Пограничник. Том 9: За речкой

Глава 1

Я смотрел на Тарика Хана.

Тот округлил глаза от изумления и уставился на… двойного агента, уже давно перевербованного советской разведкой и стоящего рядом со мной.

Огромный пакистанец, имени которого я не знал, так же безотрывно смотрел на ошалевшего Хана. Смотрел и ухмылялся.

Мариам застыла рядом с Абдулой, прижалась к нему. Рука, сжимавшая влажную тряпку, застыла на его лбу.

Карим, кажется, вообще решительно не понимал, что происходит.

За моей спиной ко входу в пещеру поднимался советский боец. Сейчас их было двое. Они носили форму без каких-либо знаков различия.

— Значит, ты, Зия. Ты был предателем все это время, — с удивлением и отвращением сказал Хан. — Ты…

— Командир Медведь, — пробормотал Карим снова.

— Я бы не называл это предательством, — сказал командир «Медведь», названный Тариком Зией. — Скорее благоразумием.

— Благоразумием? Ты… Ты грязная собака… — пробормотал Тарик Хан. — Ты проклятый Аллахом предатель. Ты…

— Да. Предатель, — посерьезнел гигант, — но лучше я буду предателем, чем палачом тысяч моих же собственных сограждан. Палачом моей семьи, моих близких и друзей, которые легко могут попасть под горячую руку Зии-уль-Хака.

Бойцы спецназа безмолвно приблизились, стали за нашими с «Медведем» спинами. Один из них курил. Он затянулся папиросой, выпустил вонючий дым, а потом щелкнул сигаретой и положил руки на Калашников, висевший у него на груди.

— Из-за тебя мои «Призраки» попали в ловушку. Из-за тебя они погибли, — продолжал Тарик Хан. — Ты гнал нас в пекло. Ты…

— На микрофильме было и мое имя тоже, — сказал вдруг Зия.

Тарик Хан медленно поднялся, подобрав с земли камень. Бойцы напряглись. Зия ухмыльнулся, так же сложив руки на автомате, что висел у него на груди. Я перевел взгляд от Зии к Хану.

— Я тебя убью, — прошипел Тарик.

— Не с места, Тарик, — сказал я холодно.

Однако Тарик Хан, казалось, меня и не слышал вовсе. Создавалось впечатление, что он никого и ничего не слышал. Ничего, кроме своей собственной ярости.

— Ты получишь пулю, если дернешься, — хмыкнул Зия. — Не я, так спецназовцы тебя пристрелят.

— Я тебя убью, — повторил Хан тихо, но яростно.

Я приготовился, снял с плеча и уронил на землю винтовку, которая своими размерами только стесняла бы мне движения в таком замкнутом пространстве.

— Ну попробуй, — пожал плечами Зия.

Хан застыл на месте, как напряженная пружина. Со стороны казалось, что он просто трусит, просто не решается напасть на гиганта. Но я знал — это не так. Командир Призраков Пянджа был в шоке. В ступоре. Воля его треснула в тот самый момент, когда он наконец сложил два и два. Когда понял — вся операция его прославленных «Призраков», воинов, не отбрасывающих тени, была ложью. Ложью, тщательно спланированной и подготовленной советскими спецслужбами.

Ложью, в которую вмешался я. Вмешался, потому что эта ложь мешала простым праням с заставы исполнять свою задачу.

Хан бросился на Зию так быстро, что не все успели среагировать. Казалось, раненый человек, выглядящий обессиленным, не мог двигаться так быстро. Но он двигался.

Он кинулся на бородатого, занес руку с камнем, норовя пробить ему голову.

Я бросился Хану навстречу, схватил его вооруженную камнем руку, заломил. Перед глазами тут же блеснуло его озлобленное лицо. Полные животной ярости глаза.

Он врезал мне лбом в лицо. На миг перед глазами потемнело, вокруг заплясали разноцветные пятна света.

Но я устоял. А потом уже третий раз дал ему в нос, но теперь локтем. Тарик не издал ни звука, только сощурился.

Я выкрутил ему запястье, заставил уронить камень, а потом, задействовав силу ног и корпуса, вложил всю энергию в одно единственное движение — крутанул руку Тарика Хана в обратную. Рывок оказался столь сильным, столь взрывным, что Хан просто кувыркнулся через голову и грохнулся на землю. При этом я услышал отчетливый щелчок кости.

Хан растянулся на земле, болезненно зашевелился, оберегая сломанную руку.

— Я предупреждал — ни с места.

Тарик уставился на меня дурными глазами. Приоткрыл рот, показав темные от запекшейся крови зубы.

За моей спиной раздались смачные хлопки. Я обернулся.

Огромный бородач медленно аплодировал. Бойцы спецназа переглянулись.

— Отличный прием, пограничник, — Зия тоже показал зубы. На фоне его большой, окладистой бороды они казались маленькими и острыми. Этим Зия напомнил мне погибшего командира Чохатлора.

— Я видел, как ты дрался с Тариком Ханом на берегу. На ножи дрался, — приподнял подбородок Зия. — И пусть твои товарищи доставляли мне проблем, особенно тот здоровяк, но я успел оценить твою технику.

Только сейчас я заметил, как чисто он говорил на русском языке. Акцент его был хоть и различим, но почти незаметен.

— Мне даже стало интересно, — продолжил он, — где ты, простой боец советской армии, так научился?

— Тогда, на берегу, во время вторжения Призраков, это был ты, — нахмурился я.

Зия кивнул.

— Что с моими друзьями? — спросил я.

— Не беспокойся, все с ними хорошо, — разулыбался Зия, — живые. Пусть и покусала их граната Шакала. Пусть этот сумасшедший щенок и покусал их напоследок, но хотя бы сам сдох.

— Нашли их? Почему мне не доложили⁈ — вдруг раздался знакомый голос снаружи.

Зия и остальные спецназовцы обернулись. Ко входу в пещеру поднялся еще один человек.

— Саша? — удивился, а потом разулыбался капитан Каскада Наливкин.

— Да это не я его нашел, а он меня! — рассмеялся здоровяк Зия, сидя на камне. — Я пробирался по ущелью. Твои бойцы, майор, шли по другой стороне. А потом я услышал щелчок и «стой». А когда оглянулся, увидел этого пограничника…

Зия кивнул на меня.

— … этого пограничника. Он держал меня на мушке пистолета.

Теперь уже майор Наливкин рассмеялся.

— Это в его репертуаре, борода.

Отряд Наливкина подошел к нам в полном составе. Я снова увидел братков Масловых, увидел низковатого, но широкого, словно сервант, Глушко. Увидел вечно угрюмого Зваду и даже Малинина, который в этой моей жизни так и не стал мне другом в полном смысле слова. Все они были тут.

Были с ними и другие бойцы, которых я никогда не видел.

Часть солдат заняли оборону у выхода из пещеры, рассредоточились по обеим сторонам неширокого ущелья. Внутри пещерки места было немного. Туда вошли Зия и Наливкин.

