сибеллен». Я оказалась в одном городе с мужчиной, в которого влюбилась несколько месяцев назад. Я и не надеялась, что наше воссоединение произойдет так быстро. Конечно, тогда никто не ожидал, что для моих подруг это лето тоже станет очень важным (они обретут силу и станут элементалями) и их жизнь изменится так же сильно, как моя, а Солтфорд пострадает от серьезной природной катастрофы (нападения сверхъестественных сил) и моя школа обратится в руины (ее уничтожит демон). Все это меня одновременно пугало, печалило и вдохновляло.

Я выбралась из душа, торопливо вытерлась и в одном из шкафчиков довольно просторной ванной нашла фен. Откопав в багаже щетку для волос, высушила волосы и собрала их в узел на макушке, потом слегка накрасилась. Чего ожидать от офиса «Судоходной компании Новака», я не представляла. Что это за офис – грязный промышленный, стильный современный или какой-то еще? Марианне явно не пришло в голову посоветовать мне, как одеться, так что я достала черные джинсы, любимые ботильоны на небольшом каблуке, серый шелковый топик и короткий черный пиджак. Самое приличное, что у меня было, не считая великолепного платья цвета морской волны, которое подарил Антони. Его я надевать не собиралась, так что придется обойтись джинсами.

Еще раз оглядев себя в зеркале, я вдела в уши небольшие серьги-колечки и наконец почувствовала, что готова встретиться со всем тем, что меня ждет. Особенно с Антони. Я скользнула глазами по экрану телефона; на мой вопрос он пока не ответил. Работает, наверное.

Перед выходом я посмотрела в яркие сине-зеленые глаза девушки в зеркале – волосы зачесаны наверх, лицо открыто, – изобразила уверенную улыбку, взяла сумочку и изготовилась отправиться на поиски столовой. Там я рассчитывала встретить маму.

Прикрывая за собой дверь, я задумалась, не надо ли ее запереть и не давали ли мне вчера ключ, и тут подошла мама.

– Доброе утро, милая, ты прекрасно выглядишь.

Я повернулась и поцеловала ее в щеку.

– И ты тоже.

Мама выбрала черные брюки, туфли-«оксфорды» на плоской подошве, которые я ей насоветовала, светло-зеленую блузку и черный кардиган. Все наши вещи были только с маркетплейсов – почти вся старая одежда сгинула в хаосе катастрофы. Волосы мама завязала в низкий хвост, краситься не стала.

– Как спала? – спросила я ее.

– Как убитое бревно. – Мама взяла меня под руку и повела в сторону лестницы – во всяком случае, я надеялась, что лестница именно там. Я даже не знала, на каком мы этаже.

– По-моему, говорят либо «как убитая», либо «как бревно», – с улыбкой заметила я.

– Ну и что ты занудствуешь, чем тебе не нравится моя грамматика?

– Ты же теперь владелица собственной компании по подъему затонувших судов, а также выдающейся коллекции всяких вымокших древностей, которые ты своими руками подняла с «Сибеллен». По-моему, тебе пора повышать класс.

– Только не напоминай, – простонала мама. – А ведь мы могли сейчас путешествовать по Эгейскому морю! – Мы добрались до широкой лестницы, которую я точно раньше видела, и стали спускаться. Мама покосилась на меня. – Еще есть время передумать. Уже к обеду мы могли бы избавиться от всех этих хлопот и лифчиков.

Я с улыбкой посмотрела на маму. Мне, с одной стороны, было смешно, а с другой – все это раздражало. Когда я сказала маме, что не хочу пока что уйти с ней в океан, она здорово разозлилась. Потом, когда мы унаследовали состояние Мартиниуша (особняк, компании и все то, что его семья с таким трудом создавала последние полтораста лет), она подуспокоилась, но все-таки не до конца. Окончательно ее гнев прошел только при виде разрушений в Солтфорде. Мама все-таки смягчилась, и мне не составило труда убедить ее перебраться в Польшу. Но, похоже, она до сих пор надеется, что я передумаю.

В столовой аппетитно пахло едой. Салаты, колбаски, яйца, свежая выпечка – на выбор. Мы устроились завтракать, пытаясь тем временем понять, что нас сегодня ждет.

– Ты не помнишь, нас в прошлый раз знакомили с какой-нибудь Круликовски? – спросила я, отправив в рот немного яичницы и наколов на вилку кусочек тыквы.

Мама кивнула.

– Да, это та дама с низким голосом на приеме.

Я хлопнула себя по лбу, вспомнив элегантную женщину в сером платье.

– Точно! Финансовый директор, как раз она-то и представила нам Мартиниуша!

– Ну да, – подтвердила мама, – сейчас она, кажется, генеральный директор.

Теперь я вспомнила. Совет директоров фирмы «Судоходная компания Новака» после смерти Мартиниуша назначил Ханну Круликовски временным директором до тех пор, пока не будет решено, кто займет место покойного президента и генерального директора на постоянной основе. Скорее всего, Марианна мне об этом писала, но я слишком невнимательно читала ее имэйлы. Очевидно, госпожу Круликовски и назначили всем руководить.

Интересно, как сложились дела у Антони теперь, когда после смерти владельца в компании начались перестановки. Надеюсь, хорошо. Он парень амбициозный и вроде бы очень способный, но что я вообще знаю о требованиях к персоналу в фирме такого масштаба? Оставалось надеяться, что какая-нибудь добрая душа отведет меня в сторонку и потихоньку расскажет, кто тут чем занимается. Под ложечкой у меня засосало от волнения. Я спешно прогнала это ощущение, сделав большой глоток апельсинового сока. Теперь компанией владею я, но чего от меня ждут сотрудники? Проявят ли они враждебность? Может, они решили, что Мартиниуш чокнутый старикашка, который перед смертью совсем двинулся умом? Скоро я это узнаю.

Когда мы заканчивали завтрак, в столовую вошла женщина в униформе домашней прислуги Новаков и начала убирать со стола.

– Доброе утро, – сказала она любезно. – Надеюсь, вы хорошо выспались.

– Доброе утро… – у мамы сделалось напряженное лицо.

– Серафина. – Она улыбнулась. – Но все зовут меня Фина. Я и мой муж Адальберт обслуживаем этот дом, и живем мы тоже тут. Если вам что-то понадобится, обращайтесь к нам.

Мы поблагодарили Фину и направились в вестибюль. Я так переживала, столько крутилось в голове тревожных мыслей, что меня слегка подташнивало, да и в животе было неспокойно. Нападение демона и прочие сверхъестественные штуки меня не пугали, я даже приливную волну могла остановить, но вот от предстоящей встречи с «моими» сотрудниками у меня подкашивались коленки.

В вестибюле нас ждала женщина в брючном костюме с папкой в руках. Она негромко что-то говорила парню в синей униформе «Компании Новака». Увидев нас, женщина оживилась.

– А вот и вы. – Она тепло улыбнулась нам, в уголках ее глаз появились морщинки. Она мне сразу понравилась. – Ну что, готовы познакомиться с сотрудниками и осмотреть офис?

Мы с мамой переглянулись. Она кивнула мне.

– Твой выход, милая. Я тут просто за компанию.

Я откашлялась.

– Да вроде готовы, насколько это возможно.

– Отлично. – Марианна указала подбородком на парня, стоявшего рядом. Он невозмутимо улыбался, держа руки за спиной. – Это Адам Круликовски, вы с ним вчера познакомились.

Мы с мамой вежливо улыбнулись человеку, которого абсолютно не помнили, но, скорее всего, именно он вчера встречал нас в аэропорту.

– Здравствуйте… еще раз, – сказала я смущенно.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Если вам куда-то надо, сразу обращайтесь ко мне, в любое время дня и ночи.

– Это очень любезно с вашей стороны, – отозвалась я, – но у нас есть водительские права, а тут, к счастью, ездят по той же стороне дороги, что и в Канаде. Как только мы устроимся, подумаем о покупке собственных машин. Не уверена, что нам понадобится водитель.

– Да, господин Новак тоже любил иногда ездить сам, – немедленно отозвался Адам. – В гараже у него небольшая коллекция автомобилей. Можете брать любой, они теперь ваши.

Мы с мамой опять переглянулись, и она вполголоса произнесла:

– Не знаю, почему нас до сих пор это удивляет. Частный самолет, личный шофер, особняк на берегу… Свой автопарк как раз сюда вписывается.

– У него есть одна тачка – «Форд Мустанг Шелби» 1969 года, к которому я неравнодушен, – произнес Адам с энтузиазмом. – Может, я как-нибудь на нем вас покатаю?

Я успела заметить предупреждающий взгляд, который Марианна бросила Адаму. У парня сразу сделался виноватый вид.

– А давайте, будет интересно, – сказала я, и он улыбнулся. – Я не знаю, что такое «Шелби», но «Форд» – американская марка. Наверняка везти ее в Европу стоило кучу денег.

– Наверняка, – сказал Адам, и мы направились к длинному черному автомобилю. Нас с мамой устроили на заднем сиденье, а Марианна села лицом к нам.

– Ваша фамилия Круликовски. Вы не родственник Ханны? – поинтересовалась мама, глянув на Адама.

Молодой человек залился краской, а Марианна слегка улыбнулась маминому любопытству.

– Да, мэм. Она моя мать.

– Здорово. Но зовите меня Майра.

– Да, мэм. То есть Майра.

Адам закрыл дверь, обошел машину и сел на место водителя. Мы отъехали от особняка. Марианна пристегнулась, а потом раскрыла лежавшую у нее на коленях папку.

– Предлагаю по пути еще раз обсудить план сегодняшних мероприятий, – сказала она. – У вас в городе случилась катастрофа, а потом вы готовились к переезду и организовывали школьное обучение – наверняка времени изучать мои письма вам было недостаточно.

Мы с мамой ошарашенно переглянулись. Марианна, похоже, предвидела, в каком состоянии мы приедем, и избавила нас от неловкой ситуации.

– Слушай, она все понимает, – театральным шепотом произнесла я. Мне хотелось, чтобы Марианна знала, насколько я ей благодарна.

– Я же профессионал, – усмехнулась Марианна.

Мы выехали на широкое скоростное шоссе и направились к Гданьску. За окнами виднелось море, а силуэт города с его квадратными башнями быстро приближался.

– Первой по плану у вас встреча с госпожой Круликовски. Ей нужно с вами кое-что обговорить. Да и познакомиться лично ей тоже не терпится. После встречи вам надо будет подписать кое-какие бумаги. – Марианна глянула на нас поверх очков. – Боюсь, вам придется привыкнуть к подобным обязанностям, по крайней мере в ближайшее время исполнять их придется часто. Потом госпожа Круликовски представит вас совету директоров. С кем-то из них вы успели познакомиться в прошлый визит, но есть и новые лица, кое-кого перевели на новые должности, так что нужно вас ввести в курс дела.

– А Антони Баранек там будет? – спросила я.

Марианна понимающе улыбнулась.

– Ах да, он же по просьбе Мартиниуша вас сопровождал в прошлый ваш визит, так? Пока ваша мать занималась подъемом грузов с «Сибеллен».

– Да, верно. – Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь слишком личное.

– Я так понимаю, вы успели подружиться, – продолжила Марианна. – Тогда вам приятно будет узнать, что Антони повысили. Теперь он работает в отделе международного развития.

– Вот и молодец, – сказала мама негромко, а потом коснулась моего плеча и жестом показала за окно. Мы как раз свернули с шоссе и направились в старый город.

Здесь улицы были вымощены булыжником. Я высунулась в окно машины и, задрав голову, принялась рассматривать высокие узкие дома разных оттенков зеленого, синего и оранжевого.

– Я думала, офис в гавани, – сказала я.

Марианна улыбнулась.

– Первая контора «Судоходной компании Новака» и правда находилась возле порта, но, когда мы начали расширяться и открывать новые отделения в Европе, штаб-квартира переехала в центр города.

Мы подъехали к зданию из красного кирпича и слегка замедлили ход возле гаража, дверь которого уже начала открываться. И на воротах, и на входной двери в здание поблескивал логотип компании – тот, что с русалкой, а не старый с кораблем. Краснокирпичные стены и белые оконные рамы напомнили мне особняк Новаков.

Машина съехала по короткому пандусу в небольшой темный гараж. Пока Адам въезжал на парковочное место с надписью «зарезервировано», мы отстегнули ремни.

– Все готовы? – бодро поинтересовалась Марианна. – Это серьезный момент и для нас, и для вас. «Судоходная компания Новака» теперь принадлежит вам. Вы последние Новаки, и ваша связь с компанией – на всю жизнь.

Я не знала, что тут сказать. Отрицать, что мы Новаки, было бесполезно. Мы уже пробовали, но нас все равно вынудили заявить свои права на наследство. Если б мы его не приняли, все, ради чего работали Мартиниуш и его предки, перешло бы государству. Мартиниуш бы в гробу перевернулся. Но сложившаяся ситуация все равно беспокоила нас с мамой с того самого дня, как мы на глазах у Антони подписали на нашей маленькой кухоньке бумаги о вступлении в наследство.

Я улыбнулась и потянулась к дверной ручке, но не успела ее открыть – как раз в этот момент Адам открыл дверь и подал мне руку. И только когда мы уже шли к большому серебристому лифту, я заметила, что мама сильно побледнела. Вид у нее был такой, будто ее сейчас вырвет.

Глава 3

Мы поднялись на шестой этаж на лифте. С помощью электронного ключа Марианна открыла дверь, помеченную «НСБ» [3]. Я встала рядом с мамой и легонько коснулась ее спины; ее бледность меня тревожила. Мама слабо улыбнулась мне, как бы говоря: «Со мной все будет в порядке».

Открылась дверь, и мы вошли в офис, залитый солнечным светом и ни капли не соответствующий моим ожиданиям. Повсюду прозрачные стеклянные стены, белая краска и голый красный кирпич. На кирпичных колоннах черно-белые фотографии кораблей всех размеров и форм. Некоторые фотографии, судя по зернистости изображений, были очень старые – наверное, снимки кораблей, которыми компания владела в какой-то момент своей долгой истории.

Тут появилась госпожа Круликовски. Она остановилась в дверях. Ее статная фигура эффектно смотрелась на фоне городского пейзажа за окнами. С тех пор как мы познакомились на приеме в предыдущий приезд, госпожа Круликовски не изменилась, разве что на этот раз она предпочла платью лаконичный серый брючный костюм и белую блузу с рюшами у ворота. Темные с проседью волосы – особенно бросалась в глаза густая серебряная прядь над правым глазом – она собрала в низкий узел на затылке. Разглядев руководительницу «НСБ» вблизи, я поняла, что она старше, чем я думала.

– Добро пожаловать, – произнесла госпожа Круликовски, протянув руку сперва мне, потом маме. Я опять обратила внимание на то, какой у нее глубокий и теплый голос.

– Спасибо, госпожа Круликовски, – отозвалась я. – Очень рада снова встретиться.

– Зовите меня Ханна. Можно я вас тоже буду звать по имени? Мы с Мартиниушем всегда так делали, и в целом мы тут стараемся придерживаться неформального стиля в общении.

Мы согласились и зашли вслед за ней в кабинет. Марианна закрыла дверь, и мы устроились на стульях перед стеклянным письменным столом Ханны, а она села в свое рабочее кресло.

– Ух ты, – выдохнула мама, и я проследила за ее взглядом, который скользил вдоль множества фотографий на кирпичной стене. Среди изображений кораблей, портов и групп людей в деловых костюмах затесался снимок, на котором Ханна и Мартиниуш пожимали друг другу руки. Потом мой взгляд упал на два черно-белых снимка, которые заставили меня ахнуть от удивления.

– У вас даже наши фотографии есть? – Я поднялась и подошла поближе к репортажному снимку, запечатлевшему нас с Мартиниушем. Интересно, кто его сделал? На нем мы прощались в аэропорту. Мартиниуш держал меня за руку и улыбался. Ветер взметнул мне волосы, сдув их с лица, а в руке у меня был конверт, который Мартиниуш мне только что дал. В конверте лежал перевод выдержек из дневника Александры Новак – про Сибеллен и жизнь семьи до крушения названного ее именем барка.

Чтение дневника Александры меня взволновало, я почувствовала себя ближе к семье Новак. Хоть мы и не состояли в понятном людям родстве, но Сибеллен тоже была сиреной, а значит, мы с мамой Новакам не совсем чужие. Сомневаться не приходилось: прапрапрабабушка Мартиниуша не знала, кем на самом деле являлась ее невестка Сибеллен, но то, что она о ней писала, являлось для меня исчерпывающим доказательством. У Новаков в жилах текла кровь сирен, и нам с мамой досталось их наследство. Невозможно не признать, что в этом заключалась некая высшая справедливость.

Под привлекшей мое внимание фотографией имелась табличка с надписью на польском, там упоминалось и мое имя – меня назвали «Тарга Мак’Оли-Новак».

– И что там написано? – спросила я Ханну, указав на польский текст.

Ханна сложила пальцы домиком и улыбнулась.

– «Давно потерянная дочь возвращается домой».

У меня защипало в глазах, и я отвела взгляд. Я не ожидала, что новая руководительница «Компании Новак» и правда поверила Мартиниушу, что она действительно думает, будто мы с мамой родня покойному старику, но она, похоже, верила.

Рядом с Мартиниушем и мной висел снимок мамы в рабочей экипировке. Тоже не портретный – мама, стоя на палубе спасательного судна «Бригида» среди дайверов, увлеченно разговаривала о чем-то с Саймоном и Йозефом, местным аквалангистом. Этот Йозеф был симпатичным дядькой с грубоватым обветренным лицом, и когда мы уезжали, мама попрощалась с ним по-свойски. Для нее это совсем нехарактерно. Они даже обнялись, хотя мама никогда не обнимала никого, кроме меня, моих подруг и Антони.

С тех пор мама почти не упоминала Йозефа, но между ними явно проскочила какая-то искра, мне это не показалось. Она признала, что испытывает к нему теплые чувства, но, когда я пыталась добиться подробностей, мама прекращала разговор. Глянув на нее сейчас, я с облегчением заметила, что она уже не такая бледная.

Мама смотрела на себя полугодичной давности, и по лицу ее было не понять, о чем она думает.

Подпись под фотографией была лаконичной: только дата и несколько слов. Я их разобрала – что-то вроде «На борту “Бригиды”». Маму записали «Майра Мак’Оли-Новак», дальше шли Саймон Николс и Йозеф Дракиф. Дракиф? Что это вообще за фамилия? На польскую непохожа, насколько я могу судить по своему скудному опыту общения с местными жителями.

– Должно быть, вы испытали потрясение, когда узнали о своем происхождении, – заметила Ханна. – Для нас-то это точно стало шоком.

– Не сомневаюсь, – вполголоса произнесла мама, когда я вернулась на свое место рядом с ней.

– А что Мартиниуш рассказал вам о нас? – спросила я.

– Только то, что вы его единственные ныне живущие родственники и что родство у вас со стороны Сибеллен, а у нас об этой ветви почти нет данных.

– И вы ему без вопросов поверили? – удивилась мама.

Ханна слегка приподняла темные брови, морща гладкий лоб, а потом вдруг рассмеялась, будто в самой идее не поверить Мартиниушу было что-то невероятно забавное.

– Я работаю в этой компании дольше, чем вы живете на свете, – сказала она мне, – а с Мартиниушем дружила еще дольше. И потому скорее поверю ему, пусть даже без доказательств, на слово, чем целой толпе незнакомых людей с убедительными аргументами.

Мы с мамой удивленно переглянулись. Мне показалось, что я знаю, о чем она думает: мы ожидали встретить недоверие и сопротивление, а нас приняли как настоящих наследниц Мартиниуша. Просто невероятно, если учесть, что наше родство официально не подтверждено.

– Может, перейдем к нашим планам на сегодня? – произнесла Марианна.

– Да, именно так мы и поступим, – отозвалась Ханна. По тому, как она строила фразы, чувствовалось, что английский язык ей не родной. Она глянула на меня, и я увидела, что глаза у нее светло-серые, в тон костюму. – Если вы не возражаете, я бы хотела запланировать еженедельную встречу для нас с вами и отдельно для вас с Марианной. Мы с вами будем обсуждать важные вопросы работы компании, то, что вам следует знать как владелице. А Марианна, – тут Ханна кивнула в сторону секретаря, – подробно расскажет вам историю компании. Думаю, вам следует ее знать – когда-нибудь вы, возможно, захотите здесь работать. Даже стать генеральным директором, если вас это заинтересует.

– Это вряд ли. Не думаю, что когда-нибудь сумею управлять компанией лучше вас, – мягко возразила я, пряча улыбку. Мысль Ханны показалась мне смешной. – А идея регулярных встреч мне нравится. Я хочу побольше узнать о компании.

– Хорошо. – Марианна улыбнулась, и на щеке у нее появилась ямочка. – Но заранее мы никаких возможностей исключать не будем, договорились?

– Договорились.

– С расписанием занятий в школе все в порядке? Я так понимаю, вы начали с небольшим опозданием?

– Да, но теперь все идет своим чередом, задержка была только из-за подготовки к переезду.

– Отлично. Насчет семейного траста Новаков поговорите с нашим юристом, но, насколько я знаю, там есть деньги, отложенные на высшее образование, где бы вам ни захотелось учиться.

Я моргнула и уставилась на нее. Сюрпризы продолжались.

– Правда?

– Да, в любом университете. У вас есть какие-нибудь предпочтения? Что именно вы хотели бы изучать?

Так далеко в будущее я еще не заглядывала. Внезапно я осознала, что плохо готова не только к сегодняшней встрече, но и к этому самому будущему.

– Пока не уверена, – хрипло произнесла я и почувствовала, как мама положила руку мне на плечо.

Я думала поступать в Дэлхаузи или в Галифакс, а может, в местный колледж рядом с Солтфордом, скорее всего на общегуманитарную специализацию, поскольку с математикой и естественными науками у меня не очень. Я всегда предпочитала историю, английский, географию и искусство. А теперь, получается, я могу учиться где угодно. Оценки у меня приличные – с помощью Акико я подтянула математику и естественные науки до «D», а по остальным предметам у меня «А», хотя обществоведение и мировые религии дались мне нелегко.

Возможно, по моему застывшему лицу Ханна поняла, что я в панике, потому что добавила:

– Принимать решение прямо сейчас необязательно. Но думаю, в наступающем году стоит обсудить возможные варианты с академическим консультантом. – Она откинулась на спинку стула и положила руки на колени. – Я не собираюсь лезть в ваши личные дела, – добавила Ханна, – но хочу сразу уточнить, что, если замечу что-то, что является потенциальной угрозой для компании, мне придется вмешаться.

– Что вы имеете в виду? – Маму, похоже, это заявление встревожило чуть меньше, чем меня, но ненамного.

Тон Ханны смягчился.

– Я просто хочу сказать, что, поскольку вы теперь владелицы, а мы, так сказать, вводим вас в курс дел, сейчас для компании сложное время. Этот год станет определяющим и для нас, и для вас обеих. Нам понадобится время, чтобы понять, что вы собой представляете.

Смысл ее высказывания оставался для меня загадкой, но угрозы я не чувствовала, и в целом Ханна мне нравилась, вызывала доверие. Не зная, что сказать, я просто кивнула.

Мы обсудили расписание и выбрали для встреч дни и часы, которые устраивали всех, а потом перешли к вопросу прислуги в особняке.

– Не знаю, заметили ли вы, но после смерти Мартиниуша мы сократили количество персонала в особняке Новаков, включая охрану у въездных ворот. Теперь они открываются пультом, Адам проследит, чтобы вам его предоставили.

– Да, мне показалось, что в особняке стало тише, – призналась мама.

Ханна кивнула.

– Так и есть, но раз вы приехали, можете, если захотите, добавить столько прислуги, сколько вам понадобится.

– Да нам, по-моему, вообще никакая прислуга не нужна, – заявила я импульсивно.

На мгновение, пока Ханна и Марианна обдумывали мои слова, воцарилась тишина.

– Со всем возможным уважением хочу заметить, что некоторые люди из прислуги очень давно работают на Новаков. Вам, наверное, покажется это старомодным, но в особняке раньше работали двенадцать постоянных сотрудников, кроме того, мы добавляли временный персонал, когда приезжало много гостей, например, как на вашем приеме с «Синими жилетами». Мы сократили персонал вдвое, то есть уволенным пришлось искать работу где-то в другом месте. Вы уверены, что хотите сами готовить еду и убирать? Не говоря уже об обслуживании сада и дома? Двор и сад очень большие…

– Нет-нет, – сказала я, жестом остановив ее, когда осознала свою ошибку. – Мы просто не привыкли, чтобы нас обслуживали, и жить в таком большом доме тоже не привыкли. Мы с радостью оставим нынешний персонал.

Ханна удовлетворенно кивнула.

– Хорошо, потому что, я полагаю, вам и без того хватит дел – учеба, еженедельные встречи с нами и различные мероприятия и собрания в течение года.

– Собрания?

– Думаю, вам стоит посетить ежеквартальное заседание совета директоров и ежегодное общее собрание. Если в будущем вы решите, что компания вас не интересует, сделаем вас теневым владельцем. Совершенно без участия в наших делах, – добавила Ханна, выразительно раскрыв ладони.

Я кивнула, хотя еще ни в чем не была уверена.

Ханна очень серьезно посмотрела на меня. Мне почудилась в ее взгляде какая-то тоска.

– Если вы похожи на своих предков, то захотите с головой нырнуть в дела. Новаки всегда были амбициозны.

– А Майра? – спросила я. Эта беседа оказалась слишком напряженной, мне хотелось, чтобы Ханна немного отвлеклась от меня.

Вдумчивый и внимательный взгляд Ханны упал на маму.

– Я так понимаю, вы решили уйти из бизнеса по подъему затонувших судов, верно?

– Да. Честно говоря, я немножко выгорела, – ответила мама, положив руки на подлокотники своего стула.

– Тогда с компанией по подъему судов можно ничего не предпринимать. Там работает хорошая команда, и это вполне успешное дочернее предприятие. Если передумаете и заинтересуетесь, просто скажите мне.

Майра кивнула.

– Конечно, скажу. А пока я просто помогу дочери привыкать к европейской жизни и заканчивать школу.

Ханну этот ответ, похоже, удовлетворил, а вот мне стало тошно. Рано или поздно мама уйдет в море на цикл соленой воды, и что мы тогда скажем людям? И еще более важный вопрос – как я справлюсь без нее? Я очень надеялась, что до маминого ухода еще годы.

Остаток встречи мы посвятили подписанию документов и внесению в мое расписание дат различных мероприятий. Когда с этим было покончено, Ханна положила руки на стол и выпрямилась.

– Отлично. Вы готовы встретиться с советом директоров?

Мы согласились, встали и вслед за Марианной двинулись к двери. Она взялась за ручку двери, потом остановилась и повернулась к маме.

– Забыла еще кое о чем спросить. Есть такой человек, Авраам Трусило, куратор одного из музеев Гданьска. Он хочет получить ваше разрешение весной выставить в своем музее артефакты с «Сибеллен». Могу я ответить ему согласием?

Мама рассеянно моргнула, будто успела забыть, что артефакты принадлежат ей, потом осознала, о чем ее спрашивают.

– Да, конечно, скажите ему, что может их взять. Все дальнейшие вопросы об артефактах задавайте Тарге, я хочу передать ей контроль над ними.

– Чудесно! – Марианна что-то записала в своей папке. – Я это отмечу и договорюсь о дате, когда его команда сможет заехать в особняк и забрать вещи, которые нужны для экспозиции.

Мы вышли за Марианной в ярко освещенный коридор и прошли по нему в другой конец здания, а Ханна следовала за нами. Марианна открыла дверь, из-за которой доносился гул голосов, и мы вступили в зал заседаний. Ханна изящно обошла нас и повела нашу маленькую делегацию. Все разговоры немедленно прекратились.

– Антони! – воскликнула я, не удержавшись.

Он стоял у небольшого буфета, на котором булькала кофеварка и высилась пирамида из чашек, и, похоже, беседовал с коллегой, но, когда мы вошли, повернулся к двери.

Покраснев, Антони поднял свою кофейную чашку в знак приветствия.

– Привет, Тарга. Рад снова тебя видеть.

Я подавила желание перепрыгнуть через стол для заседаний, упасть к нему в объятия и покрыть его лицо поцелуями. Останавливал меня только его сдержанный тон и старательно ничего не выражающее лицо. Я успела забыть, как для Антони важно, что о нем подумают коллеги, – ему явно не хотелось нежных приветствий.

– И я тоже, – негромко отозвалась я.

Мама ткнула меня в бок; мне показалось, что я прямо чувствую, как ее трясет от еле сдерживаемого смеха.

– Возможно, кто-то из вас помнит Майру и Таргу Мак’Оли-Новак. Они участвовали в нашем летнем проекте по подводным работам и были на приеме, – сказала Ханна. – И вы все знаете, что они наконец переехали из Канады и будут жить здесь, в Гданьске.

Я не могла оторвать взгляд от лица Антони. Только когда Ханна начала представлять нам присутствующих в зале заседаний людей, я наконец заставила себя сосредоточиться.

– Эрнест Юрак, наш финансовый директор. – Ханна указала на невысокого краснолицего мужчину в костюме, который был ему тесноват.

– Рад познакомиться, мисс Новак. – Рука у него была прохладная и мягкая.

– А это Иларий Осетек, глава отдела слияний и приобретений.

Я пожала еще пять рук, пока мы наконец не добрались до Антони.

– Пана Баранека вы, конечно, помните. – Ханна коснулась его плеча.

Я взяла любимого за руку и уставилась в его светло-карие глаза. Лицо Антони озарила улыбка. Он был ровно настолько хорош и притягателен, насколько мне помнилось, и пальцы у меня задрожали.

– Поздравляю с повышением, – сказала я.

– Спасибо. – Он отпустил мою руку, и мне сразу показалось, что она стала какой-то пустой и холодной. – Как вы обустраиваетесь на новом месте?

Я почувствовала, что все в комнате на нас смотрят.

– Отлично, спасибо. Увидимся позже?

Его лицо и шею снова залил легкий румянец.

– Ну… я уверен, мы еще будем пересекаться.

Ханна стала представлять нас оставшимся членам совета директоров, но я так и продолжала краем уха слушать Антони. Он поболтал негромко с моей мамой, потом она пошла знакомиться с кем-то еще из присутствующих.

Представлением совету директоров наша встреча закончилась, и Ханна нас отпустила до конца дня. Они с Марианной остались – намечалось совещание. Я надеялась, что мы с Антони куда-нибудь ускользнем и поздороваемся как следует, но он тоже был нужен на совещании.

Когда Марианна вела нас из зала, я оглянулась и за стеклянной стеной нашарила взглядом макушку Антони. Он поднял голову и на секунду поймал мой взгляд. Я улыбнулась.

– Я соскучилась, – проговорила я беззвучно.

Он уже опустил голову, но я успела заметить промелькнувшую на его лице улыбку.

Глава 4

В дверь постучали. Я как раз вешала в шкаф чудесное русалочье платье цвета морской волны, которое мне подарил Антони. Оно оказалось среди немногих вещей, переживших разрушение нашего трейлера, потому что я носила его показать Джорджи. В дороге оно помялось и требовало отпарки. Джорджи пообещала мне помочь, и я оставила платье у нее. Так оно и уцелело. Теперь платье снова жеваное, потому что ехало в чемодане, но главное, оно цело, и привести его в порядок не составит труда.

За дверью в коридоре оказался Адальберт, муж Фины. Слава богу, его я помнила с прошлого приезда. Наконец-то человек, с которым не надо знакомиться заново.

– Здравствуйте, Адальберт!

– Рад вас снова видеть, Тарга. Добро пожаловать домой. Внизу вас ждет Антони Баранек. Простите, что не сообщил по интеркому, мне нужно было наверх.

У меня отчаянно заколотилось сердце.

– Ничего страшного. Спасибо!

Я вышла из комнаты и спустилась по главной лестнице. В вестибюле ждал Антони, все еще в деловом костюме.

Он раскрыл объятия, и я бросилась в них. Поцеловав меня в щеку, Антони оторвал меня от пола и крепко-крепко прижал к себе. Так хорошо снова оказаться в его объятиях, подумала я, – будто снова вернулась домой. Эта мысль меня удивила.

Потом Антони поставил меня, коснулся моих щек и поцеловал как следует, нежно и сладко.

Когда мы оторвались друг от друга, на моем лице сияла счастливая улыбка.

– Наконец-то настоящее приветствие.

– Наконец. Добро пожаловать домой, – сказал Антони и снова меня поцеловал. – Я знаю, уже поздно, но я не мог больше ждать. Мы сейчас работаем допоздна – конец финансового года. Я бы не прочь опять заполучить комнату в особняке, но на новой должности мне этого не положено, а остаться я не могу – завтра рано выезжать.

Я сразу погрустнела.

– Динамишь меня.

Надо будет попробовать убедить его переехать сюда, решила я. Но как-нибудь потом, когда у нас будет больше времени.

Антони криво улыбнулся.

– Да я понимаю, извини. Могу приехать завтра вечером, часам к девяти, если ты не против.

– К девяти? – Мне очень хотелось обиженно надуть губы. – Так поздно?

– У меня завтра вечером хоккейный матч.

Я повеселела.

– А давай я приеду и поболею за твою команду? Мы ведь сможем уехать с катка вместе?

– Ты серьезно? – Похоже, мое предложение его обрадовало и изумило. – Ты правда готова смотреть, как компания мальчишек-переростков будет полтора часа гонять по льду резиновую штуковину?

– Конечно. Это же канадское национальное помешательство! Маленькой я пару раз ходила смотреть, как папа играет. Мне нравилось. Хоккей вообще динамичное зрелище.

– Ну хорошо. Только мне надо приехать на каток заранее, сразу после работы. Обратишься к Адаму?

– Конечно.

– Может, позовешь и Майру тоже?

Я обещала так и сделать. Мы поцеловались на прощание. Взбежав наверх, я постучалась к маме. Никто не ответил, и я зашла внутрь.

– Мама?

Комната ожидаемо оказалась пуста, но на краю кровати лежала бумажка с рисунком. Я взяла ее и улыбнулась. Мамино сообщение предназначалось исключительно для меня и легко поддавалось расшифровке. Я смотрела на рыбку, которая плыла в волнах и улыбалась. «Пошла поплавать в Балтике» – вот что это значило.

* * *

Последний раз я ходила на хоккей лет десять назад, когда отец был еще жив. И теперь, подойдя к прямоугольному зданию без окон, я несколько минут просто стояла и смотрела на него и только потом зашла внутрь. За дверями катка пахло сосисками, жареной картошкой, резиной и какими-то химикатами. К прилавку с едой выстроилась очередь, а за ней виднелись двойные металлические двери, из-за которых доносились крики и удары клюшек об лед. Не так уж сильно этот каток отличался от канадских, разве что за прилавком продавали в числе прочего квашеную капусту, а надписи везде были на польском.

Я отстояла в очереди, купила горячий шоколад и через металлические двери вышла к трибунам, размышляя, найдется ли местечко. Зрителей набралось немного, трибуны оказались полупустые, и я с легкостью устроилась в центре ряда над площадкой, чтобы все видеть. Села на холодную скамью, сдула пар с шоколада и стала высматривать Антони.

Не то чтобы я увлекалась хоккеем – я вообще ни от какого вида спорта не фанатею. Но разговоров на эту тему так или иначе не избежать, а если уж выбирать, то лучше хоккей, просто потому, что его очень любил папа. Антони я высматривала на льду несколько минут, а правила игры вспоминала даже дольше. Большинство игроков, высокие, длинноногие, как и положено, в шлемах, носились туда и сюда быстрее молнии, так что отыскать Антони было непросто, пришлось внимательно разглядывать игроков на скамейке запасных во время замен. Наконец я его углядела – у него на майке значился номер 88 – и стала следить за ним на льду.

Я быстро поняла, что Антони сильный игрок, но это для меня не стало откровением. А вот что удивило – это мощная, почти хищная энергия его движений. Такого я не ожидала. Антони был милый, мягкий и серьезный, а этот игрок – агрессивный, дерзкий и напористый. Он то и дело тыкал соперников локтем, толкал, прорываясь сквозь защиту соперников, и орал на них и на судью. Никто из его команды не проявлял подобной агрессии – во всяком случае, я этого не заметила. Поведение Антони сильно меня озадачило, и я стала наблюдать за ним, а не за игрой, в оба глаза.

Первый период закончился, начался перерыв, и я встала на скамейку, чтобы Антони меня увидел. Я ждала, пока он закончит разговор с кем-то из товарищей по команде, а потом, когда его взгляд поднялся на трибуны и дошел до меня, замахала. Антони приветственно вскинул руку в перчатке, но не улыбнулся, а потом ушел в раздевалку вместе с остальными. Это подтвердило мои подозрения: что-то не так. Антони всегда улыбался, когда здоровался со мной. Всегда.

За второй период я допила шоколад. Игра Антони становилась все агрессивнее, и это вызывало у меня тревогу. К концу второго периода он оказался на скамейке штрафников, а когда выходил на второй перерыв, даже не посмотрел в мою сторону.

В последний период прямо перед моим ошеломленным взглядом Антони затеял драку с игроком команды противника. Двое здоровых парней сцепились, мутузя друг друга и не теряя при этом равновесия. На льду валялись перчатки и шлемы. Наконец подкатил судья и разнял их. Все это сопровождалось польскими ругательствами – ну или мне показалось, что это ругательства, уж очень резко и ядовито они звучали. Антони еще раз отсидел на скамейке штрафников, но даже когда он в последние три минуты матча помог забить шайбу, принесшую его команде победу, это его не развеселило. Он просто ехал по льду, выставив перед собой клюшку и не обращая внимания на радость болельщиков на трибунах (включая меня). Только соприкоснулся перчатками с некоторыми из товарищей по команде, и все.

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять – может, он все-таки улыбается? Но блеска белых зубов так и не увидела. Прежде чем уйти в раздевалку, Антони поднял голову и глянул на меня. Я показала ему большой палец; он кивнул и жестом дал знать, что переоденется и встретит меня в фойе. Я помахала в ответ. Выйдя в фойе, я принялась бродить среди стеклянных витрин со старыми черно-белыми фотографиями хоккеистов былых десятилетий, потускневшими кубками и медалями, старыми коньками и хоккейным снаряжением. Игроки и фанаты выходили из здания на парковку, смеясь и переговариваясь. Их становилось все меньше, и вскоре в пустом фойе осталась только я.

Наконец с резким звуком распахнулись двойные металлические двери и вышел Антони, с кем-то прощаясь по мобильнику. На лбу у него выступила вена, которой обычно видно не было.

Я повернулась в его сторону, но с места не сдвинулась – решила подождать, пока он подойдет. Свежевымытые короткие волосы у Антони торчали во все стороны, будто он просто потер голову полотенцем. На нем были черные джинсы, белые кроссовки и объемная куртка-бомбер, через плечо большая хоккейная сумка.

– Интересная вышла игра, – сказала я, решив не спрашивать напрямую, что случилось.

Антони убрал телефон и встретился со мной взглядом. Наконец напряжение покинуло его лицо; он бросил сумку и потянулся ко мне.

Я обняла его, он наклонился и уткнулся мне в шею. От него пахло мылом, от влажных волос у меня остался на щеке мокрый след. Антони крепко сжал меня в объятиях, потом отпустил.

– Спасибо, что пришла, Тарга. Извини, я сегодня не очень себя показал.

– Ну уж нет. Это было захватывающее зрелище – драматизм, экшен, интрига. – Я с улыбкой коснулась его щеки, потом добавила: – И насилие. Я никогда еще тебя таким не видела.

– Я знаю. – Он наклонился, достал из сумки шапку и, проведя рукой по волосам, натянул ее. – День выдался не очень. Пойдем, я отвезу тебя домой.

Он взял меня за руку, и мы вышли на пустеющую парковку. Наше дыхание облачками висело в воздухе.

Антони открыл дверь машины, и я забралась на пассажирское сиденье. А он убрал хоккейную сумку в багажник, сел на место водителя и включил двигатель. С парковки он выехал на дорогу, которая вела к шоссе на юг. В темноте салона машины я любовалась его профилем на фоне расплывавшихся за окном огней города.

Только я собралась спросить Антони, что же случилось, как он заявил:

– Я все думаю про Рождество. У меня есть идея.

– Ну и какая же? – Слегка развернувшись, я с любопытством уставилась на него.

– Я хотел позвать тебя встречать Рождество с моей семьей…

Он открыл рот, явно собираясь продолжать, и умолк.

– Но? Ты так замолчал, будто дальше должно идти «но».

– Ну, с моей стороны это немного нахально, – он виновато глянул на меня. – Но моя мама, брат и сестра – это уже толпа, а у меня маленькая квартирка с одной спальней.

Кажется, я поняла, на что он намекает, и сердце у меня затрепетало от волнения.

– А приезжайте все в особняк на праздники!

Он выдохнул с явным облегчением.

– Правда? Тарга, это было бы просто чудесно.

– Представь себе – особняк сияет огнями, в большой гостиной елка, камин разожжен. С тех пор как папа умер, мы с мамой встречали Рождество вдвоем – не считая того раза, когда приехал Хэл, а я тогда была слишком маленькая и ничего толком не помню. – Я чуть не начала подпрыгивать на месте и внезапно вспомнила про Акико. В моменты радостного волнения я часто о ней вспоминала. – Будет классно. На ужин индейка, все как положено.

Антони эта мысль увлекла, лицо его посветлело.

– На сочельник можем подать кулебяку…

– А это еще что такое? По названию похоже на морскую тварь или на плохо выводимый сорняк.

Он рассмеялся и подмигнул мне.

– Увидишь. И я просто обязан свозить тебя на рождественскую ярмарку в Гданьске. Тебе понравится. Может, твоя мама тоже с нами сходит? А я свою захвачу.

– Давай! Будет здорово. – Мама ненавидела делать покупки, а в последнее время у нее не было настроения ни на какое общение, но, может, праздники ее развеселят.

– Рождество будет отличное. Наше первое Рождество вместе. – Антони притормозил, поскольку мы как раз проезжали терминал на платной дороге, и улыбнулся мне. Его руки, лежавшие на руле, расслабились. – Рождество в особняке Новаков. Мартиниушу бы понравилось.

Из его голоса исчезло напряжение, и я выдохнула.

– Тебе уже лучше?

Он медленно глянул на меня, потом снова перевел взгляд на дорогу, но после паузы все-таки ответил.

– Да. Спасибо.

– Расскажешь мне, что происходит?

Он положил теплую ладонь мне на колено, а я накрыла его руку своей.

– Что, настолько заметно? – спросил он.

Я усмехнулась.

– Антони, одного парня ты чуть не распотрошил клюшкой, а другого наградил даже не одним фингалом, а сразу парочкой. Ты же обычно даже гусениц на тротуаре обходишь – представляешь, как мне сложно было совместить одно с другим?

Он криво усмехнулся.

– Твоя правда.

Машина съехала с шоссе на извилистую дорогу к особняку. Нависавшие над дорогой темные деревья погружали ее в густую тень, вдали виднелась линия белой пены, указывая, где кончается пляж и начинается вода.

Антони затих; я забеспокоилась – может, я зря его спросила, в чем дело?

Потом он вдруг поинтересовался:

– А что такое фингал?

Я с облегчением рассмеялась.

– Так называют синяк под глазом.

– А-а.

Антони ввел код, чтобы открыть ворота, заехал во двор, свернул на подъездную дорожку и припарковался у фасада особняка.

– Может, зайдешь? – с надеждой предложила я.

Антони расстегнул ремень безопасности и повернулся ко мне.

– Я бы с радостью, но у меня завтра ранняя встреча.

Он не поднимал взгляд и, похоже, обдумывал, что сказать дальше.

– Я могла бы сказать, что не помешаю тебе лечь рано, но мы оба знаем, что это неправда, – негромко произнесла я, пытаясь разрядить обстановку.

Антони так и не передумал насчет нашего с ним секса, все еще настаивал на том, чтобы подождать. Я знала, что отец вел себя с мамой точно так же – иначе традиционные взгляды Антони бесили бы меня еще больше. Нет, если б я была человеком, я бы, возможно, с ним соглашалась – в конце концов, мне всего семнадцать. Но я сирена, а у сирен, когда они на суше, главная цель жизни – найти своего избранника и заняться с ним любовью.

Антони улыбнулся.

– Как-нибудь воспользуюсь твоим предложением.

– Только попробуй не воспользоваться!

Он снова улыбнулся, но в глазах его опять читалось беспокойство. Он почесал в затылке, сдвинув шапку, потом и вовсе ее снял и положил на панель управления перед коробкой передач.

– Все дело в моей сестре.

– В Лидии? А что с ней случилось?

– По-моему, она связалась с дурной компанией.

– Почему ты так решил?

– Ну, она попросила у меня тысячу злотых, чтобы отдать кому-то долг.

– Вроде это не так много, – отозвалась я, считая в уме. Тысяча злотых – это примерно триста пятьдесят канадских долларов. Не мелочь, конечно, но и не безумные деньги.

– Меня не сумма беспокоит, а частота и причины. Она уже в третий раз за три месяца одалживает у меня.

– А возвращает?

– В конце концов возвращает, – кивнул Антони.

– А с причинами что такое?

– Вот в том-то и дело. Она не рассказывает, что происходит. А я знаю свою сестру. Она скрывает от меня только то, чего стыдится.

– А ты спрашивал ее прямо? – нахмурилась я.

– На этот раз спросил. – Антони щелкнул пальцами – я уже успела понять, что он это делает, когда расстроен. – Она ответила, что это меня не касается. Что она всегда возвращает деньги, так что какое мне дело.

– А Отто ты спрашивал?

Антони махнул рукой.

– Если она не рассказывает мне, то не расскажет и Отто. Они не очень близки, у них разные компании.

– А маму?

– Вот уж маме я точно не буду ничего говорить, – его явно шокировала сама мысль об этом. – Лидия из моей шкуры ботинки сделает!

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Антони так мило путался в английских идиомах!

– Если она опять тебя попросит, скажи, что дашь денег, только если она тебе скажет зачем. Как тебе такой вариант? Деньги-то твои, ты имеешь право знать, куда они идут.

– Я так и сделаю, но она, может, только через месяц снова попросит, а во что она впутается за этот месяц?

– Ну, если ты правда переживаешь, можешь за ней последить.

– Последить? – изумленно переспросил он.

– Ну да. – Я пожала плечами. – Она тебе ничего не говорит, ты от этого еще больше беспокоишься. Как еще узнать, что происходит?

– Это же вмешательство в личные дела. Ты бы так поступила?

Под его внимательным взглядом я слегка напряглась, но все-таки кивнула. Да, я бы не задумываясь так поступила, особенно если бы считала, что близкий человек в беде. Но я жила в мире, где демоны-буреносцы нападали на города, а зловещие корпорации замышляли хаос и разруху, чтобы насытить своих потусторонних подручных, не думая о том, сколько народу при этом пострадает. Иногда я забывала, что принадлежу к миру сверхъестественного, а большинство людей живет в счастливом неведении о подобных вещах.

– А я думал, это твоя мать страшная женщина, – пробормотал Антоний.

Я откашлялась.

– Ну ладно. Мне очень жаль, что тебя беспокоят дела сестры, но если ты не зайдешь в дом, чтобы я могла на тебя напрыгнуть, тогда спокойной ночи. Мы тут воздух загрязняем.

– Ну да. Извини.

– Не извиняйся. – Я улыбнулась и перегнулась через подлокотник, чтобы поцеловать его.

Губы у него были теплые и податливые, а поцелуй затянулся дольше, чем я ожидала. Все мое тело ожило; я почувствовала, как Антони задышал чаще, и отодвинулась. Но не очень далеко.

– Точно не зайдешь? – Губы у меня до сих пор пощипывало от поцелуя.

На лице Антони читалось мучительное томление.

– Ты меня убиваешь.

– Ты сам себя убиваешь, – улыбнулась я. – Это же ты решил ждать, а не я.

Он схватил шапку с панели, прижал ее к лицу и театрально застонал, изображая страдание.

Я рассмеялась и открыла дверь машины.

– Если тебе все-таки понадобится помощь, чтобы последить за сестрой, учти, я умею скользить вдоль улиц как призрак – она даже не почувствует моего присутствия.

Я вылезла из машины и оглянулась на него, держа одну руку на ручке дверцы.

Он покачал головой, глядя на меня со смесью изумления и восхищения.

– Слава богу, между нами-то секретов нет, а то я не смог бы спать по ночам.

Моя улыбка слегка дрогнула.

– Спокойной ночи, любимая, – сказал Антони, откинув голову на подголовник. Глаза его были полны нежности. У меня заныло в животе от того, какая любовь в них читалась. Если он и заметил то, что промелькнуло у меня на лице, то никак этого не показал. Слава богу, освещение в салоне тусклое.

– Спокойной ночи, милый. – Я закрыла дверцу машины и смотрела ему вслед, пока он разворачивался и выезжал за ворота. Между нами нет секретов? У меня-то секрет был, и еще какой, а что с ним делать, я не представляла. Хорошая, конечно, идея – отношения без секретов, но не очень реалистичная, особенно для сирен. Секрет существует, и никуда от этого не денешься. Мама так жила, пока папа не умер, и мне так придется жить.

Я пошла к себе, зевая от усталости. Мне казалось, что глаза у меня закроются прежде, чем я успею залезть в постель, но на самом деле заснула я очень нескоро.

Глава 5

Осень постепенно перешла в зиму, дни стали короче, а с Балтики задул штормовой ветер. Из-за внезапных и сильных зимних бурь прибрежные города и городки затягивало льдом так, что электричество временами отключалось. Краткосрочная ярость Балтики сильно отличалась от неизменного холода атлантической зимы в моих родных местах.

В особняке Новака благодаря прислуге сохранялись уют и тепло – на каждом стуле и кушетке плед, комнаты заливает желтоватый свет настенных бра, в каминах потрескивает огонь.

Дни мои стали размеренными. В восемь завтрак в меньшей из двух столовых, до обеда школьные занятия самостоятельно или, если понадобится, с онлайн-репетитором (по математике). Обед в передней гостиной, огромное видовое окно которой выходило на деревья перед домом и тонкую голубую линию Балтики за ними. После обеда я на пару часов встречалась либо с Ханной, либо с Марианной, а после трех начиналось свободное время. Иногда я ходила плавать с мамой, но чаще всего ее к тому моменту уже не было дома, а мне не терпелось повидаться с Антони.

Когда он не играл в хоккей, то приходил на вечер в особняк или возил меня в Гданьск – в музей, на спектакль, в ресторан или погулять по центру города. На старых улицах появилось праздничное освещение, добавлявшее им романтического очарования. Я быстро привыкла к такой жизни, и мне в ней нравилось все, кроме одного – мама плавала все дольше и дольше, а когда не плавала, то ходила вялая и сонная. Ее как будто не интересовало, как прошел мой день. На нее это было не похоже. Мама всегда серьезно относилась к нашим разговорам, к новостям о моей жизни и жизни моих друзей, но теперь она проявляла непривычную рассеянность. Сначала я лишь встревожилась, а потом занервничала всерьез.

Однажды вечером, вернувшись в особняк, я заметила, что мама разговаривает с кем-то в беседке возле дома. Я прищурилась, но так и не сумела разглядеть сквозь деревья, с кем она там.

– Кто это? – спросила я Адама, когда он подъехал ко входу.

– Судя по куртке, кто-то из команды по подъему судов, – сказал он, останавливая машину. – Только у них такой герб на плече.

– А, точно.

Попрощавшись с Адамом, я поднялась по лестнице к главному входу – сверху лучше было видно беседку. Мне не хотелось, чтобы это выглядело так, будто я подглядываю – хотя я именно подглядывала, – поэтому зашла в дом. Не снимая куртки, я проскочила в переднюю гостиную и снова посмотрела на беседку. Адам был прав.

– Йозеф Дракиф, – прошептала я.

Я впервые его увидела с тех пор, как вернулась в Польшу. Как-то раз я спросила маму, встретилась ли она с ним. Мама сказала, что нет, и придумала какую-то отговорку, почему нет. Мне показалось, что такая реакция была вызвана в основном ее теперешней летаргией.

Мама с Юзефом стояли и разговаривали, потом он наклонился и поцеловал ее в щеку на прощание. Мама никак не отреагировала на поцелуй, просто стояла неподвижно, дав ему прикоснуться губами к ее щеке. Йозеф поднял воротник повыше и пошел к черной машине, стоявшей на маленькой парковке для гостей особняка. Голову он вжал в плечи из-за ветра, и казался каким-то побитым. Мама смотрела ему вслед; лицо у нее было бесстрастное, но в то же время грустное.

Я думала, она вернется в особняк, но нет, мама свернула на дорожку к воротам… и к берегу.

Я рванула к двери, одним прыжком преодолела лестницу и, промчавшись по газону, догнала маму у ворот.

– Ты куда? – спросила я.

Она повернулась ко мне, держась одной рукой за щеколду, и у меня заныло в животе. Дело было не в ее выражении лица, а в том, какой густой синевой налились ее глаза, как нависли над ними брови, как напряжены были все мышцы, будто прутья клетки.

– Плавать, – просто ответила она. – Как всегда, плавать.

– То есть ты не собиралась… – я замолчала.

Наверное, ожидать, что она всегда станет делиться со мной своими секретами, было неправильно. Только от того, что мама теперь такая непривычно отстраненная, на сердце у меня лежал тяжелый камень, но, кажется, я немножко понимала, что с ней творится.

– Я видела тебя с Йозефом, – сказала я.

– Правда? Да, он приходил.

– С тобой все в порядке? У него был расстроенный вид.

И у нее тоже, просто это не так бросалось в глаза.

– Он приходил спросить, не пойду ли я с ним на выставку, когда она откроется, а еще куда-нибудь поужинать и поболтать о том о сём.

Я чуть повеселела.

– Здорово! Ты же говорила, что он один из немногих тут, кто тебе нравится!

– Я отказалась, Тарга.

Настроение мое опять ухнуло вниз.

– Почему?

Мама так и стояла у ворот, положив руку на щеколду, но теперь она наконец позволила раздражению вырваться наружу. Меня это обрадовало – любое проявление эмоций лучше, чем меланхолическая замкнутость.

– А зачем? – резко спросила она.

Я не знала, что на это ответить.

– Но… он же тебе нравится! – только и нашлась я, что сказать.

– Он мне не просто нравится, Тарга. Нас связывает нечто необъяснимое. Единственный способ как-то это описать, таков: если б я сейчас начинала цикл суши, он стал бы для меня любимым и единственным. Сердце мое чувствует это, а тело тянет в другую сторону, в океан. Зачем начинать отношения, которые я не смогу продолжить? Так я только разобью сердце и себе и ему.

В каждом ее слове я чувствовала правду, и эта правда била меня в грудь, словно кулаком; все переживания мамы давили на меня, как ледяная глыба. Еще одна боль вдобавок ко всему, что она уже и так испытывает. Мама не способна жить нормально, если не уйдет в море. Дело не в том, чтобы просто поменять нашу жизнь, развлекать ее или отвлекать, не мешать ей плавать столько, сколько она хочет. Ее тело требовало, чтобы в определенные сроки происходили определенные вещи; сейчас начался сезон соленой воды, и она боролась с притяжением океана. И ей становилось все сложнее бороться.

Я не знала, что сказать. Мама погладила меня по щеке.

– Ты знаешь, где меня найти, – сказала она.

Я смотрела, как она уходит за ворота. Как спешит к океану и тень ее становится тоньше.

– И сколько она еще так выдержит? – прошептала я.

Но я знала, что не этот вопрос следует задавать. Мама сильнее всех, кого я знаю, и она сделает все, чтобы быть рядом со мной, если сочтет, что я в ней нуждаюсь. А вот я боялась спросить саму себя – как долго я буду за нее цепляться, не пускать ее навстречу судьбе?

Глава 6

Несколько дней спустя я проснулась от далекого шума прибоя. В пустом особняке было до странности тихо. Через мутное стекло старого окна возле моей постели на пол падал лунный свет. Я почувствовала себя маленькой и немного испуганной; откинув одеяло, нашарила под кроватью тапочки. Сейчас бы забраться в постель к маме… Почему мне не пришло это в голову, когда мы с ней прощались перед сном? В этом огромном особняке обычно ночевали четыре человека, а часто даже меньше, и сегодня, хотя сам дом не изменился, мне вдруг стало очень одиноко и неуютно в его старых стенах. Я подумала о призраках, из-за них вспомнила Джорджи, а в результате сильно затосковала по родине.

Тихонько прошлепав по устланному ковром коридору, я добралась до маминой комнаты. Дверь была приоткрыта; я распахнула ее и вошла.

– Мама? – прошептала я в темноте, чтобы не напугать ее. У мамы рефлексы, как у кошки, и невероятная способность ощущать все, что происходит вокруг нее, даже ночью, во сне.

Она мне не ответила.

Я прищурилась в полутьме, пытаясь разглядеть ее кровать. Одеяло и простыня были смяты, будто маме снился кошмар и она металась в полусне. Но ее самой в постели не было. Я нахмурилась, подошла и положила руку на вмятину от ее тела. От простыни тянуло холодком.

– Мама?

Медленно и мучительно во мне всплыли старые детские страхи. Я вспомнила, как по ночам сидела у комнаты родителей и сквозь щелку приоткрытой двери смотрела, как они спят. Я ощутила страх – тот страх, который расцветает только в ночной тьме, при прохладном голубом свете луны. В темноте все мои тревоги обострились, я уже не могла мыслить разумно, а воображение подсовывало мне всякую жуть.

Я решила осмотреть мамины комнаты, но по пути к выключателю споткнулась о какую-то обувь. Когда электрический свет залил помещение, я опустила глаза и увидела, что это мамины кроссовки, в которых она ходит каждый день. Я испугалась еще сильнее. Все тело свело судорогой паники, и я глубоко задышала, пытаясь взять себя в руки. Мама здесь. Где-то здесь. Где же ей еще быть?

Я позвала ее еще дважды, с каждым разом все громче, но не настолько громко, чтобы разбудить спавших где-то в особняке Адальберта и Фину. Потом, поборов приступ ужаса, бросилась по коридору к главной лестнице. В вестибюле на первом этаже властвовали тени, и только в настенном канделябре у передней двери тускло светила, мерцая, единственная лампочка. Дверь была закрыта и заперта.

Все это время я продолжала сама себя успокаивать. Я говорила себе, что мама ни за что не ушла бы не попрощавшись. Она бы не поступила со мной так, как Сибеллен со своей семьей – не исчезла бы, оставив после себя только плеск воды.

Ведь не поступила бы, правда?

Я бежала по узкому коридору, который вел к саду за домом и частному пляжу, и сердце металось у меня в груди, как дикий зверь в клетке. Во рту пересохло от ужаса. Распахнув дверь, я вылетела из дома и громко позвала маму.

Ответил мне только ветер. Не обращая внимания на холод, я босиком, в одних пижамных шортах и футболке, понеслась через двор к воротам, выходившим на пляж.

Перед глазами у меня все расплывалось от слез, они стекали по щекам на шею. Я сердито смахнула их, чтобы не мешали вглядываться в тропу, ведущую к берегу. Я выскочила на пляж, и шум прибоя стал громче. Бежать было трудно, ноги застревали в грубом песке и сорняках. Жесткие травинки царапали между пальцами, но я едва это замечала – просто бежала к воде, спотыкаясь, и звала маму, так что мой крик разносился над водой.

– Майра! – Даже мне самой слышно было, какой измученный и жалобный у меня голос. Я убрала волосы с лица, но истерика нарастала; чтобы не начать просто вопить и рыдать, мне пришлось прикусить губу – и я прокусила ее до крови. – Пожалуйста, не бросай меня! Пока не бросай! Я не могу… – Я судорожно глотнула воздуха. – Я не справлюсь. Не знаю, что я без тебя буду делать.

Я шагала туда-сюда по берегу, лихорадочно всматриваясь в черную линию горизонта, туда, где море встречается с лунным небом, и чувствовала свою полную беспомощность. Я даже не представляла, где начать поиски мамы.

– Я что угодно отдам, – прошептала я, обращаясь к неважно какому божеству, которое, услышав меня, согласилось бы помочь. – Даже дар элементаля. Даже плавники, лишь бы она вернулась. Пожалуйста!

Вдали над водой показалась блестящая черная голова, а потом стало видно и мокрое белое мамино лицо.

Чуть не задохнувшись от облегчения, я побежала к воде, навстречу ей. Мама встала на песчаное дно и выпрямилась, бледная, обнаженная и прекрасная.

– Мамочка! – Я бросилась к ней в объятия, и она крепко прижала меня к себе, положив одну руку мне на затылок, как делала в детстве, когда я расстраивалась.

– Тс-с-с, тихо. – Мама так крепко меня обняла, что подняла в воздух – она выше меня ростом. – Я здесь.

Сердце у меня стало биться медленнее и ровнее, дыхание тоже выровнялось. Ноги от облегчения стали подгибаться.

– Я думала, ты ушла, – сказала я, стараясь говорить спокойно. Если у меня сейчас начнется истерика, наше неизбежное расставание станет еще сложнее… и опаснее.

– Ни за что. – Она прижала меня к себе, а потом отпустила. Волны бились о наши ноги.

Мама повернулась ко мне, и лунный свет упал на ее лицо.

То, что я увидела, ранило меня словно ледяным клинком. Глаза у нее застыли и налились кровью, кожа на лице казалась необыкновенно плотной, будто мрамор; похоже, ей сложно было менять выражение лица. В уголках рта залегли морщины, которые маму очень старили, а когда она убрала со лба влажные волосы, я заметила, что рука ее дрожит.

И от этой дрожи в теле, которое всегда оставалось невероятно сильным и надежным, мне стало совсем плохо. Ноги у меня подкосились.

Мама схватила меня за плечи и, легко приподняв, установила меня песок, показывая тем самым, что сил у нее пока хватает.

– Ну-ну, все хорошо. У меня, по крайней мере. А у тебя?

Слезы продолжали литься у меня из глаз, но ради нее я смахнула их и улыбнулась, потом кивнула.

– Но мне бы не мешало поплавать, чтобы взбодриться.

Мама изумленно глянула на меня, приподняв брови.

– Сейчас?

Я кивнула, пытаясь держать себя в руках и не показывать свою печаль.

– Сейчас. Давай? Пожалуйста… – Я помедлила, стараясь придумать цель – тогда отчаянный ночной заплыв стал бы не бегством от собственных страхов, а способом отвлечься. – Давай на «Сибеллен» сплаваем. Я с прошлого лета там не была, хорошо бы еще раз взглянуть на нее.

– Ты уверена? – Мама убрала с моей щеки прядку волос.

Я кивнула, стягивая футболку.

– Сейчас самое время. Забыть обо всем и расслабиться хоть ненадолго.

Мама улыбнулась. Лицо ее помолодело, а глаза уже не казались стеклянными. Я бросила одежду на пляже, и мы с мамой без лишних слов скрылись под волнами, оставив позади человеческий мир и множество связанных с ним проблем.

* * *

Вода в Балтике настолько несоленая, что она почти сходила за пресную, но все равно дарила мне то чувство покоя и равновесия, в котором я так нуждалась. Пока мы плыли сквозь мрачные воды, мое сердце стало биться в обычном ритме. Стаи рыбок пропускали нас, и на их чешуе блестел свет луны и звезд, а с серого морского дна к нам, когда мы скользили мимо, тянулись нити водорослей, покачиваясь из стороны в сторону, словно толпа восторженных поклонников.

Путешествие к затонувшему кораблю подействовало на меня волшебным образом, и когда мы увидели в сумрачных водах корабельную мачту, все мои беды стали казаться понятными и исправимыми. К маме вернулись ее неподвластная старению красота и мощная грация. Смотреть на нее мне казалось интереснее, чем разглядывать затонувший корабль.

Ее кожа излучала перламутровый блеск, а тело почти сияло сверхъестественным светом по контрасту с плавниками темных оттенков синего и зеленого. Длинные черные волосы рассыпались веером; когда мама плыла, они, словно ореол, колыхались в такт изящным движениям головы и шеи. Тонкие черты маминого лица казались настолько неземными, что она почти не походила на человека.

Неожиданно мама помрачнела и нахмурила брови. Я проследила за ее взглядом.

– Раньше носовая мачта выглядела не так, – заметила я. Меня до сих пор немного удивляло, насколько хорошо русалочьи голоса позволяли нам общаться под водой. Слова звучали четко, и никакие пузырьки их не искажали. – Наверное, обвалилась с прошлого раза, когда мы тут были.

Мама задумчиво хмыкнула и подплыла поближе, дрейфуя над угловатыми обломками и надстройками затонувшего корабля. Чем ближе мы подбирались, тем лучше видели все детали, и я заметила, что изменилась не только мачта.

– Смотри. – Мама показала на толстый трехжильный канат, покрытый водорослями. Его извивы были раскиданы по всей палубе, будто кишки. Канат явно кто-то передвигал – палубу устилали мелкие частички водорослей, но там, где он лежал раньше, поверхность оставалась чистой. Совершенно очевидно было, что перетащили канат не так давно.

Впрочем, приглядевшись, я сообразила, что на палубе кто-то что-то искал. Лежавшие на ней предметы и следы от их прежнего положения переплетались, образуя странный геометрический узор.

– Здесь кто-то был, – тихо и спокойно сказала мама. – И совсем недавно.

– Охотники за сокровищами? Приплыли посмотреть, не осталось ли тут чего? Местонахождение «Сибеллен» больше не секрет, тут вправе нырять любой, кто захочет.

Мама с сомнением хмыкнула.

– Ну, может быть.

– Давай заглянем внутрь, – предложила я. Русалочий голос звучным аккордом вылетал у меня изо рта, и медленно-медленно утихал.

Последний раз, когда мы были у «Сибеллен», мама внутрь меня не пустила. Сказала, что это опасно, а я совсем новичок и недостаточно владею своим телом, чтобы плыть по такому тесному пространству, ничего внутри не сдвигая. Но с тех пор много чего случилось – и затонувший корабль уже обследовали, и я научилась владеть русалочьим хвостом. Мама не стала протестовать, когда я вслед за ней скользнула через люк внутрь корабля.

К полутьме внутри глаза мои привыкли быстро, и я невольно ахнула от удивления. Мама не отреагировала, и я спросила:

– Вы что, в таком виде это оставили?

– Конечно же нет. – Голос у нее был напряженный и явно расстроенный.

– Это хорошо, а то тут изрядный бардак.

Мы проплыли по первому уровню – похоже, везде кто-то рылся, во всех углах. Команда по работе с затонувшими судами, когда доставала с «Сибеллен» ценности, старалась как можно меньше тревожить останки корабля, а мама облегчила им задачу, разложив артефакты там, где их легко заметить и еще легче достать. Именно в этом она была большая специалистка. Я не представляла, каково ей сейчас ощущать, что тот, кто побывал здесь после их команды, свел к нулю всю эту скрупулезную работу.

Пока мы обшаривали палубу и спускались на уровень ниже, а потом в трюм, мама молчала. Даже дно корабля кто-то разодрал – изнутри оно было покрыто водорослями и илом и усыпано обломками перегородок.

– Что же они искали? – пробормотала мама, заметив большой деревянный сундук, у которого кто-то сорвал крышку и отбросил ее в сторону. Теперь перевернутый сундук валялся вверх дном, которое еще не заселили микроскопические обитатели Балтики.

И тут я ахнула, заметив что-то блестящее в обломках возле сундука. Я подплыла поближе и подобрала маленький гасильник для свечи с изящной ручкой.

– Это же серебро, верно? – Я протянула его маме.

Она не взяла у меня вещицу, но кивнула.

– Да. Я его нашла прошлым летом, но в списке грузов его не было, так что я не стала его забирать. Почему его не взял тот, кто обыскивал «Сибеллен»? Эта штука явно стоит денег.

– А может, они не сокровища искали, – задумчиво произнесла я, не зная, класть ли гасильник на место. Потом я решила, что заберу его себе, если мама не будет возражать. Пусть это будет мой личный артефакт.

– А чего они тогда хотели? – спросила она.

– Ты об этом корабле больше знаешь, чем я. В списке грузов или в отчетах, которые Мартиниуш передал Саймону, было еще что-нибудь важное?

Мама направилась к люку, а я за ней, сжимая в руке гасильник. Она не ответила мне сразу, и я продолжила:

– Может, бумаги? Какие-нибудь документы? Подтверждение владения чем-то ценным, например недвижимостью или банковским счетом?

Мама оглянулась через плечо и слегка ошеломленно улыбнулась.

– Ну у тебя и воображение.

– Ты говорила, что иногда даже бумаги могут сохраниться под водой, если их хорошо защитить – завернуть как следует в кожу или запереть в сейф. Так? – Признаюсь, мне страшно нравилась вся эта таинственность, а к радости от такого интересного повода отвлечься примешивалось еще и облегчение – мама снова выглядела нормально. – Что еще тут искать, если не то, что не взяли вы?

– Меня больше волнует кто, а не что, – сказала мама, пока мы плыли через открытый люк, а потом выбирались из обломков через самый большой выход. – Ни один известный мне водолаз, занимающийся подъемом грузов с затонувших кораблей, и ни один охотник за сокровищами не устроил бы подобное в затонувшем корабле. И не потому, что они такие деликатные, просто на это уйдет слишком много сил, а выгоды никакой. Плюс еще способ, которым все это сделали. Человеческие глаза в таком полумраке недостаточно хорошо видят, чтобы так тщательно все громить. Даже если водолаз нырнет с прожектором и специально постарается нанести как можно больше ущерба, у него так не получится.

У меня мурашки пробежали по коже, я чуть не перестала плыть.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не очень уверена, – ответила мама, зависнув над носовой палубой и глядя на затонувший корабль. – Но подозреваю, это сделала сирена.

Глава 7

Когда мы вышли из моря, я не сводила с мамы глаз. Не появится ли опять тот остекленевший взгляд, с которым она вынырнула первый раз? К счастью, теперь глаза у нее казались достаточно ясными.

Я пошла к себе, надела пижаму и убрала гасильник в ящик. Потом взяла зубную щетку и пошла чистить зубы к маме, в ее ванную комнату, а не в свою. Я налила ей воды и поставила на прикроватный столик, пока она надевала чистую пижаму. Я даже подушку ей взбила и подоткнула одеяло, когда она легла. Обычно мама посмеивалась, когда я вела себя словно заботливая мамочка. Говорила, чтобы я перестала суетиться и не забывала, что мать тут она, а я ребенок.

Но сегодня она не смеялась.

Она вообще никак не отреагировала на мое поведение, будто в нем не было ничего необычного. Это меня напугало не меньше, чем выражение ее лица в тот момент, когда я наконец ее нашла.

Обратно спать к себе я не вернулась, легла с мамой.

Она спала, по комнате гуляли тени от луны, а я наблюдала за тем, как она спит. Наконец дрема одолела меня, но и тогда я продолжала смотреть на мамино лицо.

В моем сне она выглядела достаточно спокойной, но под ее головой появился и начал расползаться по подушке во все стороны, словно кровь из медленно кровоточащей раны, влажный круг. Ткань темнела от влаги.

* * *

Следующим утром, как раз когда я застегивала худи и совала ноги в кроссовки, в моей комнате загудел интерком. Я сняла трубку.

– Мисс Новак, пришел господин Трусило.

– Сейчас спущусь, – ответила я. – И зовите меня Тарга. А Антони…

– Он уже в вестибюле, мисс Новак… Тарга.

– Отлично, спасибо. – Сдув с лица выбившуюся из челки прядь, я распахнула дверь и зашагала по устланному ковром коридору к главной лестнице.

Когда мы с мамой проснулись, оказалось, к моему огорчению, что у нее «немного болит голова». Если учесть, что обычно она вообще никогда ни на что не жаловалась, скорее всего, это «немного» тянуло на кошмарную мигрень. Мама жалобно попросила не включать свет и не раздвигать шторы. Я принесла ибупрофен из аптечки в ванной, хоть и знала, что мама ни за что его не примет, потом поставила новый стакан воды на прикроватный столик и предложила ей поспать еще. На двери снаружи я повесила рукописную табличку «не беспокоить» и, тихо прикрыв дверь, пошла к себе одеваться. Потом попрошу Адальберта принести ей завтрак.

Но как раз когда я закрывала дверь, мама пробормотала что-то неразборчивое. Я снова открыла дверь.

– Что?

Она еще раз что-то пробормотала, но я опять ни слова не разобрала. Вернувшись в комнату, я села на край кровати.

– Извини, мама, я не расслышала.

– Амиралион, – проговорила она, не открывая глаз.

Еще несколько секунд я не могла понять, о чем она, но наконец до меня дошло.

– Ты услышала свое имя, – прошептала я, и волосы у меня на руках встали дыбом.

Мама не ответила. Я поняла, что она разговаривала во сне.

Амиралион.

У каждой сирены два имени: одно ей дают родители, а другим в конце концов нарекает океан. И это второе имя проглатывает первое, человеческое. Мое имя прошептал мне океан после возвращения из Польши в конце лета – Атаргатис. Мама жаловалась, что она свое так и не услышала – для взрослой сирены это было довольно странно. Теперь имя наконец к ней пришло, и я не знала, что об этом думать. Почему сейчас? Это океан ее так звал? Или это никак не связано с ее циклом соленой воды?

Я побежала вниз, прыгая через широкие ступени, но по пути все-таки остановилась погладить блестящую голову скульптуры русалки на лестничной площадке. Если бы меня кто-то в этот момент увидел, то мог бы решить, что я бодра и весела, но на самом деле я беззвучно молилась о том, чтобы маме стало лучше к тому моменту, как я разберусь с музеем.

Свернув за угол и спустившись еще на пролет, я увидела Авраама Трусило, музейного куратора, и Антони. Они стояли в вестибюле и разговаривали.

Авраам сложил руки за спиной, круглые очки его были спущены на кончик носа. Он кивал, чуть привстав на цыпочки, и внимательно слушал Антони.

Как только я вошла в вестибюль, оба мужчины повернулись ко мне.

– Доброе утро, Авраам, – сказала я, потом улыбнулась Антони и потянулась было поцеловать его в щеку, но остановилась, заметив тревогу на его красивом лице и то, как он едва заметно покачал головой.

– Доброе утро, мисс Новак, – отозвался Авраам. – Удивительно, как вы с матерью похожи. Если б не разница в росте, я бы вас путал, – добавил он с усмешкой. – А она к нам спустится? Я надеялся…

– К сожалению, она плохо себя чувствует, – ответила я. – Сегодня не выйдет.

Авраам нахмурился и осторожно подвинул очки обратно на переносицу.

– Мне очень жаль.

– И мне. Может, послать ей что-нибудь в комнату? – сказал Антони и посмотрел на меня. – Она в чем-нибудь нуждается?

– Я уже позаботилась о ней, но спасибо. – Я взяла Авраама под локоть. – Пойдемте, покажу вам артефакты. Их тщательно упаковали, так что они готовы к погрузке.

– Ладно. – Он смущенно улыбнулся, не переставая при этом хмурить лоб. – Эм-м, тогда поблагодарите за меня вашу маму. Мои ребята ждут в фургоне, я схожу за ними.

– Антони объяснит, как подъехать к заднему ходу, мы с ними там и встретимся. – Я направилась в дальний угол вестибюля, к маленькой узорчатой двери, за которой начинался узкий коридор, ведший к служебной лестнице.

Краем глаза я заметила в окно передней двери знакомую копну светлых волос и еще более знакомое пятно синей куртки. Даже через стекло я ни с чем бы не спутала этот оттенок синевы, но никак не могла поверить своим глазам.

– Минуточку, – негромко сказала я Аврааму и Антони, наблюдая за тем, как Адальберт впускает в дом основателя фирмы по подъему затонувших судов «Синие жилеты». Саймон Николс вошел и стянул с головы синюю бейсболку, а я так и стояла, изумленно уставившись на него. Саймон пробормотал «спасибо» человеку, который его впустил, и явно собрался что-то спросить, как вдруг заметил меня. Он сразу заулыбался, но в то же время вид у него стал слегка виноватый.

– Саймон!

– Саймон, – сказал Антони вполголоса, так что его слышали только мы с Авраамом, – это ведь прежний начальник Майры.

Авраам с любопытством уставился на Саймона.

– Как интересно.

Саймон держал кепку перед собой и сжимал ее так, что козырек почти пополам согнулся. Он явно нервничал. Затем он опустил голову и направился ко мне – так ведет себя щенок, который знает, что набезобразничал.

– Привет, Тарга. Как дела? Как переезд? Извини, я тут немного неожиданно…

– Это называется немного? Откуда вы взялись? – Я почувствовала в своем голосе типичный для сирены напор и улыбнулась, чтобы смягчить его. – Извините, я просто очень удивилась, когда вас увидела. Как вы оказались в Гданьске, да еще и возле нашего дома?

– Здравствуйте, господин Баранек, давно не виделись. – Саймон протянул Антони руку.

Антони ответил ему крепким рукопожатием.

– Рад вас видеть.

Я познакомила Саймона и Авраама – они слышали друг о друге в связи с подъемом «Сибеллен», но никогда не встречались.

Саймон повернулся ко мне.

– Я здесь на отраслевой конференции. – Он явно нервничал и хмурил густые светлые брови. – Я пытался договориться с твоей матерью о встрече, но ее канадский номер больше не работает, а на имейлы она почему-то не отвечает. Как у нее дела?

– Вообще-то она себя плохо чувствует, – ответил за меня Антони.

– Да, Саймон, извините, сейчас мама гостей не принимает, – подтвердила я.

Саймон встревожился.

– Не хочу лезть не в свое дело, но я надеюсь, с ней ничего серьезного?

Да куда уж серьезнее для сирены, подумала я, но вслух сказала:

– Нет-нет, все будет хорошо. Ей что-нибудь передать?

– Э-э… – Мое предложение явно сбило Саймона с толку.

И тут, наконец сообразив, ради чего затеян этот визит, я поглядела на него, подозрительно прищурившись. Саймон под моим взглядом сник, словно ромашка морозным утром.

Антони с любопытством переводил взгляд с меня на гостя. Видимо, чувствовал, что пропустил какой-то безмолвный диалог, который между нами произошел, и пытался уловить, в чем дело.

Снаружи послышался гудок: подъехал синий фургон с эмблемой музея. Водитель выглянул из окна.

– Пойду объясню им, как проехать. – Антони пошел показать сотрудникам музея, как подъехать к усадьбе через задний двор.

– Мы тут немного заняты, – сказала я Саймону, не особенно пытаясь скрыть холодок в голосе. – Музей приехал за артефактами для выставки в следующем году. Мы будем этим заниматься почти весь день.

– Может, вам помочь? – Саймон повернулся к Аврааму и явно взбодрился. – Я ведь уже знаю эти артефакты, знаю, как с ними работать. Это я их поднимал. – Он это сказал так, будто боялся, что история забудет о его роли.

– Да, и вы провели потрясающую работу. Этот проект еще долго будут вспоминать как один из лучших в истории подъема грузов с затонувших судов. У вас, должно быть, есть какой-то талисман, который приносит вам удачу.

Авраам пригласил Саймона составить нам компанию, и не успела я возразить, как мы уже втроем отправились по узким коридорам в дальний конец особняка. Саймон и Авраам оживленно беседовали об уникальных находках в Балтике, а я бросала мрачные взгляды в спину Саймону. Поверить не могла, что мамин прежний работодатель вот так сюда явился – неожиданно, без приглашения и, по-моему, совершенно некстати, если он и правда собирался попробовать зазвать маму обратно. Все равно у него не получится. Если бы я так не разозлилась, я бы его пожалела.

А потом меня посетила мысль, как использовать эту ситуацию в своих интересах. Раздражение мое стало уходить, и вместо него пришло сочувствие к Саймону. Возможно, этот его внезапный приезд окажется очень кстати.

Мы встретились с Антони у погрузочной платформы в задней части здания, широко распахнули двери на улицу и закрепили их. Нижний этаж особняка Новаков представлял собой огромную бетонную коробку, которая использовалась в основном для хранения. Тут находился холодный погреб с домашними заготовками и корнеплодами, пыльными старыми велосипедами, гараж, где стояли машины и находилась маленькая ремонтная зона. А самую чистую и обустроенную часть подвала занимала большая мастерская с деревянными полками, ящиками, верстаками и столярными инструментами, какими теперь уже никто не пользовался. Именно там было отведено место под хранение артефактов с «Сибеллен». Сотрудники Авраама направились туда и принялись изучать тщательно упакованные и помеченные вещи.

Потом Авраам стал давать подчиненным указания, что в каком порядке грузить. Антони подключился к работе, а Саймон тем временем подобрался ко мне поближе.

– Ну, как у вас дела? По Солтфорду скучаете? – Он сунул кулаки в карманы джинсов и принялся покачиваться с носков на пятки. Мне совершенно ясно было, что он заявился не потому, что его очень беспокоит, как мы тут с мамой устроились.

– Лукавство вам не идет, Саймон, – негромко ответила я. – Может, лучше скажете, зачем на самом деле приехали?

Мы отошли назад, чтобы не мешать музейщикам, которые ходили из фургона в кладовую и обратно.

Саймон явно расстроился.

– Что, это настолько очевидно?

– Да.

Это его явно ошарашило, но замешательство Саймона продлилось недолго. С минуту он молча смотрел на меня.

– Да уж, мне стоило сообразить, чего ожидать от дочери Майры. Ты такая же прямолинейная, как и она.

Я сдержанно улыбнулась и скрестила руки на груди.

– Есть мнение, что я еще хуже. – Чистая правда, но до своего морского рождения я такой не была. Превращение в сирену на меня повлияло так же, как на маму, – мы обе стали откровенными до бестактности.

Саймон выдохнул и, похоже, решил перестать ходить вокруг да около.

– Ладно, я никогда особо не умел хитрить. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Честно говоря, после ухода твоей матери дела у «Синих жилетов» идут не очень.

– Правда? – Подозреваю, что особого удивления у меня на лице не отразилось.

Он кивнул.

– На момент ее ухода у меня было в работе три проекта. Первые два мы завершили с опозданием и вышли за пределы бюджета, а заказчики третьего отказались, увидев, как мы нерасторопны. – Он пожевал губу и подался назад, привалившись к балке спиной. – Твоя мать лучший водолаз, которого я только знаю, но дело не только в навыках. Она как… – Он покраснел.

– Что? – Мне стало интересно.

– Талисман, – пробормотал он смущенно. – До встречи с ней я никогда в подобную ерунду не верил, но… – Он пожал плечами.

Мимо прошел Антони, неся большую коробку, помеченную эмблемой Новаков, идентификационным номером и данными о кораблекрушении. Он озабоченно глянул на меня и приподнял бровь. Я понимала – он интересуется, все ли в порядке.

Я легонько кивнула.

– Может, твоя мама захочет стать моим партнером? Я рассчитывал сделать ей такое предложение лично, чтобы серьезный разговор получился. Но судя по тому, с каким лицом ты меня встретила, вряд ли ее это заинтересует.

Я постаралась изобразить, что размышляю над его словами.

Мое молчание, похоже, наполнило Саймона надеждой.

– Я ей предоставлю самые гибкие условия, какие только возможно. «Синие жилеты» будут оплачивать ей перелеты до площадок важных проектов и все расходы, она будет работать с основной командой на время проекта, а потом возвращаться к тебе в Гданьск на долгие каникулы.

Саймон говорил все быстрее, описывая, как он наверняка думал, идеальные условия для Майры. Он постарается выделять ей серьезные проекты и почаще подавать заявки на европейские, чтобы не приходилось далеко летать, она ведь не очень любит. И да, загружать не станет, перерывы – это важно.

Они купят или снимут ей в Солтфорде квартиру на случай, если понадобится готовить сотрудников, или консультировать, или приезжать на собрания команды…

Я слушала так, будто всерьез обдумывала все эти ништяки, но в глубине души прекрасно понимала – маму это вряд ли заинтересует, и дело не в том, что она владеет теперь собственной компанией и борется с зовом океана. Банальная необходимость регулярно куда-то летать по работе, надевать бесполезное снаряжение, взаимодействовать с командой, с которой она так и не нашла общего языка… Короче, это не имеет никакого смысла.

И тем не менее предложение Саймона пришлось мне очень кстати.

– Я передам ей ваши слова, – сказала я наконец, когда Саймон, судя по всему, закончил свое рекламное выступление.

– Правда?

От выражения его лица меня кольнуло чувство вины, но я не отступила. Это все ради мамы.

– Ну да. Обещать ничего не могу…

Мимо опять прошел Антони. Я знала, что он слышит обрывки нашего разговора, хоть и делает вид, что ему это интересно не больше, чем музейщикам. Он бросил на меня взгляд и подмигнул. От этого я еще сильнее почувствовала свою вину, но одновременно преисполнилась благодарности за его присутствие.

– Я все понимаю, – отозвался Саймон, подчеркнув свои слова жестом. – Я просто рад, что ты с ней об этом поговоришь.

– А вы надолго в городе?

– Ну… – Саймон замер от страха, но всего на секунду. – Насколько понадобится. – Он опять покраснел.

– Никакой отраслевой конференции на самом деле нет, да, Саймон?

– Есть, просто не в моей отрасли, – смущенно признался он, потом рассмеялся неловким, вымученным смехом. – Никак не получится с ней повидаться сегодня вечером или завтра? – добавил, откашлявшись.

Я покачала головой; лицо мое ничего не выражало.

– Я вам позвоню, когда поговорю с ней.

– Если это лучшее, на что я могу рассчитывать, значит, так тому и быть.

Саймон пошел помогать Антони и музейщикам заканчивать погрузку, а потом ушел, убедившись предварительно, что у меня есть его номер телефона.

Мы попрощались с Авраамом и его командой, закрыли заднюю дверь, и Антони притянул меня к себе.

– Ну и что это было? – Он нежно поцеловал меня, и у меня пошла кругом голова от запаха его тела.

– Саймон хочет предложить маме партнерство с неплохими бонусами и гибким графиком, который позволит ей приезжать сюда между контрактами. – Мне сложно было произнести все это спокойно – слишком приятно было прильнуть вот так к Антони и не ахать от удовольствия. Я отошла и задвинула щеколду на задней двери.

– Правда? Думаешь, ей придет в голову согласиться? У нее и здесь есть компания по подъему судов, которой она может управлять, если захочет. – Антони пошел за мной наверх.

– Это не совсем то же самое, и я не уверена, что Саймон знает про эту компанию. Мама скучает по старой команде, – спокойно соврала я. – Жизнь в Гданьске дается ей непросто, уж очень это непохоже на то, к чему она привыкла.

Мы поднялись по лестнице и вышли в тускло освещенный коридор. Антони посмотрел на меня с некоторым скепсисом.

– Во второе твое утверждение мне как-то больше верится, чем в первое. Не забывай, что я успел поработать с «Синими жилетами», когда поднимали грузы с «Сибеллен», и что-то не заметил особого тепла в отношениях между Майрой и ее коллегами. – Он приподнял брови и повел плечом. – Просто говорю, что видел.

– А ты вообще замечал, чтобы у нее были теплые отношения хоть с кем-нибудь, кроме меня? – ответила я таким же тоном. – Тебе кажется, что ты знаешь мою мать, но на самом деле ты ошибаешься.

– Твоя правда. – Он задумался, явно гадая, насколько вероятно, что права я, а он все не так понял.

Почувствовав себя более уверенно, я продолжила:

– Она с ними работала почти семь лет, и не забывай, была там «звездой дайвинга» – так ее величала североамериканская отраслевая пресса. А здесь она никто.

– Она не никто, – пылко возразил Антони. – Она Новак, владелица знаменитого корабля «Сибеллен» и президент одной из лучших водолазных компаний на этой стороне Атлантики.

– Ты прямо как Мартиниуш. Мы не Новаки, мы Мак’Оли, а людей Новака она не знает, – возразила я. – С «Синими жилетами» у нее есть история, есть товарищеские отношения. – Я сплела наши пальцы, чувствуя тепло от руки Антони.

– Но Майра знакома с некоторыми водолазами, – возразил Антони. – Как насчет того парня, которым она, похоже, заинтересовалась прошлым летом? Ну, настолько, насколько она способна интересоваться кем-то кроме тебя, – добавил он.

– Йозефа?

– Да, его. Мне показалось, они друг друга зацепили, как минимум в профессиональном смысле, но, может, действительно, мне просто показалось.

Меня впечатлила наблюдательность Антони, хоть я этого и не показала. У моего любимого цепкий глаз.

– К сожалению, у них уже не настолько хорошие отношения.

– Что, правда? – Антони закатил глаза и преувеличенно вздохнул. – Честное слово, у нас тут натуральный ситком. Или мыльная опера.

Мы как раз пришли в вестибюль. Мимо прошел кто-то из персонала Новаков, направляясь из восточного крыла в западное, и Антони выпустил мою руку.

Я нахмурилась, не пытаясь скрыть свое неудовольствие.

– Что ты там говорил про мыльные оперы?

Он бросил на меня испепеляющий, но все же не злой взгляд и умело обошел тему наших с ним взаимоотношений на людях.

– Так ты собираешься передать Майре предложение Саймона? Узнать ее мнение?

– Конечно. Я же сказала, что передам. Как только ей станет легче.

– И как по-твоему, что она ответит? – Антони явно ждал моего ответа с тревогой, и меня опять кольнуло чувство вины. Сколько можно обманывать парня? Я же старалась не зачаровывать его русалочьим голосом и поклялась себе никогда этого не делать.

– Скорее всего, заинтересуется, – сказала я, ненавидя себя за то, как легко мне дается вранье. – Очень уж выгодное предложение.

– Черт, – негромко произнес Антони, – а я только начал опять привыкать к ее присутствию. Твоя мама особенная. Чертовски загадочная, но особенная.

– Это точно, – улыбнулась я.

Глава 8

Мама, конечно, была особенная, а еще она проходила через особенный ад, предназначенный для сирен, у которых заканчивается цикл суши. Шла зима, приближался сезон праздников, а надежды мои, что мама переживет зов океана без особых последствий, так и не сбылись. У нее была возможность плавать столько, сколько она хотела, но как часто и долго она ни плавала, ее летаргия становилась все сильнее.

Неделя за неделей, время бежало быстро. Я вела размеренный, настраивающий на деловой лад образ жизни. Встречи с Ханной и иногда с Марианной для знакомства с бизнесом Новаков, онлайн-учеба, подготовка к тестам, онлайн-созвоны с Сэксони и Джорджи раз в пару недель, а с Антони я проводила столько свободного времени, сколько получалось, стараясь при этом присматривать за мамой. За всеми этими делами время летело быстро.

Правда, когда мама уходила плавать, мне становилось не по себе, я не могла толком ни заниматься, ни спать. Тревоги и страхи детства вернулись с такой силой, что иногда и дыхание сбивалось. Днем мне удавалось прогонять их верой в то, что мама обязательно вернется, она ведь ни за что не уйдет не попрощавшись. Разговоры на эту тему мы не вели, мама даже никогда не намекала, что готова променять меня на океан. Она не станет делать мне больно, просто уйдя поплавать и не вернувшись. Днем я это понимала.

А вот ночью…

По ночам меня затягивал водоворот болезненных видений и иррациональных тревог. Я мучила себя, живо представляя, как оживают мои худшие кошмары. Разум – мощная штука, и ночью, когда тени становились густыми и длинными, эта мощь обретала другое измерение – я не могла контролировать свои мысли, и они резвились вовсю.

Антони, Ханна и Марианна часто спрашивали меня, хорошо ли я сплю и все ли у меня в порядке.

Мама ни разу ни о чем подобном не спросила – еще один знак в веренице подсказок, которые она для меня оставляла, пока соленые щупальца океана постепенно овладевали ее разумом.

К Рождеству я отлично понимала, что оно станет для нас последним – на долгие годы или навсегда. Я бы все отдала, лишь бы освободить маму от власти русалочьих циклов, – продала бы «Судоходную компанию Новака» тому, кто больше заплатит, выставила бы на аукцион дом и все артефакты с «Сибеллен». Может, мама дотянет до моего дня рождения в феврале, может, даже до выпускного, не знаю. Но это Рождество упускать я не собиралась. Я решила наслаждаться каждым мгновением в мамином обществе.

В полдень сочельника приехали Антони с семьей. Лидия и Отто присутствовали скорее телом, чем духом. Лидия оказалась высокой стройной девушкой с панковской прической. Она одевалась в основном в черное и глаза тоже густо подводила черным. К условно цветным вещам относилось только ее клетчатое пальто с нашивкой в виде черепа на плече. Обмениваясь с Лидией дежурными фразами по случаю знакомства, я почувствовала, как надежда подружиться с ней и попытаться выяснить – для Антони, – зачем ей деньги, растаяла без следа. Лидия держалась отстраненно, изредка, будто пытаясь показать, что не очень-то я достойна ее красивого и успешного брата, скользила по мне холодным взглядом. С мамой, которая после подъема грузов с «Сибеллен» обрела некоторую известность в Гданьске, она хотя бы попыталась поговорить, но скоро бросила это дело, поскольку мама ее игнорировала так же, как она меня. Вскоре Лидия устроилась в кресле в углу и уставилась в телефон.

Семейное сходство Антони и Отто бросалось в глаза, хотя младший брат ростом был поменьше, лицо его имело более мягкие обводы, а глаза были серые, а не зеленые. Он тоже в основном сидел уставившись в телефон, вероятно, в силу природной замкнутости. Хотя вечером, сразу после ужина, собирался к кому-то на вечеринку, о чем вежливо сообщил к большому расстройству Антони.

А вот Валерия, мать Антони, высокая, слегка сутулая, с коротким ежиком седых волос и в очках на цепочке, сразу создала теплую и душевную атмосферу, которая помогла мне расслабиться. По-английски пани Баранек не говорила, так что Антони пришлось много переводить, но она прямо-таки излучала доброту. Валерия принесла три традиционных польских блюда в дополнение к индейке, картофельному гратену и пирогу, которые я старательно приготовила с помощью кулинарных видео. Готовка и выпечка меня очень успокаивали. Мама даже порезала мне яблоки и картошку, а Антони натер сыр и пожарил все, что требовалось.

Адальберт с Финой уехали на праздники к ее родным в Варшаву. В огромной кухне мы остались одни. Готовить начали с утра пораньше и, хотя не все удавалось, к появлению гостей с грехом пополам добрались до той стадии, когда в доме начало аппетитно пахнуть.

Вшестером мы сели за отличный ужин – Антони справа от меня, мама напротив, между Лидией и Отто. Мать Антони, несмотря на ее возражения, мы усадили во главе стола.

– А с твоей мамой все в порядке? – прошептал Антони во время десерта, наклонившись ко мне поближе. – Я ни разу не видел, чтобы она так мало ела. Она даже пирог не попробовала, а обычно у нее прекрасный аппетит.

Майра перевела взгляд на Антони. Его шепот она прекрасно слышала. Напряженно улыбнувшись ему, она взялась за вилку.

– Все с ней в порядке, – ответила я тихо. – Может, устала немного.

– А чем она занимается? Когда я приезжаю, ее никогда нет, и на предложение «Синих жилетов» она явно не давала согласия. Что она делает?

– Она все еще обдумывает их предложение, – сказала я, бросив быстрый взгляд на маму. Про визит Саймона и его идеи я ей даже не рассказывала, потому что знала, она ни за что не согласится. – У нее свои проекты.

– Какие, например? – настойчиво продолжил Антони. – Может, я могу чем-то помочь?