Мариам с братом устроились рядом с отцом и посматривали на шурави немного испуганно.

Абдула, к слову, пришел в себя, когда Наливкин и я облажили его прохладными, смоченными в воде ватными подушками из перевязочных пакетов. После теплового удара жизни его ничего не угрожало, но было ясно — на своих ногах он теперь не пойдет.

— Не бойтесь их, — шепнул я Мариам, когда в очередной раз проверял температуру у Абдулы, — это мои друзья. Они вас не обидят.

Тарик Хан же совсем поник. Он сидел у каменной стены, повесив голову. Лицо у Призрака было до того кислое, что даже смотреть на него стало неприятно. Сломанную руку Хану повесили на перевязь, а Зия с автоматом уселся к нему поближе и время от времени зыркал на Тарика.

— Вот так и нашел, — продолжал он свой рассказ. — Нашел меня этот шурави.

Двойной агент хмыкнул.

— Вы бы видели его лицо, когда я русским языком сказал ему, что я свой!

— А что стало с его лицом? — хохотнул Наливкин, уставившись на меня.

— А ничего не стало, — рассмеялся здоровяк Зия, — вот такое как и сейчас было. Ни одна мышца у него не дрогнула. Я даже подумал, что он меня сейчас застрелит. Но когда молодой шурави увидел твоих бойцов, майор, то сразу мне поверил.

— Так значит, это был ты, — сказал я Зие, — ты был тем Призраком, который нашел нас на берегу и встретил Абдулу с сыном. Ты велел им забрать нас с собой.

— Да, — Зия посерьезнел. — Я сотрудничаю с советской разведкой уже семь месяцев. На берегу Пянджа я чуть не погиб. Но то был оправданный риск. Когда Шакал взорвал свою гранату, у меня появился шанс отступить. Ну я и отступил. Я должен был встретиться с советским разведчиком в одном из местных кишлаков. Доложить о том, что Тарик Хан…

Зия снова зыркнул на Хана.

— … что Тарик Хан, по всей видимости, погиб. Что следует искать его тело. Ну и твое тоже. А взамен на это я нашел вас живыми.

— Вместо этого, — с улыбкой поправил Зию Наливкин.

— Что?

— Правильно говорить «вместо этого».

— Я не русский, — ощерил мелкие зубы Зия, — мне можно.

Впрочем, улыбка быстро сошла с губ Зии.

— Тогда я доложил вашим, что Тарик жив. Что он в том кишлаке. Ну и…

— И нас перекинули сюда, прийти за вами, — сказал командир Каскада. — Мы как раз были неподалеку. Выполняли боевую задачу. Секретную. Естественно. И как только закончили, то нас перебросили сюда.

— Даже штаны сменить не дали, — недовольно протянул Звада, стоявший у входа в пещеру.

— Ну да, — рассмеялся Наливкин, — а тебе что, Звада, штаны надо менять? Ты, вроде, пока мы Залимхана Шуду гоняли, испуганным не выглядел. А оно вон как получается!

Бойцы грянули негромким, но дружным смехом.

Звада сначала округлил глаза, а потом сделал обиженное лицо.

— Никак нет. Не надо мне штаны менять…

— Ладно, — утирая слезинку, сказал Наливкин. — Шучу. Не дуйся.

— Вы были на Шамабаде? — спросил я. — Есть оттуда вести?

Улыбавшийся Наливкин вроде бы посмурнел. Звада отвернулся. Остальные молчали.

— Нет, не были. Но слыхали, что там творилось. Да, Саша. Устроил ты там бучу как надо, — сказал Наливкин.

— Не пришлось бы ничего устраивать, — покачал я головой, — если бы операцию продумали тщательнее.

Наливкин вздохнул, покивал.

— Как вы меня нашли? — сказал я, поудобнее устраиваясь под стеной и придвигая к себе винтовку.

— Мы наблюдали за кишлаком, — сказал Наливкин. — Видели, что там творится.

— И что же?

— Бандиты бесчинствуют. Беспорядки творятся. Старейшина, вроде как, кого-то даже судит под душманскими автоматами. В общем — ад и Израиль.

Я глянул на Мариам.

Девушка лежала рядом с отцом. Она обняла его голову и нежно гладила по волосам. Абдула что-то шептал ей на пушту.

— Ефим проник в указанный Зией дом. Мы пытались найти там тебя и Тарика, — Наливкин сглотнул. — Когда не нашли, пытались выведать у местных, живы ли вы. Но нам сказали, что вы ушли.

— Причем эффектно, — обернувшись, разулыбался Ефим Маслов. — Целое партсобрание ты им устроил. Вождь революции, блин.

Я поджал губы, задумался, взглянув на Абдулу и его детей.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь все, — пожал плечами Наливкин. — Уходим. Малинин уже вызвал машину. Будет ждать нас на выходе из ущелья.

— Сколько у тебя людей, товарищ майор? — спросил я Наливкина.

Командир Каскада нахмурился.

— Пятнадцать человек. А что?

— Как с патронами?

— Перезарядились, — буркнул он, явно что-то подозревая. И это что-то ему совсем не нравилось.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда, товарищ майор, нам нужно вернуться в кишлак.

Глава 2

В пещерке повисла тишина. Зия уставился на меня тяжелым свинцовым взглядом. Наливкин несколько вопросительно приподнял бровь. Даже Тарик Хан медленно поднял голову, когда услышал мои слова.

Парни, дежурящие у входа в пещеру, обернулись. Уставились на меня.

Видно было, что всех мои слова привели в замешательство. Но если по лицам бойцов и командиров было видно, что им явно не очень понравилась такая идея, то Мариам и Карим взглянули на меня с радостным удивлением.

— В кишлак? Зачем? — спросил Наливкин.

— Видишь этих людей, — сказал я, кивнув на Мариам, Абдулу и Карима. — Если бы не они, мне пришлось бы туже. Девушка ухаживала за мной. Помогла выйти из кишлака, когда местный старейшина пытался воспользоваться нашей слабостью и продать главарю бандитов.

Я посмотрел на Мариам. Девушка широко раскрыла глаза. Но увидев, как я смотрю на нее, она тут же спрятала взгляд. Даже в тени пещеры я смог заметить, как от смущения побронзовели ее щеки.

— И теперь выходит, что ее семья оказалась без дома. Без хозяйства. Пока в кишлаке балуют бандиты, туда им не вернуться. А больше идти им и некуда.

Лицо Карима, слушавшего все это, стало настолько удивленным, что он даже раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Да только не проронил ни слова.

— Вот видишь, сын, — начал вдруг Абдула слабым, болезненным голосом. — От шурави я всегда слышал только хорошие слова. Только хорошее получал. А ты мне не верил…

Мальчик будто бы вздрогнул от слов своего отца, обернулся к нему, но снова не решился ничего сказать.

— Если б не Мариам, которая смело пошла за мной к толпе, понимая, чем ей это грозит, — продолжил я, — местные бы меня растерзали. Но она смело стала рядом и перевела им все, что я хотел сказать тем пуштунам.