Лидия поднялась на ноги, со скрежетом отодвинув стул, и положила салфетку на тарелку.

– Спасибо за ужин. Я к Макари, пожелаю им там счастливого Рождества и все такое. Отто меня подвезет. – Она глянула на меня и поднесла палец к виску, будто отдала честь. – Приятного вечера, рада была познакомиться.

– И я тоже, Лидия, – пробормотала я.

– Правда? – Антони бросил на сестру хмурый взгляд. – Ты даже десерт не доела.

– Я же говорила, что собираюсь уходить.

– Нет, меня только Отто предупреждал.

Отто тоже встал и, взяв тарелку, спросил:

– Куда отнести?

– Ничего страшного, мы все уберем, – отозвалась мама. Я снова посмотрела на нее – мне показалось, что я уловила в ее голосе легкий след многослойного русалочьего звука. Она специально это сделала или нечаянно?

Мама, похоже, подумала о том же – она сжала губы и уставилась в тарелку. Я увидела, как она сглотнула.

Валерия что-то сказала своим младшим детям по-польски, и они оба чмокнули ее в щеку перед уходом. Больше споров не было. То ли все понимали – нет смысла настаивать, чтобы младшие остались, то ли нечаянное воздействие маминого русалочьего голоса сняло напряжение.

После ужина мы включили рождественскую музыку, помыли посуду и прибрались в кухне, а потом вернулись в гостиную. Антони подкинул дров в огонь, уже горевший в очаге, а я включила гирлянды и украшения, которые развесили Адальберт и Фина. Замерцали белые и синие огоньки, огонь отбрасывал теплый свет на лица собравшихся. В начале декабря мама предложила вместо подарков пожертвовать деньги на благотворительность, потому что у нас и так есть все необходимое, и даже больше. Никто не стал возражать, так что теперь под елкой лежала только мишура.

Валерия устроилась в кресле-качалке и достала миниатюрный квилт, над которым она работала. Антони принялся учить меня запутанным польским карточным играм, поддразнивая, когда я не все улавливала сразу. Потом я решила научить его одной из наших игр, чтобы мы были квиты.

Между делом Антони поглядывал на Майру – она сидела в одном из мягких коричневых кожаных кресел у окна, погрузившись в глубокие размышления.

– Я тебе не говорила, что одна моя подруга приедет в гости весной?

Антони перевел взгляд на меня.

– Не говорила. Здорово, а кто именно?

– Джорджейна Сатерленд.

– Та взрывная рыжая?

Я рассмеялась.

– Нет, это Сэксони, и у нее с темпераментом теперь получше. Джорджи – высокая блондинка.

– А она вообще бывала в Польше?

Я покачала головой.

– Нет, и сейчас приедет ненадолго. Ей нужно в Ирландию, но она заедет на неделю, чтобы познакомиться с тобой и потусить со мной.

– В Ирландию! – он заулыбался. – Всегда хотел туда съездить.

– И я. Может, соберемся как-нибудь.

– Было бы здорово. – Он снова глянул на маму и наклонился ко мне. – Извини, что занудствую, но Майра прямо на себя не похожа сегодня. Ты уверена, что с ней все в порядке?

Мама сидела на другом конце комнаты, но благодаря русалочьему слуху прекрасно все слышала. Она встала и подошла к нам.

– Что-то у меня голова побаливает, милая, – сказала она, коснувшись моих волос. – И в Рождество я всегда особенно скучаю по твоему отцу, – добавила она исключительно ради Антони.

Нет, мама, конечно, скучала по папе, нам обеим его сильно не хватало в его день рождения и в праздники тоже, поскольку он умер почти под Рождество, но никогда об этом не говорила, никогда не объясняла этим свое состояние. Точно так же она никогда не упоминала, что ее терзает зов океана, не жаловалась на физическую боль и на переживания.

Антони кивнул и улыбнулся ей.

– Ничего удивительного. Доброй ночи, увидимся утром.

Мама попрощалась с Валерией, поцеловала меня в щеку и пошла к себе.

– Теперь понятно, – вполголоса произнес Антони.

Я кивнула. Мама спасла меня от необходимости изобретать для нее очередное дурацкое оправдание. Она всегда думает обо мне.

Я представила себе, как в этом зале появляется Джорджи, и во мне вдруг вспыхнул огонек надежды. Она же такое количество людей поставила на ноги после катастрофы в Солтфорде – а вдруг и маме сумеет помочь? Только продержится ли мама до приезда Джорджи? Похоже, это наша единственная надежда. Джорджи элементаль, а то, что происходит с мамой, вероятно, имеет волшебную природу. Может, именно Джорджи сумеет освободить ее?

Остаток каникул прошел спокойно. После Нового года Антони вернулся к работе, а я начала новый семестр в школе. Жизнь казалась бесконечной чередой рутины, только вот мамина летаргия становилась все сильнее, и она все чаще выскальзывала из этой рутины. Я беспомощно ждала ее возвращений из моря, уговаривала поесть и ощущала, как мною овладевает отчаяние: мама уходила все дальше, и скоро я не смогу до нее дотянуться.

Глава 9

Произошло что-то ужасное – я это поняла еще до того, как открыла глаза. За один судорожный вдох мое тело полностью проснулось и напряглось. Я подняла голову с подушки и нашла взглядом электронные часы на прикроватном столике: час тридцать три ночи.

Моя комната была окрашена в тысячи оттенков темно-синего и черного, на ковер благодаря слабому свету звезд падала еле заметная тень. Краем глаза я отметила, что в комнате кто-то есть, и резко села; из горла уже готовился вырваться русалочий голос.

Сначала мне показалось, что это призрак из фильма ужасов – бледная девушка со склоненной головой, длинные черные волосы закрывают лицо, вся ее поза воплощает не просто разбитое сердце, но надломленную душу. Сердце у меня отчаянно заколотилось, пальцы похолодели. Я знала эту бледную сломленную женщину.

– Мама?

Мне сложно было признать, что в изножье моей кровати стояла моя сильная бесстрашная мать.

Она медленно подняла голову, волосы упали, открывая лицо.

– Прости, – прошептала она.

В глубине души мне продолжало казаться, что я сплю, потому что эта измученная и сдавшаяся женщина никак не могла быть мамой. Я вылезла из-под одеяла и подползла на тот конец кровати. Трогать ее я боялась, но еще больше боялась не трогать и продолжала отчаянно надеяться, что это сон, что я потянусь к ней, проснусь и все это окажется кошмаром.

– За что? – Я коснулась ее рук, скользнула ладонями к ее плечам, потом к шее, а она подняла голову и посмотрела на меня.

От вида этих несчастных глаз мне стало трудно дышать. Хотелось кричать.

– Запри меня, пожалуйста, – шепотом жалобно попросила мама.

У меня мороз пошел по телу.

– Что? – Я не могла поверить, что действительно это слышу. Голос мой звучал пронзительно и испуганно. Я едва его узнала, и он наполнил меня отвращением.

– Запри меня в моей комнате, – она говорила, нет, уговаривала меня русалочьим голосом, но в его мелодии чувствовался безобразный диссонанс. Меня пробрала дрожь. Когда-то ее голос был прекрасным, но сейчас казался сорванным и полным отчаяния. Он звучал не в тон.

Тут я внезапно вспомнила дневник давно покойной пани Александры Новак, и по моим жилам будто потекла ледяная вода, а голова загудела от боли. Именно об этом писала Александра. Сибеллен, русалка-прародительница Новаков, тоже просила, чтобы ее заперли, незадолго до того, как исчезла навсегда.

– Запри меня, – снова прохрипела мама. – Пожалуйста.

На слове «пожалуйста» голос ее сорвался, и меня начало трясти – я чувствовала это под коленками, в локтях и в плечах, в основании шеи.

Тут мне пришлось опустить голову, чтобы она не видела моего лица. До сих пор я еще ни разу так себя не ненавидела. Что же я за отвратительная, жалкая эгоистка, негодная и бессовестная дочь?! Я чувствовала, как гневные слезы жгут мне глаза. Сделав медленный глубокий вдох, я заставила себя расслабиться, потом подняла голову и посмотрела на маму. Попыталась улыбнуться, но, скорее всего, вышла у меня гримаса боли. Уголки губ у меня дрожали, и я надеялась, что в темноте мама этого не видит, хотя и понимала, что это самообман.

– Так, мама, пойдем на берег.

Босиком, без теплой одежды мы, словно призраки, беззвучно выскользнули из спящего особняка. Вот во что превратилась моя мама, с горечью думала я, пока мы шли через песчаные дюны к тому священному месту, где вода встречалась с песком.

Мама молчала, пока я вела ее к Балтике. Она двигалась как тело, в котором никого не было, просто опустевшая оболочка без воли и разума.

Когда мы встали в прибое друг напротив друга, по щекам у меня потекли русалочьи слезы. Я обняла маму и притянула к себе. Она обняла меня в ответ, но слишком медленно, и ее недостаток собственного «я», отсутствие «мамства» заставили меня зарыдать еще сильнее.

– Пора, мама. – Голос мой звучал ровно, и спасибо ему за это. – Ты сделала для меня все, что могла, ты стольким пожертвовала. Я, наверное, даже не узнаю никогда, скольким именно.

Глаза ее в лунном свете выглядели огромными и прозрачными. Она старалась понять, что происходит, постепенно осознавая, в чем дело и что именно я говорю.

У меня разбилось сердце, когда я посмотрела в эти глаза, и это дало мне силу продолжать. Дыхание мое сбилось.

– Ты меня научила тому, что такое любовь, ты сделала меня той, кто я есть. Ты дала мне умение быть независимой и находчивой. Твоя сила сделала меня сильной.

– Тарга…

– Ты теряешь себя, становишься тенью себя прежней, и я не имею никакого права тебя удерживать. Я этого просто не вынесу. Плыви. Будь свободной. Надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь простить.

– Простить? – Ее рука медленно поднялась к моему лицу, и она принялась качать головой.

– Да, – кивнула я. – Мне нужно, чтобы ты меня простила. За то, что мне не хватило сил тебя отпустить прежде, чем дело дойдет до такого.

– Нет. – Мамин взгляд слегка прояснился, и она притянула меня к себе. Меня трясло от сдерживаемых рыданий. Стоя в волнах прибоя, она прошептала куда-то мне в волосы: – Тс-с-с, нечего прощать.

Она ошибалась, но мы не спорить сюда пришли, и я уже начинала терять решимость.

– Я люблю тебя, мама. Я всегда буду тебя любить.

– Я тоже тебя люблю, Тарга. – Она говорила очень медленно, почти смазывая слова, как будто ей тяжело было их выговаривать.

Я поцеловала ее в обе щеки и отошла.

– А теперь уходи, пожалуйста. Уходи. Ты свободна.

Колени у меня дрожали так сильно, что я боялась – если мама задержится еще на секунду, я упаду, и тогда она никогда не уйдет.

По ее лицу теперь тоже текли русалочьи слезы. Уходя все дальше от берега спиной вперед, в то время как волны Балтики пропитывали ее одежду, она не отрывала от меня глаз.

– Я люблю тебя, – прошептала она медленно, но с нарастающей силой, – больше всего на свете.

Когда вода дошла ей до шеи, мама запрокинула голову, и лицо ее омыл лунный свет. На мгновение я увидела ее силу и красоту, сияющие глаза, сверкающую кожу. Волшебное создание, божество подводного царства и хранительница его секретов. Сейчас было очевидно, что ее место не на земле.

Потом вода сомкнулась над мамой, и она исчезла.

Я стояла на берегу, обхватив себя руками, и заливалась слезами. Наконец колени мои подогнулись, а может, у меня просто не хватало силы духа стоять. Я упала на песок и зарыдала всерьез.

* * *

Как-то я, наверное, все же дошла до особняка, потому что с рассветом проснулась на влажной простыне, уткнувшись во влажную подушку. Я бы посмеялась над тем, сколько мороки с русалочьими слезами, но слишком много боли и пустоты было у меня в душе. Мама ушла, и я не знала, когда я ее снова увижу и увижу ли вообще. Стоило мне об этом подумать, как у меня снова выступили на глазах слезы, затуманивая взгляд и грозя еще бо́льшим обезвоживанием.

Я сердито отпихнула одеяло, схватила с прикроватного столика стакан воды и, влив ее в себя, проглотила. Со стуком поставив стакан обратно, я сорвала простыню с постели, чтобы дать матрасу просохнуть. Сбросив влажное постельное белье на пол, переоделась из влажной пижамы в джинсы и красную худи на молнии. Потом слишком быстро и напористо сунула ноги в ботинки, подхватила белье и вышла из комнаты.

Дойдя до бельепровода, я сунула в прямоугольное отверстие простыню и пижаму, и они полетели в прачечную тремя этажами ниже. Внезапно у меня перед глазами вспыхнуло воспоминание о том, как мамино лицо скрылось под водой, и я судорожно вздохнула.

Захлопнув крышку, я развернулась и чуть не налетела на Антони.

– Доброе утро. Тебя не было в столовой, вот и я пришел за тобой. Мы же договорились позавтракать вместе. – По выражению его лица было понятно, что он достаточно много за мной наблюдал и чувствовал: происходит что-то странное.

Голос у него был теплый, как объятия, и я не отодвинулась, не извинилась, просто уткнулась лицом ему в хлопчатобумажную рубашку и закрыла глаза. Меня охватил его чудесный утешительный запах, и стало чуть полегче. Прошло желание реветь в его объятиях, как маленький ребенок. Я обхватила Антони за талию, комкая в руках полы его рубашки, держась за ткань и за него, ощущая, какой он сильный и надежный.

Антони обнял меня, прижал к себе и поцеловал в макушку.

– Прости?

Я сдавленно усмехнулась и шмыгнула носом.

– Я на тебя не злюсь.

– Уже легче. – Но я не стала продолжать, и он попытался выяснить, в чем дело. – Но что-то ведь случилось.

И да и нет. Она свободна, это хорошо. Но заполнится ли когда-нибудь эта бездна во мне?

– Да.

Антони обнял меня крепче, ожидая ответа. Время шло, я ничего не объясняла, и он сказал:

– Ты же предупредишь, если мне надо будет кого-нибудь бояться? Или кого-нибудь… – он перешел на заговорщический шепот, – убить.

Слезы перестали течь, я почувствовала, что лучше себя контролирую, поэтому отодвинулась и улыбнулась.

– Не надо никого убивать.

Мы синхронно развернулись и вместе спустились по лестнице в столовую, на завтрак. Я вспомнила, почему позвала Антони – он собирался в Германию по работе, и весь остаток недели его не будет.

Антони ждал объяснений, держа меня за руку. Он даже не отодвинулся, когда мимо прошел кто-то из прислуги.

– Мама сегодня рано утром улетела в Канаду.

– Заскучала по родине? – изумленно произнес он.

Я покачала головой.

– Согласилась на партнерство в «Синих жилетах». – Ложь далась мне легко, вот только врать Антони ужасно не понравилось, хотелось изо всей силы треснуть кулаком по стене. Теперь Антони моя семья, хотя мы даже еще не помолвлены. У подруг своя жизнь. Я знала, они поддержат меня всегда, но теперь их рядом нет, а Антони есть. Теперь он для меня всё.

Так почему же я ему соврала?

Ответ банален до тошноты. Из страха. Самого примитивного страха. И из-за обещаний, которые я давала с самого детства, сколько себя помнила. Из страха и твердого принципа сирен – никогда никому не раскрывать, кто мы. Меня этому учили с тех самых пор, как я впервые увидела мамин прекрасный хвост.

Антони остановился посередине лестницы, а я пошла дальше, пока вдруг не осознала, что его нет рядом. Я тоже остановилась, повернулась и посмотрела на него снизу вверх. Антони в упор поглядел на меня.

– В чем дело? – спросила я.

– Ты, наверное, шутишь. Скажи мне, что ты шутишь. – Он криво улыбнулся, ожидая, что я сейчас признаюсь в том, что разыграла его.

– Это не шутка. А что такого?

– Она даже не попрощалась. – Он подошел к той ступеньке, на которой я остановилась, потом спустился ниже, так чтобы наши глаза были на одном уровне.

– У Саймона срочный проект, ей пришлось уехать сразу. – Я пожала плечами, ненавидя себя еще больше за такое легкомысленное объяснение. – Чего тянуть-то?

– Ну, например, она могла бы сама рассказать нам всем, что уезжает, – возмутился Антони. – Мы бы помогли ей собраться, она бы с нами со всеми в последний раз поужинала…

– С нами со всеми? – переспросила я, приподняв бровь.

– Ну как минимум с моей семьей, и слуги тоже не прочь были бы ее проводить. Она теперь член клана Новаков, так они ее и воспринимают.

– На это не было времени, – сказала я, взяв его за руку. Я говорила успокаивающим голосом, и он чуть-чуть расслабился, но все еще был недоволен.

– Даже на твой день рождения не осталась, – проворчал он.

– Да ладно. – Я коснулась его щеки. – Уж ты-то должен понимать преданность своему делу. Она любит свою работу и соскучилась по ней. Я тебе об этом говорила. Ты знал, что так может выйти.

Антони мне не верил, и это было заметно по его лицу.

– Для нее ничто на свете не может быть важнее тебя, Тарга. Ничто и никто. Я ни на секунду не поверю, что работа для нее важнее присутствия на твоем восемнадцатилетии.

Я потянула его за руку, и он неохотно пошел за мной.

– Посмотрим. Может, она еще вернется. Наверняка попробует приехать.

Я прекрасно знала, что на моем дне рождения мамы не будет, но хотела пока что успокоить Антони, а с реальностью разбираться потом, когда боль потери притупится.

Антони продолжал возмущаться маминым отъездом, а я продолжала ее защищать и оправдывать. К тому времени, как мы сели завтракать, аппетит у меня пропал.

Неправильно это было – не иметь шанса поделиться с Антони таким серьезным изменением в моей жизни. От того, что я ему врала, у меня жгло во рту, а хуже всего было то, что он постепенно начал мне верить, принимать мой вымысел за правду. От этого я чувствовала себя последней сволочью.

Я запихнула в себя яичницу и тосты, потому что Антони забеспокоился бы, если бы заметил, что мой прекрасный аппетит куда-то пропал, но на вкус еда мне казалась как мел.

К тому моменту, как мы убрали тарелки со стола, Антони мне поверил, но был недоволен мамой. Повторял, что никак не ожидал такого от Майры, что потрясен и, очевидно, не так уж хорошо ее знал, как ему казалось.

На самом деле он вообще ее не знал.

И меня не знал – эта мысль каменной плитой придавила меня.

* * *

Тропинка за домом, ведущая к пляжу, стала моим любимым местом одиноких прогулок. Днем я училась и встречалась с Ханной и Марианной. Слава богу, что мне было чем заняться. История компании вызывала у меня интерес, и, хотя вряд ли я когда-нибудь страстно увлекусь морскими перевозками, слушать о развитии бизнеса оказалось достаточно увлекательно, было о чем подумать, пока Антони работал.

Вечером, если мы с ним не планировали встретиться, я одевалась по погоде и отправлялась на берег. Доходила до скалистого рукотворного мыса. Огромные черные валуны, установленные по урезу воды, не давали морю размывать мягкую землю. Мне нравилось залезать на эти скалы и идти по их верхушкам, любуясь блеском черной воды, в которой отражались звезды. В самом конце мыса, если пролезть чуть вперед и вниз, я почти не ощущала блеска и сияния человеческой цивилизации. Только крошечные огоньки барж и пассажирских кораблей беззвучно проплывали вдали и казались очень маленькими на фоне черного неба, усыпанного звездами.

Я любила ночные звуки Балтики, нежное покачивание валов, удары прибоя о камни, глухой шум воды, которая проникала между ними, а потом отступала обратно в море.

Как-то раз стоя вечером на мысе, я в очередной раз думала про маму. Где она? Далеко ли забралась за то время, что прошло с ее ухода? Стала ли счастливее? Конечно, стала. Она же свободна. Теперь живет так, как хотела с самого моего рождения. Чем она занимается? Думает ли обо мне, или уже так далеко уплыла и настолько привыкла к соленой воде, что я стала слабым воспоминанием? Забудет ли она меня совсем? Может, я когда-нибудь стану запечатанным конвертом из прошлого, который будет скрыт даже от нее самой?

Волны набегали на берег, набирая скорость и будто негромко окликая меня. Голоса их звучали крещендо, взмывали ввысь, а потом снова угасали. Это были мрачные, меланхоличные, призрачные звуки. Я еще никогда не слышала, чтобы океан или любой другой водоем издавал нечто подобное. Эти звуки завладели мною, и какое-то время я так там и стояла, больше ни о чем не думая, а только слушая эту странную печальную песню.

Когда я пришла в себя, мое лицо и воротник пальто были влажными. Я судорожно вздохнула и послала маме полные любви мысли, неважно, где бы она ни была, что бы она ни делала.

Тут я услышала за спиной шаги и обернулась.

На фоне огней береговой линии неподвижные тонкие силуэты двух людей казались черными вырезными картинками.

Я встрепенулась, но тут же расслабилась, увидев, что одна из этих фигур всхлипнула и поднесла к лицу что-то белое – платок, как я догадалась.

Подойдя ближе, я разглядела их лица и с удивлением поняла, что это Адальберт и Фина.

– Никогда не слышала ничего прекраснее, – сказала Фина.

Тут я осознала, что она плачет.

Адальберт обнял ее за плечи.

– Не сердись, пожалуйста, Тарга, мы просто беспокоились за тебя с отъезда Майры. Мы гуляли и увидели тебя, рискнули подойти. – Он поколебался. – Не хотели нарушать твое уединение, но… пение потрясающее.

– Пение?

Я собралась было возразить и тут вдруг все поняла. Ощущение, распиравшее мне горло, только-только начало угасать. Я сама не осознавала, что пою. Пою русалочьим голосом.

Я не знала, что сказать.

– Я никогда ничего подобного не слышала, – произнесла Фина, а Адальберт кивнул. – У тебя настоящий дар. Тебе стоит выступать. Даже статуя растрогалась бы. Пока я тебя слушала, мне казалось, что я никогда уже не буду счастливой.

Адальберт снова кивнул.

– Удивительно, но, надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что, когда ты закончила, мне стало легче. Я словно не мог пошевелиться, пока ты не допела, твой голос будто держал меня в плену.

Наконец я просто ответила:

– Простите, я думала, что я тут одна.

Фина покачала головой.

– Не стоит извиняться, что у тебя такой талант.

Я согласилась пойти с ними обратно в особняк, но слишком глубоко погрузилась в свои мысли, чтобы вести какую-то беседу. То есть я пела, сама того не понимая? Это просто признак горя или дело в чем-то другом? Кажется, я стала чуть лучше понимать свою русалочью личность. Когда мне было очень грустно, я пела самой себе или океану. Я не знала точно, кому именно, потому что я вообще не знала, что пела. Оставалось надеяться, что Адальберт и Фина не пострадали. Вряд ли, конечно, – я ничего не говорила, не приказывала, не стирала воспоминаний. Наверняка пение безвредно, это просто часть процесса горевания. Интересно, пела ли мама океану после папиной смерти?

От мыслей о маме у меня опять встал ком в горле, и я сглотнула, радуясь, что Адальберт и Фина молчат.

Потрясающе. Вот бы поделиться с мамой этим открытием. И вот еще что было удивительно – сейчас я чувствовала себя лучше, чем когда выходила из особняка прогуляться вдоль линии воды.

Глава 10

Адам подвел лимузин Новаков к входу на выставку. Моросило, на небе сердито кипели темные тучи. Иногда над Балтикой вспыхивали молнии, высветляя небо до ярко-белого и озаряя бурлящую воду вдали.

– Надеюсь, эта погода не знак того, что с выставкой случится что-то ужасное, – сказал Антони и положил руку мне на колено, прикрытое полой шерстяного пальто.

– А я люблю такую погоду, – отозвалась я, глядя в окно машины на то, как приближаются огни города, а за ними рассекают небо молнии. – В ней столько страсти, меланхолии, романтики.

– И холода. – Антони замотал поплотнее шарф и поддернул воротник, будто пытаясь прикрыть уши, потом искоса глянул на меня. – Знаешь, что я стал замечать после того, как мы много времени провели вместе?

– М-м-м?

– Ты никогда не жалуешься на холод. – Его пробрала дрожь, и он потер руки в перчатках. – Тебя совсем не беспокоит наша сырая балтийская зима?

Я рассмеялась.

– Это ты просто ни разу не зимовал на атлантическом побережье Канады. Балтика – это так, мелочи. – Пожав плечами, я добавила: – Иногда я чувствую холод, но, наверное, у меня неплохая печка внутри.

Антони придвинулся поближе и посмотрел на меня.

– Да я что-то не замечал, чтобы твое тело излучало избыток тепла.

Я положила руку ему на затылок и поцеловала его. Губы у Антони были очень мягкие, они словно таяли от моего поцелуя.

Отодвинувшись, я увидела, что он слегка улыбается и смотрит на меня из-под полуприкрытых век.

– Ладно, тут я был не прав. – Он положил мне на ладонь маленькую коробочку. – С днем рождения, Тарга.

Я ахнула от удивления и, опустив глаза, увидела, что коробочка сине-зеленая и перевязана такой же лентой.

– Ой, спасибо! Совсем необязательно было мне что-нибудь дарить.

– Не говори глупостей, конечно, обязательно.

– Мне открыть?

Он нетерпеливо и забавно махнул рукой, мол, давай уже. Я развязала ленточку. Внутри оказался мешочек из ткани, и я вытряхнула из него на ладонь золотой браслет. Рассмотрев его в свете фонаря, мимо которого мы проезжали, я заметила гравировку, очень простую – наши инициалы, между ними сердечко.

– Тебе нравится?

– Очень, – ответила я с улыбкой. Надев браслет на руку, я убрала коробочку в сумку-клатч и, потянувшись к Антони, подарила ему долгий поцелуй. – Спасибо.

Он бросил взгляд на тонированное стекло, отделявшее нас от Адама на водительском сиденье.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – поддразнила его я. – Ты как открытая книга.

Он усмехнулся.

– Да ладно, я же пошел сегодня как твой сопровождающий. Это прогресс, правда?

– И я навеки тебе за это благодарна! – Я захлопала глазами, насмешливо демонстрируя свой восторг.

Антони покачал головой.

– Ты все-таки временами очень похожа на свою мать.

Я смотрела в окно, на центр Гданьска и старинные дома, мимо которых мы ехали.

– Я надеюсь.

– Очень жаль, что она не приехала на твой день рождения и на выставку, – пробурчал все еще обиженный на Майру Антони. – Могла бы выделить пару дней и порадоваться плодам своих трудов. Все экспонаты этой выставки сейчас принадлежат ей, люди сочтут странным, что ее нет.

– Придется им довольствоваться мной, – сказала я более отрывисто, чем собиралась.

Машина замедлила ход; мы подъехали к главному входу в музей. Антони перегнулся через меня, и мы выглянули в окно с моей стороны.

– Посмотри на эту толпу, – заметил он. – Ух ты, неплохо они разрекламировали выставку. Похоже, полгорода явилось.

Это он, конечно, сильно преувеличил, но действительно – под временным навесом, который воздвигли над тротуаром, собралась целая толпа элегантно одетых гостей – мужчины в пальто и строгих костюмах, дамы с изысканными прическами. Для того чтобы направить их всех к распахнутым дверям, где проверяли билеты, по сторонам дорожки были установлены стойки ограждения.

– Красная дорожка? – Я удивленно посмотрела на Антони. – Они серьезно постелили красную дорожку?

Адам пристроил машину сразу за автомобилем впереди, из которого на ту самую дорожку вышла прекрасно одетая пара средних лет. Парковщик во фраке придержал дверцу их машины и поприветствовал их.

– Кто это?

– Павел Адамович, мэр Гданьска, и его жена. Разве пани Круликовски тебе не говорила, кто будет на мероприятии?

– Говорила, – рассеянно ответила я, подправляя помаду и наблюдая за элегантной дамой с короткой седой стрижкой, которая остановилась возле ограждений и помахала толпе. – Но я только список имен видела, без фотографий.

– Теперь наша очередь. Ты готова?

Я уронила помаду в сумочку и кивнула. Машина проехала чуть вперед, парковщик потянулся к ручке двери.

– И все равно нечестно, что я не успел полюбоваться на тебя в этом платье раньше, чем все остальные, – прошептал Антони и поцеловал меня за ухом.

Я улыбнулась ему через плечо.

– Так получается, когда ты не живешь со своей девушкой. Теряешь некоторые преимущества. Это так, к сведению.

– Очень смешно, – он улыбнулся.

Парковщик открыл дверцу, и я вышла из машины, придерживая длинное пальто и платье, чтобы не перепачкать их. С другой стороны стоек несколько человек окликнули меня по имени, и я с удивлением подняла голову. Мне улыбались и махали. Я помахала в ответ, улыбнулась и попыталась выглядеть так, будто нахожусь на своем месте.

– Они знают, как меня зовут, – пробормотала я так, чтобы меня слышал только Антони, шедший за мной по красной дорожке.

Со стороны небольшой группы журналистов заработали вспышки.

– Конечно, знают. Новаки такая же неотъемлемая часть Гданьска, как и каналы. Большинство из собравшихся пришли посмотреть не на разваливающиеся артефакты, а на Таргу Новак. На давно потерянную наследницу Мартиниуша Новака.

От этих его слов у меня похолодело внутри. Я подавила желание сказать, что я не Новак – сейчас это не стоило произносить даже беззвучно, слишком много людей на нас смотрит. Вместо этого я заставила себя улыбнуться и с минуту попозировала перед камерами, хотя больше всего мне хотелось закутаться в пальто и рвануть в музей.

– Тарга! – позвала меня одна из журналисток и направила в мою сторону диктофон. – Где ваша мама, Майра Новак? Она сегодня прибудет?

Антони жестом остановил ее и заговорил с ней по-польски. Журналистка кивнула и задала еще один вопрос по-польски. Они все выглядели так, будто хотели еще о многом меня расспросить, но Антони положил руку мне на талию и повел в музей.

– Дальше журналистов не пускают, – прошептал мне на ухо Антони. – Не переживай, весь вечер тебе от них бегать не придется.

Я осознала, что куча народу хочет узнать обо мне побольше, и это меня поразило. Я же просто подросток из прибрежного канадского городка, о котором большинство поляков вообще никогда не слышали. Я чувствовала себя мошенницей, поскольку явилась сюда и делаю вид, будто я та, за кого они меня принимают. Отчаянно хотелось, чтобы мама оказалась рядом, так хотелось, что аж дышать было трудно. Если бы она шла тут, со мной, я не испытывала бы такой стыд из-за своего притворства. Если б рядом был человек, который знал обо мне правду, к которому эта правда тоже относилась, это послужило бы мне огромным утешением.

Я посмотрела на Антони, он как раз потянулся взять у меня пальто. Я расстегнула все пуговицы и почти машинально скинула его; мне внезапно и сильно захотелось все рассказать Антони. После маминого ухода я почувствовала, что в одиночку несу это тяжелое бремя – что я не та, кем меня считают. Единственного человека, который знал обо мне все, знал, как я оказалась в нынешней ситуации, больше со мной не было.

– Ух ты, Тарга.

Слова Антони заставили меня оставить печальные размышления.

– Что?

– Что значит «что»? – Он обвел меня глазами от верхушки прически до подола бирюзово-синего русалочьего платья, которое сам же мне подарил. – Ты как будто из сказки. Выглядишь совершенно фантастически.

– Спасибо.

Его слова напомнили мне, что надо расслабиться и получать удовольствие, как то и полагается, а не мучить себя весь вечер мыслями о том, что я самозванка.

Я выдохнула.

– Ты тоже отлично выглядишь.

– О, ты даже еще не видела… погоди. – Он передал мое пальто улыбчивому человеку за стойкой гардероба и расстегнул свое. С многозначительным видом скинув его, он развернулся и раскинул руки.

Костюм у него был темно-серый, идеально скроенный так, чтобы подчеркнуть его атлетическую фигуру. Под пиджаком виднелись синий жилет и галстук, а на галстуке в центре красовалась вышивка – один из логотипов Новаков, парусный корабль.

– Очень уместно, – сказала я. – Умеешь одеваться.

Он слегка поклонился, передал пальто гардеробщику, поблагодарил его и взял меня под руку. Вместе мы пошли по вестибюлю ко входу в музейные залы.

– Мисс Новак, добро пожаловать! – окликнул меня Авраам, стоявший на другом конце вестибюля. На нем был смокинг, и выглядел он впечатляюще. Авраам подошел к нам, ловко уворачиваясь от официантов с подносами шампанского и канапе, взял меня за руку и улыбнулся. – Очаровательно выглядите. – Антони он пожал руку. – Тут много людей, с которыми я хотел бы вас познакомить. Пойдемте!

Весь следующий час я общалась с верхушкой Гданьска, с представителями аристократии и бизнеса, владевших старыми капиталами, которые так или иначе поддерживали Новаков. Кое-кого из них я встречала летом на приеме, но не так-то просто увязать имена с лицами. Я старательно улыбалась, пила мелкими глотками шампанское, ела интересные закуски с дорогой тканевой салфетки и старалась не сказать и не сделать ничего глупого и не споткнуться о собственный подол.

– Как жаль, что твоя мать не смогла приехать, – говорила мне Ханна, длинными пальцами с французским маникюром держа за изящную ножку пустой бокал из-под вина. – Должно быть, их нынешний проект очень серьезный, раз она не смогла вырваться. Где, ты говорила, они сейчас работают?

– Э-э, я не говорила. Простите, я не уверена, что имею право обсуждать с кем-либо, даже с вами, этот проект.

Ханна удивленно заморгала. Я ее не винила – проекты по подъему затонувших кораблей обычно не бывали конфиденциальными, хотя ничего невозможного в подобной ситуации не было.

– Как интригующе, – наконец сказала она вполголоса, шагнув поближе. – Неужели это связано с тем несчастным случаем с яхтой Вандербильта?

– Не имею понятия, – ответила я с нервной улыбкой. Последнее, чего мне хотелось, – это чтобы Ханну занимало, где моя мать и чем она занимается.

Подошел официант и забрал у Ханны пустой бокал. Она принялась выбирать новый напиток, а я, ощутив на талии руку подошедшего ко мне Антони, воспользовалась возможностью отойти.

– Как дела? – поинтересовался Антони.

Я криво улыбнулась.

– Если еще хоть один человек меня спросит, почему мама не приехала, – сказала я сквозь зубы, – я в него вареником запущу.

Антони усмехнулся и собрался было ответить, как вдруг откуда-то появилась красивая и стройная девушка с каштановыми волосами и фарфоровой кожей. Она обняла его и заговорила по-польски. На девушке было атласное платье персикового цвета без лямок, великолепное ожерелье охватывало шею, а длинные серьги ловили отблески света. Я не сразу узнала сестру Антони.

– Привет, Тарга! – сказала Лидия, прервав монолог на польском.

– Привет, Лидия. – Интересно, где она взяла билет? Вот уж не думала, что ее интересуют подобные мероприятия. Я постояла неподвижно, пока она невозмутимо оценивала мое платье, прическу и макияж.

– Мило выглядишь, – сказала она наконец, слегка задрав нос, потом изучила зал взглядом из-под экстравагантных фальшивых ресниц. – А твоя мама тут? Ужасно хочу увидеть, что она надела.

Антони сочувственно улыбнулся мне. Он давно уже сказал Лидии, что моя мама вернулась в Канаду по работе. Интересно, она забыла или решила меня уесть? Впрочем, какая разница.

– Прошу прощения, – сказала я напряженно, – я еще не видела выставку. Голос Мартиниуша даже отсюда слышно – хочу наконец посмотреть видео, которое музей подготовил.

Я оставила Антони разговаривать с Лидией и, распахнув стеклянные двери, оказалась в более темных и прохладных выставочных помещениях.

Теперь мне стал лучше слышен голос Мартиниуша на фоне негромкой музыки и плеска волн. В выставочном зале, который скорее напоминал лабиринт, расставили несколько экранов, на которых транслировалось интервью Мартиниуша. Известный польский телеведущий расспрашивал его о подъеме «Сибеллен» и об истории этого корабля. Интервью было на польском, но внизу на экране шли титры на английском.

Какое-то время я смотрела на доброе морщинистое лицо Мартиниуша, не особенно обращая внимание на то, что именно он говорил. Я по нему соскучилась, и это было совсем неудивительно. Он стал нам добрым другом с тех пор, как мы перестали его опасаться, – увы, на то недолгое время, которое ему оставалось жить после нашей встречи. Здесь он единственный знал наш секрет и унес его с собой в могилу. Когда я снова увидела его лицо, я вспомнила, как мы с мамой снимали носовое украшение с «Сибеллен», и меня накрыло волной печали.

Музейные работники проложили по выставочному помещению извилистый маршрут, который вел зрителей мимо витрин с экспонатами и обучающих стендов. Хотя в основном выставка посвящалась «Сибеллен», ее истории и артефактам, имелись здесь рассказы и о других случаях подъема грузов с погибших на Балтике кораблей, демонстрировались поднятые с них вещи.

Сквозь щель в одном из стендов я заметила Лидию. Она смеялась и флиртовала с мужчиной в плохо сидящем смокинге. Мужчина был красивый, но явно намного старше ее. Я подошла поближе к стенду и увидела, как он обнял ее за талию и чмокнул за ухом. Странно – Антони вроде говорил, что девушка встречается со своим одноклассником – светловолосым парнем по имени Макари, Лидия его и в Рождество упоминала. Потом я встряхнула головой и пошла дальше. Это не мое дело.

Разглядывая витрину с ювелирными украшениями, поднятыми с «Сибеллен», я вдруг почувствовала, что кто-то подошел и встал рядом. На стекло витрины упала тень. Я подняла голову и посмотрела на подошедшего мужчину. Его внешность меня поразила.

Он был высокий и худой, намного выше меня и, возможно, даже выше Антони, с белыми как снег волосами. Он начинал лысеть и поэтому стригся очень коротко. Кожа лица, бледная, но на вид здоровая, удивляла гладкостью, морщин я почти не заметила. Глаза у него были светло-голубые, но не как у меня, а выцветшие, словно многократно стиранная джинсовая ткань. И еще он улыбался – чуть-чуть, уголками губ, приподнятыми, видимо, от природы. Высокие скулы и широкий рот незнакомца говорили о молодости, но седина и толстые стекла очков выдавали возраст.

Когда я подняла голову, он глянул в мою сторону и вежливо кивнул, а потом наклонился и с интересом уставился на одно из украшений на витрине.

– Герленд Чемберлен, – сказал он, удивив меня.

Я огляделась, думая, что он обращается к кому-то еще, но рядом больше никого не было. Этот тип не был похож на человека, которого интересовал бы разговор с девушкой-подростком, скорее он напоминал зануду-ученого, любителя бренди и сигар в библиотеке клуба для джентльменов. Правда, у меня при контактах с людьми был туз в рукаве – русалочья притягательность.

– Тарга Мак’Оли, – ответила я, с большим интересом разглядывая этого странного человека. – У вас швейцарский выговор.

– Хорошая догадка. Я вырос в Швейцарии. – Он снова улыбнулся.

– Но Чемберлен английская фамилия, разве нет?

– Вот тут вы ошибаетесь. Она происходит из древнего нормандского французского. Мои предки произнесли бы это как Камбрелан.

Мне понравился его хрипловатый голос; по его тембру я решила, что мой собеседник скорее стар, чем молод.

– А что вы делаете в Гданьске?

Он приподнял тонкие седые брови.

– О, я приехал ради этого. – Сняв очки, он протянул руки к витрине и коснулся кончиками пальцев ее края. – И особенно конкретно вот этого.

– Украшений?

– Да, меня чрезвычайно интересуют вещи, имеющие… – он сделал паузу, – скажем так, историческое значение. Большинству любителей реликвий важнее всего их материальная ценность. Огранка, цвет, чистота и тому подобное. – Он надел очки и подтолкнул их выше на переносицу. – Но не мне. Меня скорее интересуют вот такие штучки. – Он указал на подвеску в центре витрины.

Ничего особенно зрелищного в подвеске не было, но выглядела она очень мило. Длинная цепочка, а на ней золотое украшение необычного вида с маленьким камнем цвета морской волны в центре.

– Что это такое? Бирюза? – спросила я, прищурившись.

– Бирюза непрозрачная, и у нее более темный синий оттенок, так что нет, это аквамарин. Вещица маленькая, но тем не менее любопытная, не правда ли?

– Это точно, – согласилась я, чтобы сделать ему приятное. В этой витрине, на мой взгляд, были вещи гораздо более впечатляющие. Большие висячие янтарные серьги, кольцо из старой монеты, короткое ожерелье из опалов и ониксов, уложенных шахматным узором. – А почему вас интересует именно она?

– Больше всего меня завораживает сам камень, а еще знак на нем.

– Что он означает? Он очень напоминает букву какого-то странного алфавита.

– Да, так и есть. Честно говоря, я не знаю, так ли это, но собираюсь изучить этот вопрос. – Герленд достал из нагрудного кармана мобильный телефон и сфотографировал подвеску.

Я открыла рот, собираясь сказать Герленду, что музей запрещает фотографировать, как вдруг…

– Вот ты где, – сказал Антони, подходя к нам, и обнял меня за талию. – Извини насчет моей сестры.

– Семейные проблемы? – спросил Герленд, приподнимая седые брови, и убрал телефон.

– Нет, все в порядке, – ответила я. – Мы как раз рассматривали вон ту подвеску, – объяснила я Антони, – с маленьким аквамарином. Гадали, что значит этот символ.

Антони уперся взглядом в подвеску, и лицо его застыло. Несколько секунд он не сводил глаз с изгибов золотого символа, но потом наконец ответил:

– Он означает «Для тебя – все что угодно».

Мы с Герлендом оба изумленно посмотрели на него.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Антони сделал глубокий вдох.

– Всякое бывает, конечно… Но я раньше видел такую фигурку, и она символизирует именно это. Я почти абсолютно уверен.

– Очень интригующе. – Заинтересованный взгляд Герленда впился в лицо Антони.

– Простите, нам нужно идти, – сказал Антони Герленду. – Там еще кое-кто хочет с тобой познакомиться, – пояснил он мне. – Выставку потом досмотришь, ладно?

– Хорошо. – Я кивнула Герленду. – Рада познакомиться, господин Чемберлен.

– Мне тоже очень приятно, – отозвался он, все еще не сводя глаз с Антони.

Я позволила Антони увести меня из выставочного зала обратно в фойе и представить историку, который писал биографию Мартиниуша. Весь следующий час я давала невнятные и уклончивые ответы на его вопросы – обычно на этом специализировалась мама – и гадала, когда же мы с Антони вернемся домой и наконец останемся одни.

Глава 11

– Ты сегодня выглядишь потрясающе, – негромко произнес Антони куда-то мне в волосы, помогая снять пальто в вестибюле особняка. – А я ведь даже еще не вручил тебе положенные деньрожденные поцелуи, штук где-то восемнадцать… сотен.

Он повесил мое пальто, потом оторвал меня от пола и закружил, и мы в странном полувоздушном вальсе ввалились в гостиную. Все это время Антони не выпускал меня из объятий, тихонько посмеиваясь.

– Что с тобой случилось? Тебя подменили? – Я развернулась и обняла его за шею, потом скинула туфли и, поднявшись на цыпочки, притянула его лицо поближе. В полуприкрытых глазах Антони плескалось желание.

– Это все еще я. – Его губы скользили по моему лицу от скулы до подбородка, и меня пробрала нервная дрожь.

– Все дело в том, что я теперь совершеннолетняя, да?

Антони отодвинулся и посмотрел на меня. Я прямо чувствовала, как он подбирает слова для ответа и в голове у него медленно и размеренно крутятся шестеренки.

– Да? – наконец ответил он с вопросительной интонацией.

Я расхохоталась.

– Ты такой предсказуемый. Такой консервативный и правильный.

Антони снова уткнулся мне в шею.

– А как-нибудь поприятнее ты не можешь меня описать? – Он прикусил мне мочку уха.

– Как, например? «Хорошо готовит»? «Знает два языка»?

– Вообще-то три. – Голос его звучал глухо. Он обошел меня и потянул за собой в направлении лестницы. Я вся затрепетала. Неужели это наконец произойдет? Мысли мои внезапно замедлились, будто звукозапись, которую пустили с половинной скоростью.

– Неужели?

– М-м-м-м.

– Английский, польский, а какой еще? – Я ждала, что он скажет, какой еще язык знает, но тут мы дошли до верхней ступеньки лестницы, я споткнулась о свой подол, Антони прижал меня к себе, и мысли мои спутались. О чем я его спросила? Я вообще его о чем-то спрашивала? Да какая разница…

– Это древний и очень важный язык. Сейчас на нем говорят только в читальных залах престижных университетов и библиотек.

Я уже не очень понимала, о чем идет речь. Антони одной рукой открыл дверь в мою комнату, а я провела пальцем по линии его губ, изумляясь безыскусной красоте ее изгиба. Мы ввалились в мою спальню, чуть не упав.

– Погоди. – Антони слегка отодвинулся. – Я на тебя зол.

Я заморгала, и туман желания начал слегка рассеиваться.

– Что?

Я вдруг перестала чувствовать близость его теплого тела, и мне стало очень одиноко. Я потянулась к нему, но он отодвинулся, глядя на меня сверху вниз.

– Почему?

– У тебя от меня секреты, – негромко сказал он, в свою очередь ведя кончиком пальца вдоль контуров моего лица.

От его прикосновения меня пробрала дрожь удовольствия, но слова Антони сбили мне настроение. Я села на кровать, стараясь не показать тревоги.

– О чем ты?

– Ты ни разу мне не говорила, что умеешь петь. – Антони говорил таким тоном, будто ругал меня, но глаза у него весело поблескивали.

Я позволила себе чуть-чуть улыбнуться, но мне не очень-то нравилось направление нашего разговора.

– Да я на самом деле не умею.

Антони рассмеялся.

– Так и знал, что ты будешь все отрицать. Умеешь. Мне надежный свидетель сообщал, что у тебя замечательный голос, такой прекрасный, что довел моего свидетеля до слез.

Я застенчиво опустила взгляд.

– Я не знала, что меня кто-то слушает.

– Спой для меня.

Эта просьба меня встряхнула.

– Ну нет, ни за что, – отозвалась я, встала с кровати и подошла к окну. Я даже не знала, что пою, но сказать об этом Антони не могла – он бы решил, что я ненормальная.

– Но почему? – Его явно искренне озадачила моя реакция. – Тебе же именно со мной полагается всем делиться. А ты? Поешь рыбам, но не хочешь спеть своему парню?

Он надулся; выглядело это очаровательно.

Я покачала головой и плотно сжала губы, потом задвинула шторы.

– Кстати, что это за мужчина постарше, с которым сегодня тусила Лидия?

– Не меняй тему, – буркнул он, но потом с раздражением добавил: – Это Адриан.

– А кто такой Адриан?

– Не знаю, я сегодня только мимоходом с ним познакомился, но подозреваю, он станет неприятным сюрпризом для Макари. – Антони цокнул языком, выглядело это довольно забавно. – Зачем мы говорим про увлечения моей сестры? Не увиливай! Не игнорируй мою просьбу. Знаешь что? – Он потер руки, будто готовился торговаться. – Предлагаю сделку.

Звучало любопытно. Я вопросительно приподняла бровь.

– Я раскрою тебе один из моих скрытых талантов, – сказал он, – а ты мне спой.

– У тебя есть скрытые таланты?

Он усмехнулся и принял нахальную позу – никогда от него раньше не видела ничего подобного. Мне понравилось.

– Каким там смешным словечком в Северной Америке называют подруг? Бэби?

Я расхохоталась, настолько забавно это звучало в его устах и с его акцентом.

Антони улыбнулся, но не вышел из образа.

– Бэби, у меня целая сокровищница скрытых талантов.

Он провел руками вокруг своего тела, будто демонстрируя товар, и я рассмеялась еще громче.