Наливкин переглянулся сначала с Ефимом Масловым, а потом и с огромным бородатым Зией.

— Значит, — начал Зия хрипловато, — ты предлагаешь нам идти в кишлак, чтобы выбить оттуда душманов?

— И арестовать местного старейшину, который с ними якшается. Да.

Зия неприятно искривил губы. И даже как-то инстинктивно отстранился — выпрямился на камне, демонстрируя этим всю неприязнь к моей идее.

— Если ты хочешь завоевать женщину, молодой шурави, — улыбнулся он кисловато, — то такой шаг не самый осмотрительный с твоей стороны.

Я подался к Зие. Заглянул ему в его маленькие, окутанные сетью глубоких морщинок глаза.

— Я видел, как ты дрался там, на берегу Пянджа, Пакистанец, — сказал я. — Ты дрался как зверь.

— Идет война, — Зия помрачнел лицом. — А на войне все дерутся как звери, молодой шурави.

— Это правда, — я кивнул. — Тем важнее оставаться человеком.

Зия несколько мгновений таращился на меня удивленным взглядом. А потом вдруг рассмеялся. Хрипло, гортанно, негромко.

— Ты идеалист, маленький шурави, — сказал он, отсмеявшись. — Ну ничего. Ты молод. Война быстро выбьет из тебя такие мысли. Так же быстро, как выбила из меня. И, я буду уверен, так же быстро, как из майора Наливкина.

С этими словами Зия глянул на командира «Каскада». Тот помрачнел, сидя у влажной стены и держа на коленях автомат. Наливкин смотрел куда-то в землю. Потом, когда почувствовал на себе взгляд Пакистанца, его собственный скакнул на Зию. Наливкин ничего не ответил.

— Сейчас самое главное — боевая задача, — сказал Зия. — А задача такая — доставить командира Призраков на советскую территорию. Ну и тебя вместе с ним, молодой шурави. Будь ты командир, может быть, солдаты тебя и послушали. Но даже тогда такой приказ показался бы им не самым удачным.

— Идеалист, — хмыкнул я, немного погодя. — Тут нет никакого идеализма, пакистанец. Только прагматизм.

— Вот как? — Зия хмыкнул.

— Войны имеют свойство заканчиваться. А люди, которые отдали себя войне целиком и полностью, становятся пустыми, когда войны нет.

— Да ты у нас молодой философ, маленький шурави, — насмешливо улыбнулся Зия.

— Потому так важно оставаться человеком, — я проигнорировал слова огромного пакистанца, — чтобы даже когда все кончится, сохранить себе душу. А еще научиться другому делу, не связанному с войной.

— Слушать тебя интересно, молодой шурави, — смех Зии снова нарушил почти полную тишину, загустевшую в пещерке, когда я закончил, — но нам нужно возвращаться на советскую территорию.

— Ты поймешь, о чем я говорю, — сказал я, — поймешь, когда война кончится, и некому больше будет ставить тебе приказы.

На лицо Зии пала тень. Он нахмурился.

— А чтобы чувствовать себя человеком, — я глянул на Мариам, — нужно уметь оставаться благодарным даже под пулями.

Оставаться человеком, в полном смысле этого слова, всегда тяжело — и на войне, и в мирной жизни.

Мне всегда казалось, что каждому новому поколению все сложнее дается эта, кажущаяся на первый взгляд, простая задача. Тогда, в прошлой жизни, будучи еще молодым, зеленым бойцом, я даже не задумывался о подобном.

И только потом, когда афган кончился, когда мы вернулись в страну, которой больше не было, я видел, что бывает с людьми, которые отдали себя, свою человечность той войне.

Видел, как под гнетом страшных воспоминаний, под гнетом девяностых, бушующих в новой России, они разлагались. Кто-то стал бандитом, в прямом смысле этого слова. Кто-то спился и погиб под забором. Кто-то скололся наркотой.

Но были и немало тех, кто пережил эти времена. Кто с достоинством проживал свою жизнь даже тогда, когда вокруг царила разруха.

И тогда, еще совсем молодой человек по имени Паша Селихов задумался — в чем между ними разница?

И те, и другие пережили ужасы войны. И тех, и других окружал дикий, новый мир капитализма, такой чуждый советскому человеку. Но одни погибли или оскотинились. Другие остались людьми.

Сначала я думал, что дело просто в том, что одни были сильны, а другие — нет. Это был простой ответ. Ответ из таких, какие всегда ищет молодой ум, чтобы объяснить себе мир, который его окружает.

Но далеко не всегда самый простой ответ — верный.

И только потом, с течением долгих лет, когда большая часть моей жизни уже осталась в прошлом, я сформулировал для себя ответ.

Я наблюдал за моими знакомыми, наблюдал за сослуживцами. Наблюдал за тем, как складывалась у них жизнь. За их взлетами и падениями. За тем, к какому итогу они пришли в конце концов.

И многие из них подтвердили мой собственный жизненный опыт: удовлетворенными собственной жизнью остались те, кто был верен себе. Те, кто не предавал собственных принципов, воззрений и моральных ориентиров. Те, кто оставался людьми, что бы им это ни стоило.

А я всегда считал — чтобы в полном смысле оставаться Человеком, нужно уметь быть благодарным. И я был благодарен Мариам за то, что она рисковала жизнью, чтобы помочь мне вывести Хана из кишлака. И теперь я считал своим долгом помочь и ей тоже.

Зия проследил мой взгляд. Тоже посмотрел на девушку. Мариам в ответ скуксилась. Я понимал — она побаивалась этого Зию. Этого диковатого с виду пожилого мужчину.

— Ты хочешь помочь девчонке, — сказал Зия. — Это можно было бы понять, если бы перед нами не стояла определенная боевая задача.

— Я должен помочь ей вернуться домой. И сделать так, чтобы этот дом стал безопасным, — ответил я.

Зия ехидно разулыбался.

— Ты же понимаешь, что никто не согласится тащить всю группу в кишлак, чтобы выбить оттуда бандитов. Старик… — он кивнул на Абдулу, — старик не выдержит такого перехода. Ему нужна медицинская помощь. Да и нашему другу Тарику не стоит давать лишний шанс улизнуть от нас.

Зия встретился с Тариком взглядами. В глазах Хана блеснули ненависть и презрение. Кажется, Зию это забавляло. Потому что он удивительно по-доброму, почти по-дружески улыбнулся предводителю Призраков.

— Я знаю, — сказал я, а потом обвел всех присутствующих взглядом. — Потому мне нужны пятеро добровольцев. Остальные пусть продолжат задание.

— Какой деловой, — рассмеялся Зия. — Помнится мне, командир у нас есть майор Наливкин. Он решает, как будет работать его отряд. Ведь так, товарищ майор?

— Так, — буркнул Наливкин.

Обычно веселый и лихой Наливкин был сейчас чернее тучи. Видимо, он размышлял о моих словах. О том, как же ему поступить.

Тогда я молча посмотрел на майора. Тот — на меня.

— Звада, — сказал вдруг Наливкин.

Звада, следивший за обстановкой на улице, обернулся.

— Я.

— Маякни остальным, пусть поднимаются к пещере. Нужно пять добровольцев, чтобы вернуться в Кундак.

Зия нахмурился.

— Товарищ майор. Ладно молодой шурави — он человек молодой, горячий. Но ты-то, товарищ майор? Ты-то?

— Я знаю старшего сержанта Селихова несколько больше твоего, борода, — проговорил Наливкин негромко.

Голос его звучал нетипично. Не было в нем обычной залихватской звонкости, с которой майор шутил или отдавал приказания. Теперь звучал он хрипловато, низко. Звучал, как голос человека, принявшего неприятное решение по долгу службы. Или по зову совести.

— И Селихова сложно назвать человеком, — продолжал Наливкин, — который действует импульсивно. Обычно все его решения, даже те, что на первый взгляд кажутся отчаянными, взвешенны и просчитаны. Если он хочет идти в кишлак, значит, понимает что, почему, зачем и как действовать.

С этими словами Наливкин посмотрел на меня.

— Спасибо, товарищ майор. И да, знаю.

Зия скривился.

— Хорошая шутка, товарищ майор, — сказал он Наливкину. Но мне кажется — время шутить прошло.

— И правда, — Наливкин кивнул. — Прошло. Пришло время действовать.

— Ты пойдешь на поводу у молодого шурави? — нахмурился Зия.

Наливкин отстранился от стены. Подался вперед, к Зие.

— Знаешь, Зия, — начал он, — мы с Сашей Селиховым, в свое время, не так давно, кстати, вдвоем достаточно солоно хлебнули.

Зия сделал задумчиво-суровое лицо. Напряженно кивнул.

— И если б не Сашина смекалка, и я, и весь мой отряд, наверное, остались бы лежать мертвыми в одной старинной заброшенной мечети. Так что я очень рад, что решил взять его на выполнение той боевой задачи.

Зия сморщил лоб, надул губы в странной, тяжелой задумчивости.

— А я умею быть благодарным, — докончил Наливкин.

— Я не понимаю, — выдохнул Зия. — что значит «хлебнули солоно»?

Наливкин закатил глаза и встал. Встал он потому, что ко входу стянулись его люди.

— Мужики! — крикнул Наливкин. — Значит, слушай сюда. Нужны четыре добровольца, чтобы вернуться в Кундак. У нас появились дела в том кишлаке.

— Пять, — поправил я Наливкина, а потом тоже принялся подниматься. — Мне нужно пять добровольцев.

— Верно, — улыбнувшись, кивнул Наливкин. — Но пятым буду я.

Глава 3

— Кто еще со мной? — спросил Наливкин, смело приподняв подбородок.

Как я и ожидал, серьезного энтузиазма мой план среди остальных бойцов не вызвал.

Братья Масловы переглянулись. Их лица были напряжены, а глаза полны сомнений. Звада и вовсе отвернулся, сделав вид, что осматривает вершину какой-то скалы нашего ущелья.

Остальные бойцы рокотали. Тихо переговаривались. Слов я не слышал. Зато слышал не ставшие для меня неожиданностью нотки сомнения. Что ж. Винить их было нельзя. Все же возвращение в Кундак — это моя авантюра.

— Ну что же? Никого? — Наливкин развел руками.

— Я пойду, — раздался вдруг низкий голос Сергея Глушко.

Невысокий, но кряжистый боец, вооруженный тяжеловесным ПКМ, вышел из-за спин других бойцов.

— О! Красавец! Орел! — обрадовался Наливкин тут же.

Он подошел к Глушко, похлопал его по широкому, слегка покатому под весом оружия плечу.

— Кто еще? Ну? Братишки?

На несколько мгновений под сводчатым каменистым потолком пещеры повисла тишина. Ее нарушил Зия.

— Вот видишь, маленький Шурави, — проговорил он с ехидной ухмылкой, — никто не стремится возвращаться в кишлак. У нас есть своя боевая задача. И задача эта выполнена. Тут пора бы домой, а ты предлагаешь бойцам снова в бой?

Я наградил Зию внимательным взглядом, а потом сказал ему:

— Тут ты прав. Именно это я и предлагаю.

Глаза Зии блеснули странным холодным блеском. Он недовольно поджал губы.

А я тем временем обратился к остальным:

— Этот пакистанец прав, парни. Нам всем действительно пара шагов осталась до дома, и я действительно собираюсь вернуться в кишлак. Но я не требую вас идти за мной. Не тащу силком. Я не вправе убеждать майора Наливкина в необходимости возвращения. Он принял это решение сам.

Мы с Наливкиным переглянулись. Майор едва заметно улыбнулся мне, и то, считай, одними только глазами.

— Принял решение идти со мной, — продолжил я. — Мне нужны добровольцы, это правда. Но вам необязательно соглашаться. Если уж на то пойдет, мы отправимся в Кундак втроем. Если надо — я один, сам пойду.

Бойцы переглядывались, но молчали. Кто-то из них, кого от моего взгляда скрывали спины остальных спецназовцев, шептался.

— Я тоже пойду, — вдруг вызвался Ефим Маслов, а потом выступил вперед.

Его брат — Александр, уставился на него дурными глазами. Ефим обернулся. Посмотрел на брата. Тот сглотнул, а потом выступил вперед.

— И я.

— Я понимаю, парни, — начал Ефим, обращаясь к остальным спецназовцам, — что вы этого молодого старшего сержанта не знаете. А я — знаю. Знаю, как он рисковал, чтобы мы выполнили боевую задачу и вышли живыми из старой мечети.

Ефим уставился на меня. Лицо его стало решительным. Едва заметная улыбка проступила на его тонких губах.

— Тогда, когда нас Чохатлор прижал, он не стал отсиживаться, как крайний. А мог бы. Вот сегодня и я не стану, — Ефим снова посмотрел на брата. А потом поправился: — Мы не станем.

— Уже неплохо, — разулыбался Наливкин и подмигнул Ефиму Маслову, когда оба брата приблизились к нему и Глушко, а потом стали рядом. — Как в старые добрые, а?

Зия помрачнел еще сильнее.

— Уже пятеро, уже неплохо, — сказал ему я, совершенно не скрывая своего ехидства, — кажется, одному идти мне не придется.

Зия не выдержал моего взгляда. Глянул на Хана, притихшего под стеной.

— Еще есть среди нас добровольцы, а? — ощетинившись, навроде доктора Ливси из старого, но еще не вышедшего здесь мультфильма про Остров Сокровищ, спросил Наливкин.

Бойцы все еще молчали. Но, впрочем, недолго.

— Я пойду, — выступил один из них.

— Давайте и я тоже.

— И я.

— Я согласен.

Наливкин аж приподнял брови от удивления. Еще пять или шесть бойцов вызвались вернуться в кишлак.

Сидящий у стены Зия мрачно обернулся к ним. Засопел.

А тем временем все новые и новые бойцы вызывались добровольцами:

— Я!