– Разве девушка может отказаться от такого предложения?

– Вот и я думаю, что не может. – Он взял меня за плечи, развернул и усадил на кровать. – Посиди тут и погоди секундочку.

Он вытащил из кармана телефон и начал что-то искать в интернете.

– Встречайте – «Оллмэн Бразерс»!

Из крошечных динамиков полилась быстрая мелодия, похожая на блюз, и он задвигал плечами.

Я откинулась назад, опираясь на локти, улыбаясь во весь рот и кивая в такт.

– Ну-ка, ну-ка, давай!

Антони положил телефон на комод, развернулся на одной ноге и начал танцевать степ. На ковре его подметки почти не издавали звука, но видно было, что он знает, что делает. Я ахнула от восторга и села прямее.

– Ого, ты что, танцевать умеешь?

Антони ухмыльнулся и прошелся в танце по комнате, продемонстрировав впечатляющую комбинацию движений степа, а потом еще и изобразил, судя по всему, игру на «воображаемом банджо». Он разрумянился, лоб его заблестел от пота.

Меня бросило в жар. От волны его запаха закружилась голова. Хорошо, что Антони заставил меня сесть. Я смотрела, как он крутится и прыгает, будто слившись воедино с музыкой, и это наполняло меня пьянящей радостью. Вдруг меня переполнили эмоции от всего, что произошло после нашего возвращения в Польшу. Глаза у меня наполнились слезами, рот открылся.

Антони перестал танцевать и изумленно взглянул на меня, а потом одним прыжком бросился к телефону и выключил музыку.

Комнату заполнила протяжная тревожно-неотвязная мелодия. Русалочий голос лился из моего горла словно целым оркестром. Каждая нота полна была боли и тоски от потери матери и любви, которую я нашла в Антони.

Он потрясенно замер; его лицо застыло, словно древняя маска, в глазах читались нежность и томление.

Продолжая петь, я закрыла глаза и прислушалась к звукам бездонного моря, исторгающимся из меня. Это море восстало из глубин моей души и водопадом вырвалось из моего горла – песня любви для Антони, без слов, просто многослойные звуки, вздымающиеся и опадающие, как симфония.

И вдруг Антони оказался рядом, целуя мое лицо, шею, губы так, словно боялся, что я в любой момент могу исчезнуть. Песня моя закончилась, но благодарное сердце продолжало биться для него. Я потеряла человека, которого очень любила, но жизнь послала мне другого, чтобы заполнить мое сердце и помочь мне выжить.

Внутри меня разгорался жар, будто цветок душистой розы, раскрывавший лепестки навстречу солнцу. Я притянула Антони к себе, жадно отвечая на его поцелуи. Что-то внутри нас вырвалось на свободу, не признавая берегов, и заставило нас слиться воедино.

* * *

Той ночью, когда Антони наконец уснул рядом со мной, во сне ко мне пришли родители.

Я уже знала, что такое горе. Когда умер отец, я была еще маленькая, и горе по нему ощущалось мягче – размытая боль, которая воплощалась в простом желании почувствовать его запах, оказаться в его объятиях, услышать его голос, просто посидеть с ним, побыть с ним рядом.

По матери я горевала по-другому, остро, болезненно. Иногда горе пронзало меня, словно иглой, – в моменты, когда хотелось видеть ее рядом, когда случалось что-то, чего она не захотела бы пропустить.

Мне снилось, что мама рядом, что разговаривает, смеется и слушает так, как умела только она, а потом я резко проснулась и чуть с ума не сошла от разочарования, осознав, что ее нет и, скорее всего, она не вернется. Окончательно пробудившись, я сквозь мягкие ночные тени нашарила взглядом Антони. Накрыла его руку, лежащую на одеяле, своей ладонью. В сердце у меня бушевала целая буря чувств. Меня переполняла любовь к нему, но к ней добавлялась глухая тоска, которую всегда мне приносили сны о матери.

Я медленно и тихо выбралась из-под одеяла, натянула джинсы, которые бросила на кресло, когда наряжалась на выставку, потом худи и кроссовки. Прижимая руку к сердцу и гадая, когда стану просыпаться без этой боли, я выбралась из дома и спустилась туда, где меня ждало ни с чем не сравнимое утешение, – к морю.

Как-то само собой получилось, что я вышла на скалистый мыс, который вытянулся в воды Балтики словно палец. Я села, скрестила ноги и глубоко задышала, заставляя себя не плакать.

Тоска по маме вонзалась мне под ребра холодным клинком. Как же мне хотелось все ей рассказать – про нас с Антони, про мой день рождения, про выставку. Просто побыть с ней рядом, купаясь в ее безусловной и безграничной любви.

Я закрыла глаза и представила себе, как она плывет, счастливая и беззаботная, наконец свободная от муки жизни на суше. Как соль излечивает ее раны, как наделяет тем, что ей необходимо.

Когда колени джинсов промокли, я осознала, что русалочьи слезы сдержать не удалось. Я позволила им течь и, не утираясь, сидела, представляя себе, как мама играет с дельфинами, исследует затонувшие корабли и пещеры, загорает в чистых сине-зеленых водах.

Мой разум потянулся к ее разуму, ища ее на просторах вод, простершихся между нами.

Майра.

Где ты? Что ты делаешь? Ты когда-нибудь вернешься ко мне?

Амиралион.

По ветру полетел нежный высокий звук, и я поняла, что опять пою.

Нет, не пою. Зову.

Амиралион.

Мой русалочий голос взмывал и падал, и ветер нес над Балтикой призыв другой, старшей русалке. И вдруг я поняла, что не жалобное «ма-ма» юной сирены, а зов элементаля. Это обязательное к исполнению послание, требование вернуться.

Амиралион.

Балтика вздыбилась, стремясь помочь мне, и зов мой из одной точки развернулся и раскинулся во все стороны… всюду, где есть вода. Зов разнесся по всей Балтике и выплеснулся за ее пределы, в Ботнический залив, к западу – в Северное море – и дальше, за Норвежское, пока не достиг Атлантики. Каждая молекула воды стала моим рупором, передавая мое желание.

Я нашла маму в Бискайском заливе и знала, что она меня услышала. Я чувствовала, как она, изумленная, помедлила, прислушалась и развернулась, ощутив смятение. Она испугалась, потому что не понимала, что происходит. Будто против собственной воли, она заскользила по воде назад, туда, откуда приплыла, пытаясь руками контролировать свое движение.

Я обеими ладонями зажала себе рот, чтобы остановить звук, с которым не умела справляться. Я дышала через нос, грудь и плечи у меня ходили ходуном. Русалочьи слезы все еще лились из закрытых глаз, а сердце трепетало, как напуганная птица в клетке.

Звук волн достиг моего слуха и успокоил меня.

Песня прекратилась.

Я расслабила пальцы, опустила руки на колени и задумалась о том, что только что произошло. Я нашла ее! Я нашла маму, я точно знала, где она, – в Бискайском заливе. Вода сказала мне, что с ней все в порядке, она в здравом уме и была счастлива, прежде чем мой зов ее побеспокоил. И хотя сознание ее изменилось, соль не смыла его целиком.

Я засмеялась, радуясь своей новонайденной способности. Знакомство с собственными русалочьими возможностями уже принесло мне массу потрясений, но дар элементаля – это оказалось нечто совсем иное.

Впервые с тех пор, как я попрощалась с мамой, боль горя слегка притупилась. У меня появился способ узнать, что с ней все в порядке, установить, где она, и даже позвать ее домой, если понадобится.

Мне вдруг остро захотелось снова ее окликнуть, но я заставила себя остановиться и подумать. У мамы только-только начался цикл соленой воды. Ей нужно время. С моей стороны безрассудный эгоизм призвать ее домой исключительно ради собственного душевного спокойствия. Я не готова поступить с ней подобным образом, особенно после того, чем она для меня пожертвовала, после того, как терпела столько лет.

Но, вероятно, когда-нибудь, через годы, когда мама пройдет бо́льшую часть цикла соленой воды и снова будет готова к жизни на суше, я смогу это сделать.

Я смогу позвать маму домой.

Глава 12

В день приезда Джорджи Антони заехал за мной в четыре.

– Ты прямо вся вибрируешь, – сказал он с улыбкой. – Волнуешься?

– Ты просто не представляешь насколько. – Я застегнула ремень безопасности и откинулась на сиденье, а Антони развернулся и выехал на дорогу.

– Я знаю, что без мамы тебе сложно. И одиноко, наверное.

– Да не только в этом дело. Ну то есть я скучаю по маме, конечно, ужасно скучаю. Но мы с Джорджи дружим с детского сада. Мы вместе росли.

– Как сестры.

Я кивнула и сглотнула стоявший в горле комок. Меня удивило собственное волнение. Возможно, я сама от себя прятала одиночество и тоску по подругам.

– Ну да. Она мне как родная.

Когда мы выехали на шоссе, ведущее в аэропорт, Антони сказал:

– Ты учишься, встречаешься с Ханной и Марианной и проводишь время со мной. Когда Джорджи уедет, может, запишешься на курсы польского или найдешь какую-нибудь группу по интересам в Гданьске, познакомишься с нашими девушками и парнями и начнешь заводить друзей? В конце концов, – он взял меня за руку, – теперь это твой дом, так ведь?

Я кивнула. Гданьск мне нравился, но я не воспринимала его как дом – мамы тут не было, подруги находились так далеко, что, казалось, они не занимают больше никакого места в моем мире. И никто из них пока сюда не приезжал. Только Антони и давал мне чувство дома.

– А хорошая мысль, – отозвалась я, сжимая его руку. – Спасибо.

Мы свернули к аэропорту, и Антони припарковал машину на краткосрочной парковке. Пока мы шли к месту встречи в зале прилета, сердце у меня колотилось все быстрее, а на душе было так легко, как не бывало с маминого ухода. Мы купили в одном из магазинчиков аэропорта желтые розы и принялись ждать на удобных сиденьях. Я не сводила глаз с раздвижных дверей, через которые то и дело выходили уставшие пассажиры, катя объемистые чемоданы.

Заметив светлые волосы Джорджи, я вскочила на ноги, а Антони за мной.

– Джорджи! – Я отчаянно замахала, чтобы привлечь ее внимание.

Она, на полголовы выше всех, услышала свое имя и сверху вниз оглядела толпу встречающих. Отыскав меня взглядом своих больших карих глаз, заулыбалась. При ее росте высмотреть нас ей было нетрудно.

Оставив вещи у стены, Джорджи бросилась ко мне и крепко обняла. Комок в горле занял прежнее место, и я уткнулась лицом ей в волосы, стараясь скрыть выступившие на глазах слезы. Джорджи не знает, что мама ушла, и не поймет, если я заплачу. Да еще и расстроится, потому что я обычно не демонстрировала эмоции на людях. Отпустив подругу, я провела рукой по глазам, избавляясь от лишней влаги.

– Как долетела? – спросила я. – Устала, наверное?

– Да все нормально, я подремала немного в самолете, но ночью, думаю, буду спать крепко. – Она перевела взгляд на Антони, который стоял рядом, засунув руки в карманы и улыбаясь. – А ты, наверное, Антони? – Она протянула ему свою узкую ладонь с длинными пальцами.

– Он самый. Добро пожаловать в Гданьск. – Антони пожал ей руку.

– Спасибо. Я много о тебе слышала, – сказала Джорджи, когда я взяла часть ее вещей и мы двинулись на парковку. – Ты ведь знаешь, что разрушил проклятие?

Я удивленно взглянула на Джорджи.

– Разрушил проклятие? – Антони открыл багажник, и мы убрали туда сумки Джорджи. – Какое проклятие?

Я открыла Джорджи дверь в машину и положила руку ей на макушку, как полицейские делают с преступниками, когда вталкивают их на заднее сиденье.

– Береги голову, – сказала я, трепля ей волосы, – хулиганка.

Джорджи засмеялась и убрала с лица спутанные волосы.

– Ну, до тебя Тарга думала, что она вообще не в состоянии влюбляться.

Антони весело посмотрел на меня.

– Вот этого я не знал.

Я самоуверенно улыбнулась ему, а потом мы оба сели в машину.

– Ну спасибо, Джорджи, – пробормотала я.

– Не за что, – искренне отозвалась она.

– Расскажи-ка поподробнее. – Антони завел машину, и мы поехали в особняк.

– По-моему, на сегодня хватит, – произнесла я.

– Хочется побольше узнать об этом проклятии, – весело продолжил Антони. – Если я его разрушил, хотелось бы знать, какая магия мне в этом помогла. Это древнее семейное проклятие, да?

Всю дорогу до дома мы болтали. В основном беседа состояла в том, что Джорджи и Антони меня дразнили. Похоже, они нашли общий язык благодаря общему хобби – подкалывать Таргу.

Мы вытащили сумки Джорджи, вышедший из дома Адальберт понес их наверх, а Антони тем временем снова сел в машину.

– Ты не зайдешь? – спросила Джорджи.

Антони закрыл дверцу и опустил окно.

– У меня сегодня хоккей, а потом ужин с мамой поздно вечером. Увидимся завтра.

Я поцеловала его на прощание через окно, а он улыбнулся Джорджи.

– Ну, желаю вам приятно поболтать.

Джорджи помахала Антони на прощание, потом повернулась и посмотрела на краснокирпичный особняк.

– Ого, вживую он кажется еще больше, чем на фотографиях. Крутое местечко, одни лианы чего стоят. А подземные туннели и тайные ходы тут есть?

Я рассмеялась.

– Наверное. У меня пока еще не было времени изучить все здание.

– Поверить не могу, что оно твое.

Мы вошли в холл, миновали его, и я повела подругу наверх – показать ее комнаты, где можно будет отдохнуть и разобрать вещи, а потом отвела к себе, чтобы она знала, где меня найти.

– Ты говорила, что твоя мама на проекте, а когда она вернется? И она же вроде бросила водолазные работы…

– Ну, на этот счет… – Голос мой задрожал, и я замолчала, чувствуя, что комок в горле не дает говорить. Я вошла к себе, Джорджи за мной.

– Ух ты, прямо-таки собственная квартира! – Джорджи бросила сумку на тахту и начала все изучать. – Тут все апартаменты такие? – Тут она увидела мое лицо и встревоженно нахмурилась. – В чем дело? Что случилось?

– Мама ушла, Джорджи. Вернулась в море. Я не хотела тебе говорить по телефону. Просто не могла произнести это вслух. – Я почувствовала, как у меня дрожат губы, как кривится лицо, но не в силах была справиться с собой. Иногда ты контролируешь эмоции, а иногда они контролируют тебя, и эту битву я проиграла. Слезы потекли у меня по лицу, и я не смогла бы их удержать – это были русалочьи слезы. – Не знаю, увижу ли я ее еще когда-нибудь.

– Ох, Тарга. – Джорджи притянула меня к себе и крепко обняла. – Мне так жаль. Я гадала, когда это случится. Бедная, что ж ты мне не сказала.

По щекам моим текли соленые слезы. Я выпустила Джорджи из объятий и пошла в ванную за полотенцем. Вытирая лицо и шею, я чувствовала, что все еще не могу отвечать подруге – горе сдавило мне горло.

Выйдя из ванной, я села на тахту рядом с Джорджи.

– Ты обязательно увидишь ее еще, Тарга, – сказала она, поглаживая меня по спине.

– Ты не можешь этого знать, – с трудом выговорила я. – Вдруг я слишком долго ее удерживала и соль все смоет? Она может потерять память, потерять себя.

Джорджи помолчала с минуту, потом переспросила:

– Соль все смоет? Как это?

Я никогда раньше не объясняла подруге про соль.

– Мама говорила, что если сирена слишком надолго откладывает цикл соленой воды, то, когда она наконец поддастся потребностям тела и уйдет в океан, может возникнуть отдача. Морская соль смоет не только ее память, но и ее человеческую личность. Она станет как любое другое морское животное, ведомое в основном инстинктами.

Объясняя все это Джорджи, проговаривая вслух, я представила себе мою любимую маму в такой ситуации. Мысленно заглянула в ее пустое лицо, проследила, как она живет в океане, словно тунец, не счастливая и не несчастная. Если она никогда не вернется в пресную воду, следы личности Майры Мак’Оли исчезнут насовсем. От таких мыслей слезы у меня потекли еще сильнее.

– У меня такие невероятные способности, Джорджи, – сказала я подруге с несчастным видом, – но я не могла спасти ее от этой судьбы. Ей становилось все хуже и хуже, и в итоге мне пришлось отвести ее к воде и попрощаться – поступить как-то иначе было бы просто жестоко.

Карие глаза Джорджи увлажнились. По ее щекам тоже потекли слезы.

– Я не знала.

– Так я никому и не рассказывала. В Солтфорде столько всего произошло перед тем, как мы распрощались и разъехались, что на излияния времени не хватило. И вообще я не думала, что все случится так скоро. В глубине души я надеялась, что маме хватит сил это перетерпеть или мне хватит сил не дать океану ее забрать. Но я ошибалась.

Джорджи не знала, что на это сказать, так что она просто обнимала меня, пока я плакала.

Слезы мои все-таки иссякли, хотя и не быстро, и мы спустились к ужину. За столом почти не разговаривали, и Джорджи то и дело встревоженно поглядывала на меня. Относительное душевное равновесие я обрела позже, когда мы с Джорджи переоделись в пижамы и валялись на кровати в моей спальне.

– Как дела у Лиз? – спросила я.

Джорджи закрыла книгу, которую читала, – что-то насчет горных систем Ирландии, вполне логичный выбор, поскольку туда она и собиралась прямым рейсом из Гданьска.

– Хорошо. Она до сих пор помогает отряду реагирования на чрезвычайные ситуации, хотя скорее деньгами, чем личным участием, потому что у нее, как всегда, полно клиентов.

– Ей будет тебя не хватать.

Джорджи пожала плечами.

– И да и нет. Мы добились большого прогресса, и отношения у нас сейчас лучше, чем когда-либо с самого моего детства, но, знаешь, лучшими друзьями мы, наверное, никогда не станем. И нас обеих это устраивает.

Я кивнула.

– А что ты собираешься делать в Ирландии?

– Кроме учебы? – Она рассмеялась. – Путешествовать по холмам, наверное.

Я кивнула в ответ, но чувствовала, что о себе Джорджи говорить не хочет, слишком беспокоится обо мне.

– А Антони ничего не знает? – тихо поинтересовалась Джорджи.

Я покачала головой.

– Как я могу рассказать ему такую правду?

– Я понимаю, почему ты боишься, Тарга, – отозвалась подруга, повернувшись ко мне и подтянув к себе колени. – Но ты ведь хочешь провести с ним всю жизнь? Неужели тебе удастся неизвестно сколько лет сохранять в секрете, кто ты есть на самом деле?

– Мама же сохранила.

– Ну да, но твоя мама овдовела лет через девять после свадьбы. Ты не знаешь, что было бы, если бы твой папа остался жив.

Я размышляла на эту тему, искренне сомневаясь, что какая бы то ни было русалка в состоянии надолго скрыть свою сущность от самого близкого человека. Мама рассказывала, что Трине, моей бабушке, пришлось в свое время воспользоваться русалочьим голосом, чтобы сохранить свою тайну от мужа, Хэла.

– Ты говорила, что решила никогда больше не завораживать Антони, – напомнила мне Джорджи.

– Ага, я помню.

– Ты до сих пор так думаешь?

– Да, конечно. Одного раза вполне достаточно. Тогда он просто взбесил меня, задавая дурацкие вопросы про день, когда мы оба утонули, и мне пришлось изменить его воспоминания. – Меня тошнило при одной мысли о том случае. Вторгаясь в чужие мысли и воспоминания, я чувствовала себя насильником.

– А что такого страшного в том, чтобы рассказать ему, Тарга? Какой будет самый плохой вариант развития событий?

Я промолчала. Джорджи знает ответ – я могу потерять Антони.

– А теперь подумай, каким окажется самый плохой вариант, если ты ему не скажешь, но он узнает сам, – а если вы долго будете вместе, скорее всего, так и выйдет. – Джорджи помолчала. – Либо тебе придется применить свой русалочий голос, либо ты узнаешь, что он думает по этому поводу. Как считаешь, что он почувствует, когда поймет, что ты скрывала от него свою сущность с той самой ночи, когда вы утонули?

Я посмотрела на нее с раздражением, хотя злила меня не Джорджи, а ситуация.

– Я думала, ты на моей стороне.

– Так и есть, Тарга. И я думаю, ты совершишь большую ошибку, если не откроешься ему.

Я не могла ответить ей тем же и спросить, раскроет ли она свой секрет Джашеру, потому что тот уже знал. И я так позавидовала подруге, что во рту у меня стало кисло, как от лимонного сока.

– А если вы с Джашером вдруг разойдетесь и ты встретишь кого-то еще, ты ему расскажешь, кто ты?

– Конечно, – спокойно отозвалась она.

– Но это не одно и то же! – простонала я. – Ты не превращаешься в существо другого вида! Ты просто получаешь целительные силы от растений и наблюдаешь за тем, как фейри вылупляются из капель воды. Ты просто… эксцентричная.

Джорджи рассмеялась, и я бы тоже посмеялась, если б меня не подташнивало от мысли признаться Антони.

– Что такого ужасного в том, кто ты есть?

– Я не вполне человек, Джорджи. В тебе тоже есть магия, но ты человек, вы с Сэксони обе люди. Если у нас с Антони родится ребенок, девочка, она тоже только наполовину будет человеком. Тебе не кажется, что Антони может этому не обрадоваться?

Джорджи приподняла брови.

– Конечно, кажется!

Я закатила глаза.

– Ну и поддержка от тебя.

Она покачала головой.

– Ты меня не так поняла, Тарга. Ясное дело, раскрывать свою истинную природу мужчине, которого ты любишь, рискованно, я этого не отрицаю. И да, риск выше, чем для нас с Сэксони. Но если ты ему не расскажешь, то примешь решение, быть ли вам вместе, за него. А ему, если он об этом узнает, это вполне может не понравиться. Вот ты сама бы что почувствовала в такой ситуации?

Я отлично знала, что очень бы расстроилась, если бы Антони лишил меня выбора. Но озвучивать это не стала.

– Если бы ты была человеком, а он… русалом, – продолжила Джорджи, – и он рассказал бы тебе, кто он такой, ты бы его бросила?

– Никаких русалов не существует.

– Это я для примера, не занудствуй. – Она внимательно вгляделась в мое лицо. – Ну так как, ты бы его бросила?

Я задумалась, хотя уже успела позабыть, каково это, когда ты обычная влюбленная девчонка.

– Не знаю, как честно ответить, потому что тут надо самой оказаться в подобной ситуации, чтобы знать, как поступишь…

Джорджи чувствовала, что при всем том я знаю ответ.

– И все-таки?

– Нет, не думаю, что бросила бы. Это же Антони, я от него без ума.

Воцарилось молчание. Наконец Джорджи сказала:

– Ну так вот тебе и ответ, разве нет?

Я кивнула, чтобы не расстраивать подругу. Подобный ответ ничего не гарантировал, а идти на риск, что Антони меня бросит и разобьет мне сердце, я не хотела. Я только что потеряла маму, я не могла потерять еще и его.

Наконец мы с Джорджи пожелали друг другу спокойной ночи, и она ушла к себе.

Глава 13

Время летело стрелой. Мы с Джорджи старались как можно меньше заниматься учебой, а чтобы побольше времени проводить вместе, я отменила все деловые встречи с Ханной и Марианной. Я сводила подругу во все свои любимые места в Гданьске (и в Мальборкский замок) – мне было очень приятно показывать Джорджи свой новый город и радоваться тому, как ей тут нравится. Мы ужинали с Антони и ходили на долгие прогулки по старинным кварталам, вдоль пляжей и каналов. Меня очень утешало, что подруга рядом, у нас получились ровно такие спокойные каникулы, в которых я нуждалась… А потом спокойствие кончилось.

– Тарга!

Я проснулась оттого, что Джорджи трогала меня за плечо и шепотом звала по имени.

– Извини, – проговорила она, – но ты слышишь то же, что и я?

Я наконец полностью пришла в себя и оторвала голову от подушки, чувствуя напряжение во всем теле – скорее от тревоги в шепоте Джорджи, чем от чего-то еще.

А потом вдали за окном послышался звук бьющегося стекла.

– Это внизу, – сказала Джорджи. – Прямо совсем внизу.

– В кладовке на первом этаже? – предположила я. Может быть, Фина или Адальберт что-то искали и споткнулись в темноте. Я привыкла иногда поздно вечером или рано утром слышать, как они там ходят, – возможно, поэтому я, в отличие от Джорджи, не обратила внимания на шум.

Раздались глухие удары. Из-за расстояния и потолочных перекрытий слышно их было плохо, но стук дерева о дерево ни с чем нельзя перепутать. Ладно, вот таких звуков слуги в особняке точно не издают.

Мы с Джорджи, словно парочка призраков, прокрались к окну, чтобы лучше слышать, и в темноте уставились друг на друга, гадая, что теперь делать. Я не хотела звонить в полицию, пока не удостоверюсь, что это точно не кто-то из слуг навернулся.

Мы молча направились к двери – я в клетчатых хлопчатобумажных пижамных штанах и футболке, Джорджи в шортах, фуфайке и в тапочках. У двери я сунула ноги в кроссовки.

Мы приоткрыли дверь и прислушались. В коридоре было тихо. Мы двинулись к главной лестнице – сначала я, Джорджи за мной. Когда мы добрались до двери в служебный коридор и лестницы на первый этаж, я помедлила, потом очень медленно повернула ручку.

Мы сунули головы в приоткрывшуюся дверь и прислушались. Тишина.

Свет я включать не стала; мы спускались очень медленно, я перешагнула ступеньку, про которую знала, что она скрипит, и жестом велела Джорджи сделать так же. Она кивнула и легко перемахнула ее своими длинными ногами.

– С той стороны, – беззвучно проговорила в полутьме Джорджи, указывая в сторону мастерской.

Я кивнула. Что бы нас ни потревожило, оно шумело именно в том углу здания.

Я на цыпочках подкралась к двери в мастерскую, взялась за ручку и прислушалась. Все еще тишина. Я начала поворачивать ручку.

Джорджи накрыла мою руку своей и вопросительно взглянула на меня. Я знала, о чем она думает. Не глупо ли мы поступаем? Если б мы были обычными подростками, может, так оно и было бы, но мы-то сверхъестественные существа! Растений, которые Джорджи могла бы призвать, тут, правда, не было, но моего русалочьего голоса хватит, чтобы остановить любого, кроме других русалок и их потомков. Плюс я сверхъестественно сильная. Страшно мне не было.

Я бросила на Джорджи взгляд, который, как я надеялась, говорил: «Все будет в порядке», она убрала руку и кивнула.

Я быстро открыла дверь и одним движением нажала на кнопку выключателя.

Мастерскую залил искусственный свет.

Ни души. Но, очевидно, кто-то успел сюда вломиться и изрядно похозяйничать.

Мы с Джорджи зашли в помещение и изучили улики. Ящики выдвинуты, коробки выставлены на столы и перерыты, содержимое частично валяется вокруг. Дверцы шкафов распахнуты, что-то вытащено, что-то осталось внутри. У двери на задний двор (брошена открытой) пол поблескивает брызгами стекла – выбиты две стеклянные панели, которые находились ближе всего к внутреннему замку и ручке двери.

Я пошла к двери. Джорджи негромко сказала:

– Только осторожно. Там, похоже, масло на пол пролили.

Из перевернутой бутылочки на пол капало машинное масло, и лужица становилась все больше.

Джорджи достала из одного из открытых ящиков пару тряпок и бросила их на масло, чтобы оно не растекалось дальше.

– Что-нибудь пропало?

– Понятия не имею. Последний раз я здесь была в день, когда музейщики увозили артефакты на выставку.

– То есть артефакты находились здесь?

– Да, они были упакованы и помечены, – кивнула я. – Занимали большую часть этой махины. – Я махнула в сторону самого большого из деревянных шкафов: дверцы распахнуты, ящики частично извлечены, а внутри только пустота.

Джорджи задумчиво хмыкнула.

– А почему сигнализация не сработала?

– А ее тут нет, но меры предосторожности приняты, – сказала я, махнув в сторону сломанного замка и цепочки с внутренней стороны двери. Но, внимательно к ним приглядевшись, я похолодела. Потянулась было пощупать цепочку, но сообразила, что это улики и трогать их неразумно. По цепочке и замку видно было, что металл гнули и растягивали. – Посмотри-ка.

Джорджи перешагнула через масляные тряпки на полу и подошла ко мне. Нахмурившись, наклонилась, чтобы изучить металл.

– Это не болторезом сделали. Тут как будто… от тянучки кусок оторвали.

Мы встретились взглядами, и, судя по ее лицу, она встревожилась не меньше моего.

– Кто же мог такое сделать? – произнесла я.

– Кто-то сверхъестественный, – тихо отозвалась она, воплотив в слова мои собственные мысли.

Вот тут я наконец почувствовала страх. Даже когда мы услышали, как бьется стекло и как кто-то ходит внизу, я не боялась. С чего бы мне бояться человека? Из людей мне страшны только те, кто нападает неожиданно, непредвиденно. Но тут ситуация оказалась совсем другой: улики указывали или на взломщика со странным инструментом для растягивания и перекручивания металла, или на антропоморфное создание, способное проделать это голыми руками. Я сглотнула и потерла руку.

– Надо бы позвонить в полицию, – сказала я.

Джорджи кивнула.

– Жаль, пол не земляной. А за дверью нет лужайки или грядок?

Я покачала головой. Джорджи неспроста спрашивает: с помощью земли она в состоянии заглянуть в прошлое, увидеть следы случившегося.

– Дорожка к этой двери мощеная. – Тут во мне вспыхнула надежда. – Но проложена-то она по газону, на который взломщик мог и наступить. Вдруг он вообще шел по траве? Через ограду перелез и потопал к дому?

Мы вышли наружу, в холодную туманную ночь. Как только оказались во дворе, сработал датчик движения и над нами включился фонарь.

Дорожка вела от особняка к патио, где под навесом была сложена и прикрыта на зиму садовая мебель, а дальше разветвлялась – одна ее часть устремлялась к передней части дома, а другая – к калитке, через которую я выходила на берег моря.

Джорджи переступала тапочками с одного булыжника на другой, пока мы не прошли полпути до калитки. Потом она нагнулась и попыталась набрать горсть земли возле дорожки. Земля была твердая, получалось у нее не очень хорошо. Джорджи присела и принялась копать всерьез, пока не собрала полную горсть. Потом она выпрямилась, и мы обе уставились на эту землю.

– Этого хватит?

– Не знаю, – сказала Джорджи, – но можно попробовать.

Я шагнула назад, завороженно уставившись на нее. Джорджи рассказывала нам с Сэксони и Акико про эту свою способность, но я никогда не видела, как она это делает. Подруга закрыла глаза, но потом они снова открылись, и я ахнула – вместо зрачков у Джорджи было бело-голубое сияние. Сверхъестественный ветер, которого я не почувствовала, поднял в воздух ее светлые волосы, отогнал их от висков и скул, открывая ее лицо так, как я раньше видела только на фото. Руку она уверенно держала перед собой, кучка земли так и лежала у нее на ладони.

Я больше не видела ее зрачки, но, похоже, Джорджи принялась осматривать двор. Она медленно повернулась вокруг себя; я в это время стояла неподвижно, чтобы не отвлекать ее.

Вдруг Джорджи судорожно вдохнула, свободной рукой схватила меня за запястье и потащила через тропинку на траву. Сердце у меня отчаянно заколотилось.

– В чем дело, Джорджи? Ты меня пугаешь.

– Извини. – Она перевернула ладонь, и кучка грязи с ладони упала на газон. Из ее глаз пропало эфирное сияние, и она посмотрела на меня. – Остаточное явление прошло ровно там, где ты стояла, и я машинально тебя оттащила. Слишком уж странно видеть, как они проходят через живого человека.

– То есть сработало? Ты кого-то увидела?

Она покачала головой.

– Картинка вспыхнула только на секунду. Он зашел в ту калитку и, похоже, шел по тропинке, только один раз шагнул на землю – вот тут. – Она показала на точку прямо за тем местом, где я стояла. – Я увидела его ровно на эти полшага, и он был ко мне спиной.

– Ну хоть что-то. Мы знаем, что это мужчина. А что-нибудь еще ты разглядела? Какого цвета у него волосы?

Джорджи снова покачала головой.

– Цвета я различать не могу, но на нем все равно был капюшон, так что я даже не скажу тебе, темные волосы или светлые.

Мы обменялись разочарованными взглядами.

– Может, попробовать за калиткой?

– Там тротуар, все сплошь мощеное.

Она ссутулилась.

– Ну хоть что-то мы узнали.

– Ну да, – мрачно произнесла я. – Только полиции этого не сообщишь.

– Почему?

– Они спросят, откуда мы знаем, и что ты им скажешь? Что у тебя магические способности, которые тебе даровали фейри? Они решат, что ты сошла с ума.

– Ну это понятно, – отозвалась Джорджи, пока мы шли обратно к дому. – Но можно же соврать, что мы что-то в окно увидели. Оно выходит на задний двор, так что это вполне возможно.

– Но как ты объяснишь, что видела его только со спины? – Я закрыла за нами дверь.

– Скажу, что видела, как он уходит.

– А когда тебя спросят про цвет его одежды?

– Скажу, что было темно и я не разглядела.

– Там фонарь включается от датчика движения.

– А, да. – Джорджи нахмурилась. – Ну, худи у него была темная, может, темно-синяя или коричневая, черная или серая, а может, очень темно-красная или фиолетовая. Я скажу, что все произошло так быстро, я даже не успела осознать цвет, просто поняла, что он темный. Плюс мы были напуганы.

– Это ты была напугана. – Я шутливо хлопнула ее по плечу. Но такое объяснение для полиции действительно могло сработать.

– Была, да, – согласилась она с улыбкой. – Но и приятно взволнована тоже. Как думаешь, это плохо?

Я покачала головой и усмехнулась.

– Я не боялась, пока не увидела цепочку. Я до сих пор в шоке. В следующий раз поставим кодовый замок.

– А какая разница? Если этот человек может вот так смять металл, то и кодовый замок отковыряет.

– Я думала про что-то вроде электронной панели, где надо набирать код.

– Для этого придется менять всю дверь, – сказала Джорджи.

– Ну да. Почему на первом этаже вообще дверь со стеклянными панелями?

– Этой двери, наверное, лет восемьдесят, машины стоят в супернадежном гараже, ты сама говорила, а в старой мастерской до сих пор не было особой нужды в безопасности.

– Наверное. Они будут осматривать замок. В смысле, полиция.

Джорджи кивнула.

– Я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь. – Мы оглядели разгром. – Лучше пока ничего не убирать. Это же место преступления, так? – Джорджи скрестила руки на груди. – Я замерзла.

– Пойдем наверх. Я сразу позвоню в полицию.

– Как думаешь, что они искали? – спросила Джорджи, пока мы поднимались.

– Судя по тому, что ничего не взяли, а из ценного в том помещении были только артефакты кораблекрушения, наверное, их и искали. Вещи с «Сибеллен». Там было кое-что ценное, так что все вполне логично.

– Наверное, об этом все газеты писали, – шепотом подытожила Джорджи, когда мы закрыли дверь. – И все в Польше знали, что в этом доме есть ценности.

– Может быть, – сказала я, нахмурившись.

Я не знала, что там появлялось в прессе, но получить информацию о «сокровищах с “Сибеллен”» было бы несложно. Сотрудники Новаков, водолазы, поднимавшие груз, журналисты, музейщики – куча народу знала, где хранятся артефакты. Я сделала себе зарубку в памяти – надо проверить прессу. У Мартиниуша в офисе был альбом с вырезками, плюс для приема собрали в слайд-шоу множество цифровых файлов. Если об этом действительно писали в газетах, народу в списке будет слишком много, но если нет, полиция хотя бы сможет сузить диапазон поисков.

– Надо разбудить Адальберта и Фину, – сказала я, направляясь к главной лестнице.

– Ну да, они же по-польски говорят, – согласилась Джорджи. – Я с тобой.

Мы направились к комнатам, где жили слуги, чтобы попросить их вызвать полицию.

Глава 14

Полиция прислала двоих детективов изучить место преступления и взять у нас показания. Мы все рассказали Адальберту и Фине – они оба были потрясены гораздо больше нас с Джорджи, и это мы еще не рассказывали им, как именно был поврежден металл. Полицейские изучили и сфотографировали замок и цепочку, негромко переговариваясь по-польски. Мы с Джорджи, теперь тепло одетые, наблюдали за ними из дверей, переглядываясь и наблюдая за их реакцией. Если улики их и потрясли, у полицейских неплохо получилось это скрыть.

К вечеру Адальберт вызвал подрядчика, и тот занялся установкой новой двери с электронным кодовым замком. Я сомневалась, что кодом можно остановить человека со сверхъестественными способностями, который всерьез намерен попасть внутрь, но это всяко лучше, чем предыдущая дверь со стеклянными панелями.

Перед обедом мы с Джорджи сходили погулять на пляж, а потом уютно устроились в большой гостиной с книгами и чаем. Моросить начало, еще когда мы были на берегу, потом небо потемнело от надвигающихся туч и всерьез полил ранний весенний дождь. Джорджи пора было собирать вещи, но мы откладывали неизбежное и сидели на одном из больших диванов лицом друг к другу и спиной к подлокотникам, уткнувшись в книжки. Джорджи свесила ноги с края дивана, а я их уткнула в его спинку. Я как раз собиралась встать добавить в камин еще полено, и тут вдруг мы услышали, как подъезжает машина.

Вопреки рассудку мне хотелось верить, что это Антони – я ему звонила насчет грабежа. Раньше вечера он объявиться не собирался, но я вскочила с дивана и пошла к окну, чувствуя в сердце прилив надежды.

– Ты потише, – сказала Джорджи, – пружины в этом диване и так меня тычут в самые неподходящие места. Это кто, Антони? Я думала, он на работе.

– Именно, так что это не он. – Я нахмурилась, глядя на то, как из автомобиля выходит размытая дождем худая фигура в шляпе – Авраам Трусило, как он вскидывает над головой зонтик.

Мы встретили Авраама в вестибюле – он еще не успел позвонить в дверь и призвать Адальберта или Фину.

– Быстро вы, – сказал он, все еще зависнув пальцем над звонком, потом опустил руку. – Извините, что я так внезапно заехал.

Он не улыбался, во взгляде темных глаз читалась мрачная тревога.

– Ничего страшного, Авраам. Заходите, не стойте под дождем. – Я отошла, чтобы пропустить его в дом, потом закрыла за ним дверь. – У вас расстроенный вид.

– Это потому, что я расстроен. Нет ли способа связаться с вашей мамой? – Он сунул зонт острым концом в огромную вазу, предназначенную именно для этой цели, и снял шляпу, прижав ее к груди, потом с надеждой посмотрел на меня.

– У нее проект по ликвидации последствий аварии, и она, к сожалению, пока недоступна. Но я могу ей передать новости сразу же, как она со мной свяжется.

Это Авраама явно не удовлетворило, но он не стал настаивать.

– Мне очень неудобно, – сказал он, запустив пальцы в редеющие волосы. – Ваша мама доверила мне эти драгоценные артефакты, а у нас с ними случилось нечто ужасное. Кроме того, я озадачен и надеюсь, что вы поможете прояснить ситуацию.

Тут мы с Джорджи переглянулись. Я вспомнила о хороших манерах и представила ее Аврааму.

Авраам неловко ухватил шляпу кончиками пальцев обеих рук. Вид у него был виноватый.

– В музей этой ночью вломились.

– И к нам сюда тоже, этой же ночью.

– Я знаю. Я в том числе и поэтому приехал. Хотел убедиться, что с вами все в порядке. Полицейские, когда приходили записывать наши показания, сказали, что в особняк Новаков, скорее всего, вломился тот же человек, который сумел ограбить нас.

– Угу. – Джорджи скрестила руки на груди. – И как, вы верите, что это тот же человек?

– На первый взгляд похоже, – согласился музейщик, опустив руку со шляпой. – Но есть кое-какие отличия. Полиция сказала, у вас разбили стекла и сломали замок.

Мы с Джорджи кивнули.

– А человек, ограбивший музей, знал код.

Мы все помолчали, обдумывая этот факт. Тишину нарушал только звук дождя.

– Чушь какая-то, – наконец сказала Джорджи. – Нафига им сюда-то ломиться, если у них есть коды от музея?

– Да, очень странно. И дополнительная странность – украли всего одну вещь, и даже не самую ценную.

Это было неожиданно.

– А что именно?

– Подвеску с аквамарином.

– Я ее помню, – удивилась я. – В той витрине кроме нее было много дорогих украшений.

Авраам кивнул.

– Именно, но больше не взяли ничего. У вора был доступ ко всей витрине, а он стащил только одну подвеску, остальные драгоценности не тронул. – Авраам сделал глубокий вдох. – Хочу вас попросить либо разрешить кому-то изучить семейные архивы Новаков, либо сделать это самостоятельно, поискать что-то, что даст нам информацию об этой вещице.

– Разве это не дело полиции? – спросила Джорджи.

– Это если бы украли что-то более ценное, – ответил Авраам. – А в нынешней ситуации они не торопятся вкладывать в расследование слишком много ресурсов. Они считают, что грабитель – наш или ваш сотрудник, кто-то, кто знает историю семьи Новак и захотел получить подвеску по личным причинам.

– Но это же не факт, что подвеска принадлежала Новакам, – заметила я.

– Не факт, но, скорее всего, все-таки принадлежала – в декларации ювелирных украшений указано совсем немного, и среди грузов подвеска не числилась. Кроме того, судя по тому, что мы знаем об экипаже этого судна, там служили люди из небогатых семей.

– Даже если бы у них были средства на такой камень, – задумчиво произнесла Джорджи, – зачем бы они потащили его на корабль?

– Хороший вопрос, – согласился Авраам.

– Я могу поискать, – сказала я. – В кабинете Мартиниуша полно всего интересного, и кому-нибудь рано или поздно придется все это разобрать.

Авраам кивнул и снова надел на голову свою влажную шляпу.

– Спасибо. Могу я попросить вас позвонить мне, если вы найдете что-то интересное?

– Да, конечно.

– Хорошо. – Он кивнул и направился к двери. – Не буду вас дальше задерживать. Вопросы страховки я обговорю с Марианной, незачем морочить голову вам.

– Спасибо, Авраам.

– Постараюсь помочь, чем смогу.

– А вы не скажете, как именно вор к вам попал? – торопливо поинтересовалась Джорджи.

– Через служебный вход, с задней стороны здания. – Авраам помедлил, не отрывая руки от дверной ручки. – Просто взял и вошел. – Он побледнел, будто эти слова, произнесенные вслух, оказались еще более постыдными. Музейщик ссутулился, вид у него был усталый, и он словно постарел. – Никогда ничего подобного не видел. Я очень разочарован своими сотрудниками, просто пока не знаю, на кого конкретно злиться. Полиция планирует допросить всех. Очень мешает работать, как вы можете себе представить. Очень неприятно.

– Ни капли в этом не сомневаюсь. Господин Трусило, а у заднего входа есть зелень? Садик какой-нибудь или газончик, земляная дорожка?

Он кивнул, хотя лицо у него было озадаченное.

– Есть, а что? – Тут на лице его отразилось понимание. – А-а, следы!

– Да, именно, – невозмутимо отозвалась Джорджейна.

Я изо всех сил постаралась сдержать улыбку.

– Да, натоптали там немного, но ни одного полного отпечатка ноги, так что полиции это особо ничем не помогло.

– Очень жаль, – произнесла Джорджи.

– Ну вот… – Авраам снова надел шляпу и пальцем поправил поля, так что с них полетели мелкие брызги. – Я и так достаточно времени у вас сегодня отнял. – Он кивнул мне. – Обязательно сообщите мне, если что-то найдете, Тарга.

– Разумеется.

Мы попрощались, и Авраам отправился наружу, под дождь. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Встретилась с Джорджи взглядом.

– Как насчет небольшого расследования после заката? – спросила она, лукаво усмехаясь.

Я улыбнулась подруге.

– Мне уже немного жалко этого идиота. Ладно, давай собирать твои вещи, тебе же завтра улетать.

* * *

Мы с Антони расцеловали Джорджи на прощание.

– Желаю хорошо провести время в Ирландии, – сказал он ей, – чем бы ты там ни планировала заниматься. Я немного даже завидую. Здорово было познакомиться, я вижу, почему Тарга так тебя любит.

Джорджи немного покраснела.

– И мне тоже очень приятно, Антони. Может, как-нибудь встретимся в горах и лугах. – Они обнялись, и когда Джорджи его отпустила, я услышала, как она негромко говорит ему: «Береги нашу девочку».

Как только Антони вышел из дома, мы с Джорджи переоделись в уличное и пошли в гараж.

Я нажала на выключатель у двери, и флюоресцентный свет залил помещение на шесть автомобилей. В этом холодном бетонном гараже пахло резиной, маслом, бензином и дизельным маслом, но чисто тут было до блеска. Под специальными черными тканевыми чехлами стояли четыре автомобиля, а над верстаком у одной из стен висела пробковая доска с крючками, на которых болталось даже больше четырех комплектов ключей.

– Ух ты, – выдохнула Джорджи, – то есть все эти машины теперь твои? До чего странная у тебя жизнь. – Она обошла одну из темных форм в чехлах и приподняла ткань, чтобы заглянуть внутрь.

– И это говорит мне девушка, которая способна видеть прошлое и превращаться в дерево, – ответила я, приподняв другой угол ткани.

– Твоя правда. А ты вообще когда-нибудь сидела тут, в Польше, за рулем?

– Да, старого грузовика. Вела его до свалки, когда собирала мусор из моря. Здесь ездят по правой стороне, так что, думаю, у меня все получится.

– Но это же Европа, тут города по решетке не строят. Здесь все выглядит так, будто кто-то будто бросил на землю пучок супердлинных спагетти и проложил дороги там, где они упали… замостив булыжником.

Я усмехнулась.

– Тем веселее.

– Ну ладно.

Судя по всему, я ее не убедила.

– Хочешь за руль?

Джорджи с головой залезла под чехол, заглядывая в окно машины.

– Не-а. Я механику не вожу. – Она вылезла обратно растрепанная. – Хорошо, что твоя мама всегда такие выбирала.

Я согласилась.

– Какая из них на вид самая недорогая?

– Маленький «фиат», наверное.

– «Фиат» так «фиат».

Я изучила ключи на стене и взяла нужные, а Джорджи сдернула чехол с красного автомобильчика с обтекаемым корпусом.

Мы сели в машину, и я настроила под себя сиденье, руль и зеркала. Маленькое черное устройство, закрепленное на козырьке от солнца, найти было несложно; я нажала на кнопку пульта. Послышалось гудение, и в зеркало заднего вида я заметила, что дверь гаража за нами поднимается.

Джорджи достала из моей сумки телефон и ввела в GPS адрес музея. Я вывела «фиат» из гаража, глубоко вздохнула и поехала по пандусу на основной уровень, к главным воротам. Миновав и их, мы оказались на пустынной ночной улице. Дождь поутих, теперь он лениво моросил, и крохотные капельки падали нам на ветровое стекло.

С помощью Джорджи я добралась до Гданьска, отыскала там музей и въехала, наконец, на боковую улочку недалеко от него. Ночь была прохладная и влажная, камни мостовой блестели в свете уличных фонарей и пробивающегося сквозь облака лунного сияния. Выбравшись из машины, я услышала вдали, в районе театров, смех и музыку. Мы тихо прокрались в проулок за музеем к черному ходу. Полюбовались при ядовитом свете тусклой лампочки на полоску земли с хилыми деревцами, возле которых размещалась маленькая парковка с одной-единственной машиной. Мощеная дорожка чуть-чуть не доходила до двери с надписью «Служебный вход» на нескольких языках, а возле двери был кусочек земли, заросшей клочковатой травой. У ограды, отделявшей территорию музея от ее соседа – художественной галереи, – стоял контейнер для мусора.