— И я могу.

— Давайте я с вами.

— Стоп-стоп, — поднял я руки, — тормозите, парни.

Все затихли в удивлении.

— Я рад, что добровольцев оказалось больше, чем я думал, — продолжил я. — Но для операции нужно не больше шести бойцов. Это минимум, который мы с майором можем позволить себе оторвать от остальной группы. Помните? На вас Тарик Хан и местные, что идут с нами. Их тоже нужно защитить. Потому мы возьмем только одного. Итак, кто?

— Я! — раздался вдруг звонкий, мальчишечий голос.

Я обернулся.

Это был Карим. Мальчишка решительно поднялся. Он стоял над отцом и сестрой прямой, как стрела. Правую руку мальчик непроизвольно опустил на рукоять своего ножичка. Левую — сжал в кулак, чтоб не дрожала.

— Карим… — простонал Абдула, потянувшись к сыну. — Не смей…

Карим обернулся, как громом пораженный.

— Ты не воин, — продолжал старик слабым голосом, — тебя там могут убить.

— Я мужчина! — Мальчик хлопнул себя рукой по груди. — Мой дом в руках чужаков, в руках бандитов! А я ничего не делаю! Я тоже должен идти!

— Братик… — тихо позвала его Мариам, — пожалуйста…

— Карим… Я запре… — не договаривал Абдула.

Недоговаривал, потому что мальчишка перебил его:

— Я мужчина! Разве ж по-мужски это, когда не он сам, а кто-то другой за него его же дом защищает, а?

— Я твой отец… — слабым голосом попытался возразить Абдула.

— Я уже все решил!

Я вздохнул. Медленно пошел к Кариму. Мальчик застыл передо мной. Уперся в меня по-детски наивным взглядом.

— Я все решил, — сказал он, стараясь сохранять в голосе наивную твердость.

Но если с отцом его тон звучал решительно, то под моим взглядом слова мальчика казались уже не такими дерзкими.

— Спасибо, что вызвался, Карим, — сказал я ему.

Парень от такого, кажется, опешил. Лицо его вытянулось от настоящего удивления. Он открыл рот, но заговорил лишь спустя полсекунды. Причем торопливо и нарочито решительно:

— Я мужчина. Я должен защищать…

— Ты должен защищать своего отца и свою сестру, — перебил его я.

Карим застыл передомной. Он просто словно бы впал в ступор.

— Мой дом…

— Ты нужен тут. Это не обсуждается.

— Какой смелый мальчишка. Ты настоящий воин, — рассмеялся Зия. — Раз решился идти в бой в одних шараварах и рубахе.

— Да! Воин! — зло зыркнув на бородатого пакистанца, крикнул Карим.

— Карим… — на выдохе попытался осадить его отец, — будь вежлив с… с незнакомцами.

Потом Абдула обратился к Зие:

— Извините его, господин.

Зия только громко и гортанно рассмеялся.

— Прекращай провоцировать мальчишку, Борода, — строго сказал ему Наливкин.

— Я? Я провоцировать? — Зия притворно удивился. — Мне очень интересно глядеть на такого смелого парня. Глядеть на такого «воина».

Бородач иронически посмотрел на Карима.

— А знаете, что еще мне интересно? За сколько минут душманы разделаются с ним, как только он придет в кишлак!

Зия снова рассмеялся.

Карим же уставился на него с такой ненавистью, будто был готов вот-вот наброситься и прямо тут перегрызть пакистанцу горло. Потом глянул на меня.

— Мне надо…

— Ты не пойдешь с нами, — отрезал я.

— Но… Но почему⁈ — разозлился мальчишка. — Почему не пойду⁈ Я мужчина! Я могу держать оружие! Я знаю местные тропы!

— Все. Разговор окончен.

Я обернулся было и направился за своей винтовкой.

— Господин! Господин командир! — крикнул вдруг Карим Наливкину. — Возьмите меня с собой! Я буду полезным!

— Ты слышал Сашу, паренек, — пожал плечами майор. — И, признаться, я с ним полностью согласен. Сиди давай лучше тут.

Карим зло уставился на всех нас, потом он сорвался с места, зашагал на выход. Я возник у него на пути.

— Выходить нельзя, — сказал я строго.

Мальчик не выдержал моего взгляда. Нахохлившись, словно воробей, он опустил глаза к земле.

— Возвращайся к своей семье.

Вот так, не поднимая глаз, мальчик быстро пошел прочь, сел немного поодаль от отца, к дальней стене.

— Так кого определим последним добровольцем? — спросил Маслов, кивнув на своих спецназовцев.

— А кто вызвался первым? — спросил я.

Не говоря ни слова, к нам вышел широкоплечий и широколицый молодой мужчина. Он был невысок, несильно массивен, но обладал крепкой, сухой мускулатурой, ярко игравшей на его оголенных предплечьях и широкой, сильной шее. У мужчины было немного округлое лицо, широкие щеки и крепкий, но небольшой на их фоне подбородок. Лицо его казалось грубоватым из-за большого носа картошкой и глубокопосаженных небольших глазок.

— Смыкалов, с нами? — улыбнулся ему майор Наливкин. Потом обратился ко мне: — Вот, познакомься, Сашка. Это младший лейтенант Смыкалов. Хороший боец, хотя и новенький у нас.

— Рад знакомству, товарищ младший лейтенант, — кивнул я.

— И я, старший сержант Селихов, — голос его был низковатым и немного мычащим, как у молодого быка. — Слыхал про тебя от командира. Но, честно сказать, не особо верил в такие байки.

— Вы и не обязаны, — я пожал плечами.

— Да вот только теперь верю, — Смыкалов улыбнулся. — Мы слышали, как ты в одиночку вел стрелковый бой против группы душманов.

Смыкалов с Наливкиным переглянулись. Потом младший лейтенант добавил:

— И видели тела, — добавил младший лейтенант. — Мощно ты их. Этим старьем.

Он кивнул на винтовку Абдулы, которую я, держа в руках, опустил прикладом в землю.

— Старье-не старье, а выручило, — улыбнулся я хитровато.

Когда состав нашей группы был наконец определен, мы стали обсуждать, как будем действовать. Зия сидел чуть в сторонке, рядом с Тариком. Он казался не очень заинтересованным в наших разговорах, но я знал — огромный пакистанец нас внимательно слушал.

Остальных бойцов Наливкин отпустил по постам. Они, вместе с Зией, Ханом и семьей Абдулы, должны были выдвигаться, как только старик сможет уверенней держаться на ногах.

Мы вшестером остались в пещере, расселись кто где, и я изложил остальным свои мысли по поводу вылазки.

— Значит, вот как ты думаешь действовать? — задумался Наливкин, когда я закончил.

— Сил у нас немного, — сказал я. — Но если действовать будем таким образом, то сдюжим.

— Устроить у них бедлам, провокацию, а потом заняться главарем? — задумался Ефим Маслов.

— Так точно, — кивнул я ему. — Но сначала нужна разведка. Выдвинуться нужно засветло, чтобы посмотреть, что творится сейчас в кишлаке. От текущей ситуации плясать и будем.

Наливкин тем временем молчал. Размышлял. Пока я разжевывал остальным детали, он не говорил ни слова. Больше слушал. Но как только я закончил, Наливкин спросил:

— Тебе что-нибудь известно о главаре банды?

— Почти ничего, — покачал я головой. — Знаю только имя. Но самого его в глаза не видел. Ахмадом Шахидом его звать.

— Ахмад Шахид, — повторил Наливкин. — Я слышал про такого. Перед тем как мы вышли вас искать, получили краткое досье на него и некоторых его людей. Судя по всему, этот Шахид жестокий, но хитрожопый сукин сын. В конфликт с нашими особо не лезет, все больше местных террорит. А нашим, иной раз, хочет подмазать.

— Старейшина хотел передать ему нас с Ханом, — я кивнул на Тарика, притихшего у дальней стены, — я думаю, нас хотели продать за выкуп своим же.

— Да? Про местных я слыхал, — Наливкин задумчиво поднял взгляд к каменному потолку. — Вроде как, бывали у него такие грешки. Торговлей людьми занимался. Но чтобы советскими бойцами торговать — у него в деле такого не было.

— Расширяет бизнес, — буркнул Андрей Маслов. — Капиталист хренов.

— Тогда уж работорговец, — поправил его Ефим.

— Да какая на хрен разница? — сухо плюнул Андрей. — Что тот — сволочь, что этот.

— Эта падла не одна работает. Судя по тому, что мы знаем, у него есть еще два полевых командира, — сказал Наливкин, — помогают ему бандой руководить.

— Про них я не знал, — покачал я головой.

— Одного зовут, вроде, Хашим по прозвищу Бурый, — продолжал Наливкин. — Он правая рука этого Шахида. Второго вроде звать…

Наливкин задумался. Напряг память. Лоб его покрылся неглубокими складками.

— Звать Джамиль Нагиб. Он…

— Джамал Наджиб, — вклинился вдруг Зия.

До этого он молчал, но как только пакистанец подал голос, все оглянулись на него.

— Ты знаешь такого? — спросил я.

Зия ответил не сразу. Несколько мгновений он просто молчал, уставившись в землю перед собой. Лицо его ожесточилось. Губы неприятно искривились. Да так, будто бы Зия ждал, когда же какой-то неприятный привкус, появившийся у него на языке, окончательно исчезнет.

— Слышал, — буркнул Зия. — Имя Джамал Наджиб — пыль в глаза для глупцов. По-настоящему его зовут Азим Хан Танин. На службе его звали — Азим Гул.

— Оперативный псевдоним? — подметил Наливкин вопросительно.

— Он из ISI, — догадался я.

— Был, — кивнул Зия мрачно. — Потом сбежал. Понял, что советская разведка пытается его перевербовать, а наша — бросила. Вот и сбежал.

Зия засопел и продолжил:

— Один мой знакомый работал в направлении Гула. Пытался его отыскать.

— Но, по всей видимости, — сказал я, — отыскал его ты.

Зия хмыкнул.

— А какая мне теперь разница? Я предатель. У меня с ISI теперь все концы обрублены, — Зия молча уставился в пустоту. А потом вдруг добавил: — И я этому рад.

Уже минут через двадцать, когда мы обсудили все детали предстоящего мероприятия, то стали готовиться к выходу. Наливкин распорядился, чтобы один из бойцов отдал мне свой автомат на время. Так же мне выделили амуницию — каскадеры сбросились несколькими магазинами и гранатами.

Солнце опускалось все ниже, когда мы покинули пещеру и отправились в путь. По моим расчетам, мы должны были добраться до кишлака за два или три часа. Когда прибудем, будет еще светло.

— Саша! — вдруг услышал я голос Мариам, когда спускался по пологому, обвалившемуся склону ущелья, по которому мы забирались к пещерке.

Я обернулся. Остальные бойцы, что шли впереди, тоже замедлили шаг. Кто-то остановился. Повернулся, чтобы посмотреть, что случилось.

— Саша! — Мариам торопливо, стараясь не упасть на камни, спускалась ко мне следом.

— Стой. Не упади, — сказал я, двинувшись ей навстречу и подав руку, чтобы она не поскользнулась на гладком камне.

— Что ты хотела?

— Вот, — девушка протянула мне небольшой сверток. — У остальных есть припасы. Я видела. А у тебя…

Мариам смущенно опустила взгляд.

Я улыбнулся. Принял тряпицу и аккуратно развернул. Внутри оказались три плоские, суховатые лепешки.

— Если вдруг проголодаешься в дороге, — стеснительно проговорила Мариам.

— Спасибо, Мариам.

Девушка несколько мгновений колебалась, будто бы хотела что-то мне сказать, но не решалась. Я терпеливо ждал. Ждали и остальные бойцы.

— Сашка! Ну что ты там⁈ — крикнул мне Наливкин из головы нашей цепочки.

Я обернулся, поднял руку — сейчас, мол.

— Ладно, — выдохнула Мариам. — Иди. Я не хочу тебя задерживать.

Я с улыбкой кивнул ей. Хотел было уже отправиться в путь, как Мариам меня позвала:

— Саша.

— М-м-м-м?

— С-спасибо тебе, — заикнулась она. — Спасибо, что ты возвращаешься.

Мариам немного помялась.

— Мы не знали, куда нам теперь идти. Не знали, куда податься. Но если получится вернуться…

— Получится, — кивнул я.

Она заглянула мне прямо в глаза. Взгляд ее кричал о том, что девушка хочет сказать мне еще кое-что. Хочет, но не может. И не только потому, что просто не решается.

А я не смел ее расспрашивать. И не только потому, что не хотел.

— Кундак — далеко не самое лучшее место на свете, — вздохнула она. — Но сейчас другого дома у нас нет.

— Прощай, Мариам. Береги себя.

— И ты себя, Саша…

Не успели мы расстаться, как я услышал тяжелые, хрустящие по камням шаги. Мы с Мариам обернулись. Это Зия, держа в руке автомат, спускался из пещеры. Он приблизился и замер рядом с нами.

— Я… Я пойду… — тут же испугалась Мариам, — береги себя, Саша. И не забывай меня. Я тебя не забуду.

С этими словами девушка торопливо пошла в гору, к укрытию. Зия проводил ее азартным взглядом.

— Кажется, я напугал эту девицу, — разулыбался он.

— Тоже пришел попрощаться? — заметил я суховато. — С меня, знаешь ли, хватит на сегодня сентиментальных прощаний.

— Я не знаю, что значит слово «сентиментальных», — проговорил Зия без обиняков и с совершенно равнодушным видом.

— Ну и славно, — я принялся спускаться с насыпи.

Услышал, что Зия топает за мной. Остальные парни застыли на месте, недоуменно наблюдая, как мы с пакистанцем сходим на тропку, что протянулась на дне ущелья.