– Надо было спросить Авраама, наблюдает ли полиция за музеем, – пробормотала себе под нос Джорджи, когда мы подошли к задней двери.

– Вряд ли. Зачем наблюдать, если преступление уже совершилось? Воры получили то, за чем пришли. Сомневаюсь, что они вернутся.

– Наверное. Но если бы за расследование отвечала я, то удвоила бы меры предосторожности просто потому, что глупо этого не сделать после взлома.

– Ты права, и одна машина на парковке есть. – Я придержала подругу за плечо и проверила, не пробивается ли свет из какого-нибудь плотно завешенного окна. – Если кто-то нам помешает, возможно, придется применить к нему русалочий голос.

– Ладно, но, если сведешь меня с ума, придется тебе отвечать перед Лиз.

– Да, раньше меня это меньше пугало, – пошутила я.

Мы зашагали по траве; почва слегка чавкала под ногами. Джорджи присела и набрала пригоршню мягкой влажной земли.

– Закончу визит на ударной ноте. Ну ладно, парень в худи, давай посмотрим, кто ты такой.

Она повернулась к дверям, глаза ее побелели, губы раздвинулись. Потом она ахнула, удивленно приподняв брови.

– Что? Что ты увидела? – Мне так не терпелось узнать, что я аж приплясывала на месте.

– Это не парень, это девушка, и молодая!

– Что? Правда?

Глядя в упор на призрачные следы, которых я не видела, Джорджи описала мне преступницу.

– Она высокая, почти с меня ростом. У нее темные волосы до плеч и пирсинг в правой щеке.

Ее слова поразили меня до такой степени, что я вздрогнула.

Джорджи выпрямилась, сияние исчезло из ее глаз. Она посмотрела на свои грязные руки и огляделась, ища, где бы их помыть. Ополоснув их в бочке с дождевой водой под водосточной трубой, она повернулась ко мне.

– Код, про который говорил Авраам, был написан у нее на ладони. Она просто взяла и вошла.

– Одета она была, случайно, не в клетчатое пальто с нашивкой в виде черепа на плече?

– Ты что, знакома с ней? – удивленно заморгала Джорджи.

Я кивнула. Меня мутило, я не могла понять, зачем именно этой девушке грабить музей.

– Это Лидия, сестра Антони.

Глава 15

Я не стала просить Адама и отвезла Джорджи в аэропорт сама, чтобы мы с ней могли спокойно поговорить по дороге, если будет о чем. День для польской зимы был, как сказал Адальберт, нетипичный – ясный, хотя и не безоблачный. Солнечный свет, лившийся сквозь редкие тучи над городом, был таким ярким, чтобы нам понадобились темные очки.

Мы с Джорджи молча ехали по шоссе к международному аэропорту. Обе погрузились в глубокие размышления. Мы преодолели ползучую пробку, потом дорога опустела – большинство автомобилей устремились в деловой центр Гданьска.

Я почувствовала на себе взгляд Джорджи и улыбнулась ей.

– Тебе меня не одурачить, Тарга, – сказала подруга, подняв темные очки на лоб.

– Я знаю. Я и не пытаюсь. – Я сжимала руль так, что костяшки пальцев побелели, и завтрак я сегодня пропустила, встревожив даже Фину и Адальберта – они успели привыкнуть к моему великолепному аппетиту. И ночью спала плохо.

– Что ты ему скажешь?

Я сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула.

– Придется сказать ему правду.

– Без доказательств? Без всяких объяснений? – «Фиат» слишком быстро въехал на идущий полукругом пандус, и Джорджи схватилась за ручку над дверцей. Я слегка ослабила нажим на педаль газа. – Он тебя спросит, откуда ты знаешь, что это она.

– Я понимаю. – Я нахмурилась. – Я почти жалею, что мы это выяснили. Так бы Антони мог рассказать кто-то другой.

– Ну позвони в полицию и дай им анонимную наводку.

Я взглянула на подругу. В ее голосе слышались нотки сомнения – похоже, она не представляла, как я отреагирую на ее совет.

– Это как-то трусливо.

Джорджи пожала плечами.

– И да и нет. Мы ее нашли сверхъестественным способом. Может, умнее не дать себя в это втянуть? Избежать вопросов, на которые нет ответа.

Мы опять замолчали, погрузившись в свои мысли. Я попыталась прикинуть, как может развернуться ситуация в зависимости от моего решения. Анонимный звонок властям, Лидию допросят, она, скорее всего, соврет. А что дальше? Ее задержат? Жанр детектива не мой любимый, и я представления не имела, на что полиция вообще и польская в частности имеет право в такой ситуации, но предположила, что они поищут доказательства, а когда найдут, арестуют Лидию. Ей придется нанять адвоката, и расходы, скорее всего, лягут на Антони, потому что у нее, похоже, уже и так проблемы с деньгами. М-да. Чем дальше, тем меньше мне нравился вариант Б.

А что с вариантом А?

Если Антони мне поверит, то у него будет шанс поговорить с Лидией до того, как за дело возьмутся власти. Может, она не станет ему врать и расскажет, зачем совершила такое странное и глупое преступление. Мне оставалось только надеяться, что с братом она будет честна, хотя ее поведение в последнее время вроде бы не внушало особых надежд. Как-то довольно бессмысленно это все выглядело. Зачем красть из коллекции не особенно ценную вещь, а все остальное оставлять? У Лидии явно имелся ключ от витрины, где находились все украшения с корабля, так что, если ей не хватало денег, она могла бы взять все. Или это шутка? Какое-то глупое пари, на которое подбили ее друзья?

Свернув к аэропорту, я замедлила скорость и въехала на «фиате» на краткосрочную парковку. Выключила двигатель, потом мы с Джорджи вышли и обошли машину. Я нажала кнопку на брелоке, и багажник открылся.

Потом я потянулась за сумкой Джорджи, но подруга остановила меня, положив руку на плечо.

Я повернулась к ней и увидела тревогу на лице. Джорджи притянула меня к себе.

– Не хочется вот так тебя оставлять одну. Ты выглядишь потерянной. – Она крепко обняла меня и поцеловала в макушку, точно как мама. У меня сразу выступили слезы на глазах. Как же мне хотелось, чтобы Майра была рядом.

– Я справлюсь, Джорджи. Я рада, что ты была рядом, когда все это случилось.

– Звони мне в любой момент, ладно? – Она отпустила меня и отошла. – Я тебя уже знаю. Ты не выберешь легкий путь – я тебя в том числе и за это люблю.

Я неуверенно улыбнулась ей.

– Спасибо, Джорджи.

Мне ужасно хотелось попросить ее остаться еще хоть на чуть-чуть, но так было бы нечестно. Джорджи хотелось в Ирландию, и ее там ждал близкий человек.

Мы покатили ее багаж к залу отправлений.

– Надеюсь, как-нибудь познакомлюсь с твоим кузеном, – сказала я.

Она наморщила нос.

– Мне теперь не нравится думать о нем как о кузене.

– Извини. Надеюсь, как-нибудь познакомлюсь с этим Джашером.

– Так приезжай в гости! – сказала она. – Я вот думала, может, нам с тобой, с Сэксони и… нам бы собраться вместе и отметить выпускной, раз уж не довелось поучиться вместе в последнем классе.

Я заметила паузу там, где она собиралась упомянуть Акико. Сердце снова защемило.

– Да, было бы здорово.

Джорджи повеселела.

– Можем устроить свой собственный международный праздник, встретимся где-нибудь, где никогда не были, – такая особая поездка исключительно для нас, девочек.

Я кивнула и согласилась, что идея хорошая, но меня слишком тревожили сиюминутные проблемы, чтобы увлечься ею всерьез.

– Мы к тому времени все будем совершеннолетние. – Голос Джорджи стал мягче. – Выпьем в память о наших ушедших.

Я кивнула – вслух отвечать у меня не было сил. Среди ушедших теперь числилась не только Акико, но и моя мать. Я постаралась избежать абсолютно несчастного выражения лица, но не факт, что мне удалось.

Джорджи сдала багаж, и мы остановились у стойки контроля.

– Пришли мне сообщение, когда приземлишься в Корке, чтобы я знала, что все в порядке, – сказала я.

– Конечно. Ты сегодня собираешься Антони все рассказать?

Я кивнула.

– Хочу дать ему шанс поговорить с Лидией прежде, чем власти во всем разберутся.

– Давай тогда я тебе позвоню сразу, как доберусь, и ты мне расскажешь, как все прошло.

– Хорошо.

Джорджи достала телефон и сделала селфи со мной, чтобы отправить Сэксони. Мы снова обнялись, и она ушла, а я осталась смотреть, как она проходит проверку, пока ее не скрыли от меня непрозрачные стеклянные двери.

Шагая обратно к «фиату», я готовилась к предстоящему трудному разговору.

* * *

Я поднималась по лестнице из гаража, в сотый раз пытаясь придумать, как рассказать Антони про Лидию, и тут мой мобильник зазвонил. Я достала его из сумки ровно в тот момент, как вошла в вестибюль. Номер был местный.

– Алло.

– Тарга?

Я узнала голос музейного куратора.

– Авраам?

– Да. Тут кое-что произошло, и я решил, что вам стоит об этом знать, – сказал он.

Да уж, что-то точно произошло, подумала я, но не стала ничего ему рассказывать. Я не хотела, чтобы кто-то узнал раньше, чем Антони.

– В чем дело?

– Сюда меньше часа назад приходил какой-то странный тип. Один. Купил билет на выставку про «Сибеллен». И стал расспрашивать одного из сотрудников конкретно про подвеску – мол, слышал, что она есть в экспозиции, и интересовался, в какой витрине на нее можно посмотреть.

Я замерла у открытой двери, осмысливая его слова, но потом мне в спину подул ветер, и я вспомнила, что надо бы ее закрыть.

– На нем была бордовая худи. Ваша подруга сказала полиции, что на человеке, который к вам вломился, была темная худи, так?

– Так, – хрипло сказала я и сглотнула.

– Я сразу послал Хелену звонить в полицию, надеялся, что они успеют приехать и допросить его. Она закрылась в моем кабинете, но у этого типа слух как у летучей мыши. Мы попытались его задержать небрежными расспросами о подвеске, мол, что и откуда он о ней знает, почему она вообще его заинтересовала. Но он нас раскусил и кинулся к выходу из музея. На контроле его не сумели остановить. Если бы полиция приехала поскорее, может, преступника бы уже арестовали. Я решил, вам стоит об этом знать.

Я отчаянно соображала. Кем бы ни был этот тип, в музее хозяйничал не он, а вот в особняке Новаков… Даже и обсуждать нечего. Только вот Аврааму я этого сказать не могла.

– Как он выглядел?

– Европейская внешность, волосы темные, почти до плеч, голубые глаза. Среднего роста, худой. Возраст определить сложно – может, двадцать, а может, сорок. Знаете, бывают такие лица.

– Знаю. Ладно, спасибо, что предупредили, Авраам. Я буду внимательна и предупрежу обслуживающий персонал.

– Да не за что. У вас, случайно, не нашлось времени поискать в документах Мартиниуша, нет ли там чего-то про эту подвеску? Ситуация с каждым днем становится все более странной.

– Я заглядывала туда, но у меня гостила подруга, только этим утром улетела, и мне не хотелось тратить весь вчерашний день на поиски, – призналась я, слегка подредактировав правду. За те полчаса, которые я провела в кабинете Мартиниуша, ничего интересного мне не попалось на глаза. – Посмотрю сегодня повнимательнее.

– Очень вам благодарен, Тарга. Наверняка у наследницы Новаков есть дела поважнее, чем копаться в старых коробках с документами.

– Да не особенно, – с улыбкой сказала я. – Это хороший повод отложить реферат по геноциду кельтов.

– Геноцид – это как-то мрачновато. Ну ладно, не буду вас больше отрывать от дел. И еще вот что, Тарга…

– Да?

– Будьте поосторожнее, ладно? – Пауза, потом он продолжил: – У меня дочь примерно вашего возраста. Я не смог бы спокойно спать, зная, что в ее квартиру кто-то вломился. – Авраам усмехнулся. – Хотя я и так сплю вполглаза, но так-то это просто неизбежно, если у тебя дочь-подросток.

Я вспомнила про Лидию, и на душе у меня стало тяжело.

– Спасибо, – сказала я. – Я постараюсь держать ухо востро.

Глава 16

После обеда я оделась потеплее и принялась осматривать кабинет Мартиниуша. Строго говоря, теперь он принадлежал мне, но я сомневалась, что когда-нибудь стану думать о нем иначе, чем как о кабинете Мартиниуша. Начала я с письменного стола. В глубине ящика обнаружился медный ключ с выгравированным символом «Сибеллен». Я осмотрела всю комнату, но так и не нашла замка, к которому он подходил бы.

Со старым медным ключом в руке я покинула кабинет, дошла до главной лестницы и спустилась в вестибюль. Тут я услышала, что в большой западной гостиной кто-то есть. Я заглянула туда и увидела, что возле камина стоит на коленях Фина и подкладывает дрова в огонь, весело плясавший на большой решетке.

– Здравствуйте, Фина. – Я направилась к ней, обходя старинную мебель.

– Здравствуйте, пани Тарга.

– Мне позвонил господин Трусило, сказал, что кто-то в темно-бордовой худи расспрашивал о подвеске, украденной из музея.

Изумленно распахнув зеленые глаза, Фина поднялась на ноги и отряхнула руки.

– Правда?

– Да. Поэтому я ищу в семейных архивах Мартиниуша любую информацию, которая позволит полиции понять, что такого особенного в этой подвеске. Вот что я нашла. – Я протянула ей на ладони медный ключ. – Вы, случайно, не знаете, какой замок он отпирает?

Фина нахмурилась, взяла ключ и изучила корабль, выгравированный на его головке.

– Никогда его не видела, а вот знак мне знаком. Кажется, я догадываюсь, к какому замку подойдет этот ключ.

– Правда?

Она кивнула.

– Показать?

– Да, пожалуйста.

Вслед за Финой я прошла по коридору до черной лестницы. Мы поднялись на третий этаж, и она провела меня в старую часть дома. Мы миновали кабинет Мартиниуша, дошли до конца коридора, и я увидела низкий и узкий дверной проем с медной пластинкой под дверной ручкой.

– Вот, видите? – Фина коснулась пластинки, на которой выгравирован был аналогичный корабль. – Во всем доме только здесь такое. Думаю, когда-то пластинки были везде, но, когда дом ремонтировали и достраивали, старые двери и замки убрали. Все, кроме этого. Но там просто складское помещение.

– Похоже, это ровно то, что мне нужно, Фина. Спасибо.

Сердце у меня заколотилось быстрее. Я вставила ключ в замок. Проворачивался он туго – механизм давно не смазывали, – но наконец задвижка щелкнула. Я открыла дверь, и мы вошли. В комнате имелось одно мансардное окно, как и в кабинете Мартиниуша, только из-за пыли и грязи на стекле освещение в комнате было тусклым. По размеру и планировке она здорово напоминала кабинет Мартиниуша, только там было чисто и уютно, а тут – душно, пахло плесенью и все заросло пылью; камин много лет назад заложили кирпичами. Перед окном стоял одинокий старинный письменный стол, на нем несколько коробок.

– Похоже, тут тоже размещался кабинет, – сказала Фина, оглядывая полки на стене, заставленные коробками с рукописными этикетками.

– Это что, старые документы компании? – Я подошла поближе к коробкам и сдула пыль с одной из этикеток. Чернила выцвели, но шесть цифр – очень похожие на месяц и год, написанные слитно, – я различила.

– Вряд ли, ну разве что совсем уж старые. В семидесятых всю документацию компании перевезли в офис в центре города. – Фина помахала рукой у себя перед носом и закашлялась, потом чихнула. – Ну и пылища.

– Аллергия? – спросила я, глянув на нее. Она кивнула, прикрывая нос. – Не беспокойтесь, Фина, мне не понадобится помощь. Не хотела вам мешать. Я поищу, а вы занимайтесь своими делами.

– Вы уверены?

Я сказала, что уверена, и она ушла.

Я принялась оглядывать коробки и смотреть на пометки, которые сочла датами. Порядка в расстановке явно не было. На коробке, помеченной 101945, лежала другая, с номером 061892.

– Ух ты, – прошептала я. В Канаде мне не попадались семьи, у которых дома хранились настолько старые документы. Может, кто-то из первых колонистов, селившихся на восточном побережье Северной Америки, и привез с собой какие-то бумаги, но, скорее всего, бо́льшую их часть они оставили на старой родине. – Настоящий музей, тут все еще старше, чем в остальном доме.

Я искала коробку с датой до крушения «Сибеллен». Корабль утонул весной 1869 года, так что любые документы после этой даты вряд ли могли мне помочь разгадать загадку подвески. Обнаружив коробку с пометкой 031867, я чуть не завопила от радости. Вытащила ее из стопки, отнесла на стол, открыла и принялась просматривать содержимое.

Вскоре я приуныла от масштаба задачи. Все документы, конечно же, были на польском, так что даже если в одном из них и упоминалась подвеска, установить я это не смогу. Я подумала, не попросить ли Фину, но на то, чтобы все прочесть, у нее уйдет несколько дней, а то и недель монотонной и, возможно, бессмысленной работы.

Пожалуй, куда полезнее для моей цели оказались бы старинные фотоальбомы. Может, там отыщется изображение какой-то дамы с подвеской?

Я аккуратно сложила документы в коробку, закрыла ее, поставила на место и принялась искать другие коробки с датами раньше весны 1869 года.

Пролистав еще три коробки, я поняла, что всерьез проголодалась – у меня отчаянно сосало под ложечкой. Убрав последнюю коробку на место, я вздохнула и потянулась. Никаких фотографий, а если в каком-нибудь письме было что-то про подвеску, какое-то доказательство, я бы все равно это пропустила. Я чуть не скрежетала зубами от беспомощности. Все без толку!

Я заперла помещение, которое мысленно назвала архивом, и пошла в кабинет Мартиниуша убрать ключ на место.

Там было почти так же мрачно, как в архиве, который я покинула минуту назад. Вот бы в камине горел огонь! А в кресле у огня сидел бы сам Мартиниуш. Он-то точно мог рассказать мне про эту загадочную подвеску.

Я обвела кабинет взглядом и вдруг заметила в дальнем от входа краю стеллажа ряд толстых книжек с красными корешками. Я присела у нижней полки и достала одну. Фотоальбом. Так-то лучше, только вот люди были одеты как в восьмидесятых, слишком уж поздно.

Я быстро перелистала все альбомы, ища хоть один датированный. Тщетно! Фотографии стали черно-белыми, потом пожелтевшими от старости, но, судя по имевшимся подписям, ничего раньше 1923 года тут не было.

Я со вздохом убрала последний альбом на место.

И тут неудача.

Усевшись под мансардным окном, я поджала ноги и теперь уже недовольно оглядела помещение.

– Может, дашь мне подсказку, старина? – спросила я кабинет Мартиниуша. – Чем так важна эта подвеска?

Скользя глазами по полкам, я заметила потертый том в кожаном переплете – а не тот ли это дневник, что вела пани Александра Ига Новак? Мартиниуш еще перевел его, хотя, вероятно, не весь, для меня на английский. На корешке не значилось ничего, но я была уверена, что не ошиблась. Мне захотелось снова подержать в руках оригинал, так что я встала, взяла дневник и снова устроилась под окном. Улыбнулась, поглаживая старую, потрескавшуюся по швам кожу. Поднеся дневник к носу, вдохнула запах старой бумаги, который успела полюбить.

Из трещины в переплете вылетел пожелтевший листок бумаги и упал мне на колени.

На рисунок упал свет из окна, и сердце мое екнуло. По сути, это был грубый набросок, но то, что на нем изображена та самая подвеска, сомнений не вызывало. Продолговатая форма и странный символ, обвивающий аквамарин.

Под рисунком было что-то написано по-польски, а ниже шли какие-то подсчеты. Может, это что-то вроде квитанции? Ни имени, ни адреса продавца я не отыскала или не опознала. Мне требовался перевод.

Чувствуя, как отчаянно колотится сердце, я взяла листок и вылетела из кабинета Мартиниуша. Прыгая через ступеньки, я добежала до вестибюля.

– Фина! – крикнула я и, тяжело дыша, стала ждать ответа.

– Я здесь, – донесся до меня встревоженный ответ, и она появилась в коридоре справа от меня. – Я здесь. Что случилось?

Мы встретились на полпути, и я протянула ей листок.

– Вы можете это перевести?

Она нахмурилась, изучая рисунок и подпись.

– Это вот та подвеска?

– Да, она самая.

Фина изумленно глянула на меня.

– Вы и правда что-то нашли. Прямо как по волшебству. Где вы это взяли?

– Она лежала в дневнике пани Александры. Это ведь квитанция, да? На покупку подвески?

Она перечитала записку, морща лоб.

– Интересно. Это квитанция, но не в том смысле, который вы имеете в виду. – Она провела тонким пальцем по подписи под рисунком. – Кто-то заплатил Райнеру Файгелю – это получатель – вознаграждение за находку.

– Вознаграждение за находку?

Фина кивнула.

– Да, так указано в графе «Оказанные услуги». По сути, это расписка. – Она вернула мне листок. – И платил, разумеется, кто-то из Новаков, посмотрите на подпись внизу.

Я нашла взглядом каракули внизу расписки, и по коже побежали мурашки, будто меня коснулось дыхание призрака. Если бы я отнеслась к своей находке повнимательнее, заметила бы все сама еще в кабинете Мартиниуша.

Подпись внизу документа принадлежала мужу Сибеллен, Матеушу Новаку. Я с открытым ртом уставилась на это имя.

– Дата, Фина, – хрипло прошептала я. – Посмотрите на дату.

Глядя через мое плечо, она прочитала вслух:

– Семнадцатое мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года.

Я уставилась на Фину. Сначала на ее лице ничего не отразилось, но потом она наконец поняла и встретилась со мной изумленным взглядом.

– Это ведь должно что-то значить, да? – потрясенно сказала она.

– Не знаю, но если не значит, то совпадение невероятное.

Расписка была составлена за день до крушения «Сибеллен».

Глава 17

Я хотела рассказать Антони про Лидию только после ужина, но способность вести себя естественно я потеряла еще до еды. К тому моменту, как мы дошли до столовой, Антони три раза спросил меня, не случилось ли дурного. Два раза я попыталась его убедить, что все хорошо, но на третий предложила поговорить после ужина.

Он схватил меня за руку и развернул к себе.

– Зачем ты меня мучаешь? Никакого «после ужина», пожалуйста. Если что-то произошло и ты можешь мне об этом рассказать, то рассказывай. Зачем ждать, пока я поем? Чтобы меня потом стошнило? – Антони коснулся моих щек своими теплыми пальцами. – Что-то случилось с твоей мамой? От нее почти не было вестей с тех пор, как она уехала. – Он нахмурился, глаза его потемнели от тревоги. – Ты уезжаешь к ней?

Я накрыла его ладони своими.

– Нет, мама тут ни при чем. – Как всегда, когда речь заходила о ней, в сердце у меня заныло.

– Тогда в чем дело?

Я вздохнула. Мышцы живота напряглись и задрожали от страха. Противостоять демону шторма, приливной волне, эгоистичному ублюдку, решившему разжиться плавниками акулы, – всегда пожалуйста, а вот рассказать любимому что-то, что неизбежно ранит его и чему он может не поверить, просто язык не поворачивался. А вдруг ему проще будет обвинить меня в безбожном вранье, чем допустить, что я хочу дать ему шанс поговорить с сестрой прежде, чем власти до нее доберутся?

Но я и правда ему страшно лгала. Все наши отношения основаны были на лжи. Он считал, что я человек, а я никак его в этом не разубеждала. Меня так мучила эта дихотомия, что я зажмурилась, пытаясь спрятаться от всех связанных с ним эмоций.

– Может, поговорим наверху? Где-то, где мы будем наедине?

– Конечно. – Он взял меня за руку и вывел в вестибюль, потом потянул за собой на лестницу. – К тебе?

Не доверяя собственному голосу, я просто кивнула. С чего же начать? Доказательств у меня нет, хотя я определенно знаю, что подвеску из музея украла Лидия. Вдруг Антони решит, что я пытаюсь поссорить его с сестрой? Вдруг он на меня разозлится? Я представила, как бы себя чувствовала, если бы Антони обвинил в преступлении мою мать и попросил бы просто поверить ему на слово. И едва я поставила себя на его место, мужество мое закончилось. Хорошо, что мы уже добрались до моей двери.

– Антони… – попыталась сказать я, но получился скорее хриплый выдох.

Он услышал и, когда мы зашли в комнату, обернулся ко мне.

– Тарга, – сказал Антони мягким успокаивающим голосом, – ты же умираешь от страха.

Он кончиками пальцев приподнял мой подбородок и заглянул мне в глаза.

– В чем дело? Ты же знаешь, что ты все можешь мне сказать.

Я кивнула, но это больше похоже было на подергивание головы – я соглашалась с явно неверным утверждением.

– Тарга, знаешь, сколько ужасов я уже успел себе напридумывать? Лучше не мучай меня и расскажи, в чем дело.

Он отпустил меня, и мы сели на диванчик в гостиной. Антони взял мою руку и положил себе на колени. Его глаза словно лазерами пронзали мою душу.

– Сначала я хочу попросить тебя кое-что мне пообещать, – сказала я.

– Ладно, если это в моих силах, то обещаю. Что именно?

– Мне надо тебе сказать кое-что, что тебя расстроит, и я тебя попрошу не спрашивать меня, откуда я знаю. Мне надо, чтобы ты просто мне поверил.

Он нахмурился, обдумывая то, что я ему сказала.

– Обещай, что не будешь спрашивать, откуда я знаю, – повторила я.

– Обещаю, – ответил он, потом сделал глубокий вдох и продолжил уже медленнее: – Я не буду спрашивать. Так в чем дело?

Я тоже сделала глубокий вдох.

– Это Лидия вломилась в музей и украла подвеску, – выпалила я.

Сначала лицо Антони совсем не изменилось, но потом, когда он осознал смысл моих слов, побледнело. Вид у него был такой, будто я только что ударила его под дых. Он перестал сжимать мою руку так крепко, и я почувствовала укол страха.

– Мне очень жаль, Антони.

Он не отводил от меня взгляда, но в голосе его послышалось нечто опасное.

– Это очень серьезное обвинение, Тарга.

– Это не обвинение, это факт.

Он выпустил мою руку, встал и принялся шагать туда-сюда вдоль маленького журнального столика в центре комнаты. На меня Антони больше не смотрел, он глубоко погрузился в размышления, а взгляд его стал жестким.

– Кто бы ни украл эту подвеску, он это не ради денег сделал. Иначе почему он не забрал из витрины все остальное? – спросил он.

Кто бы ни украл эту подвеску…

Он мне не поверил. Мне стало трудно дышать, руки и ноги похолодели.

– Антони…

– Зачем бы ей такое устраивать? – продолжил он, но это был не вопрос ко мне, Антони просто размышлял вслух, так что я ничего не ответила.

У меня в сердце зародилась искра надежды – может, он все-таки мне поверил? Я не вполне понимала ход его мыслей, и поскольку мне ужасно важно было выяснить, как все это повлияет на наши отношения, больше я молчать не могла. И выпалила:

– Ты мне веришь?

Он нервно запустил руки в волосы, потом бросил взгляд на меня.

– Конечно верю, я просто пытаюсь понять, с чего она так глупо себя ведет.

От облегчения мой несчастный напряженный живот расслабился и стал как желе. Я на секунду закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Когда снова их открыла, Антони направлялся к двери. Я вскочила на ноги.

– Куда ты идешь?

Он внезапно остановился и развернулся, будто что-то забыл по пути на встречу, куда уже и так опаздывал. Притянул меня к себе и крепко поцеловал.

Потом Антони прислонился лбом к моему лбу и сказал:

– Спасибо, что сначала рассказала мне, а не пошла в полицию. – Он вдруг отодвинулся и напряженно уставился мне в глаза. – Ты ведь ничего не говорила полиции?

Я покачала головой.

– Нет, конечно. Но, Антони, они наверняка скоро найдут какие-то улики, доказывающие ее причастность к краже.

– Вероятно, поэтому мне и надо ее отыскать, – сказал он.

Еще раз быстро поцеловав меня, он открыл дверь и устремился к лестнице. Я поспешила за ним.

– И что ты ей скажешь? – спросила я.

– А что я могу сказать? – Антони развернулся, быстрыми шагами прошел мимо меня в гостиную и взял куртку, которую бросил на спинку диванчика. – Спрошу, зачем она это сделала, и выясню, какие еще у нее проблемы. – Он сунул руки в рукава и единым сердитым движением застегнул молнию. – Не знаю почему, когда ей приходят в голову подобные безумные идеи, она бросается их осуществлять без тени сомнения.

Подобные безумные идеи? Что еще Лидия успела натворить? Меня охватило типично русалочье любопытство, но сейчас не время было задавать вопросы. Антони рвался в бой – на его лице застыло то самое выражение, которое я разглядела через щиток во время хоккейного матча.

Мне хотелось предложить поехать с ним, но я знала, что он откажется и будет прав. Разговор ему предстоял тяжелый, и лучше его вести наедине.

Антони еще раз поцеловал меня в лоб – я чувствовала, как он напряжен, – и затопал вниз по лестнице.

Глава 18

После этого я весь вечер обсуждала ситуацию с Джорджи, а вот Антони мне так ничего и не написал. На следующее утро я послала ему эсэмэску.

Ты с ней поговорил?

Ответил он очень быстро.

Пока не вышло, а на звонки она не отвечает – догадывается, наверное, что это я. Сегодня уйду с работы пораньше, поищу ее кое-где.

На все утро я погрузилась в учебу, но после обеда вернулась в кабинет Мартиниуша и уставилась на расписку. Потом сняла трубку телефона, стоявшего на столе Мартиниуша, и позвонила в музей. Когда мне ответили, я сказала:

– Могу я поговорить с господином Трусило?

– Минуточку.

Я ждала, кусая губы и разглядывая почти стопятидесятилетнее подтверждение сделки, лежащее на столе Мартиниуша. Потом открыла верхний ящик, достала файлик и сунула квитанцию в него, чтобы хоть как-то ее защитить. Мне отчаянно хотелось, чтобы Мартиниуш оказался рядом. Мы могли бы поговорить про таинственную подвеску и про расписку.

– Алло, Авраам Трусило слушает.

– Авраам, это Тарга. Вы сказали позвонить, если я что-то узнаю про украденную подвеску. – Я осознала, что тараторю слишком быстро, и сделала вдох, чтобы успокоиться. – Ну так вот, я узнала.

– Да? – заинтересованно спросил он. – Что же вы нашли?

Я подробно описала ему расписку и то, что мне перевела Фина.

– Могу прислать вам фотографию.

– Да, пришлите, но вы не против, если полиция заедет за распиской? Она им понадобится как доказательство.

Я заколебалась, но потом прогнала сомнения. Что за глупости, конечно, полицейским нужна расписка.

– Разумеется, но они точно ее мне вернут?

– Да, они снимут копию и вернут вам оригинал в целости и сохранности. На какую сумму, вы сказали, выписана расписка?

Я назвала ему сумму.

Воцарилось молчание.

– Авраам?

– Извините, я тут кое-что подсчитываю, потому что цифра кажется мне очень странной.

Я услышала, как шуршит бумага и как по ней царапает ручка или карандаш. Я ждала, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– Да, это совершенно непонятно. Матеуш уплатил этому человеку, Райнеру Файгелю, как вы говорите, за нахождение подвески гораздо больше, чем эта подвеска стоит.

– А инфляцию вы учли?

– Я посчитал очень приблизительно, но попрошу проверить кого-нибудь из наших историков. Не представляю, с какой стати пан Матеуш отвалил столько денег. Дешевле было бы заказать другую такую же.

– Значит, в этой конкретной подвеске есть что-то особенное. – Я развернулась к окну и уставилась на Балтику вдали, прокручивая в уме эту новую информацию.

– Это уж точно.

И тут я заметила в просвете живой изгороди на заднем дворе какое-то движение возле редко используемой калитки и ведущей к ней тропы. Мне казалось, что, кроме меня, никому нет нужды ею пользоваться, но теперь там кто-то определенно был. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, кто это – скорее всего, кто-то из прислуги.

И тут я увидела над калиткой чье-то бледное лицо. Худое мужское лицо, обрамленное прядями черных волос, которые выбивались из-под темно-бордового капюшона.

– Авраам, – перебила я его рассуждения. – Вы говорили, что тип, который расспрашивал ваших сотрудников, бледный и в бордовой худи?

– Да, а что?

– Мне надо идти, – выпалила я. – Извините.

Повесив трубку, не дожидаясь ответа музейщика, я вылетела из кабинета и бросилась к черной лестнице. Пробежала по ступеням, спрыгнула на нижнюю лестничную площадку, распахнула узкую дверь черного выхода и помчалась по тропинке.

Над калиткой снова мелькнуло бледное лицо.

Тут незнакомец увидел, что я приближаюсь, и скрылся за живой изгородью.

От страха, что он скроется, у меня закололо в боку. Я удвоила усилия, так что волосы мои буквально летели по ветру, а ступни едва касались земли. Распахнув калитку, я выбежала со двора, покрутила головой и повернула налево.

Незнакомец торопливо шел по тротуару извилистой дороги, тянувшейся вдоль берега.

Звучный русалочий голос заполнил мне горло, и я крикнула:

– СТОЙ!

Крик мой вырвался наружу аккордом медных духовых инструментов и налетел на него, как раскат грома.

Он застыл.

Старательно выравнивая дыхание после быстрого бега, я решительно зашагала к нему, намереваясь хорошенько расспросить.

Незнакомец медленно повернулся ко мне.

Тут уже застыла я. На лице у него было написано глубокое потрясение. Наши взгляды столкнулись. Наверняка я выглядела настолько же изумленной, как и он. Мы снова и снова рассматривали лица друг друга – глаза и губы, скулы и уши, озадаченно и нервно пытаясь осознать то, что видим перед собой.

Потом мы медленно, не отводя глаз, двинулись навстречу друг другу, и замерли, когда нас разделяла пара метров.

На приказ русалочьим голосом все те несчастные, которым довелось его услышать, реагируют одинаково. Глаза у них мутнеют и смотрят в никуда, лицо становится пустым. А у этого незнакомца лицо было никоим образом не пустое – напротив, на нем читался ясный ум. Сквозь сочетание тревоги и смятения заметно было, насколько он яркий и непростой человек.

На свете существует только одна категория людей, на которых не действует русалочий голос, – потомки сирен. Я это узнала от матери, когда мы вернулись из Польши в Канаду. Я тогда спросила, почему она не использовала свой голос на Мартиниуше, чтобы он забыл все, что знал о нас. Мама объяснила, что смысла не имело, ведь Сибеллен точно была русалкой, а на «родственников» голос не действует.

В общем, я знала, почему так уставилась на этого человека, чувствовала, как в мозгу кипят вопросы, – но он-то почему так смотрел?

– Кто вы? – спросила я. Русалочий голос ушел, свой вопрос я произнесла обычным срывающимся человеческим.

– А ты кто? – отозвался незнакомец, и меня поразил тембр его голоса. Ниже, чем я ожидала из-за тонких черт его лица, мелодичный и очень красивый.

А еще белая, почти безупречно матовая кожа. Ярко-голубые глаза. Черные волосы. Высокие скулы и высокий лоб, выразительный широкий рот. Я будто смотрела на своего двойника противоположного пола.

Разница, конечно, присутствовала: линии скул и подбородка резче, нос длиннее, глаза глубоко посажены, веки немного обвисшие. Что-то неуловимо пугающее было в его лице. А вот цвет волос и глаз у нас почти не отличались, хотя у него оттенок был глубже, почти индиго. Передо мной стоял сын сирены, тут никаких вопросов.

– Ты одна из нас, – продолжил он, сделав еще шаг в мою сторону и не отводя глаз. Я не могла бы оторвать от него взгляд, даже если бы захотела. – Я это слышал в твоем голосе.

Я все-таки сумела заговорить, хоть и с большим трудом.

– Это вы сегодня были в музее?

Он не стал отрицать.

– Я.

– А теперь пришли сюда, в особняк Новаков, где подвеска находилась раньше. Она вам нужна.

Губы его слегка смягчились и приоткрылись, когда я упомянула Новаков. Взгляд у него теперь был почти умоляющий, и эта очень человеческая уязвимость незнакомца расположила меня к нему.

– Да, очень нужна.

– А Лидию вы знаете?

Он нахмурил брови так озадаченно, что я поняла – не знает. Покачал головой.

– Кто это?

Я решила, что нет смысла обсуждать Лидию, и сменила тему.

– А зачем вам так нужна подвеска?

Это его явно озадачило. Он склонил голову набок и посмотрел на меня с удивлением.

– Вот уж не тебе бы спрашивать такие вещи, раз ты та, кто ты есть.

Теперь озадачилась уже я. Он явно считал, что мне полагалось бы знать, в чем ее ценность и важность.

– Пока ее не украли, я думала, что это просто один из артефактов с корабля.

– Ты правда не знаешь, в чем сила этого камня?

С этими словами я поняла что-то новое – искали все же не подвеску, а камень внутри нее, аквамарин. Я покачала головой.

– Может, скажете мне?

Незнакомец смотрел на меня, хмуря черные штрихи бровей над жгуче-синими глазами. Он шагнул еще ближе – теперь мы могли коснуться друг друга. Я заметила безупречность его кожи и щетину, отраставшую несколько дней.

– Мне она нужна для матери.

– А кто ваша мать?

– Ее зовут Бел. Ты ее знаешь?

– Сибеллен? – прошептала я, ахнув.

Он судорожно вздохнул, а глаза его заблестели от скопившихся слез и стали казаться еще более синими.

– Да.

Как это возможно? Голова у меня шла кругом, мир вокруг шатался. Я зажмурилась, пытаясь осознать, что означало присутствие во плоти этого человека напротив. Его теплые ладони чуть сжали мои плечи, я открыла глаза и посмотрела в его знакомое и одновременно незнакомое, невозможное лицо.

Я положила трясущиеся от волнения руки ему на плечи, и так мы стояли, мягко держа друг друга, будто каждый из нас боялся, что человек напротив может сломаться или исчезнуть, словно призрак.

– Вы Новак, – сказала я.

Нижняя губа у меня дрожала. Он не просто Новак, он Новак полуторавековой давности, и я в этом ни капли не сомневалась. Он просто источал свою истинную сущность.

Незнакомец кивнул, по щеке его стекла слеза. Впервые с тех пор, как я уставилась на него, он улыбнулся, и это была ослепительно яркая улыбка.

Я перебрала в уме все, что вычитала в дневнике пани Александры, и вспомнила то, что она упоминала о сыновьях Сибеллен. У нее были близнецы. Один походил во всем на ее мужа Матеуша, а другой… тот, что утонул в ночь кораблекрушения, тот, что пропал…

– Вы Эмун. – Когда я это сказала, у меня мороз прошел по коже.

У него по щеке стекла еще одна слеза, но он продолжал улыбаться. Похоже, он едва сдерживал эмоции; уголки его губ дрожали.

– Ты не представляешь, как давно я хотел, чтобы кто-то назвал меня по имени, моему настоящему имени. – Глаза, смотревшие на меня в упор, горели, руки сжали мои плечи крепче. – Ты знаешь, кто я.

Я кивнула и тоже прослезилась. Сердце у меня ныло. Я еще никогда не испытывала такого глубокого потрясения, даже от своего морского рождения, когда оно наконец случилось.

– Откуда ты знаешь?

– Я читала дневник вашей бабушки. Она думала, что вы утонули вместе с остальными той ночью в тысяча восемьсот шестьдесят девятом.

На секунду лицо Эмуна наполнилось горем, хотя он сразу попытался взять себя в руки – мои слова, похоже, ранили его в самое сердце. Он кивнул и снова улыбнулся сквозь слезы.

– Да, понятно, что она так думала.

Передо мной был предок Мартиниуша, настоящий последний живой Новак – именно его должен был найти Мартиниуш, а не нас с мамой. У меня тоже чуть-чуть разбилось сердце – так жаль, что Мартиниуш не дожил до встречи с этим чудом.

– Вы Эмун Новак, – повторила я, и он кивнул.

– Но я так и не знаю, кто ты. Разве ты не Новак? Я смотрю на тебя и вижу родню. Кто мы друг другу?

Я покачала головой.

– Мы не родственники, ну или тому нет никаких доказательств в моей родословной. Я Мак’Оли из Канады, а до того, как моя мать стала Мак’Оли, она была Белшоу.

– Тогда понятно, почему у тебя такой акцент, – сказал он, снова улыбнувшись. – Но ты все-таки сирена.

Я кивнула.

– А вы сын сирены.

Он кивнул в ответ.

– Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что у меня от всего этого голова лопается. – Он потер пальцами лоб, словно от головной боли.

В этом он был не одинок. Боль у меня в висках пульсировала в такт моему сердцу.

– Лучше пойдемте в дом, – сказала я.

Глава 19

Эмун прошел за мной через калитку, потом по двору к задней двери, через которую я выбежала всего несколько минут назад – а казалось, будто целая жизнь прошла. Пока мы поднимались к вестибюлю, я поглядывала на него, поэтому заметила, что глаза у него помутнели и он явно смотрел на все вокруг в тихом потрясении.

– Вам нехорошо?

– Нет, все в порядке. Просто я не бывал здесь с тех пор, как умер мой брат, – сказал он взволнованно. – Тут многое изменилось, но все равно я вижу дом своего детства.

В вестибюле он остановился и уставился через дверной проем на большую гостиную.

– Заходите, – сказала я негромко.

Эмун дошел до дверного проема и застыл там, осматривая пустую комнату: огромный изразцовый камин, герб с русалкой над оконной перемычкой, книжные шкафы, наполненные классическими томами, деревянную мебель и канделябры, в которых горели желтые электрические лампы.

Он так долго там стоял, что я подошла к нему.

– Здесь мы ставили елку, – он показал на угол возле ближайшего фасадного окна, – чтобы гирлянды были видны с переднего двора.

– Я не понимаю, как такое возможно, что вы здесь, Эмун, – сказала я, чувствуя, как от одной этой мысли в мозгу до сих пор все кипит.

Он посмотрел на меня и собрался было ответить, как вдруг нас прервали.

– Здравствуйте, мисс Новак. Вижу, у нас гость.

Мы повернулись и увидели, что на другом конце вестибюля стоит Адальберт и с интересом смотрит на нас.

– Останется ли ваш гость на ужин? Ему понадобится комната?

Мы с Эмуном переглянулись.

– Адальберт, это мистер Эмун, – начала я.

Эмун улыбнулся и кивнул Адальберту, тот ответил ему кивком. На лице Адальберта не читалось ничего, кроме желания обеспечить гостю приятное пребывание в особняке.

– Да, он останется на ужин, и комната тоже понадобится, – сказала я. – Спасибо, что спросили.

– Хорошо. – Адальберт пошел дальше по своим делам.

– Пойдемте в кабинет Мартиниуша. Там нам никто не помешает, и мы сможем поговорить.

Эмун зашагал за мной вверх по лестнице.

– Мартиниуш… – задумчиво повторил он.

– Это ваш… – я помедлила, соображая, – правнучатый племянник. Праправнук вашего брата Михала.

Эмун вроде бы согласился, но по его ошарашенному лицу я предположила, что знаю о его собственном семейном древе куда больше, чем он. Я провела Эмуна по узкой лестнице на верхний этаж, где все было меньше и старее, и, открыв дверь в кабинет Мартиниуша, включила свет. Пламя в камине не горело, но дров в ящике хватало, и я решила разжечь огонь.

Эмун закрыл дверь и огляделся.

– Тут тоже ничего не поменялось.

– Это был кабинет вашего отца?

Он покачал головой.

– Нет, контора находилась в порту. Тут скорее была игровая для нас с братом – хотя когда мы научились ходить и бегать, то вряд ли много времени здесь проводили. В теплую погоду мы любили играть на улице, а в холодную – в гостиной, где собиралась вся семья.

Я положила в камин несколько поленьев, скрутила из газеты подобие фитиля и подожгла его спичкой. Потом, сунув огонь в дрова, принялась ждать, пока они загорятся.

– Давай помогу, – предложил Эмун и присел рядом. – Лучше растопку сунуть пониже, чтобы кислород мог циркулировать. – Он сложил поленья шалашиком, вниз пристроив те, что потоньше. Потом он взял новую спичку, поджег мой фитиль и сунул его в шалашик. Немного понагнетал воздух при помощи приспособления вроде подноса без бортиков, и дрова занялись, потрескивая. Весело заплясало пламя.

– Спасибо. Мне редко приходится разжигать огонь.

– Вопрос привычки, – улыбнулся он. – Я уже и не помню, сколько костров за свою жизнь разжег на берегу из выброшенных приливом коряг.

Мы уселись на диванчике. Воцарилось молчание, не то чтобы неловкое, но полное ожидания.

– Я не понимаю, как вам удалось столько прожить, Эмун, – начала я.

Его черные брови вздернулись от удивления.

– Учитывая то, что мы собой представляем, я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я знаю, что сыновья сирен не подвластны воздействию русалочьего голоса, но я не знала, что они и долголетие наследуют.

Эмун бросил на меня косой взгляд.

– Тритоны тут ничем не отличаются от сирен, да и с чего бы?

– Тритоны? – Это слово поразило меня внезапно и сильно. Я похолодела, по коже побежали мурашки.

Лицо его смягчилось.

– Ты не знала, что мы существуем. Как и большинство встреченных мною сирен.

Я потрясенно покачала головой.

– Мама говорила, что ген передается только от матери к дочери.

– Она ошибалась, но это распространенная ошибка. Я встретил только одну сирену, которая знала, что я такое, и она была очень стара. Именно она объяснила мне, что русалы из человеческих сказок на самом деле называются тритонами. Другого тритона я никогда не встречал. Кажется, мы редко рождаемся.

Я молчала; необходимость осмыслить эту информацию словно лишила меня дара речи.

– А кто твоя мать? – спросил он.

– Майра Мак’Оли. Мы с атлантического побережья Канады.

– Мне это имя незнакомо. Познакомишь нас?

Ох, как же мне хотелось, чтобы это было возможно.

– Она ушла в океан, всего пару недель назад.

– Понятно. – Эмун вгляделся в мое лицо. – Ты имеешь в виду на цикл соленой воды?

Я кивнула. В горле у меня стоял комок. Интересно, мне когда-нибудь перестанет хотеться плакать, когда речь зайдет о маме?

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Спасибо.

Эти простые слова, произнесенные устами Эмуна, значили очень много. Его собственная мать ушла в море, оставив его, оставив всю свою семью, и, хотя предполагалось, что Эмун умер и не страдал от этой потери, это явно было не так.

– То есть вы пережили кораблекрушение?

Эмун улыбнулся.

– И да и нет. Я утонул той ночью, как и все остальные на борту. Просто потом ожил.

Я снова изумленно уставилась на него.

– Я тогда был ребенком, шестилеткой. И не понял, что произошло, – думал, может, я в ад попал. Про ад иногда говорила бабушка. Только став старше, я собрал воедино свои воспоминания и нашел объяснение тому, что случилось. – Он помолчал. – С тобой все в порядке? У тебя такой вид, будто тебе нехорошо.

– Вам пришлось умереть, чтобы измениться, – пробормотала я, с трудом выговаривая слова.

Он кивнул.

– И мне, – выдохнула я.

– Значит, мы необычные, – сказал он, таинственно улыбнувшись, – и возможно, между нами есть какая-то связь, тебе не кажется?

Я согласно кивнула.

– И куда вы отправились, чем занимались?