— Ты идешь не в ту сторону, Зия, — сказал я, не поворачивая к нему головы.

— Да? А я думаю — очень даже в ту, — немного насмешливо отозвался Зия.

Тогда я обернулся к нему. Пронзил холодным взглядом.

— Я иду с вами, молодой шурави, — Зия показал в улыбке свои странно маленькие зубы, — потому что нам с тобой очень даже по пути.

Глава 4

Огромный Зия возвысился надо мной почти на голову. С самодовольной рожей он смотрел на меня сверху вниз так, будто вопрос о его присоединении к нашей группе уже был решенным.

— Благодарю за внезапное рвение, — сказал я сухо. — Но мне хватит шести человек. Возвращайся к остальным, пакистанец.

Лицо Зии померкло. Самодовольное выражение быстро сменилось неприязненным.

Цепочка бойцов, уже несколько растянувшаяся, чтобы отправиться в путь, потихоньку собралась обратно, стала стягиваться к нам. Обернувшись, я увидел, как в нашу сторону торопливо и решительно идет Наливкин.

— Что тут такое? Чего затормозили?

— Скажи, майор, — начал Зия, не сводя с меня взгляда. — Кто руководит этим отрядом, ты или молодой шурави Саша Селихов?

Наливкин помрачнел.

— В чем проблема? Чего вы друг друга глазами сверлите, как остервенелые?

— Я вызвался добровольцем, — пожал могучими плечами Зия. — А товарищ Селихов, кажется, против. А мне это странно. Больше людей — лучше. Разве не так?

Наливкин вздохнул. Глянул на меня.

Слишком подозрительной мне казалась резкая перемена в настроении Зии. Он открыто высмеивал мою идею. Открыто ей противодействовал, а теперь вдруг вызвался добровольцем? И с чего бы это? Откуда у пакистанского перебежчика вдруг взялось такое странное рвение помочь мне?

Это было очень подозрительно.

Зия повел себя очень странно, когда мы обсуждали план операции. Когда говорили о лидерах группировки душманов, что хозяйничали сейчас в кишлаке. Более того — одного из них он знал, пусть и не лично. Неужто услышал о коллеге и решил прийти ему на выручку? Слишком опасная личная инициатива.

Пусть Зия и попросил Абдулу и Карима приютить меня у себя, но пакистанец явно сделал это не из добрых побуждений. Скорее всего — из личной выгоды. Все же я не знал, какой у него договор с советскими спецслужбами. Что такого ему пообещали, что старый солдат так просто решил переметнуться?

В общем и целом я совершенно не доверял Зие. И не хотел, чтобы он выкинул что-то такое, что совершенно не входило в мои планы.

Можно было бы спросить его прямо, но я понимал — такой шаг будет бессмысленным. Пакистанец все равно не скажет правды.

Выяснять отношения с ним прямо тут, сейчас, я не собирался. У меня просто не было времени на это. А тем более — желания.

— Командую я, — ответил ему Наливкин, — но я прислушиваюсь к словам Саши. А Саша говорит?..

Наливкин не закончил своего предложения. Вместо этого наградил меня выжидающим и вопросительным взглядом.

— Саша говорит, что пакистанец не пойдет с нами, — сказал я спокойно, но решительно.

— И почему же такое недоверие? — спросил Зия немного язвительно.

— У нас нет времени, — покачал я головой, а потом обратился к Наливкину: — Товарищ майор. Надо выходить.

Наливкин кивнул. Потом обвел взглядом всех бойцов, что собрались вокруг нас.

— Надо. Ребята! Ну что, пошли⁈ Выдвигаемся на выполнение боевой задачи! Давай-давай! — Он захлопал в ладоши, подгоняя заинтересовавшихся нашим с Зией разговором солдат. — Цоп-цобе!

— Товарищ майор, — Зия стал чернее тучи, — вы что, не нужен лишний автомат?

Наливкин обернулся к нему.

— Что-то ты не сильно горел желанием идти с нами. И тут на тебе — явился.

— Зря вы не доверяете мне, товарищ майор, — Зия вдруг состроил немного обиженный вид. — Ладно вы прислушиваетесь к молодому шурави Селихову. Наверное, у вас есть на это свои причины.

— Есть… — кивнул Наливкин.

— Ну почему мне не доверяете? Разве ж я что-то плохое сделал? — Большой пакистанец посмотрел на меня. — Почему мне не доверяешь, маленький шурави? Я тебя спас.

— Спас, — я кивнул. — И за это я тебе благодарен. Но нам нужен автомат, который будет стрелять куда надо, а не куда ему вздумается.

С этими словами я обернулся и пошел вслед за остальной группой, уже растянувшейся по тропке, что пролегала на дне ущелья.

— Ты давай, не выпендривайся, — услышал я за спиной слова Наливкина. — Повоевал и хватит, Зия. Возвращайся-ка к нашим. Помоги Хана до границы довести.

На это ему Зия ничего не ответил.

Когда Наливкин пошел следом за мной, Зия остался у пещеры. Я чувствовал, как он провожает нас недовольным, даже злым взглядом. Взгляд этот неприятно шарил у меня по спине. Я буквально чувствовал, как с каждым метром, разделяющим нас с Зией, растет его неприязнь ко мне.

Ну и пусть растет. Мне с пакистанцем детей не крестить.

Мы двигались относительно быстро. Где-то шли спокойным бегом, где-то торопливым шагом. Все же нам требовалось преодолеть не один километр.

По большей части шли молча. Если и говорили, то только по делу.

Очень скоро мы оказались у тех холмов, где я вступил в стрелковый бой с конным душманством. Ни их тел, ни тел лошадей в этих местах я уже не заметил. Видимо, забрали свои.

Дальше пришлось двигаться скрытно. Прятаться. Появились небольшие конные разъезды врага. Наливкин приказал не вступать с ними в бой, а пропускать. Скрываться от их глаз.

Обученные солдаты-каскадовцы маскировались мастерски. Они залегали четко, быстро и ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы ничего не подозревавший враг прошел мимо.

Таким макаром мы и добрались до неширокого ущелья, что выросло под холмом. Именно того ущелья, где мы с Мариам остановились, чтобы попить воды.

Отсюда до кишлака было рукой подать.

А тем не менее солнце уже клонилось к закату. Тени под его светом выросли, растянулись. Стали нечеткими и будто бы смазанными.

Пекло спало. Но вместо него воцарилась давящая, густая вечерная духота. Нагретые светилом за день песок, камни и скалы теперь отдавали это тепло воздуху. Дышалось в таких условиях тяжело и неприятно. Почти так же как и на жаре, если не хуже.

Группа разместилась в ущелье. Заняла позиции, чтобы наблюдать за окрестностями.

Мы с Наливкиным забрались повыше — вскарабкались на холм, по каменистой насыпи. Потом обосновались сверху и принялись определять, с какой стороны лучше подступиться к поселению. Где занять позиции для наблюдения.

— Кто-то там, в кишлаке, ходит, — сказал Наливкин, прильнув к окулярам бинокля, — вижу движение. Но далеко. В подробностях ничего не разобрать.