– Это длинная история. Как только я привык к своему новому облику, я, как и любой ребенок на моем месте, отправился искать мать. Я понимал, что она такая, как я, что я такой из-за нее, не из-за отца, в отличие от брата. Михал всем напоминал папу. У меня всегда была с ней связь – мы оба отличались меланхолической тягой к морю и замкнутостью. Даже в детстве я понимал ее лучше, чем кто бы то ни было в нашей семье, включая отца, который очень ее любил.

– Но вы ее так и не нашли?

– Нет, и где-то в тридцать с небольшим – а это было очень давно – даже перестал искать. Возобновил поиски я всего несколько месяцев назад, когда у меня появилась на то причина.

– Причина искать? А что случилось?

Он сухо усмехнулся и почесал затылок, разлохматив блестящие длинные черные волосы.

– Столкнулся с незнакомцем в американском баре. От него мне досталась недостающая деталь головоломки – а заодно ушибленная голова и синяк на подбородке.

– Так вы бывали в Америке?

– Я там много лет жил, у меня даже сейчас есть собственность на побережье штата Мэн.

Я обрадованно рассмеялась.

– Так мы практически соседи! Ну или были соседями. Я родилась к северу от границы, там есть такой городок Солтфорд.

Эмуна это, похоже, не удивило.

– Я по твоему акценту догадался, что ты с северо-востока. Я много где жил и много где работал, но мое сердце всегда с Атлантикой.

Тут я его понимала. Опыт у меня как у сирены был небольшой, я плавала только в Балтике и в Атлантике, но я не могла себе представить, что любой другой океан может сравниться с его темными бурлящими глубинами, с его соленой мощью.

– Одно из моих увлечений – антикварные автомобили, поэтому я поехал в Бостон на автомобильное шоу.

Мне интересно было, один ли Эмун поехал, есть ли у него семья или дети, но не стала его перебивать.

– Вечером в последний день шоу я зашел выпить в один из студенческих баров в гавани Бостона. Я сидел у стойки, и тут рядом со мной пристроился один тип. От него пахло алкоголем, и он уже плохо держался на ногах, но бармен ему все-таки налил, и он выпил еще три виски. Я уже собрался уходить, но тут он полез в карман рубашки и вытащил украшение. Я не мог отвести от него глаз – так оно мне напомнило подвеску, которую отец заказал в подарок матери.

– Та самая украденная подвеска!

Эмун кивнул.

– Да, именно.

– Значит, она все-таки принадлежала Сибеллен. Музей этого не знал, я вот только что нашла доказательство того, что она находилась в собственности Новаков.

– Да, подвеска ее. Жаль, что в детстве я не знал, в чем ее смысл, это бы многое изменило. У того типа подвеска была не точно такая же, как та, что заказал отец, но достаточно похожая, чтобы я решился спросить, где он ее взял.

– И что он ответил?

Лицо у Эмуна приняло задумчивое выражение.

– Сначала я решил, что неправильно его понял, думал, просто пьяная похвальба. Он заявил, что украл подвеску у русалки.

Я ахнула. Наверное, я не смогла бы оторвать взгляд от Эмуна, даже если бы особняк загорелся.

– Язык у него заплетался, но я разобрал достаточно, чтобы сразу принять решение вернуться в Польшу и искать подвеску. Понимаешь, он болтал, что стащил камень у русалки в наказание, чтобы ею завладело проклятие сирен и она пропала в море, как того заслуживала. Можешь себе представить, как меня поразили эти его слова?

Еще как могла.

– У меня на языке вертится сразу штук пять вопросов. Что за проклятие? И что она ему сделала, чтобы заслужить такую кражу? И как он мог что-то украсть у сирены? Человеку это вряд ли под силу, разве что она спит или накачана наркотиками.

– Ты права, но этот конкретный человек неподвластен голосу сирены.

– Он что, сын русалки? – Это звучало еще невероятнее. С чего бы ему питать такую злобу к своей родне?

Но Эмун отрицательно покачал головой.

– Нет-нет, не сын сирены, а атлант.

– Кто?! – пораженно воскликнула я. – В смысле, житель Атлантиды? Мифического города, о котором писал Платон?

Эмун улыбнулся.

– А с чего ты решила, что это миф? Ты сирена, неужели тебе так сложно представить, что Атлантида существовала и кто-то из ее жителей умудрился выжить?

– Ну если так это сформулировать, то нет. – После того, что я пережила летом в Солтфорде, мое представление о возможном и невозможном изменилось, и я поняла, что мифы и легенды, скорее всего, основаны на чем-то, что когда-то отлично вписывалось в реальность. – Ну то есть этот атлант украл подвеску русалки, чтобы она стала беззащитна перед океаном? Почему?

– Мне пришлось купить этому типу еще выпивки и проявить массу терпения, но та история, которую я вытянул из его пьяной болтовни, подошла, словно недостающий кусочек головоломки, к одному воспоминанию моего детства, и мне надо сначала рассказать тебе про него.

Эмун встал и добавил полено в камин – огонь уже начал угасать. Потом он снова сел и начал:

– Моя мать очень страдала. Я тогда не понимал почему, я просто знал, что ей больно и становится все хуже и хуже. Это приводило отца в отчаяние.

Как-то раз отец взял меня в гавань, в контору судоходной компании. Иногда он так делал, потому что сотрудникам нравилось видеть, как мы растем, а отцу нравилось знакомить нас с бизнесом, который мы когда-нибудь унаследуем. Мы с Михалом любили смотреть, как корабли заходят в гавань и покидают ее.

В тот день Михал остался дома, а с отцом поехал я. Отец был особенно встревожен и задумчив. Мне было слишком мало лет, чтобы понимать, в каком напряжении он находился, но я чувствовал, как он волнуется – до тех пор, пока в контору не пришел какой-то человек. Этот незнакомец был очень взволнован. Он требовал, чтобы его сразу отвели к отцу. Тот был на деловой встрече, но незнакомец расшумелся, говорил, иначе отец с секретаря голову снимет. Секретарь прервал встречу, и отец выбежал из зала. Незнакомец отдал отцу конверт, и они обнялись. У отца стояли слезы в глазах, но он буквально сиял. Именно поэтому я так хорошо помню тот день. Я никогда еще не видел отца плачущим. Потом они обменялись бумагами, отец заплатил незнакомцу, и тот ушел.

Совещание отец прервал, его сотрудники разошлись по делам конторы, а меня он поручил заботам секретаря. Тот взялся отвезти меня домой. Я сильно перевозбудился, помню, даже расплакался, потому что хотел остаться с отцом, поехать с ним, куда бы он ни собирался. Я давно не видел, чтобы папа был так счастлив. Я чувствовал, произошло нечто важное, и не хотел оставаться в стороне.

Я понимала, каково это. Я ненавидела, когда родители начинали перешептываться или отправляли меня к себе в комнату, чтобы спокойно поговорить. Ничто так не волнует ребенка, как возможность узнать что-то запретное.

– Чтобы утешить меня, отец в укромном уголке показал мне, что принес незнакомец: вскрыл конверт и достал маленький камень, красивый, но необработанный. Пояснил: «Это аквамарин». В нем не было ничего особенного по сравнению с украшениями, которые носила моя бабушка. Я не понял, из-за чего такая суматоха.

«Да, выглядит не очень, сынок, – сказал он, – но твоей маме этот камень очень поможет. Я сегодня же вручу ей дивную вещицу. Оправа есть, ювелир постарался, сделал такую, какая подойдет именно твоей маме. Сегодня он камень отшлифует и закрепит как следует. Мама сможет носить этот камень всегда. И будет гораздо счастливее, вот увидишь».

Отец взял с меня обещание не говорить о подарке маме и вообще никому в семье, особенно брату, потому что тот совершенно не умел хранить секреты. Я обещал. И сам тоже обрадовался и разволновался, потому что мама давно уже была непохожа на себя, почти не говорила и болела от тоски.

– Звучит очень знакомо, – тихо откликнулась я. – Мама очень страдала перед тем, как наконец уйти в океан.

Эмун сочувственно взглянул на меня.

– Жестокая это штука, правда?

Я согласилась.

– Рассказывайте дальше.

– Я поехал домой с секретарем, потому что папа настаивал – если взять меня к ювелиру, все выйдет гораздо дольше.

– Но вручить подарок он так и не успел. – Я знала, что было дальше.

Эмун покачал головой. Глаза его были полны грусти.

– Когда отец вернулся домой с готовым подарком, она уже исчезла и начался шторм. Папа практически сошел с ума, и только теперь я понимаю, в чем причина его безумия.

Он так отчаянно хотел ее найти, что взял меня с собой на «Сибеллен» и набрал как можно больше моряков в команду. Мои бедные дед и бабушка не понимали, что с отцом творится. Бабушку его действия страшно напугали.

Я кивнула.

– Я знаю.

Он умолк и вопросительно посмотрел на меня.

– Знаешь?

Тогда я встала, подошла к столу, где до сих пор лежал дневник Александры, и принесла его Эмуну.

Он взял томик дневника и провел ладонями по кожаной обложке.

– Знакомая книга. – Он говорил так тихо, что я едва разбирала слова. – Я часто видел, как бабушка в ней пишет. Невероятно, что она сохранилась до сих пор. Но Новаки всегда хорошо хранили документацию, а это особенно важное свидетельство эпохи. – Эмун глянул на меня. – Ты его читала? Ты понимаешь по-польски?

Я улыбнулась.

– Нет. Мартиниуш заказал для меня перевод на английский той части, которая касалась событий перед кораблекрушением, потому что я очень хотела узнать, что тогда случилось. Он подарил мне перевод, когда мы с мамой в прошлый раз уезжали из Польши.

– Наверное, он был выдающимся человеком.

– В вашей семье, похоже, изрядно выдающихся мужчин, – негромко произнесла я.

– Возможно. – Эмун испустил долгий печальный вздох. – Хотел бы я с ним познакомиться.

– Он был бы очень этому рад, – ответила я. – Но продолжайте рассказ, пожалуйста, а то я умру от любопытства.

Эмун положил дневник на диван рядом с собой и продолжил:

– Эти события моего детства, сумасшествие отца, шторм и кораблекрушение, они сами по себе были достаточно травмирующими, а к тому же я не понимал, что происходит и почему так. Когда я достаточно повзрослел, чтобы рационально все осмыслить, меня больше всего стало беспокоить поведение отца. Почему ему было настолько важно передать маме подарок, что он взял его с собой в море в страшный шторм? Ведь если человек пропал и есть основания предполагать, что он утонул или застрял где-то из-за бури, надо прежде всего доставить его в безопасное место, а не везти ему ювелирное украшение. И только когда я встретил атланта в том баре в бостонской гавани, все встало на свои места. Он много странного мне наговорил своим заплетающимся языком – что Атлантида существовала, но ее следы можно увидеть только со спутника, если смотреть в глаз Африки [4], и что ее территория тянется до самых Азорских островов. Но самая полезная часть его бессвязной истории – пересказ легенды о тритоне, который влюбился в сирену. Поскольку сирены подвержены воздействию соленой воды и отданы на милость сменяющихся циклов соленой воды и суши, тритон сделал своей возлюбленной подарок.

– Подвеску с аквамарином?

Эмун кивнул.

– Вернее, в легенде не говорится, подвеска это или нет, но аквамарин с сильным магическим действием вне зависимости от оправы там фигурировал. Магия освобождала сирену от воздействия циклов, позволяя ей сколь угодно долго оставаться с тритоном, а не стремиться на сушу для обзаведения потомством.

– Значит, проклятие сирены – это цикличность ее существования?

– Да.

– И вы поверили пьяному незнакомцу?

Эмун пожал плечами.

– Почему бы нет? Отец-то верил. Я не сомневаюсь, он заплатил огромные деньги за найденный камень. Хотел бы я узнать, где добывают такие камни. И отдал бы за эту информацию кучу денег.

– Я нашла расписку. Человека, который продал камень вашему отцу, звали Райнер Файгель. И точно, Матеуш Новак отсчитал за камень несообразную его стоимости сумму.

– А эта расписка у тебя? Хочу на нее посмотреть.

Я встала и взяла листок со стола Мартиниуша, на который бросила его перед погоней. Эмун, бережно приняв у меня расписку, пробежался по ней глазами и задержал взгляд на нижней строчке.

– Сколько же десятилетий я не видел эту подпись, – сказал он тихо, и во взгляде его была печаль. – Как странно сейчас ее видеть. Да, отец очень много выложил за этот маленький камешек. – Эмун покачал головой. – Думаю, он и больше бы отдал. Мог бы отдать все до гроша.

– А вы не думаете, что тот пьяница-атлант стащил камень у вашей матери? Уж больно странное совпадение.

Эмун нахмурился.

– Вряд ли. Украшение, которое он мне показал, не слишком похоже на то, что заказывал отец. Так что, скорее всего, и сирена другая.

– Ну, теперь хотя бы ясно, почему кто-то, вломившийся в музей, стащил только подвеску, а другие артефакты не тронул. Знал, что камень непростой и обладает силой.

– Да.

Но почему подвеску украла именно сестра Антони, я понять никак не могла.

– Так это вы все перевернули вверх дном в останках «Сибеллен», пока искали подвеску?

Эмун криво усмехнулся.

– А, ты видела мою визитную карточку?

– Мы с мамой как-то раз туда сплавали и заметили, что на корабле кто-то явно недавно что-то искал.

– Да, это я. – У него сделалось виноватое лицо. – И еще должен извиниться за то, что вломился в дом. Я прочитал старую статью, опубликованную вскоре после того, как находки с «Сибеллен» подняли, и там говорилось, что артефакты хранятся в старом особняке Новаков. Я и решил, что они все еще тут. Только позже сообразил, что их отвезли в музей.

– И тогда вы отправились в музей поспрашивать, но подвеску к тому времени уже украли.

– Смутил музейщиков и вызвал у них подозрения. Не знаю, хорош ли слух у тебя, но я улавливаю разговоры, конечно, не предназначенные для моих ушей, за две-три двери. Когда я услышал, как кто-то звонит в полицию, то сразу же оттуда сбежал.

Я кивнула.

– Со мной связался куратор выставки, описал вас как человека, который приходил с вопросами. Поэтому я и погналась за вами, когда увидела, как вы крутитесь у калитки.

– А что насчет тебя? Если ты не Новак, что ты тут делаешь?

Я рассказала Эмуну, что моя мать специалистка по подъему грузов с затонувших судов, что она входила в команду, работавшую на «Сибеллен».

– Мартиниуш увидел в прессе фотографию моей мамы и решил, что она Сибеллен. Заманил ее сюда, отдав контракт компании, на которую мама работала, – «Синие жилеты».

– Понятно. – Эмун просканировал взглядом мое лицо. – Если ты похожа на мать, тогда между ней и моей матерью определенно есть сходство. Ты очень похожа на Сибеллен, вот почему я был так потрясен, когда впервые тебя увидел.

– Мама думает, что, скорее всего, у нас есть общие предки, но точную степень родства не установить. Русалки за такими вещами плохо следят.

Эмун покачал головой.

– Да, это уж точно. Но тогда мы с тобой вполне можем оказаться родней.

Я кивнула.

– Не исключено.

Глупо отрицать очевидное, глядя в ярко-голубые глаза Эмуна, на его бледную кожу и иссиня-черные волосы, на черты его лица. Было бы удивительно, если бы мы оказались чужими друг другу.

– А что случилось с пьяницей-атлантом после того, как он рассказал вам эту историю? Вы попытались отнять у него камень?

– Мне это приходило в голову, признаюсь, но нет. Чем больше я проявлял интерес к его байкам, тем больше, думаю, он подозревал, что совершил ошибку, заговорив об атлантах и русалках так, будто они правда существуют. Есть повод меня опасаться или нет, он не знал, но мое любопытство его стало раздражать. Он принялся скандалить и задираться, и из бара его наконец выставили. Мне не хотелось, чтобы складывалось впечатление, будто я за ним слежу, поэтому пришлось посидеть еще немного. Когда я вышел, пьяницы и след простыл, куда он подевался, бог весть. Но той ночью не успел я дойти до отеля, как на меня напали четверо. На удивление мощные бойцы, но я, слава богу, наделен силой тритона, так что сумел отбиться.

– С ума сойти! Как думаете, почему они на вас напали?

Эмун пожал плечами.

– Не знаю, но не удивлюсь, если это как-то связано с тем атлантом. Возможно, его друзья пытались нейтрализовать человека, которому повезло разжиться эксклюзивной информацией. Несколько раз они удачно мне врезали, так что на следующий день у меня болела голова и ныла челюсть, но я не успел их толком разглядеть и с тех пор не встречал.

– Да-а… – изумилась я.

– Но профит на моей стороне. Благодаря болтливому пьянчуге я понял, что истинная природа моей матери не являлась для отца тайной. И еще он верил в силу камня. В этом случае его действия в ту роковую ночь имели смысл. Оставалось выяснить, действительно ли в аквамарине заключена магия, а последний раз я видел камень в руках отца.

Я освежил в памяти все, что мне было известно: отец привез оправленный камень домой, потом, выяснив, что мать ушла в море, взял его с собой в безумной попытке вернуть мою мать. Меня он тогда тоже взял с собой – знал, какая сильная у меня с ней связь. Возможно, отец надеялся, что ветер донесет до нее мой голос или что она не даст «Сибеллен» выйти дальше, навстречу шторму, зная, что я на борту…

Я решил, что подвеска утонула вместе с кораблем и, скорее всего, до сих пор там, свернул дела в Америке и вылетел в Гданьск.

Собирать информацию о кораблекрушении я не стал, поскольку уже бывал у затонувшей «Сибеллен». Что прошлым летом груз с корабля подняли, я не знал, но сразу, как увидел его, понял, что работы велись. И основательно перетряхнул старушку «Сибеллен», надеясь, что подвеску пропустили. Но ничего не нашел и решил, что она должна быть в доме.

Я задумалась: может, сказать ему, что знаю, кто взял подвеску. Я называла ему ее имя, когда мы встретились на дорожке. Эмун выглядел человеком мирным, но я не знала, как он отреагирует, если я напомню, что уже давала ему подсказку, намекала, что знаю воровку. Я решила немного подождать.

– А что вы планируете сделать, когда добудете подвеску? Извините, если это секрет.

Судя по его лицу, он думал, что ответ очевиден.

– Снова займусь поисками мамы, конечно.

– Вам же не удалось ее отыскать, почему вы думаете, что получится теперь?

– Тарга, я не знаю, увижу ли мать еще хоть когда-нибудь, – ответил Эмун, – но если все же удастся ее найти, разве я не пожалею, если со мной не будет подвески? Даже если ничего магического именно в ней нет, атлант ведь хвастался своей, возможно, с иными свойствами, было бы чудесно наконец вручить маме подарок, который так хотел ей передать отец. А если подвеска действительно может разрушить проклятие, пока сирена ее носит, то, наверное, мне удастся спасти маму. Я видел сирену с промытыми солью мозгами, – он покачал головой. – Ужасное зрелище.

Я сглотнула. Во рту появился неприятный вкус. Я представила себе маму с пустыми глазами, рыскающую в океане, словно хищное животное, неспособное мыслить и осознавать себя, меня накрыло волной ужаса. Отыскать маму в таком состоянии, пожалуй, было бы хуже, чем потерять близкого человека из-за болезни Альцгеймера, потому что при здоровом и сильном теле ее гибкий и ироничный ум исчезнет без следа. Она меня даже не узнает – приговор хуже смерти.

И в моем сердце родилось новое желание, зеркальное отражение того, о чем Эмун – я видела это по его глазам – мечтал для Сибеллен.

Я могу хоть сейчас призвать маму – думаю, и Сибеллен тоже, хотя пока не время об этом говорить. Но если выбирать, кому достанется подвеска, Сибеллен или Майре, у меня никаких сомнений не было. Подвеску должна надеть Майра.

Я хотела вернуть маму.

Глава 20

В дверь постучали, и я чуть не подскочила на месте. По пути к двери я не переставала бороться с чувством вины. Хорошо, что Эмун не умел читать мысли, как Петра. Заставив себя улыбнуться, я открыла дверь. В коридоре стоял Адальберт.

– Ужин подан, а апартаменты напротив ваших подготовлены для пана Эмуна.

Эмун встал с дивана и подошел к двери.

– Спасибо, вы очень любезны.

Адальберт кивнул и ушел.

– Проголодались? – спросила я «гостя», у которого на самом деле было больше прав на владение этим особняком, чем у меня.

– Просто умираю от голода.

Мы направились в столовую, где вкусно пахло рыбой с лимоном и картошкой с укропом. Большой обеденный стол Адальберт с помощниками с месяц назад отодвинули к стене после того, как услышали шутку Джорджи про то, что у нас с ней и Антони тут настоящая Тайная вечеря, и накрыли стол поменьше возле окна. Так было гораздо уютнее. Я ценила чуткость людей, которым в обязанность вменялось организовывать наш с мамой, а потом и только мой быт. Но все равно иметь прислугу было настолько непривычно для меня, что я удивлялась всякий раз, когда кто-то исполнял мои простые желания даже раньше, чем я их осознавала.

– Ты меня спрашивала, – сказал Эмун, принимаясь за еду, – знаю ли я кого-то по имени Лидия.

Душа у меня ушла в пятки. Я надеялась, он про это забыл.

– М-м-м.

– А кто она и почему ты решила, что я ее знаю? – Эмун подцепил вилкой кусочек рыбы, положил в рот и пристально посмотрел на меня.

– Она сестра Антони, моего бойфренда. – Я отпила воды, отчаянно пытаясь придумать подходящую отговорку. – Я просто подумала, может, вы пересеклись случайно.

– Но почему?

– Возникло такое ощущение. Я ошиблась.

Он пожевал и проглотил рыбу, не отрывая от меня внимательного взгляда, но не стал давить. Однако я чувствовала, что заданный вопрос он запомнил. У него появилась причина думать, что я что-то скрываю.

– Этот Антони – он поляк?

Я кивнула, чувствуя облегчение от того, что мы временно забыли про Лидию.

– Я с ним познакомилась летом, во время работы на «Сибеллен».

– Он… тот самый?

Я поняла, что имеет в виду Эмун – он хотел знать, Антони ли моя русалочья натура выбрала в качестве постоянной пары. Я съела ломтик картошки.

– Да.

Воцарилась тишина. Большинство людей на его месте меня поздравили бы, пожелали бы чего-то хорошего, но Эмун знал больше, чем большинство.

– И он не знает? – Эмун наколол на вилку росток спаржи, но в рот его не положил – мой ответ его интересовал больше.

Я покачала головой.

– А из… ваших близких кто-нибудь знал?

Он положил вилку на тарелку.

– Вообще-то на тритонов, в отличие от сирен, не действуют эти кошмарные циклы. Я никогда не испытывал потребности найти подругу из-за воздействия соленой воды на мой организм. – Он усмехнулся, дернув бровями. – Я говорю «тритоны», но, честно говоря, не знаю, существуют ли другие тритоны. Я опираюсь только на собственный опыт. Но все мои романы всегда случались исключительно по моей воле. Не могу себе представить, каково это – испытывать такую тягу.

– Значит, раз циклы соленой воды и суши – это не про вас, – вы абсолютно свободны? Можете путешествовать и жить где угодно?

Эмун кивнул.

– Да, слава богу.

– Как думаете, а почему вам не довелось повстречать других тритонов? Или вы не часто проводите время в океане, раз вас туда не тянет?

Он улыбнулся и сразу стал очень милым. Серьезный Эмун производил на меня совсем другое впечатление – я начинала его опасаться.

– Я и правда предпочитаю сушу, потому что люблю общаться с людьми, но в молодости я много времени проводил под водой, обследовал все океаны, а несколько лет назад описал все это в дневнике. Но сколько бы я ни путешествовал, тритоны мне не попадались. Я видел только атлантов и сирен, но не тех, кто похож на меня.

– Тогда понятно, почему мама считала, что русалочий народ – сплошь женщины.

Он согласился.

– Я когда-то читал, что все яйца крокодилов по умолчанию женские, а чтобы получился крокодил мужского пола, нужен конкретный очень узкий диапазон температур. Поэтому в каждом помете только один из пяти крокодилов мужского пола. Может, и тут что-то подобное.

– Только диапазон еще уже?

– Не исключено. – Эмун пожал плечами. – Хорошо бы узнать, почему это так. Иногда очень одиноко, когда ты единственный в своем роде.

– Да уж точно. – Я доела все, что оставалось на тарелке, и запила водой. – Так вы написали автобиографию?

– Отчасти. – Я как раз собралась спросить Эмуна, нельзя ли почитать сей труд, но он упредил меня: – Боюсь, в нынешнем своем виде она интересна только для меня.

– И потому вы не опасаетесь, что она попадет не в те руки?

Эмун рассмеялся.

– Не только. Она к тому же заперта в ячейке банковского сейфа в Портленде. А если кто-то и сумеет выкрасть ее, прочесть и выложить хоть частично в каком-то блоге, его подписчики сочтут все это наркоманским бредом или игрой нездорового воображения, так что не беспокойся.

– А опубликовать вы ее когда-нибудь планируете? – Он пожал плечами. – Может, привезете ее сюда, чтобы она стала частью архива Новаков? Тогда у меня появится шанс ее прочитать, – поддразнила я его.

Эмун усмехнулся и вытер губы салфеткой.

– Обещаю когда-нибудь познакомить тебя с этим сочинением, когда доработаю его.

– Я запомню.

– Как человек, который не раз влюблялся, – сказал Эмун уже более серьезным тоном, – я тебе очень советую все-таки рассказать Антони, кто ты такая.

– Вы прямо как моя подруга, – расстроенно сказала я, еще раз глотнув воды. – И вы оба не понимаете, чем я рискую.

– Ну я-то прекрасно понимаю.

Мы смотрели друг на друга через стол, а напольные часы в углу тикали, отсчитывая секунды нашей жизни.

– А меня познакомишь со счастливчиком? – спросил он.

То, с какой интонацией Эмун произнес свое «счастливчик», заставило меня насторожиться. Это сарказм? Чем, интересно, вызванный? Или мне просто показалось.

– А как иначе? Теперь это ваш дом в не меньшей степени, чем мой.

Эмун удивленно моргнул, будто ему это не приходило в голову.

– А как ты ему объяснишь, кто я такой? – Постановка вопроса меня озадачила. – Если ты не признаешься ему, кто ты на самом деле, объяснить, кто я, будет очень сложно, тебе так не кажется?

Я распрямила спину и прищурилась. Кажется, Эмун может здорово осложнить мне жизнь.

– Мне мерещится или у меня проблема?

– Расслабься, – успокаивающим тоном сказал Эмун. – Это твой секрет, не мой. Я ничем не угрожаю вашим отношениям. Мы можем сказать твоему другу, что я потомок настоящих владельцев подвески, которую Райнер Файгель украл, а потом продал Матеушу Новаку. Тогда твой Антони не удивится, когда подвеску передадут мне, а не вернут в музей… Если ее отыщут, конечно. Я могу выбрать имя какого-нибудь моряка из судового журнала «Сибеллен» и реконструировать связь с его семьей.

– Вам действительно такое по плечу?

Он махнул рукой.

– Это как раз легко. За долгую жизнь мне часто приходилось создавать новые идентичности. Сюда я переезжать не собираюсь. – Он оглядел столовую. – Это очень знакомое место, но давно уже не мой дом.

– Понимаю.

Вероятно, Эмуну под силу соорудить некие убедительные для властей доказательства его прав на подвеску, но по завещанию Мартиниуша эта вещица, как и прочие артефакты, принадлежала маме, и я намеревалась проследить, чтобы так оно и было. Обсуждать это не имело смысла, но размышлять о том, как оставить аквамарин у себя, я уже начала.

– Если подвеску отыщут, – задумчиво повторила я.

Я уже была на шаг впереди Эмуна, поскольку знала, кто украл подвеску, правда, не имела представления почему. И хотя от Антони с самого утра не было вестей, я надеялась, что он нашел Лидию и выяснил, что ее подвигло на кражу. Кстати, из-за подвески мне совершенно не хотелось знакомить Антони с Эмуном. Я подозревала, что, если они пообщаются, моим планам быстро придет конец.

* * *

Из вестибюля донеслись крики. Там кто-то громко спорил, и мы вскочила на ноги.

– Тарга? Тарга! – Я не узнавала женщину, издавшую этот отчаянный крик.

Потом я услышала голос Адальберта; он пытался успокоить бьющуюся в истерике посетительницу. Я выбежала из столовой и пару мгновений спустя оказалась в главном вестибюле особняка; Эмун последовал за мной.

– Лидия! – воскликнула я.

Я не узнала ее по голосу, потому что раньше никогда не видела ее в такой истерике. Лицо девушки исказилось в гримасе отчаяния, на щеках темнели потеки туши. Адальберт держал ее за плечи, а она отчаянно вырывалась. И выла, словно раненая волчица.

– Тарга! – Увидев меня, Лидия сглотнула и обрела дар членораздельной речи. – Они его забрали, Тарга! Забрали Антони! Я не знала, куда мне идти. Не знала, что делать.

По мере того как я осознавала ее слова, ужас мой нарастал, и наконец меня словно сковал смертельный холод. Казалось, я вижу, как вздымается земля под чьим-то могильным камнем.

– Кто? – Я подбежала к ней и схватила за руку. – Кто забрал Антони?

Лидия, рыдая и давясь слезами, тщетно пыталась что-то сказать; по ее щекам текли черные слезы, прекрасные глаза были перемазаны так, будто она накрасилась к Хэллоуину.

– Думаю, будет лучше, если ты сумеешь выдохнуть и успокоиться. – Голос Эмуна прорвал истерику девушки, словно береговая сирена туманную ночь. – Что бы ни случилось, рассказывать об этом стоит в более удобном месте. Полезно перед этим выпить немного воды.

Адальберт среагировал сразу.

– Уже несу.

Я смотрела на Эмуна, вслушиваясь в его неуловимо изменившийся голос. Он действовал, словно хорошее успокоительное – не на меня, к сожалению, – но Лидия расслабилась и стала дышать ровнее. Такой магией я не владела. Чтобы остановить истерику, мне пришлось бы отдать девушке приказ, стирающий из ее памяти и травмирующее событие, и впечатления от пережитого, а в нынешней ситуации от этого пользы мало.

Лидия кивнула, всхлипнула и принялась искать по карманам бумажный платочек. Вотще. Я провела ее в столовую, и она уселась на краешке кресла, наконец взяв себя в руки. Я протянула ей упаковку бумажных платков.

– Можешь нам рассказать, что случилось? – произнес Эмун тем же тоном.

Лидия отреагировала на его голос, словно кошка, которую погладили, вся подалась к нему.

Мне захотелось отослать Эмуна, ведь сейчас прозвучит не только какая-то ужасная история, но и станет ясно, куда подевалась подвеска! Но если Эмун уйдет, Лидия, возможно, опять разрыдается, и я ничего не узнаю. Я нервно стиснула зубы.

– Антони сегодня вызвал меня на разговор, – сказала Лидия между судорожными вдохами. Ее измученный взгляд встретился с моим. – Мне так жаль, Тарга. Я сказать не могу, насколько жаль.

Судя по ее лицу, Антони не сообщил Лидии, кто ее выдал, и она думала, что я не знаю.

– Это я взяла подвеску из музея. Я ее украла.

Эмун подошел поближе. Я видела, как он напрягся, но говорить ничего не стал.

– Но я не виновата! Они меня заставили.

Мы с Эмуном переглянулись.

– Кто тебя заставил? – ласково поинтересовался он.

– Адриан, тот тип, с которым я играла в карты в «Левиафане». Это подпольное игровое сообщество, и там было так весело! Мне нравилось выигрывать, но потом я села за стол с Адрианом. – Лидия икнула и опять сглотнула.

Тут подошел Адальберт и протянул ей стакан воды. Потом он отошел и принялся убирать с обеденного стола. Лидия сделала три больших глотка. По подбородку у нее потекла капля; она ее смахнула.

Потом Лидия продолжила рассказ. Она торопилась, захлебывалась словами, акцент ее стал сильнее, так что понять ее было очень трудно.

– Я задолжала ему много денег, больше, чем у меня было, а опять просить у Антони мне было слишком стыдно. Что бы он обо мне подумал?

Лицо ее снова свело гримасой горя; она попыталась взять себя в руки.

– Тихо, тихо, мы никуда не торопимся, – успокоил ее Эмун.

Лидия кивнула и сделала еще один глубокий вдох.

– Я упрашивала Адриана позволить мне расплатиться каким-то иным способом – по частям, например, или оказать ему какую-нибудь услугу. На рассрочку он не согласился. Но предложил мне…

– Украсть подвеску? – спросил Эмун.

Лидия кивнула.

Эмун посмотрел на меня.

– Ты знаешь этого Адриана?

– Видела с Лидией на открытии выставки, Антони назвал мне его имя, пояснил, кто это, но я с ним не знакома. – Произнося это я услышала, как резко и зло звучит мой голос. Наверное, надо прожить полтораста лет, чтобы в сложной ситуации сохранять такое спокойствие, как Эмун.

– Продолжай, Лидия. – Эмун присел, чтобы сочувственно смотреть на нее снизу вверх. – Мы постараемся все исправить, но ты не должна ничего умалчивать, понимаешь? Расскажи нам все.

Она снова кивнула.

– Понимаю. Адриану понадобилась эта подвеска, он пообещал полностью списать мой долг. Сначала я сопротивлялась, но он стал мне угрожать, пообещал, что будет преследовать маму и братьев. Эта вещица явно была ему нужна гораздо больше, чем деньги. Я сказала ему, что ничего не выйдет, даже если я соглашусь. Музейная служба охраны точно меня поймает, потому что я раньше не воровала ничего серьезного и не знаю, как это сделать. Он отмахнулся и сообщил, что в музее скоро мероприятие, и если я умная, то сумею на него попасть.

– Так вот почему ты пришла на открытие выставки! Присмотреться к подвеске, а вовсе не поддержать девушку своего брата. Ты использовала мои отношения с Антони, чтобы тебя пропустили, так?

Она кивнула.

– Мне очень жаль, Тарга.

– Я знаю, что тебе жаль, – ответила я. – Я это вижу. – Ну да, теперь-то, когда брат попал в беду, слезы и раскаяние. Мне хотелось придушить Лидию. Если с Антони что-то случится…

– Я так холодно с тобой держалась, потому что ужасно боялась, что ты видишь меня насквозь.

– Понимаю, – сказала я сквозь сжатые зубы. – А что случилось потом?

– Адриан разработал план. Он устроил мне встречу с одним из сотрудников музея, который дал мне ключ от витрины, сообщил код от задней двери и рассказал, как работает система безопасности.

Интересно, как Адриан убедил этого бедолагу из музея – наверняка не за счет природного обаяния. Но сейчас не это было самое главное.

– На самом деле все оказалось не так уж сложно, – продолжила Лидия, – хотя я никогда еще так не боялась. Отдать подвеску Адриану я должна была сегодня. За пару часов до нашей встречи Антони пришел ко мне и сказал, что знает, что это я ее украла. Он так разозлился. – Лидия зажмурилась, и с ресниц снова закапали черные от туши слезы. Потом она открыла глаза и умоляюще посмотрела на меня. – Я правда люблю своего брата, я люблю свою семью.

Сердце у меня гулко заколотилось в груди, а руки и ноги загудели, так мне хотелось вскочить и бежать на выручку Антони.

– В этом я не сомневаюсь, Лидия.

– Я ему все рассказала, и он пошел на встречу вместо меня. Велел мне его проводить, но не высовываться.

– И где проходила встреча? – спросил Эмун.

– На маленьком частном аэродроме. Антони приказал мне сидеть в кустах, пока он будет разговаривать с Адрианом. Взял с собой пачку денег, чтобы попытаться расплатиться. Из укрытия я не слышала, о чем идет речь, но беседовали они спокойно и поначалу даже дружелюбно.

– Подвеску Антони взял с собой? – перебил ее Эмун.

Лидия покачала головой.

– Нет, она была у меня. На всякий случай, мало ли нападут… Антони было любопытно, зачем Адриану понадобилась подвеска – она ведь не такая уж дорогая, – а вообще он надеялся откупиться и разойтись краями. Ничего не случилось, никто никому не должен. А вообще, конечно, странно, почему больше ничего Адриана не заинтересовало, прочие украшения явно куда дороже…

– А тебе этот Адриан не говорил, зачем ему подвеска?

Лидия покачала головой.

– И спросить я не догадалась. Честно говоря, я так перенервничала, что мне было все равно… Да, так вот, они беседовали, а потом из маленького самолета, отчего-то оказавшегося на взлетно-посадочной полосе, вылезли два человека и побежали к ним. И Адриан с этими двумя набросились на Антони, повалили его, а потом велели мне выйти из кустов – дескать, они знают, что я тут, – и немедленно отдать им подвеску, иначе они убьют моего брата. – Лидия описывала эту сцену, сотрясаясь всем телом. Я думала, она снова потеряет над собой контроль. У меня самой все внутри задрожало от гнева и ужаса при слове «убьют».

– Тихо, тихо, – Эмун словно успокаивал напуганную лошадь. – И что ты сделала?

– Вышла, конечно! – хрипло воскликнула Лидия. – Отдала им подвеску… Я думала, они уедут или улетят с добычей, но они… – у нее опять сморщилось лицо, – …они забрали Антони.

От ужаса и непонимания у меня встал комок в горле. Я не представляла, что сказать. Слава богу, Эмун задал вопрос за нас обоих.

– Но почему?

– Я не знаю! – воскликнула Лидия. – Не знаю, не знаю! Они получили подвеску, я не знаю, зачем им мой брат! Если б я спряталась поближе, может, услышала бы, о чем они говорили с Адрианом, прежде чем появились те двое, но я была слишком далеко!

– Они увезли Антони на самолете?

Я прижала ладони к глазам, чтобы не видеть ужасного выражения лица Лидии. Это какой-то кошмар, этого не может быть. Меня всю трясло от гнева – на Лидию, на этих людей, на Антони за то, что он так глупо повел себя – вздумал пойти на встречу в одиночку! – на себя за то, что отпустила его выяснять отношения с Лидией. Но сильнее гнева был мучительный страх, что эти люди сделают с Антони что-то плохое, а может, уже сделали.

Очевидно, на последний вопрос Эмуна Лидия ответила хоть и беззвучно, но утвердительно, кивком, потому что потом он спросил:

– А ты знаешь, куда они направились?

Открыв глаза, я увидела, что Лидия покачала головой.

– На чем они улетели? Опиши мне самолет.

– Ну… он маленький. – Лидия не знала, что сказать.

– У него пропеллер был на носу? Или, может, два, на крыльях?

Она кивнула.

– Где? – уточнил Эмун.

– На носу.

– А как ты думаешь, сколько человек в нем могло поместиться?

– Ну, шесть или восемь – немного.

Эмун задумался.

– И что нам делать? – Лидия судорожно вздохнула.

Голос Эмуна, словно чудесный инструмент, одновременно успокаивал девушку, почти убаюкивал, и освежал ее память.

– Вспомни все свои разговоры с Адрианом, Лидия. Он когда-нибудь упоминал какое-то конкретное место, хотя бы мимолетно?

Напряжение ушло с лица девушки, но глаза оставались ясными.

– Понта-Делгада. – Она бросила на меня удивленный взгляд, будто эти слова произнес кто-то другой. – Где это?

– Это в Атлантическом океане, достаточно далеко от побережья Португалии, – сказал Эмун.

Наши взгляды встретились.

– Это город на Азорских островах, – многозначительно добавил он.

Я сообразила, что это значит, но чуть позже, чем Эмун, хотя ни он, ни я не проронили ни слова.

Атланты.

Глава 21

– Алло? – ответил мне низкий сонный голос.

– Иван? Это Тарга. Извините, я вас разбудила?

– Пани Новак? – голос зазвучал бодрее. – Нет, не разбудили, я просто читал у камина, это меня успокаивает.

– Вы, случайно, ничего не пили?

Иван помолчал, потом ответил слегка удивленно и даже с легкой обидой:

– Нет, пани.

– Простите, мне надо было спросить. Если вы вдруг любите пропустить рюмочку на ночь, это ваше дело, просто… ну, у нас чрезвычайная ситуация. Сколько времени вам нужно на подготовку к вылету?

– Эм-м… – протянул он. Я услышала на заднем плане звук ткани, трущейся о ткань, потом что-то задело трубку. – Минуточку, разрешите, я… Мне надо позвонить и получить разрешение на взлет. Если проблем нет, можем вылетать примерно через час. Куда направляемся?

– На Азорские острова.

Он молча обдумал ответ. Осторожно поинтересовался:

– Вам потребуется помощь, пани?

– Я расскажу подробнее в самолете. Встретимся на аэродроме.

– Хорошо, увидимся там.

Эмун отчаянно замахал мне руками и начал что-то беззвучно говорить.

– Минуточку, Иван. – Я оторвала трубку от уха. – Что?

– Спроси, какая у него модель самолета.

Я снова поднесла трубку к губам.

– Какой у нас самолет, Иван?

– «Гольфстрим G650».

Я передала это Эмуну, и он удовлетворенно кивнул. Я положила трубку и посмотрела на него.

– Значит, мы идем вровень, – тихо произнес он. – Нам пора.

Лидия поднялась на ноги.

– Я с вами, – сказала она дрожащим голосом.

Тут я уже сдерживаться не стала.

– Никуда ты с нами не поедешь! Ты уже достаточно натворила, и ты нам будешь только мешать.

Лидия пошатнулась и снова села. На лице у нее отразилась боль, она приоткрыла рот, явно собираясь возразить, но так ничего и не сказала. Я позвала Фину и попросила приготовить Лидии комнату, а заодно и присмотреть за ней. Пожилая полька понимающе кивнула.

Мы с Эмуном взяли машину из гаража и направились на аэродром, где арендовала взлетную полосу компания Новаков, – не тот, с которого похитили Антони.

– Я что-то плохо соображаю, – сказала я Эмуну, пока мы мчались сквозь темный влажный вечер, а за окном мелькали размытые огни города. – Что мы будем делать?

– Если они приземлятся раньше нас, мы его потеряем. Наш единственный шанс – оказаться на месте до них.

– Но они ведь уже в воздухе. Обходят нас как минимум на пару часов.

– Я знаю, но погоди и послушай. Я в прошлой жизни был пилотом.

– Ну разумеется.

– До Понта-Делгада от нас чуть меньше двух с половиной тысяч морских миль. Судя по описанию Лидии, у них самолет с турбовинтовым двигателем. На одном баке горючего он пролетит не больше тысячи миль, а то и меньше.

– Им придется где-то остановиться и дозаправиться. Может, даже не один раз, – сделала я вывод. В груди затрепетала надежда. – А нам нет.

– Верно, но они могут сменить самолет в Нанте или в Порту. На их месте я бы так и сделал, потому что от Порту до Азорских островов чуть меньше тысячи морских миль. Глупо лететь туда на турбовинтовом, даже если ветер удачный.

Я въехала на парковку у аэродрома, и мы вышли. На взлетной полосе нас встретил Иван. Мы устроились в креслах, а Иван вступил в диалог с авиадиспетчером. «Гольфстрим» начал выруливать на взлет.

– Надеюсь, вы захватили еду, – сказал Иван по внутренней системе связи. – Экипаж собирать было некогда, тут только мы с вами.

– Молодец, – сказал Эмун, сидевший по ту сторону от прохода. – Бодро звучит для человека, который час назад собирался лечь спать.

Я хоть и кивнула, но уже его не слушала.

– С тобой все в порядке? – спросил Эмун.

– Не люблю летать.

– А-а. – Эмун откинулся на спинку кресла и явно устроился насколько возможно удобно.

– Погодите, вы были летчиком? – До меня наконец дошло то, что он сказал раньше. – Вам что, по вкусу перегрузки? Вас разве не тошнит от полетов?

Самолет взлетел, и нас вдавило в сиденья.

– Тошнит? Нет, мне нравится свобода полета, нравится видеть мир сверху.

Кости мои будто налились свинцом, голос Эмуна стал казаться гулом. У меня опустились веки, голова потяжелела. Я отчаянно старалась не упасть вперед. С трудом откинувшись на спинку кресла, я посмотрела на Эмуна из-под полуприкрытых век.

– Тарга? – Я плохо различала его черты, но чувствовала, что он встревожен.

– Не могу это побороть… – пробормотала я полушепотом и позволила себе опустить веки, погрузившись в тягучую тьму.

Глава 22

Я пришла в себя от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидела, что надо мной склонился Эмун, и его голубые глаза потемнели от тревоги.

– Тарга?

Я попыталась сказать ему, что со мной все в порядке, но получилось что-то нечленораздельное.

– Ты все время полета проспала. Ты себя плохо чувствуешь? – Эмун опустился на колени в проходе рядом со мной. – Иван сказал, что ты всегда засыпаешь в полете, но я никогда еще не видел, чтобы кого-то вырубало полностью и настолько быстро. Пугающее зрелище. – Он протянул мне открытую бутылку воды.

Я взяла ее и медленно отпила. Туман у меня в голове начал проясняться.

– Понта-Делгада? Мы прилетели?

Эмун кивнул.

– Который час?

– Раннее утро, солнце еще не взошло. – Он говорил очень тихо, чтобы Иван не услышал. – Слушай, непонятно, сколько у нас времени. Нам надо попасть в диспетчерскую башню. Ты сможешь русалочьим голосом этого добиться?

Я кивнула и медленно поднялась на ноги. Голова у меня кружилась. Эмун взял меня под локоть, чтобы легче было держаться прямо.

Мы вышли из самолета; Иван уже ждал нас внизу.

– Эмун рассказал мне, что случилось, – сказал Иван, встревоженно хмурясь. – И что вы предупредили власти.

Я изумленно глянула на Эмуна, и меня охватила внезапная тревога. Что еще он наговорил Ивану, пока я спала?

– Полиция ждет нас внутри, – сказал Эмун Ивану тем же успокаивающим голосом, который использовал, когда беседовал с Лидией. – Лучше их не задерживать.

– Вы знаете, как со мной связаться. Я отвезу вас домой, когда вы закончите дела. Просто постарайтесь предупредить меня как можно раньше. Храни вас Бог.

– Спасибо, Иван. – Эмун взял меня под локоть; мы оставили Ивана заниматься самолетом и направились к диспетчерской башне аэропорта.

– Что вы ему сказали? – прошептала я, когда мы подошли к одной из ее дверей.

– Одну из версий правды, – ответил Эмун, а потом поднес палец к губам и кивнул на двух охранников аэропорта, которые прошли мимо нас.

– Вы не туда идете, – донесся до нас дружелюбный голос. Мы обернулись и увидели, что один из охранников остановился и показал нам на здание аэровокзала. – Зона прибытия вон там, – сказал он, – а это диспетчерская башня.

Мой выход.

Мой русалочий голос заполнил воздух звуками струнного оркестра.

– Нам нужно видеть, какие самолеты будут приземляться в течение следующих суток. Принесите нам расписание.

– Сейчас я принесу вам расписание, – отозвался он монотонно. Лицо его из дружелюбного превратилось в пустое. Охранник прошел мимо нас как зомби и скрылся в диспетчерской.

– Ух ты, – вполголоса произнес Эмун.

– Зато вы можете летать, не испытывая мерзкое ощущение, будто к каждому вашему суставу подвесили гирю, так что мы квиты, – так же тихо отозвалась я.

Охранник вернулся с планшетом и вручил его нам без каких-либо вопросов.

– Спасибо, – сказала я. – Можете идти заниматься своими делами. У нас есть разрешение находиться здесь.

– У вас есть разрешение находиться здесь, – пробормотал охранник и ушел.

Мы проследили взглядом за тем, как он подошел ко второму охраннику, они обменялись парой слов и пошли по своим делам, больше на нас не оглядываясь.

Эмун взял у меня планшет и принялся читать расписание при свете огней аэропорта.

Понта-Делгада – длинный остров, один из самых крупных среди Азорских островов. По форме он похож на почку. Аэропорт с единственной взлетно-посадочной полосой, протянувшейся вдоль берега, оказывается, назывался Нордела. В конце полосы виднелись несколько маленьких зданий, бюро проката автомобилей и парковочная площадка для самолетов.

Согласно данным на планшете, в ближайшие часы здесь должны были приземлиться три малых самолета, похожих на тот, что мы искали.

Аэропорт был маленький, с невысокой травой, никаких деревьев или кустов, за которыми можно спрятаться. К счастью, еще не рассвело, так что мы устроились в траве около склада между зданием аэровокзала и станцией дозаправки. Первый по расписанию самолет должен был приземлиться в ближайшие пять минут, но на посадку стал заходить даже раньше, Эмун показал мне его огни.

Самолетик покатился по посадочной полосе и наконец свернул к зданию аэровокзала. Во все глаза мы смотрели, как из него по узкой лесенке спускаются трое мужчин. Когда вслед за ними из самолета вышли три женщины, Эмун пробормотал, что это явно не те, кого мы ждем.

Через двадцать минут приземлился второй самолет. Мы жадно следили за тем, как он подкатывает к концу посадочной полосы возле нас. Но, к нашему удивлению, самолет повернул не направо, а налево, прочь от аэровокзала, и покатил к дальнему краю полосы.

Кто-то из сотрудников аэропорта что-то закричал коллегам. Они тоже заметили, что самолет ведет себя странно.

– Что они делают? – сдавленно вскрикнула я, глядя на то, как самолет катится к скалистому обрыву, под которым виднелась черная бездна моря.

Пораженные, мы с Эмуном вскочили, а сотрудники аэропорта на маленькой моторизованной тележке помчались за блудным самолетом.

Мы бросились бежать.

Огни самолета впереди нас остановились, словно замерев на краю пустоты. Потом из него прямо на летное поле выпрыгнули несколько человек. В густом полумраке было непонятно, сколько их там.

– Это явно они, – выдохнула я, набирая скорость. – Они что, как-то прознали, что мы их ждем? Что они делают там, вдали от аэровокзала?

– Смотри, они уходят в воду!

Мы неслись по бесконечно длинному полю и дорожкам, а прилетевшие перебрались через невысокий гребень прибрежной скалы и исчезли.

Сердце у меня колотилось так, будто сейчас выскочит из груди. Мышцы ног уже горели, но я заставляла себя бежать быстрее. Эмун мчался впереди, работая руками и ногами, как спортсмен-олимпиец.

Пробегая мимо самолетика, мы увидели, как сотрудники аэропорта спорят с человеком в форме – пилотом, наверное. На нас все они не обратили никакого внимания. Двигатель самолета все еще гудел, слышны были звуки работы электронных приборов, все громче становился шум бьющихся о берег волн. Вдали завывал сигнал тревоги. Все вместе это просто оглушало.

Добравшись до темных камней, мы заглянули через край и увидели огоньки в воде. К ним направлялись какие-то люди. Я разглядела Антони, когда на него упал луч фонарика кого-то, кто стоял в воде рядом с ним.

– Антони! – позвала я, но шум волн заглушил мой голос.

– Это какая-то подводная лодка! – крикнул Эмун мне на ухо. – Посмотри!

Смотреть было особенно не на что – просто темные очертания и свет в воде, но ясно было, что бо́льшая часть устройства находится под поверхностью воды.

Но Эмун, конечно, был прав. Лодка открыла люк, и в него как раз забиралась небольшая группа людей – Антони шел вторым. До них было слишком далеко – что толку от моего голоса, если они его не слышат?

– Пошли. – Эмун схватил меня за руку и потянул туда, где можно было перебраться через скалы и спуститься вниз.

Глава 23

Подводная лодка скрылась из виду, оставив на поверхности воды только пузырьки и пену. Не сговариваясь, мы разделись и спрятали две кучки одежды в камнях.

Теперь мы видели огни подводной лодки только как тусклое свечение, которое удалялось прочь от нас. Я нырнула в черную воду головой вперед и почувствовала, как срастаются ноги и обостряется зрение. Послышался плеск – Эмун последовал за мной, но я едва обращала на него внимание. Антони на подводной лодке! И лодка эта быстро уходила в темное море. Я боролась с волнением и страхом, а соленая вода постепенно начала успокоительно действовать на мое сознание.

Мы с Эмуном плыли за лодкой, держась в хвосте и не упуская ее огни из виду.

Примерно полчаса, направляясь куда-то на запад на глубине примерно пятнадцати метров, мы двигались в молчании. Соленая вода смывала мою мучительную тревогу. До появления подводной лодки я представляла себе всякие кошмары – как эти люди мучают Антони, издеваются над ним, может, даже уже убили его, – но, когда увидела, что он жив и способен самостоятельно двигаться, взбодрилась. Только что же похитители задумали, зачем он им?

Я наконец осознала присутствие Эмуна, то, как в полном безмолвии мощно движутся его плавники. Он, похоже, понимал, что я слишком расстроена, чтобы разговаривать. Я покосилась на него, и это меня отвлекло. До этого из русалочьего рода я видела только свою мать. Эмун представлял собой что-то совсем новое, и, несмотря на напряжение, я невольно принялась за ним наблюдать.

Даже позволила ему слегка меня обогнать, чтобы рассмотреть получше.

В тусклом свете разглядеть его окрас мне не очень удавалось, впрочем, его хвост был настолько же темный, насколько у меня светлый. Я не могла разобрать, черная у него чешуя, темно-серая или синяя, но блестела она невероятно, ее словно изготовили из светоотражающего пластика. Спинной плавник и кончики хвоста у Эмуна были посветлее – возможно, красные или розовые, тут я могла ошибаться. Фигура его была типично мужской – в поясе шире, чем у меня и мамы, бедра узкие, хвост отличался изрядной толщиной и длиной. Видно было, как под его гладкой чешуей перекатываются гибкие мощные мышцы, несущие своего обладателя через Атлантику. Бледная кожа Эмуна сияла, а черные, как оникс, волосы летели за плечами.

Он оглянулся. Глаза его были практически сплошь темные зрачки – иначе рассеянный свет убывающей луны не уловить на такой глубине.

– Хорошо разглядела? – Голос Эмуна звучал ровно, без воздушных пузырьков и искажений, и на удивление громко.

Я кивнула, ничуть не стесняясь.

– Как думаете, куда они его везут?

– Не знаю, Тарга, но связано это скорее с подвеской, чем с Антони.

– Не понимаю, зачем они его забрали. У них есть подвеска, он-то им зачем?

Эмун ответил не сразу. Какое-то время мы плыли молча, не теряя из виду огни подводной лодки.

– Возможно, им нужна страховка для реализации какого-то плана, – предположил он. – Например, что-то еще с затонувшей «Сибеллен», хотя там вряд ли что осталось. Или у Антони есть что-то, что им нужно, а может, они обратятся к тебе за выкупом. – Он сочувственно посмотрел на меня; его взгляд казался еще выразительнее из-за огромных черных зрачков. Из-за таких глаз и тонких черт лица внешность Эмуна казалась почти кукольной. – Мы его вернем, Тарга. Разве что-то может устоять перед сиреной и тритоном, когда они берутся за дело вместе? Ты только не забывай, мы не знаем, кто наши враги. Если это атланты, твоему голосу они неподвластны, но не так физически сильны, как мы. От моего голоса у них защиты нет, но, если я им воспользуюсь, это причинит вред Антони, а может, и тебе.

– Я не понимаю. Что вы имеете в виду?

– Голос тритона отличается по своему воздействию от голоса сирены. Стирать память или отдавать приказы, которым невозможно сопротивляться, – это не мое, зато мне по силам издавать звуки невероятной громкости, такой, что лопаются барабанные перепонки, бьются стекла и тому подобное. – Эмун одним изящным движением выплыл вперед, периодически оглядываясь на меня. – Использовать голос, если без этого удастся обойтись, я не хочу. Но, с другой стороны, глухой Антони лучше, чем мертвый, тебе не кажется?

– Давайте договоримся обойтись без вашего голоса, Эмун, – отозвалась я. – Глухой Антони – это неприемлемо ни для меня, ни для него. Лучше, чем мертвый, да, но все равно неприемлемо. Мы найдем другой способ его спасти, даже если мой голос окажется бесполезен.

Эмун посмотрел на меня, и я не могла понять, что выражает его лицо.

Я схватила его за руку, мешая плыть дальше. Из горла у меня рвалось отчаяние.

– Я серьезно, Эмун. Обещайте мне, что не используете свой голос, если есть опасность повредить слух Антони.

– Не знаю, могу ли я такое обещать, – начал он.

Я сжала его руку.

– А придется! – прошипела я, чувствуя, как напрягаются мои плавники и меняется лицо. Кончики зубов у меня заострились и прижались к языку.

Огни подводной лодки вдали потускнели.

– Обещайте, или никуда дальше не поплывете, – прорычала я. – Если надо, я решу проблему одна.

Я напряженно ждала его согласия, готовясь, если надо, применить свою силу элементаля. Пальцы у меня сжались в кулаки.

– Обещаю, – мягко произнес Эмун успокаивающим тоном, отцепляя мои пальцы от своей руки. – Он твой, и я сделаю, как ты хочешь. Ты знаешь, что мне нужно.

Мы снова набрали скорость, пока огни подводной лодки не стали ярче. Я успокоилась и опустила плавники.

Да, я знала, что нужно Эмуну, – подвеска. Но и мне бы она не помешала. Родственник покойного Мартиниуша мне скорее нравился, чем нет, но я не вполне ему доверяла. Я отдала бы что угодно, лишь бы сейчас рядом вместо него оказалась мама.

Какое-то время мы плыли молча, так что я смогла обдумать ситуацию. Если нам с Эмуном придется вступить в бой, кто из нас окажется сильнее? Я могла подчинять себе воду и ломать голыми руками металл, но какой силой обладают тритоны? Или тритон – судя по всему, возможно, он такой один. Мне уже стало ясно, что они… что он не просто мужской вариант сирены, а совсем другое существо с другими способностями и возможностями.

– Они уходят в глубину. – Голос Эмуна оторвал меня от размышлений. Подводная лодка погружалась, ее огни высвечивали верхушки придонных скалистых гор.

Мы двинулись за ними; по мере погружения на глубину наши тела постепенно приспосабливались к давлению. Во тьме виднелась горная цепь из зловеще острых пиков. На скалах метались тени акул, лучи от прожекторов подводной лодки высвечивали испуганных морских тварей, даже большого кальмара, который немедленно исчез в глубокой трещине скалистого склона.

Подводная лодка выровняла ход и долго скользила вдоль верхушек гор. Только мы стали к этому привыкать, как она снова принялась опускаться и сильно сбавила ход.

Я почувствовала, как Эмун трогает меня за плечо, и мы оба тоже стали двигаться потихоньку, наблюдая за происходящим.

Лодка пошла еще медленнее, лучи прожекторов стали ярче, будто кто-то включил их на полную мощность. Пятна света выхватили из мрака изрезанный трещинами склон подводной горы.

Лодка медленно поползла вперед.

– Они же врежутся! – воскликнула я. – Что они делают?

– Нет… – Эмун сжал мое запястье. – Они уходят внутрь горы!

Он оказался прав. Перед нашими изумленными взглядами прожекторы высветили расщелину, достаточно большую, чтобы в нее прошла подводная лодка.

– Поверить не могу, – пробормотал Эмун. Мы оба не отрывали глаз от лодки, глядя на то, как она движется вперед, заходит в расщелину, а потом скрывается за поворотом внутри скалы.

Теперь лишь меркнущий свет указывал на то, что здесь только что прошла подводная лодка.

Мы с Эмуном скользнули в расщелину, оказавшуюся входом в исполинскую подводную пещеру. Лодка в который уже раз сбавила ход – неудивительно, поскольку теперь ее со всех сторон окружали скалистые склоны и острые пики.

– Они сумасшедшие, – пробормотала я, продолжая погоню.

Меня снова наполнила тревога за жизнь Антони. А вдруг лодка врежется в скалу? Или сломается? Мы находились на глубине сотен метров под водой – для нас с Эмуном это не представляло проблемы, а вот для людей, жизнь которых зависела от технологий и мастерства штурмана, ситуация была рискованная.

– Они явно тут не впервые, – заметил Эмун, словно почувствовав мои опасения.

Подумав, я кивнула. Это же совершенно очевидно. Кто бы ни управлял подлодкой, он точно знал, что делает.

Мы заплывали за подлодкой все дальше в пещеру. Ее стенки то едва ли не смыкались, то расходились так, что их не удавалось разглядеть, и где-то там вдали находился нужный проход, один из множества, уводивших в неизвестность: наружу или в другие пещеры.

Тут я осознала новую проблему. Мы следовали за теми, кто, в отличие от нас, знал маршрут и точку прибытия. Бог весть насколько протяженной и разветвленной была сеть пещер – то справа, то слева мелькали темные проходы, а сколько их выходило из исполинских залов, и представлять не хотелось. Туда, где бы это место ни находилось, нас приведут, а вот как выбираться обратно?

Я открыла рот, собираясь поделиться своими сомнениями с Эмуном, но он, видимо, тоже обдумывал, что нам делать дальше.

– Куда бы они ни направлялись, варианта два: либо в конце пути находится заполненная воздухом пещера, где часть команды этой подлодки примется что-то делать, либо на борту есть робот-манипулятор, который запустят в надлежащий момент. Во втором случае спасти Антони или достать подвеску нам вряд ли удастся, а вот если хоть кто-то высадится…

– То будет стычка, и нам надо выиграть, а потом вытащить отсюда Антони. Значит, придется захватить эту лодку с живым рулевым или капитаном.

Эмун кивнул.

– Да, придется как-то преодолеть сопротивление похитителей и заставить их вернуть Антони на сушу.

– А если мой голос не подействует?

– Я тебе говорил, что вероятность подобного исхода очень высока. Ладно… Мы не знаем ничего. Ни цели этой экспедиции, ни причин похищать твоего Антони и везти его с собой. Пока информации не прибавится, предлагаю и дальше двигаться за ними. Главное не упустить их из виду.

Нахмурившись, я согласилась, что на настоящий момент это наилучший возможный план. Идея, что похитители так и останутся сидеть в своей паршивой лодке, мне очень не нравилась.

Мы заплывали все дальше и дальше в систему пещер, и с каждым метром росла моя тревога, ведь, чтобы выбраться, нам придется рассчитывать на содействие людей, за которыми мы следим.

Я опустила руку вдоль тела и начала формировать толстую ледяную нить, которая тянулась бы за мной. Лед потрескивал, всплывая к потолку пещеры и крошась о него, но так, по крайней мере, хоть что-то указывало, откуда мы приплыли. Растаять он вряд ли успеет до нашего возвращения, вода достаточно холодная. Пока мне больше ничего не удавалось придумать. Наверное, если надо, я смогу выбраться с помощью сонара, но чем глубже мы забираемся, тем сложнее это будет сделать. Отправка звуковых сигналов отнимет у меня очень много сил.

Эмун услышал звук трескающегося льда и оглянулся. Я с удовлетворением отметила, что явно произвела на него впечатление.

– Такого я раньше не видел, – сказал он, глядя на тянувшуюся позади нас нить льда, которая всплывала к потолку пещеры, четко выделяясь на фоне темной скалы. – Вроде это не входит в обычные способности сирен?

– Нет. Это фишка элементалей, – негромко отозвалась я, продолжая оставлять ледяной след.

– Духов стихий? – Он помолчал, явно ошеломленный. – Расскажешь мне потом поподробнее?

– Когда мой любимый не будет в смертельной опасности.

– Конечно.

Одно из предсказаний Эмуна оказалось верным. Лодка замедлила ход и почти остановилась под огромной черной пастью, зияющей над рубкой. Послышалось жужжание, когда прежде бездействовавшие моторы в чреве подлодки ожили, и она, не меняя положения, начала подниматься по вертикальному тоннелю.

Выждав, мы устремились следом. Тоннель вскоре начал расширяться, и вот уже его стены скрылись в чернильной тьме. Еще немного, и стало понятно, что мы оказались в громадной пещере, причем высоко вверху в лучах прожекторов подлодки серебристо поблескивала поверхность воды.

– Смотри, – негромко проговорил Эмун. Голос его изменился, теперь он звучал объемнее, что ли. – Они всплывают!

Мы устремились наверх, осторожно вынырнули. Подлодка перешла в надводное положение, подняв волну, и ее плеск эхом отдавался от далеких стен и еще более далекого потолка.

Мы с Эмуном спрятались за одним из скалистых выступов и стали ждать, что будет дальше.

Двигатели подлодки отключились, и пещеру наполнило гудение открывающегося люка, а потом раздались мужские голоса, говорившие на незнакомом мне языке – точно не на польском, французском, итальянском или испанском.

Мы с Эмуном переглянулись и прислушались, чуть наклонив головы.

– Голландский? – одними губами поинтересовалась я.

Он покачал головой и так же беззвучно ответил:

– Швейцарский вариант немецкого.

Почему-то это меня обеспокоило, хотя в нынешней напряженной ситуации я не могла вспомнить, почему именно. Швейцарский немецкий… Это что-то значило, какое-то смутное воспоминание шевельнулось в моей голове.

– Вы его понимаете?

Эмун грустно покачал головой.

Если бы не настолько опасная ситуация, я бы его спросила, в чем смысл жить сто шестьдесят лет, если не выучить за это время основные мировые языки.

Прячась за камнями, мы наблюдали за тем, как пятеро мужчин вылезают из подлодки. Я даже не удивилась, когда заметила прекрасно вылепленный подбородок Адриана. Меня заинтересовало устройство, которое он держал в руке, – оно испускало еле заметное сине-зеленое свечение, напоминавшее слабый лазерный луч. Куда бы Адриан ни поворачивался и как бы ни тряслось это устройство, сине-зеленый свет указывал только в одном направлении, будто компас.

Антони вышел четвертым; я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Эмун бросил на меня предупреждающий взгляд и покачал головой. Он поднес палец к губам, и я кивнула. Знала, что надо молчать, хотя эмоции просто рвались из груди. Мне мучительно хотелось выскочить из-за скалы и включить голос на полную, но, если это атланты, мы таким образом лишимся нашего главного преимущества – того, что они не знают о нашем присутствии.

Я стала разглядывать Антони, ища следы травм или дурного обращения и стараясь дышать ровно. Двигался он совершенно нормально – я перевела дух, – но под жестким контролем: двое конвоиров отслеживали каждый его шаг. И, по-моему, совершенно напрасно: Антони точно не стал бы драться с людьми, от которых зависело, сможет ли он живым уйти из этой пещеры.

Из рубки подлодки высунулся еще один человек, но вылезать не стал. Поговорил с остальными, размахивая руками. Послышался смех.

Жизнерадостные негодяи! Мы с Эмуном переглянулись. Их ничего не беспокоило, не напрягало, им не стыдно было, что они силой увезли человека. Похитителей переполняла уверенность в своей правоте, они явно знали, куда направляются, чувствовали себя в безопасности, верили, что контролируют ситуацию. Пребывание в этой промозглой пещере глубоко под землей их явно воодушевляло и даже радовало. Нас с Эмуном холод не беспокоил, но пассажиры подлодки были тепло одеты – в куртках, шапках, шарфах и митенках. Даже Антони дали шапку и шарф.

Тот, что высовывался из рубки, исчез в люке, потом снова выглянул и раздал по рюкзаку всем, кроме Антони. А в довершение вылез на борт и спрыгнул на пол пещеры. Все остальные принялись оснащаться – надели налобные фонари, включили переносные, вскинули на спины рюкзаки и, поставив Антони в середину цепочки, направились вглубь пещеры, где зияла черная расщелина. Впереди двигался Адриан, направление которому указывал странный сине-зеленый луч.

Мы с Эмуном встревоженно переглянулись. Куда это они, да еще и пешим ходом?

Понаблюдав, как все эти люди, один за другим, едва не задевая за стенки плечами, ныряют в узкую расщелину, мы с Эмуном претерпели метаморфозу и, голые и босые, тоже двинулись вперед по камням. Не колеблясь сунулись в расщелину.

Нас окружила тьма. Но впереди мелькал свет, слышались голоса, так что нам следить за людьми с подлодки не составляло труда.

Камни у нас под ногами были влажные и холодные, но гладкие, а иногда даже скользкие. Где-то все время тихо капала и журчала вода. Узкие стены расщелины вздымались у нас над головами, уходя в непроглядный мрак, так что определить ее высоту не представлялось возможным. Звуки голосов впереди, расслабленная болтовня и даже смех эхом разносились по каменному лабиринту, отражаясь от бесконечных твердых поверхностей и пролетая по невидимым тоннелям, кавернам и пещерам поменьше.

Похоже, сейчас похитители не собирались ни убивать, ни мучить Антони. Когда этот страх утих, я смогла размышлять спокойно, перебирая самые разные сценарии, как нам быть дальше. По одному нейтрализовать тех, кто идет в конце цепочки, пока не доберемся до Антони, потом, велев ему укрыться в расщелине, разобраться с остальными? А как проделать это беззвучно, не привлекая внимания? Только если цепочка растянется, и то… Нам нужно, чтобы на них действовал мой голос, а мы не знали, кто они такие.

Эмун шел за мной. Ни его, ни меня не беспокоила и не смущала нагота – похоже, весь русалочий народ этим отличался. Хорошо, что тритоны в этом схожи с сиренами, потому что, если бы Эмун стеснялся или смотрел в упор, это бы нас отвлекало.

Внезапно начался подъем. Цепляться пальцами ног за скользкие камни стало сложно, и мы пошли медленнее. Как же мне хотелось надеть ботинки! Кожа у меня высохла, а вот волосы нет, и по спине, щекоча, стекали струйки воды. Это раздражало. Я ударилась мизинцем обо что-то твердое и прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. И на следующем же шаге впечаталась в это что-то большим пальцем другой ноги! Остановившись и стиснув зубы от боли, я осторожно ощупала пальцами ног пол расщелины и замерла, потрясенная внезапной догадкой.

Наконец Эмун легонько похлопал меня по плечу, и я оглянулась на него. В почти полной тьме его зрачки стали совсем черными, как и мои, а вот лицо и тело оставались преимущественно бледными.

Я прошептала ему только одно слово:

– Лестница.

Он глянул вниз, потом наклонился, пощупал пол у себя под ногами и понял, что я права. Мы теперь шли не по грубой скалистой поверхности и органическим остаткам на полу пещеры. Кто-то здесь вырубил ступеньки – гладкие, неглубокие и истертые, но по ним гораздо проще было подниматься. Я двинулась наверх, упираясь руками в стены, и нащупала справа гладкую впадину, длинную и прямую, которая шла параллельно наклону ступеней. Что-то вроде перил?

У меня побежали по коже мурашки.

Кто-то побывал здесь очень, очень задолго до нас.

Глава 24

Мы шли, шли и шли, и я совершенно утратила счет времени. Люди впереди сильно сбавили темп – наверняка у них уже ноги гудели, настолько бесконечным был этот затянувшийся подъем. Наконец лестница вывела нас в пещеру с высоким сводчатым потолком, усеянным колониями биолюминесцентных водорослей. Они светились ярко-зелеными и синеватыми пятнами в кавернах стен, но мрак рассеивали очень условно. Зато теперь я могла, оглядываясь, видеть чуть лучше Эмуна, шагавшего позади, вернее его бледный силуэт.

Люди впереди затихли, только шарканье, сопение да лучи фонариков, плясавшие в темноте, совсем как в ночном клубе, выдавали их присутствие. Наверное, они слишком устали, чтобы разговаривать.

Мы шли мимо каких-то водоемов, заполненных темной водой, и водопадов разных размеров – от тоненьких ручейков до полноводных и довольно мощных потоков. Мне очень хотелось узнать, откуда бежит эта вода, погрузить в нее ладони, узнать ее природу.

Неожиданно мы оказались в поразительном месте – этот каменный лабиринт явно изначально создала природа, но потом дополнили руки мастеров. Эмун, ссылаясь на пьяницу из Бостона, говорил, что ушедшая под воду Атлантида простирается от побережья Африки до Азорских островов. Может, мы бродим по ее руинам? Вздымавшаяся из водоема, наполненного неподвижной черной жидкостью, высокая женская фигура – что-то вроде фонтана, видимо, укрепила меня в этой мысли.

Вырубленные кем-то ступени то исчезали, то снова появлялись под нашими ногами. Тянуть нити льда я здесь не могла, и потому шанс потеряться и неизвестно сколько бродить по мифической стране был очень велик.

С тех пор, как мы покинули пещеру, где осталась подлодка, воздух, холодный, промозглый и затхлый, практически не менялся, а теперь нас коснулся легкий свежий ветерок. Мы с Эмуном переглянулись. Сюда, в подземно-подводное царство этот ветерок явно проникал снаружи, но откуда – бог весть. Он ласкал мое лицо, принося ароматы соли, далекой земли и озона.

Люди снова принялись болтать, опять появились короткие и изогнутые ступени узкой, похоже идущей вдоль стены пещеры, лестницы, и вскоре мы вышли в еще один огромный подземный зал. Остановились у входа и восхищенно огляделись.

Пещеру заливало мягкое золотисто-синеватое сияние. Ее потолок, сводчатый, будто в соборе, покрывали сотни тысяч ярких точек – вероятно, скопления светлячков или иной подобной живности. Водоемы – и, кажется, настоящие реки, извивавшиеся между явно подвергшихся ручной обработке каменных берегов – темнели тут и там, насколько хватало глаз. Повсюду виднелись еще более причудливые фонтаны, из некоторых все еще била вода, а другие замерли. Звук бегущих по камням струй наполнял пещеру, словно музыка.

Однако больше всего меня заинтересовал сверкающий сине-голубым обелиск – или столб? – из аквамарина. Кусочек этого камня был вставлен в подвеску для Сибеллен. Хорошенько приглядевшись, я выяснила, что цилиндрической формы сооружение, высотой примерно по пояс взрослому мужчине и диаметром с человеческое бедро, состоит из кристаллов, самородков или специально обработанных камней, тщательно подогнанных друг к другу. Цилиндр был накрыт прозрачным куполом. Камни сверкали, отбрасывая блики.

Люди из подлодки подошли к башенке и сбросили рюкзаки. Двое, присев на корточки у пруда, потянулись к воде.

Я тихо охнула, увидев, как вода от их прикосновения засветилась, забурлила и стала излучать яркое сине-зеленое свечение. Поначалу я решила, что пробудилась древняя магия, но, приглядевшись, поняла, что яркие световые следы оставляют биолюминесцентные водоросли.

Спрятавшись за толстым сталагмитом, мы с Эмуном наблюдали за тем, как люди из подлодки изучают пещеру. Я нашла взглядом Антони и внимательно его осмотрела с ног до головы. Похоже, он чувствовал себя хорошо и так же изумлялся красотам подземного мира, в котором мы оказались, как и все остальные.

Эмун похлопал меня по руке и показал на дальнюю стену пещеры. Сияние аквамаринового столба здорово мешало, но я разглядела что-то вроде фрагментов росписей – люди, морские твари, возможно, русалочий народ… Однако изображения, изрядно пострадавшие от катастрофы и времени, находились слишком далеко, чтобы различить детали. Мы явно соприкоснулись со следами древней цивилизации, и, вероятно, если бы я не была настолько сильно сосредоточена на спасении Антони, принялась бы исследовать все вокруг – сирены невероятно любопытны.

Но сейчас я переключила внимание на людей из подлодки и заметила, как Адриан, достав из рюкзака планшет, включил его, что-то поискал в нем и подошел к Антони. Указывая на что-то на экране, произнес несколько слов и протянул планшет. Антони взял, глянул на экран, пожал плечами, что-то сказал и вернул планшет.

Адриан проявил нетерпение: сунул планшет обратно в руки Антони, настойчиво тыча в экран, а потом так толкнул моего возлюбленного, что тот неловко шлепнулся на кучу камней на краю бассейна. На этом Адриан вернулся к своим товарищам, что-то бормоча то ли им, то ли себе под нос.

Антони положил планшет на колено и занялся экраном, двигая изображение, увеличивая и уменьшая его.

– Что происходит? – беззвучно спросила я у Эмуна. Он, явно недоумевая, покачал головой.

Люди с подлодки окружили стеклянный купол с аквамаринами. Они разглядывали его с разных ракурсов и ощупывали основание купола, пытаясь понять, как добраться до камней. Одному пришло в голову постучать по куполу пальцем, и от точки соприкосновения по стеклоподобному материалу побежала волна голубого цвета. Все удивленно переглянулись. Другой взялся за дело всерьез: легонько стукнул по куполу в трех разных местах, и снова голубая рябь света пробежала от мест, куда он ударил – будто бросил камешки в зеркальный пруд.

Третий обхватил основание купола обеими руками и попытался его открутить или резко сдвинуть. Ничего не произошло.

– Тут какая-то магия, – прошептал Эмун, не отрывая взгляда от купола. – Они хотят добраться до камней, но не знают, как это сделать. – Тритон перевел взгляд своих огромных зрачков на Антони, склонившегося над планшетом. – Но предполагают, что твой друг может решить проблему.

Если б ситуация была не такой тревожной, я бы рассмеялась. Антони? Знает, как открыть купол из непонятного материала, к тому же защищенный магией? Что за абсурдная мысль! Антони разбирается в бухгалтерии, менеджменте и маркетинге, в логистике, но магия – это не его. Эти тупые негодяи похитили не того человека!

Один тип с подлодки указал на что-то внизу, у самого пола. Остальные наклонились и стали смотреть туда. Ближайший к Антони подозвал и его.

Мой возлюбленный присел на корточки и принялся рассматривать предмет всеобщего интереса. Я, используя способности сирены, сфокусировала глаза и сумела различить на прозрачном веществе купола какие-то вырезанные знаки.

Антони заговорил, качая головой. Он указывал на один знак за другим и словно бы переводил их. Изо всех сил прислушиваясь, я наконец разобрала одно из немногих польских слов, которые знала, и похолодела. Это слово было «смерть».

Я похлопала Эмуна по плечу и беззвучно спросила:

– О чем они говорят? Ты понимаешь?

– Кажется, там какое-то проклятие, – сказал он, хмурясь.

Антони поднялся, его похитители выпрямились. Он принялся в чем-то их убеждать, качая головой и протягивая планшет.

Похоже, слова Антони расстроили людей с подлодки. Один раздраженно махнул рукой и что-то прорычал своим товарищам. Потом подошел к рюкзаку, извлек что-то вроде ледоруба, вернулся. Взялся одной рукой за рукоять, помедлил с секунду и взмахнул своим орудием.

Я вся напряглась, готовясь броситься на помощь, горло наполнил русалочий голос. Эмун тронул меня за плечо и прошептал:

– Подожди!

Вопреки моим опасениям, тип с ледорубом не набросился на Антони, а рубанул по прозрачному куполу. Ударил он со всей силы; послышался громкий треск, потом звон битого стекла. Купол полыхнул ярко-голубым. Все вскрикнули и прикрыли глаза руками. Когда сияние померкло, стало видно, что купол теперь покрыт трещинами. Испортил такую красоту!

Вполне удовлетворенный собой вандал сунул клюв ледоруба в трещину и принялся расширять ее, стремясь добраться до аквамаринов. Кое-кто из его спутников зааплодировал.

Эмун посуровел и стиснул мою ладонь.

– Зря он это сделал.

Внезапно в пещере загудел ветер, хотя никакого движения воздуха не наблюдалось. Люди с подлодки сначала замерли, потом принялись оглядываться. Лучи налобных фонариков заплясали на камнях – прямо лазерное шоу! Гул ветра становился все громче – сначала он будто посвистывал, потом грозно завыл, а после перешел в рев. Люди с подлодки пригнулись, крича что-то и зажимая уши. Мы с Эмуном свои тоже прикрыли.

Тип с ледорубом с грохотом уронил свое оружие на пол пещеры и схватился за горло. Глаза у него были выпучены, рот распахнут в отчаянном крике, полностью поглощенном таинственным ветром.

К страдальцу в стремлении помочь бросился один из его товарищей, но единственного прикосновения оказалось достаточно, чтобы неведомая напасть одолела и его. Они оба упали на колени, царапая рот и шею, будто не могли дышать, лица их исказил ужас. Остальные побоялись их касаться и просто беспомощно смотрели, как умирают их спутники. Какое-то время они жутко корчились на каменном полу, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Потом тип, разбивший купол, в агонии покатился по полу и рухнул в бассейн, подняв яркие сине-зеленые брызги, а его товарищ просто затих.

Едва это случилось, как вой ветра стих. Звенящая тишина обрушилась на пещеру.

Жуткое зрелище, конечно, потрясло Антони, но, похоже, не удивило – он явно пытался предупредить своих похитителей.

Я наблюдала за всем этим немного отстраненно, но сердце у меня колотилось о ребра и явно чувствовался прилив адреналина. Теперь Антони противостояли только два похитителя – Адриан и еще один тип.

В прозрачном куполе зияла зазубренная дыра, достаточно большая, чтобы сунуть туда руку и достать камни, но ни Адриан, ни тот, второй, не пошевелились. Сцена напоминала постер к кинофильму: разбитое стекло на каменном полу, светящийся купол с камнями, за ним стоит Антони, справа и слева от него злодеи с налобными фонариками, а на краю бассейна с черной водой труп, прижавший коченеющие руки к горлу.

Спутник Адриана развернулся к Антони и заорал на него, указывая на мертвеца и купол, словно обвиняя его в случившемся. Потом схватил Антони за куртку и дернул на себя, чуть не уронив.

Не задумываясь, я вскочила на ноги, чтобы броситься на защиту Антони. Эмун успел ухватить меня за локоть и втянуть за сталагмит, но Антони заметил движение и на секунду встретился со мной взглядом. Потрясенный, он замер, кровь отлила от его лица. Но как только я исчезла, перевел дух и уставился на разорявшегося типа.

Тот, надо заметить, тоже уловил мое движение, но, видимо, только краем глаза, потому что закрутил головой ровно в тот момент, когда я, тяжело дыша, скрылась за сталагмитом.

– Подожди, – шепнул мне в ухо Эмун. – Они ничего ему не сделают.

Я хотела заорать на тритона-всезнайку, спросить, с чего это он взял, откуда он знает, сказать, что ему-то все равно, если с Антони что-то случится, но вместо этого снова выглянула.

Скандальный тип тащил моего возлюбленного за руку к проделанной в куполе дыре, указывая на цилиндр светящихся камней, требуя достать их немедленно.

Я напряглась и снова почувствовала, как Эмун меня удерживает от импульсивного поступка.

Антони, похоже, колебался – неудивительно, учитывая ужасную смерть двоих с подлодки, но высвободился. Потом посмотрел туда, где пряталась я, и медленно пошел вперед. Под подошвами его ботинок хрустело битое магическое стекло. Остановился, глядя сквозь дыру на сверкающие камни. Лицо его заливал синий свет.

Скандальный тип и Адриан полностью сосредоточились на своем подопытном кролике.

Антони, замерший, будто статуя, чуть скосил глаза и встретился со мной взглядом. Мне показалось, что он пытается что-то сообщить, умоляет меня что-то понять, но что именно?

Я сжала зубы, не зная, долго ли сумею сохранять неподвижность, пытаясь придумать, как быть, когда произойдет неизбежное. Скорее всего, люди с подлодки моему голосу неподвластны, потому что откуда бы им знать об этом месте, если они не атланты?

И тут рука Антони со скоростью гадюки, метнувшейся для смертельного укуса, нырнула сквозь отверстие в куполе. Схватив горсть аквамаринов, он отпрыгнул и помчался к ближнему черному бассейну, роняя на бегу камни.

Спутник Адриана заорал, а сам Адриан принялся судорожно копаться в кармане, наверное, искал оружие.

Антони нырнул головой вниз в бассейн. Вода сомкнулась над ним, и по черной ее поверхности побежали яркие сине-зеленые завитушки.

– Антони! – вырвалось у меня; я вылетела из укрытия, и на этот раз Эмуну было меня не удержать.

На то, чтобы домчаться до бассейна, у меня ушло несколько секунд. Не обращая внимания на порезы от битого стекла на босых ногах, игнорируя Адриана и его товарища, которые все равно были слишком потрясены, чтобы реагировать, я нырнула вслед за Антони. Вода полилась мне в уши, заглушая крик, внезапно прозвучавший в пещере. Я огляделась в темной воде, отчаянно стремясь найти любимого.

Бассейн был так глубок, что казался почти бездонным. Биолюминесцентные водоросли, жившие в нем, тянулись следом за Антони в направлении темного отверстия в стене, находившегося много ниже уровня воды.

Сердце у меня ныло от тревоги и колотилось так громко, что больше ничего я не слышала. Зачем Антони заплывать в подводную пещеру? Он же утонет через несколько минут!

Ноги мои слились в хвост, и я одним толчком влетела в пещеру.

Меня окружила тьма, но я слышала, как впереди кто-то плывет. Потом передо мной появилось тусклое свечение, и на его фоне я четко разглядела темный силуэт Антони. Несмотря на явно мешавшую ему одежду, он размеренно плыл, а там, где туннель становился узким, упирался руками в стену и толкал себя вперед. Проплыв через свечение, он снова скрылся во мраке.

Сколько еще он сможет задерживать дыхание?

– Антони! – позвала я, и мой звучный голос заполнил окружавшее нас пространство.

Антони оглянулся так ненадолго, что я не успела разглядеть выражение его лица, а потом снова повернулся вперед и поплыл дальше. Я отправилась за любимым, борясь с растущим страхом, что он скоро потеряет сознание. Подводные туннели, из которых не видать выхода, – самая опасная возможная ситуация для человека, а Антони по собственному выбору отправился сюда, лишь бы не оставаться со своими похитителями.

Пара ударов хвостом, и я почти коснулась ботинок Антони. Правильнее всего было бы притянуть его к себе и поделиться с ним кислородом, да туннель тут был слишком тесный. Бок о бок мы бы просто застряли.

Я начала толкать любимого вперед, и он облегчил мне задачу, прижав руки к телу и приняв обтекаемую форму. Впереди снова показалось свечение, и я отчаянно надеялась, что это отверстие, где мы сможем всплыть. Мы уже слишком долго находились под водой – человек точно захлебнется, если у него легкие не как у олимпийского пловца. А какие у Антони?

Свечение вдали стало ярче, и туннель вывел нас в пещеру. Над нами шла рябью поверхность воды, и я рванула туда, толкая Антони перед собой. Меня переполняли радость и изумление, что он до сих пор жив. Он выживет!

Антони всплыл первым, потом я, и вдруг мы оказались рядом. Над нами темнел невысокий потолок небольшой пещеры, усыпанный светлячками.

– Антони! – воскликнула я, хватая его за плечи. – Ты цел?

Он вытер глаза, открыл их и посмотрел на меня.

– Тарга, – он потянулся ко мне. – Как ты…

Я хотела стиснуть его в объятиях, но тут заметила нечто невозможное, неописуемое! Я замерла и присмотрелась. Любимый, продолжая держаться на плаву, приподнял подбородок, чтобы мне было лучше видно. В полумраке много не разглядишь, но это ни с чем было не спутать – на глазах у меня чуть ниже его ушей, над мокрым воротником, закрывались, затягиваясь безупречной кожей, настоящие жабры!

Меня охватила буря эмоций, и Антони прочел это по моему лицу.

Высунув одну руку из-под воды, он показал мне камень, блестевший синим светом.

– Я не знал, можно ли верить легенде, но когда увидел тебя, понял, что должно сработать.

Я уставилась на камень, потом протянула к нему руку. Получается, пережить плавание по туннелю Антони помогли не хорошие легкие, а магия аквамарина.

Любимый сжал камень в ладони, пряча от меня.

– Я не могу себе позволить его потерять. Камень мне понадобится, чтобы выбраться отсюда. Не будешь же ты за меня дышать – звучит приятно, но в тесном туннеле вряд ли из этого выйдет толк.

– Благодаря камню у человека прорезаются жабры?

Антони кивнул.

– С ума сойти, правда? – Но потом он перевел взгляд на мои собственные жабры, а потом на то, как в воде под нами колышется мое обнаженное тело и мой длинный серебристо-белый хвост. – Хотя ты, возможно, так не думаешь.

Я удивленно рассмеялась.

Он смахнул мои влажные волосы с шеи и перекинул их мне через плечо, потом поцеловал в губы своими холодными губами.

– Когда ты собиралась мне рассказать?

Я сделала глубокий вдох. Мне хотелось задать Антони миллион вопросов, предъявить миллион оправданий и высказать ему все, что накопилось у меня на сердце. Меня переполняли облегчение и потрясение, а еще я была ошарашена тем, что во взгляде Антони не чувствовалось никакого удивления. Единственная возможная причина – он и так уже знал.

Тут раздался глухой треск, далекий, но четко различимый. Мы переглянулись.

– Это выстрел, – напряженно сказал Антони.

– Эмун! – воскликнула я. – Мне надо обратно!

– Эмун? – Антони нахмурил брови. – Кто такой Эмун? С тобой кто-то еще?

– Потом объясню. Жди здесь, хорошо? Пожалуйста, никуда не уплывай, пока я не вернусь.

– Но…

Антони совсем не хотелось оставаться тут одному, и я не могла его винить, но, если бы с Эмуном что-то случилось, я никогда бы себе этого не простила. Я выдала наше укрытие, бросившись за Антони, а с последствиями оставила разбираться его.

– Обещай мне, – в отчаянии воскликнула я, вцепившись в плечи Антони.

– Обещаю, – сказал он с сомнением, потом добавил: – Подожду, насколько хватит терпения.

Большего я просить не могла, у меня не было на это времени. Я торопливо поцеловала любимого, нырнула и поплыла обратно по туннелям, стараясь не оцарапать кожу или чешую о смыкавшиеся вокруг меня каменные стены.

Глава 25

Я всплыла и не обнаружила в пещере ни единой живой души. Разбитый купол, россыпь аквамаринов на каменном полу – и никого. Сердце мое екнуло от ужаса, когда я заметила в странном свете светлячков лужу крови, густой, почти смолистой на вид. Она тянулась по скалам в направлении водоема с блестящей черной поверхностью и пятнала его бортик. Неужели это кровь Эмуна?

Хвост мой превратился в ноги, и я встала на дно бассейна, оглядываясь в поисках хоть кого-то живого. Позвать вслух я опасалась, не хотела привлекать к себе ненужное внимание.

Легкое движение. Я уловила его краем глаза и развернулась. В соседнем бассейне кто-то поднялся на ноги. Адриан. С волос его и одежды текла вода, он выглядел как персонаж кошмарного сновидения – взгляд сосредоточен, рука поднимается, направляя ствол пистолета в цель – в меня.

– Не стреляй! – Русалочий голос вырвался у меня из глотки, словно береговая сирена.

Он застыл, лицо у него обмякло, рука с пистолетом повисла. Я с облегчением выдохнула. Значит, не атлант.

– Стой неподвижно, – скомандовала я.

Выбравшись из воды, я подошла к кровавому пятну и изучила его, прошла по следам, заглянула в бассейн, но это ничем не помогло. Я опустилась в воду, нырнула, но, обыскав бассейн, никого там не нашла.

Я снова всплыла и посмотрела на Адриана, спокойно стоявшего с пустым лицом.

Взгляд мой привлек влажный блеск аквамаринов, в которых отражался свет. Я наклонилась и подняла один. Это меня чуть не погубило.

Меня охватила слабость, ноги начали подгибаться, и я упала на одно колено. От шока в глазах помутилось, голову и тело наполнила тупая жгучая боль.

Тут кто-то врезался в меня сзади, так что я полетела на пол, прямо на аквамарины, которые рассыпал Антони, и они впились в меня, словно кусачие насекомые. Я вскрикнула и задергалась. Тело мое не реагировало на отчаянные попытки подняться, русалочий голос не подчинялся моей воле.

Я лежала на спине, голова у меня кружилась, тело свело, и тут надо мной появилась смутно различимая фигура. Потолок пещеры плыл, и незнакомец плыл вместе с ним. Я гадала, не стошнит ли меня. Похоже, последний член подводной экспедиции решил меня прикончить. Он негромко сказал что-то на швейцарском диалекте немецкого, и в голосе его читалось изумление. Он пнул меня в бедро носком ботинка с достаточной силой, чтобы встряхнуть все мое тело. В пещере раздался стон боли – мой стон.

Незнакомец опустился на колени и потянулся за чем-то на полу, чего я не видела. Я услышала, как постукивают камни, которые он собирал, а потом любовно разложил их по моему беспомощному телу. Меня пронзило болью, мышцы скрутило, рот открылся, и я издала хриплый крик. Язык у меня словно налился свинцом. Я пыталась что-то сказать, упросить его убрать камни, но у меня не хватало сил даже на это.

В этот миг другая смутная фигура с глухим звуком ударила согнувшегося надо мной человека, и я услышала два резких выдоха. Потом оба исчезли из поля моего зрения, но слышались звуки борьбы, ударов кулаков по телу, судорожные вздохи. Я не могла поднять или даже повернуть голову, но сознание мое кричало: Эмун!

Прогремели два выстрела, потом снова послышались звуки борьбы и громкий плеск воды. И ничего. Тишина. Меня накрыло паникой; я лежала, терзаясь от боли, чувствуя свою уязвимость, и молилась, чтобы с Эмуном все было в порядке. Я чувствовала себя беспомощной и слабой, как младенец. Несколькими кошмарными мгновениями позже – мне они показались часами – надо мной появилось лицо. Бледное угловатое лицо Эмуна, которое плавало надо мной, словно в тошнотворном круговороте.

– Тарга! Что с тобой? – Голос его прозвучал тысячекратным эхо, пронзая мои уши и мозг, словно холодная, как лед, игла.

Я попыталась сказать ему, что камни делают мне больно, но не могла говорить – еле выдавила из себя сдавленный стон. Когда я вдохнула, грудь мою пронзило десятками крошечных ножей, язык онемел. Я зажмурила глаза, чтобы не видеть ходившего кругом потолка, но мое сознание было уверено, что мое тело до сих пор вращается. Желудок свело. Ядовитые насекомые проникли внутрь меня и пробирались к моему сердцу. Только теперь я поняла, что такое агония, и я мечтала умереть, лишь бы это закончилось. Я снова открыла глаза, умоляя о помощи.

Эмун понял. Он провел рукой по моему телу, смахнув кучку камней. Я услышала, как он хрипло охнул, и поняла, что ему тоже больно. Откатив меня с камней, на которых я лежала, Эмун убедился, что ни один из них не прилип к моей коже. Пещера перестала ходить ходуном у меня перед глазами, дышать стало легче. Руки и ноги начало пощипывать. Язык все еще казался свинцовым.

– Тебе нужна соль, – услышала я его слова.

Крякнув от боли, Эмун поднял меня, донес до ближайшего бассейна и спустил в воду.

Соленая вода коснулась всех мест, где меня ужалили камни, и боль стала уходить. Ноги мои соединились в хвост, но медленно и вяло. Несколько минут я просто дрейфовала в бассейне, позволяя соленой воде пропитать мои жабры и исцелить мое ослабевшее и измученное тело. Горло и язык у меня пощипывало, жабры жадно втягивали соленую воду, и с каждым вздохом мне становилось легче. Я издала долгий печальный русалочий звук и испытала такое облегчение от возвращения голоса, что чуть не расплакалась.

Когда я почувствовала себя более-менее нормально, то снова всплыла. Встала человеческими ступнями на дно бассейна. Ноги у меня дрожали так, будто я переборщила с тренировками по бегу на короткие дистанции. Я положила трясущуюся руку на край бассейна и стиснула его пальцами. Эмун скользнул в воду и встал рядом, с тревогой глядя на меня.

– Так лучше?

Я кивнула.