Отсюда кишлак Кундак казался совсем крошечным. Его домишки-коробочки напоминали небольшие каменные кубики, которые забыл ребенок в песочнице.

С одной стороны, на ровном участке протянулись огороды местных. С другой, через дорогу, тянувшуюся вдоль кишлака, вздымался невысокий холм. Холм был бы удачной позицией для наблюдения, но чтобы пробраться к нему, пришлось бы пройти в опасной близости к кишлаку, да к тому же еще и по равнинной местности, где почти не было укрытий. Наша группа там будет как на ладони.

Был еще другой вариант — дальняя сопка. Чтобы добраться до нее, нужно было обойти кишлак с востока. Крюк был немаленьким — километра полтора, но там можно было пробраться под прикрытием скал и складок местности.

Кроме того, с дальнего холма можно было рассмотреть дом старейшины во всех подробностях.

Тогда мы согласились, что пойдем в обход. Пусть затратим на это больше времени, но все равно прибудем на место до темноты. Какое-то время на наблюдение у нас останется.

Так мы и поступили.

До места добрались, когда солнце было уже низко. Оно все ближе и ближе опускалось к горизонту. Окрасило далекие хилые облака в ярко-розовый цвет.

Группа распределилась по невысокому холму.

На месте оказалось, что он несколько менее удобен для наблюдения — голый, почти без растительности, он тем не менее хранил на своей спине немногочисленные скальные выступы, которые за долгие века обнажил злой афганский ветер. За ними мы и спрятались.

Стали наблюдать.

— Вон они, сукины дети, — сказал Наливкин тихо, а потом передал мне бинокль. — Вооруженные люди, видишь? Ходят во дворе.

Я прильнул к биноклю. Принялся рассматривать двор довольно большого по местным меркам дома старейшины.

Во дворе бродили вооруженные душманы. Несколько лошадей стояли у коновязи. Неподалеку от дома старейшины, немного западнее, я заметил продолговатый, но приземистый сарай. Там поили голов десять или двенадцать лошадей. Рядом ходили вооруженные винтовками душманы.

Они то и дело ругались на мальчишку лет двенадцати, который ведрами таскал воду из колодца, расположенного неподалеку. Один из духов даже наградил мальчишку оплеухой, когда тот уронил ведро.

Через кишлак шла широкая дорога. По сути, она была единственной, которую можно было назвать «дорогой». Остальные — скорее тропки, ответвлявшиеся от нее и ведущие к дворам. Эта дорога выныривала из той, что шла в обход кишлака, пронизывала Кундак по всей длине и снова возвращалась на тракт. По ней так же разгуливали душманы — небольшие конные и пешие группы дежурили у въезда и выезда. Еще два человека — в центре.

Некоторые дома при этом носили на себе следы разграбления. Духи неплохо там поживились.

Местных видно не было. Возможно, часть пряталась по домам, а кто-то просто сбежал. Тем не менее я заметил кое-что еще — тела. За домом старейшины, за дувалом белели рубахи трех или четырех убитых человек. Душманы сложили их рядком под большим, кривоватым деревом шелковицы.

— У них там настоящая карательная операция, — прошептал мне Наливкин. — Видал тела?

— Видал, — ответил я негромко.

Я снова направил свой взор на домик старейшины Малика. Стал считать, сколько во дворе было духов. Насчитал не меньше семи человек. Если судить по часовым, то всего кишлак заняли пятнадцать бандитов.

— Там что-то происходит, — шепнул Наливкин. — Глянь!

Я перевел свой взгляд туда, куда указал майор — к дому старейшины.

Двое душманов вытащили из какого-то сарая мужчину. Грязный, в одной рубахе и с непокрытой головой, он волочил ноги, пока его тащили к дому. Потом просто бросили неподалеку от порога.

— Местный, — отрезал я. — Видимо, участвовал в волнениях.

Навстречу ему из дома старейшины вышли пять человек. Я быстро узнал самого Малика и одного из его «родственничков». Вместе с ним показались еще трое незнакомых мне людей.

Разодетые, в пестрых кушаках и чалмах, они, подбоченившись, стали вокруг несчастного. Если остальные духи одевались просто и мало чем отличались внешне от простых афганцев, эти выделялись сразу. Один носил пестрый красный жилет поверх рубахи. Другой нарядился в трофейную армейскую куртку советского производства, поверх которой нацепил «лифчик» с боезапасом. Третий носил ярко-синий халат. Не было сомнений — это главарь банды со своими подпевалами.

— Товарищ майор, — я протянул Наливкину бинокль, — смотрите. Шахид со своими приближенными и правда там сидит, у старейшины.

— Как ты и предполагал, — ответил майор «Каскада», принимая у меня бинокль.

При этом его голос сделался напряженным. Из него исчезли любые нотки шутливой легкости.

— А… Зараза… Все они на одно лицо с этими своими бородами, — пробурчал Наливкин тихо, — не разобрать, кто есть кто.

Наливкин понаблюдал за ними еще с полминуты. Потом вернул мне бинокль со словами:

— Уводят. Резать будут.

Теперь в оккуляры всмотрелся я. Я наблюдал, как побитого мужчину повели прочь со двора. Двух душманов, которые заставляли его идти на своих ногах и награждали пинками, если тот падал, возглавлял мужчина в армейской куртке.

Они обогнули дувал и оказались рядом с телами. Потом душманы заставили несчастного лечь на землю, у мертвого тела. Связали ему руки. Мужчина в армейской куртке достал нож, опустился над пленным, как над барашком. А потом, схватив за волосы, приставил нож к горлу. И убил.

— Голову режет, сукин сын, — сказал я, опустив бинокль.

— Падла… — бросил Ефим Маслов, лежавший рядом со мной.

— Я видал, — отозвался Смыкалов, — как падлы душманские нашим головы резали.

— Ничего. Сегодня будет наш черед вернуть должок, — сказал я.

— Все ясно. Будем ждать темноты, — сказал Наливкин.

Еще в пещере я предложил следующий план операции: мы поделились на две группы с условными позывными «Гром» и «Молния».

В составе «Молнии» был я, Наливкин и Смыкалов. В составе «Грома» шли Масловы и Глушко.

Цель «Грома» — нашуметь, чтобы отвлечь внимание врага. Цель «Молнии» — ударить в нужную точку, когда никто не будет этого ждать.

Затаившись на холме, мы напряженно ждали темноты. Мы затихли, чуткие, словно хищники, выжидавшие подходящего времени для охоты.

Несколько раз казалось, что операция пойдет псу под хвост. Душманы большими группами по пять-семь человек выезжали куда-то. И Смыкалов стал думать, что таким образом банда покидает кишлак. Тем не менее они всегда возвращались.

Кроме того, ближе к ночи в Кундак вернулись еще четверо конных. Видимо, это были дальние разъезды, дежурившие на равнине, у дороги к Пянджу.

Тем не менее душманы заночевали в кишлаке. Не спешили