– Спасибо. – Голос у меня был сухой и хриплый. Я не могла оторвать взгляда от чудесных аквамаринов внутри колонны. Теперь они казались мне зловещими и безобразными. – Они меня убивали. – Я перевела взгляд на Эмуна.

– Магия и правда действует, но не так, как мы ожидали.

– Я думала, камни должны помогать русалкам.

– Но ты же не просто русалка, – тихо сказал Эмун, – правда?

Я не ответила, но он был прав. Я не просто русалка, я элементаль. Редкое и могучее существо. И, получается, настолько особенное, что спасительные для сирен камни для меня смертельно опасны? Я подняла дрожащую руку и прикрыла глаза. Похоже, я не настолько неуязвима, как когда-то думала.

Адриан стоял там, где я его оставила, в бассейне, с вытянутой вдоль тела рукой с пистолетом. Эмун глянул в его сторону.

– Он меня смущает. – Эмун вылез из воды и вынул пистолет из вялой руки Адриана. Повернулся ко мне.

– Где Антони?

– Там. – Я показала на подводный туннель. – Мне надо его забрать. Я велела ему меня подождать.

– Я сам сплаваю, отдыхай.

Я покачала головой.

– Нет, я обещала вернуться.

Эмун кивнул.

– Тогда я тебя подожду.

Только когда он полностью развернулся ко мне, я заметила, что справа прямо под ребрами у него течет из пулевой раны кровь.

– Тебя ранили! – Я поманила его к себе. – Дай помогу.

Он накрыл рану ладонью.

– Ничего важного пуля не задела. Не в первый раз. Чертовски больно, но пройдет.

Я нетерпеливо позвала его еще раз. Меня раздражало, что пришлось настаивать.

– Иди сюда.

Он опустился в воду рядом со мной, и мы вместе нырнули. Призвав целительную силу соленой воды, я взяла энергию у океана и положила руку на рану Эмуна. Пуля прошла насквозь, оставив отверстие, похожее на то, что было у мамы, когда в нее выстрелили из ружья для подводной охоты. Рана медленно, очень медленно перестала кровоточить, мышцы и кожа затянулись и соединились. Эмун моргнул, покосился на исцеленное место, а потом снова взглянув мне в лицо, легонько коснулся моей щеки в знак благодарности.

Я оставила Эмуна приходить в себя и нырнула в знакомый узкий туннель. Вскоре вдали, заслоняя первое по свечу свечение, я увидела темную фигуру, которая плыла ко мне, и поняла, что Антони устал ждать.

Я остановилась, упершись руками в стены туннеля, и развернулась.

– Быстро вы, – заметил Эмун, когда мы всплыли и вылезли из бассейна.

Антони обвил меня руками, а я обняла его в ответ. Увидев Адриана, он напрягся, но Эмун объяснил, что похититель под моим контролем.

– Ждать было просто невыносимо, а когда я услышал, что тут снова стреляют, не выдержал и приплыл, – прошептал любимый мне в ухо.

Я просто кивнула, прильнув к его плечу. Я все еще испытывала слабость и слишком устала, чтобы тратить силы на ненужные слова.

Отпустив меня, Антони повернулся к Эмуну.

– Я так понимаю, вы Эмун?

– Приятно познакомиться. – Эмун протянул руку Антони, и они обменялись рукопожатиями – здесь, в этом подводном мире, где рядом неподвижно стоял человек с пустым лицом.

Антони снял мокрую рубашку – куртка с шапкой покоились где-то на дне пещеры – и накинул ее мне на плечи. Я слабо улыбнулась – сил смеяться у меня, к сожалению, не было.

– Меня такие вещи не смущают.

– Я вижу, – отозвался Антони, – но они смущают меня.

Эмун усмехнулся и посмотрел вниз. Он тоже был голый и мокрый.

– Уж извините, но, если у вас не припрятаны где-то запасные шорты, я ничем помочь не смогу.

– А откуда все-таки вы друг друга знаете? – спросил Антони, обводя нас взглядом. – Вы… одинаковые?

– Более или менее, хотя у Тарги есть способности, которых мне точно не досталось. – Эмун поднял камень. – И эти штуки на меня так не действуют.

– В смысле? – Антони посмотрел на меня. – А как они на тебя действуют?

– Они ее чуть не убили, – ответил за меня Эмун.

– Что? – Антони невольно крепче прижал меня к себе.

Я перевела взгляд туда, где терпеливо и почти величественно ждал Адриан.

– А давайте его расспросим, – предложила я.

* * *

– Мы зададим тебе несколько вопросов, а ты будешь отвечать только правду, – сказала я, и мой русалочий голос наполнил пещеру.

– Я буду отвечать только правду, – монотонно повторил Адриан.

– Зачем вам эти камни?

– Продать тому, кто больше предложит.

– Какая от камней польза?

– Можно дышать под водой, если держишь камень в руке.

– У вас уже есть покупатели? – спросил Эмун у меня из-за спины.

– У нас есть заинтересованные стороны. Мы устроим закрытый аукцион.

– Кому вы их предлагаете?

– Всем крупным армиям мира.

– Подводные армии, – пробормотал Антони, обхватив себя руками. – Невероятно.

– На кого вы работаете?

– На группу «Винтерхюр».

Я посмотрела на своих спутников вопросительно. Антони пожал плечами, давая понять, что никогда о них не слышал, но Эмун сказал:

– Это экспертно-аналитическая группа из Швейцарии.

– Из Швейцарии? – Тут мне кое-что пришло в голову. – Антони, помнишь Герленда Чемберлена?

– Человека, которого мы встретили на выставке артефактов?

Я кивнула.

– Он швейцарец. И ужасно заинтересовался украшениями. Вернее, подвеской. Они с Адрианом наверняка сотрудничали.

Антони кивнул.

– Спроси его.

– Кто такой Герленд Чемберлен? – спросила я.

– Группа «Винтерхюр».

– Он атлант? – спросил Эмун.

Адриан равнодушно подтвердил:

– Атлант.

Мы с Антони переглянулись. Он только покачал головой от изумления.

– Откуда вы узнали про камни? – спросила я Адриана.

Адриан начал рассказывать таким же монотонным голосом, не проявляя эмоций ни на лице, ни в интонациях.

– Один археолог, искавший Атлантиду, раскопал руины с фресками, на которых рассказывалась ее история, с подписями на неизвестном, плохо поддающемся расшифровке языке. Это была история про морского бога – он сделал колонну из аквамарина для своей возлюбленной, которую проклял древний враг. Аквамарин снимал с нее проклятие, пока она держала осколок камня в руке или носила на себе. Гораздо позже выяснилось, что тот же аквамарин позволяет людям жить под водой столько, сколько они хотят.

– Но проклятие соленой воды он снимает? – настойчиво поинтересовался Эмун. – Он не вредит русалкам?

– Считается, что он освобождает русалок, – повторил Адриан. – Так написано на руинах.

Мы с Эмуном переглянулись.

– Тогда почему он повредил этой русалке? – спросил Эмун.

– Я не знаю.

Очень хотелось придушить Адриана за то, что от него так мало толка. Мы, конечно, предположили, что аквамарины опасны для меня, потому что я не обычная русалка. Но ведь это только догадки.

– Можно я вмешаюсь в эту увлекательную беседу? – поинтересовался Антони. Обернувшись к нему, я с тревогой заметила, что у него посинели губы.

– Антони, ты же замерз!

Он кивнул. Зубы у него стучали, он весь сжался и обхватил себя руками.

– Если мы не выберемся отсюда поскорее, от меня будет куда больше хлопот, чем сейчас. – Он кивнул на Адриана. – И от него тоже.

У Адриана тоже начали синеть губы. Он не пытался двигаться, чтобы согреться, но кожа у него побледнела и покрылась мурашками, он начал дрожать.

– До тепла далеко, – вздохнул Эмун.

– В подлодке есть еще теплая одежда. Если мы туда доберемся как можно скорее, наверное, не околеем.

– И его тоже возьмем?

– Ну не оставлять же его здесь, – сказала я, потом перевела взгляд на Адриана. – Ты знаешь дорогу обратно?

– Да.

– Веди нас, и давай быстрее.

Адриан повернулся и энергично – откуда только силы взялись – зашагал к выходу из пещеры.

– Погодите, а как насчет камней? – напряженно спросил Антони.

Мы посмотрели на кучу аквамаринов.

– Адриан, а про это место кто-нибудь еще знает?

– Не знаю, – ответил он.

– Не стоит тут их оставлять, – сказал Эмун. – Они слишком ценные и слишком мощные. – Он наклонился, взял рюкзак, вытряхнул его содержимое, и они с Антони начали наполнять его камнями. Когда все аквамарины, а заодно и планшет оказались в рюкзаке, Эмун надел его и кивнул мне.

– Вперед, – скомандовала я Адриану.

К тому времени, как мы пришли к подлодке, Адриана и Антони колотила неудержимая дрожь, зубы у них так стучали, что едва получалось разобрать, что они говорят. Адриан открыл люк и достал сухую одежду для себя и для Антони. Они быстро сняли мокрое и переоделись.

– А как насчет трупов? – прошептала я Эмуну, когда мы поднялись на борт и приличия ради замотались в одеяла. – Просто так там их и оставим?

– Важнее всего вытащить Антони из опасной ситуации, – тихо возразил он, глядя на Адриана, сидевшего за пультом управления. Антони устроился на одном из пассажирских сидений. Он был пристегнут и укутан в спасательное одеяло. – Про трупы потом поговорим, если тебе это правда важно. Если хочешь, могу вернуться и вытащить их наружу.

Я постаралась одним взглядом выразить всю свою благодарность, а потом пошла к Антони. Как бы мне сейчас пригодилась способность Сэксони излучать тепло всем телом! У Антони под глазами появились темные круги, веки его опускались.

– Я так устал, – еле выговорил он.

– Пожалуйста, не теряй сознание, милый, – сказала я, целуя его в щеку. – Подожди, пока согреешься.

Антони медленно и с трудом кивнул.

Эмун, похоже, понял, что Адриан тоже отключается. Наш рулевой уже начал сползать вниз по спинке пилотского кресла. Эмун устроился рядом и ткнул его в плечо.

– Эй, Адриан, давай бодрее! Больше никто не умеет управлять этим корытом.

Я улыбнулась.

– Смотри-ка, даже Эмун не все умеет. Самолетом можешь, а подлодкой нет?

Он ухмыльнулся, глянув на меня через плечо.

– Ну, этой моделью нет. – Он презрительно щелкнул пальцами в сторону панели управления. – Слишком много электроники. Подлодки нынче пошли не те.

Адриан выпрямился, но Эмун все равно всю дорогу продолжал тыкать и теребить его.

Через несколько часов мы вновь оказались неподалеку от аэропорта Понта-Делгада. Солнце светило вовсю, но, к счастью, на краю летного поля не было ни самолета похитителей Антони, ни охраны аэропорта.

Я стерла из памяти Адриана воспоминания о произошедших событиях и велела ему найти отель, принять горячую ванну, поесть горячего и поспать. Прихватив по совету Антони из подлодки какое-то маленькое черное устройство и планшет, мы с Эмуном переправили на берег Антони, выбрались из воды сами, отыскали и надели спрятанную в камнях одежду.

Бедный Иван едва не распрощался с рассудком от тревоги за нас – сгинули почти на сутки и вестей не подавали. Но два часа спустя, предварительно уведомив аэропорт Гданьска, он поднял нас в воздух.

Перед тем как потерять сознание, я успела подумать – скорей бы оказаться наедине с Антони и все обсудить!

Глава 26

Я проснулась в собственной постели рядом с любимым и сразу увидела странное черное устройство и планшет, которые Антони оставил на прикроватном столике. Я потянулась к планшету, попыталась включить его и выяснила, что полностью разрядился аккумулятор. Вылезла из постели и отнесла планшет туда, где был подключен к розетке мой зарядник – слава богу, они оказались от одного производителя.

– А то, что ты теряешь сознание в самолете, как-то связано с твоей сущностью? – спросил Антони у меня за спиной.

Я резко выпрямилась.

– Ты проснулся!

Он кивнул и поманил меня обратно в постель. Я поставила планшет заряжаться и залезла под одеяло, пристроившись ему в объятия, но потом вдруг снова села.

– А Лидию ты видел? Она же страшно нервничает!

– Видел. Вчера, когда мы приехали, и отправил ее домой. Сказал, что потом с ней поговорю. – Он снова притянул меня к себе. – Вчера мне ужасно хотелось поговорить с тобой, но ты выглядела совершенно измученной. Практически больной, я бы сказал. – Он поцеловал меня в лоб. – Я пришел в себя, а ты, наоборот, стала совсем плоха.

– Да, сирены и полеты не сочетаются. Наверное, дело в том, что мы слишком сильно отрываемся от океана. – Я описала свои ощущения в летящем самолете и то, как они усиливались с каждой тысячей метров высоты, отделявшей меня от суши и моря. – Я тоже хотела с тобой вчера поговорить.

Он смотрел на меня, будто впитывая каждую черту моего лица.

– Нам обоим есть что объяснить друг другу.

– Можно я начну?

– Давай.

Я перевернулась и подперла голову рукой, а другую руку положила на подушку, которую пристроила у живота.

– Ты не представляешь, как я хотела тебе рассказать, показать, кто я. И как часто ругала себя за то, что скрываю правду от человека, которого люблю. Но я просто не могла, потому что…

Он ждал, не сводя с меня глаз.

– …потому что мама с детства намертво мне вбила в голову, как важно скрывать, кто она, ото всех, даже от моего отца.

– Твой отец не был… из русалочьего народа? Как Эмун?

– Нет, он был обычный человек.

Антони слегка нахмурился.

– Думаю, я представляю, что бы он почувствовал, если бы узнал. Прости, что говорю это тебе, но ей следовало ему рассказать.

– Может, и следовало, – согласилась я. Я восхищалась матерью, но идеальной она не была, и ошибки ей допускать случалось. – Мама очень сильно его любила, а он любил ее. Их любовь была невероятно сильной, потому-то я и могу делать всякие странные штуки. Контролировать воду, замораживать ее или нагревать… – Я не стала упоминать, что способна остановить цунами или создать в океане огромный водоворот. Зачем хвастаться? Ну или пугать.

– Это магия. – Он перевернулся на спину и посмотрел в потолок, потирая виски пальцами. – Магия существует.

– Кое-какая существует, да. – Мне хотелось рассказать, на что способны мои подруги, но торопиться не стоило. Антони, бедолаге, и так многое пришлось переосмыслить. – Ты не так потрясен, как я ожидала.

Он снова повернулся ко мне.

– Это потому, что я, скорее всего, уже встречался с одной из вас. Я просто только недавно это осознал.

Это не могло меня не заинтересовать.

– Правда?

Он кивнул.

– На первом курсе я семестр проучился в Варшаве – что-то вроде стажировки. И там я познакомился с девушкой по имени Луси. – Он повел плечом и поправился: – Женщиной, не девушкой. Она выглядела молодо, и у нее был бурный темперамент, но по ней чувствовалось, что она зрелый человек. У нее были длинные светлые волосы, а глаза темные, и они меняли цвет в зависимости от ее настроения.

Я не стала обращать внимания на уколы ревности, которые ощутила, когда Антони принялся рассказывать о женщине из своего прошлого. По тому, как он о ней говорил, я догадывалась, что они были не просто друзьями.

– В Новый год мы пошли на вечеринку с ребятами из университета. Начался скандал. Луси, как человек темпераментный, стала с кем-то ругаться, ну и я ее утащил прежде, чем ситуация могла осложниться. В итоге мы пошли к ней и немного выпили вдвоем в честь Нового года. – Антони откашлялся. Ему явно неудобно было говорить об этой части своего прошлого.

– Ничего, – сказала я, – продолжай.

– Когда она сняла платье, я увидел у нее необычную татуировку. Вот здесь, – он указал на свое бедро. – Я ее спросил, что это значит, и она начала рассказывать безумную историю. Занятную и абсолютно фантастическую. В этом-то и было обаяние Луси – она редко отвечала прямо, ей нравилось интриговать окружающих. Вот и в тот раз я услышал, что она не женщина, а русалка, которой много-много лет назад, в Средние века, вздумалось подняться по Висле к Варшаве, где ее изловили какие-то торговцы. А потом местные рыбаки, которым не нравилось, что такое прекрасное создание держат в неволе, освободили. И она, Луси, испытала такой прилив благодарности, что пообещала им стать защитницей Варшавы.

Я слушала рассказ, ни капли не сомневаясь, что, хотя Луси той ночью излагала свою историю Антони как бы в шутку, на самом деле в этой шутке содержалось очень много правды.

– А татуировку, набор символов из давно забытого языка, она сделала себе еще до того случая; означает она «что угодно ради тебя». Это, по ее словам, напоминание о великой любви тритона к сирене – настолько сильной, что это чувство принесло свободу всем сиренам.

– И на подвеске были те же символы, да?

Антони кивнул.

– Вот именно. Я просто обалдел, когда увидел эти знаки на вещице в музее, потому как всегда думал, что история Луси – стопроцентный вымысел. В Варшаве, кстати, полно изображений русалки с мечом, защитницы города, но я-то решил, что Луси просто ловко пересказала известную всем легенду, заставила ее звучать очень живо и реально. Я думал, ее вдохновили статуи и гербы с той русалкой, а получается, все совсем наоборот. Поверить не могу.

– И давно ты с ней общался в последний раз?

– Еще в университете. Какое-то время мы поддерживали контакт, но потом стали общаться все реже и реже, а в итоге и вовсе потерялись. Не знаю, в Варшаве она или где. Стабильность, обыденность – это не про нее, она с самого начала этого не скрывала. Предупреждала, что разобьет мне сердце, если я с ней слишком сближусь.

– И как, разбила?

Антони усмехнулся краешком губ, на щеке у него появилась ямочка.

– Чуть-чуть. Но у нас бы точно ничего не вышло. Такую переменчивую натуру еще поискать! Меня это иногда даже пугало, и что мешало установлению хоть какой-то доверительности, так это ее манера избегать прямых ответов… Хотя в прозорливости ей было не отказать. Вот тогда, на Новый год, она заметила, что меня заинтересовал древний язык. Я пытался найти о нем информацию, но нигде ничего не обнаружил. И Луси стала меня понемножку ему учить. Совсем чуть-чуть, конечно, – мне некогда было полноценно изучать новый язык, когда целыми днями лекции с семинарами, – но достаточно, чтобы понять его основные принципы.

– А, так вот почему Адриан и его подельники тебя похитили. Они хотели, чтобы ты перевел им надписи.

– Именно. А то, что они нашли, Тарга… – Он покачал головой. – Если это станет достоянием общественности, археология и история изменятся кардинально. Особенно теперь, когда я знаю, что ты настоящая русалка. Руины, по которым мы бродили, – материальное свидетельство существования древней подводной цивилизации. У них там было что-то вроде монархии.

– А что тебе эти расхитители сокровищ про нее рассказывали?

Антони скривился.

– Почти ничего. Им не было нужды просвещать меня, если они и владели какими-то сведениями. Наоборот, они хотели максимально использовать те немногие знания, которыми я уже располагал.

– Как думаешь, то место, где мы бродили, – это Атлантида?

– Не уверен. Вроде бы это вполне возможно, но ничего такого в надписях не упоминается. Есть одно название, только это вовсе не Атлантида.

– А какое? – Я затаила дыхание, сжав в пальцах простыню.

– Океанос.

Я моргнула.

– Никогда такого названия не слышала.

– Я тоже.

– Но Герленд же атлант, – озадаченно произнесла я, морща нос.

Антони пожал плечами.

– Не могу этого объяснить, любимая. Не могу даже сказать, что такое Океанос, место или человек. Они мне показывали фотографии каких-то частично разрушенных мозаик, но это такие своеобразные иллюстрации к легенде, даже доисторический комикс про бога океана, который создал для своей возлюбленной волшебный аквамарин. Их только это интересовало, а не смысл или место.

– Всего один аквамарин?

Антони пододвинул подушки к изголовью и сел прямо, опираясь спиной на стену.

– Да, изначально именно так. Откуда взялся миллион мелких камешков, бог весть. Древние мозаики повествовали о шестигранной колонне толщиной с мужскую ногу.

– А как ее нарезали на мелкие камешки?

Антони покачал головой.

– Говорю же, не знаю. В текстах на остатках мозаик, которые они мне показывали, больше говорилось про воздействие аквамарина на сирен и людей. С русалок камень снимал древнее проклятие, которое наложил на них какой-то разгневанный морской бог. Кстати, действие проклятия тоже там описывалось, только как-то странно. Речь шла об убывающем эффекте.

– Убывающем?

– Да, как луна.

Интересно, а это-то что значит? Учитывая циклы, управлявшие жизнью сирен, возможно, если сирена находилась в цикле суши, оно запирало ее на земле, а если в цикле соленой воды – то в море.

– А что-нибудь еще там говорилось про воздействие аквамарина на русалок?

– Наверняка, но этим расхитителям гробниц не терпелось приступить к делу, поэтому времени изучить эти фотографии мне не дали. Им хотелось, чтобы я побыстрее расшифровал, как достать камни из-под купола и как они воздействуют на людей.

– Позволяют им дышать под водой?

– Именно. Эта группа, «Винтерхюр», – тайная ассоциация богатейших людей мира. Это Эмун мне рассказал в самолете. Они стремятся приобрести могучие древние артефакты и тайно использовать их по своему усмотрению, не оповещая мировую общественность, что они существуют.

– Группа или артефакты?

– И то и другое. – Антони задумчиво кивнул. – Знаешь, что еще удивительно? У Луси такой был.

– Камень?

– Да. Я его хорошо помню, потому что она никогда не ходила без кольца с аквамарином. У нее на всех пальцах были кольца, она меняла их каждый день – фишка такая. Но одно носила всегда. Не то чтобы самое красивое или какое-то особенное, скорее маленькое и незаметное, просто аквамарин в серебряной оправе в виде когтя. Но теперь я понимаю, какую ценность оно, скорее всего, для нее представляло.

Я перекатилась на спину и села рядом с ним, прислонившись к подушке.

– Вот бы раньше обо всем этом узнать, – проворчала я.

– Для твоей мамы?

– Ты, наверное, уже догадался, что она не работает на «Синие жилеты».

Антони кивнул.

– Знаешь, я никогда в это не верил.

Я невесело усмехнулась.

– Тебя не так-то легко провести.

– Ну, Луси меня годами дурачила. А все это сложилось, когда я увидел подвеску с теми знаками на выставке. Вернее, сначала я не мог вспомнить, где видел их прежде, но меня настолько это бесило, что я никак не мог выкинуть и подвеску, и знаки из головы.

– А когда вспомнил?

– А когда эти типы сунули мне под нос планшет и потребовали, чтобы я им сказал, что это все значит. Я-то до того предполагал, что, может, кольцо Луси и подвеску сделали одни и те же ювелиры, какая-нибудь старая фирма вроде Новаков, которые работают уже много поколений. Но все оказалось намного серьезнее. Кстати, знаешь, что я еще понял? – Он взял меня за руку и сплел свои пальцы с моими.

– Что?

– Я и правда утонул в тот день на Балтике, когда мы ходили на лазере, а ты меня спасла благодаря тому, кто ты есть.

Я сглотнула, чувствуя комок в горле.

– Я рада, что ты наконец знаешь правду. И что ты не отверг меня из-за этого.

– Как тебе только в голову пришло, что я бы тебя отверг? Я тебя люблю, Тарга. Мне неважно, кто ты и откуда.

– Зов сирен действует на человека подавляюще, может заставить исполнить что-нибудь такое, за что он в здравом уме и твердой памяти и браться бы не стал.

– Тебе кажется, я не в своем уме?

Я медленно покачала головой.

– Извини, Антони. Мне очень жаль, что я не призналась тебе сразу.

– Мне тоже жаль, но теперь мы все прояснили. И я не знаю, как бы я отреагировал, если бы не воспоминания о Луси.

– Но с тобой все в порядке?

В ответ он сжал мою руку и улыбнулся в ответ.

– А откуда они узнали про подводные пещеры? – спросила я. – Как выстроили маршрут?

На лице Антони отразилось что-то вроде уважения.

– Их привела подвеска. Затем она им и понадобилась. Если верить обрывкам легенд на мозаиках, поскольку все эти камни изначально представляли собой единое целое, они магическим образом связаны между собой. – Он показал на черное устройство на прикроватном столике. – Дай мне эту штуку, и я тебе покажу.

Я взяла устройство и вложила его в руку Антони.

– На самом деле это что-то вроде камеры. Камень извлекли из оправы и положили вот сюда. – Антони поднял маленькую панель и показал мне кармашек. – Камера внутри непрерывно его фотографировала с помощью кирлиановской фотографии. Ты про такое слышала когда-нибудь?

Я покачала головой.

– И что это?

– По сути, кирлиановская фотография улавливает энергию вещи и делает ее видимой. Под такую камеру можно поместить что угодно – яблоко, ботинок или, как в данном случае, драгоценный камень, и энергия его будет видна в виде волн света. Каждый раз, когда они делали фото камня, его энергия показывала в определенном направлении. – Антони нажал на прозрачную кнопку сбоку устройства. – Свет выходил вот тут, и им нужно было просто двигаться в том направлении.

– То есть раньше они в этих пещерах не были?

– Ну, они не вели со мной светские беседы на эту тему, но думаю, что нет, не были.

Я откинулась на подушки и задумалась. Разумеется, мысли мои вернулись к матери. Я могла ее позвать, и у меня была вещица, вроде как снимающая проклятие сирены. Но я слишком мало знала о ее действии. Что камень сделает с сиреной, проходящей цикл соленой воды? Немедленно освободит? Или заставит уйти глубже? Аквамарин показал, что на разных существ он влияет по-разному, и из-за того, как он подействовал на меня, я ему не доверяла.

– Тарга, – негромко сказал Антони, заставив меня вернуться в настоящее. Я посмотрела ему в глаза и увидела беспокойство. – Кто такой Эмун?

– Ой, а он тебе не рассказал в самолете? – Этот вопрос меня удивил, хотя был вполне логичен. – Вы ведь всю дорогу домой разговаривали.

– Он, похоже, не очень хотел обсуждать со мной этот вопрос. Я пытался кое-что выяснить – аккуратно, не впрямую, – но он почти на все твердил, что надо подождать, пока ты не придешь в себя. Про группу «Винтерхюр» только немного рассказал, а больше ничего не стал, пока ты не будешь в сознании.

Я испытала прилив уважения к Эмуну. Он вовсе не обязан был так поступать. Ничто не мешало ему раскрыть мои (а может, и частично свои) тайны, пока я не в себе, но он не стал этого делать.

– Готовься опять удивиться, – сказала я. – Он Новак. Один из близнецов Сибеллен.

Антони выглядел ровно настолько пораженным, насколько я и ожидала.

– Новак?

Я кивнула.

– Настоящий наследник состояния Новаков.

Он открыл рот, потом снова закрыл.

– Но тогда ему…

– Полтора столетия? Да. Я до сих пор этому изумляюсь. Мама всегда говорила, что русалочий ген передается только от матери к дочери, что русалов не существует. Она ошибалась, но, возможно, не очень сильно. Эмун говорит, он никогда не встречал других тритонов – так называют подобных ему, – и это очень странно.

– Сто пятьдесят лет… – ошеломленно пробормотал Антони.

– Они долго живут.

Антони помрачнел.

– Они? Ты хочешь сказать «мы»… «Мы» живем долго. Вы с Эмуном, и Майра тоже?

– Если что-то нас не убьет, то да, наверное. – Мне больно было смотреть в любимое лицо, пока Антони обдумывал мой ответ. Мысль о нашем долголетии его не порадовала. Но я и сама старалась об этом не думать.

– Тарга, – мягко начал он, опустив взгляд. – Я пойму, если ты… захочешь быть с кем-то из своих. Несмотря на то, во что верил Мартиниуш, ты настаиваешь, что ты не из Новаков. Тебе вполне подошли бы отношения с Эмуном – так он бы получил свое наследство, а ты бы осталась тут, и не пришлось бы отвечать на слишком много вопросов.

– Нет, Антони, ты не о том думаешь. Я здесь исключительно из-за тебя.

– Не из-за Мартиниуша?

– Ты помнишь, как неохотно мы с мамой приняли наследство Мартиниуша? Мы просто не понимали, как обойти его завещание, и не хотели, чтобы все досталось государству. Но раз появился Эмун, я знаю, как быть с этим наследством.

– Юридически это будет довольно сложно, Тарга. Придется выдержать бой. Гораздо легче все устроить, если вы… поженитесь.

– Не говори глупостей. Я люблю тебя, Антони. Эмун меня в этом отношении не интересует. А с помощью русалочьего голоса, как ты теперь знаешь, многого можно добиться.

У Антони на лице все еще читалось сомнение. Я наклонилась к нему и поцеловала в губы; мне отчаянно хотелось, чтобы все сомнения ушли.

Он начал целовать меня в ответ, сначала неуверенно, но я настаивала, и он положил руки мне на талию, прильнул ко мне, а я к нему. В тот момент мне хотелось только одного – заставить его поверить, что мне нужен он.

Только и исключительно он.

Глава 27

Эмун ждал нас на верхней лестничной площадке главной лестницы. Он сидел на одной из кушеток – спина прямая, руки на коленях, чуть наклонился вперед, будто собирался вскочить и броситься бежать.

– Доброе утро! – Он улыбнулся нам живо и с надеждой.

– Ну и бодрый у вас вид, – отозвался Антони. – Мне для такого нужно пару чашек кофе выпить.

– У меня прилив энергии благодаря этой штуке. – Он поднял руку, и мы увидели, что он держит большим и указательным пальцем один из аквамаринов.

– А остальные мы куда дели? – спросила я, с сомнением косясь на камень.

– Я их убрал в сейф внизу, – ответил Антони.

– А планшет и камера где? – Эмун посмотрел на Антони.

– У меня в комнате, – сказала я. – Планшет заряжается. Жду не дождусь, когда смогу взглянуть на материалы, которые в него закачали эти искатели подводных сокровищ.

– Это не так-то просто, – вставил Антони, прислонившись к стене. – Там пароль. Придется отнести его крутому спецу, который сумеет его взломать. Еще и спеца поискать…

Эмун кивнул, но планшет его, похоже, не особенно интересовал.

– Я ждал, пока вы встанете, чтобы поблагодарить и попрощаться. Не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы найти мать, но на этот раз я просто не могу сдаться. И неважно, сколько сил у меня уйдет. Вы не представляете, какие кошмарные видения посещают меня с момента нашего возвращения. Может, она в беде. Может, ее полностью захватило проклятие. Может, она теперь просто животное.

Эмун говорил и говорил, не останавливаясь, чтобы сделать вдох. Удивительно, каким эмоциональным он стал. С того момента, как мы познакомились, и до вчерашнего дня Эмун всегда был спокойным, сдержанным, перед лицом опасности держался несокрушимо. Но мысли о том, что матери промыло мозги проклятие соленой воды, переполняли его тревогой. Тут я прекрасно его понимала.

Мы с Антони переглянулись. Я села рядом с Эмуном на кушетку и сказала:

– Знаете, похоже, я в силах помочь вам с поиском. Так выйдет быстрее.

Он повернулся ко мне, и его синие глаза потемнели.

– Как это?

Антони присел на подлокотник кресла, скрестил руки на груди и с интересом прислушался. Он тоже не знал про мое недавнее открытие.

– Думаю, я смогу позвать вашу мать. Тогда не будет нужды рыскать по морям и океанам.

– Не понимаю. Это вообще возможно?

– Наверное, это один из талантов, которыми наделены элементали. Я случайно это обнаружила однажды ночью, когда скучала по маме. Я позвала ее, – через моря и океаны, – и она меня услышала. Мало того, я убедилась, что с ней все в порядке. Она развернулась и двинулась в сторону дома. Я не сомневаюсь, что, если бы не разорвала контакт с ней, она бы приплыла сюда.

У Эмуна остановился взгляд, нижняя губа его задрожала. Он глянул на меня, прикрыл рот ладонью, потом отдернул ее и сделал глубокий вдох.

– Прости. – Он посмотрел на свою руку, наблюдая за тем, как дрожат пальцы. – Я готовился к тому, что придется много лет искать ее по всему океану. Думал, у меня будет много времени, чтобы подготовиться к новой встрече. Я ее не видел с…

– Ночи кораблекрушения, – закончил за него Антони.

Эмун глянул на него и кивнул. На лице его читались тревога и уязвимость.

– Да, с кораблекрушения. – Он снова посмотрел на меня. – Ты уверена, что получится?

– Я это не пробовала ни с кем, кроме собственной матери, так что нет, я не до конца уверена. Может, у меня получилось из-за нашей родственной связи, а может, мне нужно только знать имя сирены, чтобы ее позвать. Я предлагаю попробовать и проверить – если вы согласны.

Эмун выдохнул и медленно кивнул.

– Разве мыслимо от такого отказаться.

– Только надо помнить одну вещь, – сказал Антони, жестом заставляя нас помедлить. – То, о чем сообщалось на мозаиках.

– Про то, как именно камни действуют на сирену?

Он кивнул.

– Я не великий специалист, но, судя по всему, драгоценные камни заставляют сирену двигаться в том направлении, в котором она уже движется.

Эмун задумался.

– Интересная формулировка. Как луна? Возрастает или убывает?

Антонио кивнул.

– Да, там, в текстах, луну использовали как метафору.

– То есть если у нее цикл соленой воды, аквамарин погонит ее в глубину?

Антони пожал плечами.

– Я тут не больше эксперт, чем вы. Даже наверняка меньше.

Я сжала руку Эмуна.

– Мы ничем не рискуем. Давайте я позову вашу мать и сразу постараюсь оценить ее состояние. Когда я звала маму, я чувствовала, что у нее цикл соленой воды, но она была вполне в своем уме. Она уплыла всего несколько месяцев назад, и я, хотя знаю, что сознание промывается не сразу, почувствовала, что она – это она. Может, с Сибеллен получится так же.

Эмун согласился.

– Да, давай для начала сделаем так.

– Хорошо. – Я выглянула в окно. Солнце поднялось довольно высоко. – Попробуем сегодня, когда стемнеет?

Антони и Эмун кивнули.

– Значит, сегодня. – Эмун ладонью откинул волосы со лба.

Я не могла себе представить, каково это – не видеть маму с шести лет и осознавать, что у тебя есть шанс ее повидать впервые за полтора столетия.

На весь оставшийся день Эмун куда-то пропал. Не знаю, где он был и что делал. Пришел он, когда солнце опустилось за горизонт. Мы с Антони сидели в беседке в саду за домом. Эмун зашел в калитку и прошел через двор, сунув руки в карманы джинсов, снова спокойный и уверенный. Мы с Антони тихо разговаривали, держась за руки, все еще привыкая к новому уровню искренности между нами, но замолчали, когда увидели Эмуна.

– Вы готовы? – спросила я, когда он подошел.

– Не знаю, как к такому можно подготовиться, но настолько, насколько это возможно, наверное, готов.

Мы втроем вышли на мой любимый скалистый мыс. Эмун и Антони встали у меня за спиной и стали ждать, а я подошла к краю воды, села, скрестив ноги, на валуны и постаралась воспроизвести в памяти тот момент, когда достучалась до мамы. Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох и прогнала полный сомнений голос у меня в голове, твердивший, что я зря подала Эмуну надежду.

Настроившись на звук волн, на ощущение соли в воздухе, на брызги, окружающие мое тело, я нырнула в Балтику сознанием так, как много раз делала это телом.

Я никогда не встречала Сибеллен, но мое воображение легко воссоздало ее облик – я знала, что она очень похожа на мою мать, и я видела ее лицо на носовой фигуре затонувшего корабля. Я представила, как она плывет, надеясь, что именно это она и делает. Если она на суше, мне ее не найти, это точно. Контакт установится, только если она в одном из связанных между собой мировых водоемов. Я представила себе, как она плывет рядом с китом, касаясь пальцами гладкой поверхности его тела.

Сибеллен.

Мое сознание потянулось к ее сознанию, прочесывая миллионы квадратных миль соленой воды. Мой стихийный зов устремился вширь и вперед, вздымаясь и пронизывая толщу воды, как несутся по воздуху звуки музыки.

Сибеллен, твой сын тебя ждет.

И наконец я ее нащупала – это было как теплое знакомое приветствие человека, с которым ты знаешь, что подружишься, если будет достаточно времени. Связь между нами была сильной, неизбежной и неподвластной пространству и времени. Она жива, она в океане, у нее цикл соленой воды, но разум ее не смыт солью, а теперь…

Она возвращалась.

Я не чувствовала, сколько прошло времени, но, когда открыла глаза, меня накрыло ощущение завершенности. Уверенности. Сибеллен ответила на мой зов так же, как раньше мама.

Оглянувшись через плечо, я увидела Эмуна и Антони, которые терпеливо ждали меня, стоя на скалах. Они переглянулись. У Эмуна был ошарашенный вид.

– Никогда не слышал ничего подобного, – сказал он. – Ты будто пела, и слышал я это душой, а не ушами. Получилось?

– Получилось. – Я встала и посмотрела на Балтику. Темные волны ее бурлили, в белых барашках отражался лунный свет.

– И что теперь? – нервно поинтересовался Эмун. Он обвел взглядом мое лицо, потом поверхность воды, потом снова посмотрел на меня.

– Ей нужно время сюда добраться.

– Не знаешь, как долго это продлится?

Я пожала плечами.

– Я почувствую, когда она приблизится. Вам остается только ждать. Она возвращается, Эмун. Ваша мать возвращается.

Он выдохнул облачко воздуха, но явно не знал, что сказать. Глаза у него увлажнились.

– Невозможное наконец случится.

Я обняла его, а он ответил мне крепким объятием и прошептал на ухо «спасибо».

* * *

Вышло все не так, как я ожидала.

Когда я позвала Сибеллен, у меня с ней установилась сильная связь, но стоило мне уйти с пляжа и вернуться к повседневной жизни, как это чувство пропало. Эмун каждый день спрашивал меня, где сейчас его мать, но я могла ему ответить, только если спускалась к воде и восстанавливала контакт.

Сибеллен находилась далеко к югу от Канарских островов, и перед ней лежал долгий путь, который ни одной сирене не осилить без остановок. Мне очень интересно было, каково это – ощутить призыв элементаля. Она слышала мой голос или чувствовала что-то, как рыбы боковой линией? Сохранялась ли у нее какая-то связь со мной в те часы, когда я ее не слышала и занималась своими делами? Она понимает, что происходит, или реагирует инстинктивно, не включая голову? Мне так о многом хотелось ее спросить, и по мере того, как шли дни и Сибеллен приближалась, я волновалась все больше и больше. Мы с Эмуном почти не в состоянии были общаться, потому что накручивали друг друга своим тревожным ожиданием: мне не терпелось познакомиться с другой сиреной, а ему – снова встретиться с матерью.

Эмун каждый вечер ходил со мной на скалы и терпеливо ждал, пока я нащупывала контакт с Сибеллен. В один прекрасный вечер, сидя у воды, я наконец оглянулась и сказала:

– Эмун, она уже очень близко. Может быть, завтра.

Он выдохнул и просто кивнул.

Через двадцать два часа мы с Эмуном и Антони сидели на камнях втроем. Антони был в куртке, шапке и перчатках. Ветер гонял волны и обдавал нас брызгами. Барашки на волнах кипели и бурлили, подошвы волн, напротив, под беззвездным небом казались черными.

Мы ждали – иногда разговаривали, иногда просто глядели на беспокойную Балтику, высматривая Сибеллен.

И она не обманула наших ожиданий.

Ее блестящая черноволосая голова появилась над поверхностью воды за камнями, где мы сидели. К нам Сибеллен была обращена затылком.

– Вон там! – хрипло проговорил Эмун. Он заметил ее первым, когда оглянулся через плечо.

Мы вскочили и помчались по влажным камням к берегу, глядя, как беспокойные волны играют длинными черными волосами Сибеллен и дружески подталкивают ее в обнаженную спину.

Я выбежала на пляж, не отрывая глаз от сирены, которая уже почти выбралась из воды, и сердце мое сжалось от волнения.

Она обернулась, и, хотя ночь черным плащом окутывала ее с ног до головы, мы, потрясенные, замерли. Даже если бы на весь берег той ночью пришлась бы только одна зажженная свеча, я узнала бы это лицо.

Мы с Эмуном вскрикнули одновременно – я изумленно, а Эмун отчаянным воплем маленького мальчика, который потерялся, но его нашли:

– Мама!

Глава 28

Она еще не полностью освободилась от власти соленой воды – я видела это по ее тревожному диковатому взгляду. Эмоции не торопились отражаться на ее лице. Ярко-синие глаза потемнели и остановились на мне, в них стало читаться узнавание.

Эмун, вытянув вперед руку, кинулся к маме.

Я похолодела, когда поняла, что он задумал. На ладони у него мелькнуло слабое сине-зеленое сияние, и это было как кошмарный сон за секунду до пробуждения. Блуждающий взгляд матери упал на Эмуна как раз в тот момент, когда он до нее добежал. Она никак не отреагировала, только склонила голову набок, слегка приоткрыв губы.

– Нет, Эмун! – крикнула я, давая волю русалочьему голосу. – Подожди!

Эмун потянулся к маме и положил камень ей на ладонь.

И тут же у нее подогнулись колени, и она стала оседать на песок.

Эмун изумленно охнул, но успел шагнуть вперед и поймать ее. Он повернулся к нам, перекинув через плечо ее обнаженное скользкое тело. Его синие глаза потемнели от ужаса.

– Что случилось? – хрипло, почти задыхаясь спросил он, потом обхватил мою мать за талию и взял ее на руки как следует, словно ребенка.

Слезы текли у меня по лицу ручьями. Я вытерла их, чтобы они не мешали мне видеть, но мир все равно превратился в мутное пятно. Я позвала Сибеллен, а ответила Майра.

– Мартиниуш был прав, – сказала я, подойдя, и смахнула маме волосы с лица. Глаза у нее были закрыты, лицо расслаблено. Я попыталась забрать у нее камень, но Эмун оттолкнул мою руку.

– Не трогай, тебе нельзя.

– Так заберите его! – воскликнула я. – Пока не поздно!

Антони попытался разжать маме пальцы, но не смог. Камень у нее в кулаке был заперт надежнее, чем в сейфе.

– Давайте-ка быстрее унесем ее в дом, – твердо и уверенно сказал Антони.

У Эмуна теперь тоже текли по лицу слезы. Они катились по его черной кожаной куртке и падали на волосы матери. Нес ее Эмун без малейших усилий, но чуть не споткнулся на камнях, потому что не видел, куда идет. Антони помог ему удержаться на ногах. Я торопливо шля рядом с мужчинами, все еще пытаясь справиться с потрясением. Мысли ходили по кругу.

Мартиниуш был прав. Мартиниуш был прав. Моя мать – Сибеллен. Как это возможно? Мартиниуш был прав? Как? Как? Как?

Антони открыл дверь в особняк, и Эмун понес мою мать наверх по лестнице.

– Положи ее в спальне Тарги, – предложил Антони. – Она захочет быть рядом.

Эмун не ответил, он просто внес мою мать – нашу мать! – в дверь, когда Антони ее открыл, и положил ее влажное тело на кровать.

Я укрыла маму одеялом, а Эмун снова попытался вынуть у нее из руки камень. Но даже с тритоньей силой ничего не вышло.

Мы с Эмуном встали сбоку кровати, глядя на нашу мать, а Антони в ногах.

– Извини, я не знал. Я не знал, – со стоном произнес Эмун и положил руку мне на плечо.

Я повернулась к нему и увидела в его глазах отражение собственного потрясения. Эмун распахнул объятия, и я шагнула в них. У нас обоих из глаз так и текли соленые слезы.

– Сестра, – прошептал он, прижимая меня к себе.

И тут с кровати донесся какой-то звук. Я резко развернулась, Эмун пододвинулся ближе.

Мамины веки зашевелились, и она слабо застонала, будто от головной боли. Потом нахмурила брови и открыла глаза. Она вернулась. Моя мать осталась сама собой и была в сознании.

Я рассмеялась от облегчения и вытерла воду с лица.

– Мама?

– Тарга, – сказала она, глядя на меня в упор. – Что случилось? Я слышала, как ты меня зовешь, а потом вдруг осознала, что плыву и плыву, почти не останавливаясь.

Я наклонилась к ней, обняла и поцеловала в щеку.

– Камень сработал, – произнес Эмун со вздохом облегчения.

При звуке его голоса мать застыла.

Я распрямилась и отошла в сторону, чтобы она увидела Эмуна. Он шагнул вперед, взяв ее за свободную руку.

– Мама?

Она уставилась на возвышавшегося над ней худого мужчину, жадно разглядывая его лицо, волосы, плечи и тело, потом снова возвращаясь к лицу. Выпростав из-под одеяла руку, она потянулась к нему.

Эмун наклонился, чтобы она могла к нему прикоснуться. Мама тронула его щеку, провела пальцами по бровям, губам, линии подбородка, по волосам.

– Я тебя знаю, – сказала она наконец. Голос ее сорвался. – Я тебя помню…

У Эмуна невольно полились русалочьи слезы, они закапали с его щек на кровать. У мамы глаза увлажнились.

– Теперь помню. Вспомнила, да. Прости меня.

Эмун покачал головой, шмыгая носом.

– Тебе не за что просить прощения, мама.

Она мотнула головой.

– Есть. И теперь я вообще все вспомнила. Я тебя люблю.

Мы с Антони обменялись изумленными, серьезными и счастливыми взглядами. Мой любимый шагнул ко мне и приобнял. Я прижалась головой к его плечу, закрыв глаза и преисполнившись молчаливой благодарности.

Сибеллен притянула к себе Эмуна, обняла его и зарыдала русалочьими слезами, уткнувшись ему в волосы.

– Сын мой, – проговорила она хриплым от горя голосом, – я все помню.

Эпилог

Меня зовут Амиралион, но дочь и друзья-люди зовут меня Майра. Я сирена Океаноса, огромной, богатой и неизведанной подводной земли в Атлантике. Я единственная «дева моря» – как нас поэтично называют некоторые, – прожившая два детства, два отрочества и две взрослые жизни. Я единственная имею два русалочьих имени. Две женщины, которыми я была, оказались друг для друга практически незнакомками, так они мало знали друг о друге… до этого момента.

Потому что я все забыла.

Когда Нике вернула меня в юность, не осталось ни тени, ни нити, даже тонкой, как паутинка, которая бы связывала мою вторую жизнь с первой. Даже от Трины было мало толку – ее разум тоже изменила магия Нике. И как же умело колдунья исказила ландшафт ее памяти! Как мало Трина мне передала. Как тщательно ее стерли. Теперь, когда память ко мне вернулась, меня потрясает могущество Нике. Она наверняка мертва. Если бы была жива, то нашла бы меня и вернула к моей прежней жизни.

К Сибеллен.

Но я забегаю вперед.

В начале своей первой жизни (можно, конечно, сказать, что у каждой сирены несколько жизней, но я определенно прожила их непривычным для нашего народа – а возможно, и для любого другого – образом), я боялась нашей повелительницы. Думаю, мы все в какой-то мере ее боялись. Аполлиона была могучей, яростной и иногда безжалостной. Настоящей королевой. Любая сирена могла бы бросить ей вызов и попытаться занять ее место, но, думаю, вряд ли эта мысль много кому приходила в голову. Аполлиона была нашей защитницей, нашей воительницей, заботилась о нас.

А еще она была моей матерью, а Трина ее служанкой.

Примечания

1

Помощница по хозяйству (фр.).

2

А – это высшая оценка в канадских школах, которую ставят за выполнение заданий на 90 % и выше.

3

Аббревиатура от названия фирмы «Новак сточнёвцув брациз» (польск.).

4

Глазом Африки называют геологическое образование Ришат – кольцеобразный объект в пустыне Сахара, хорошо видный из космоса.

Content

Эбби-Линн Норр
Соль и волшебный кристалл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания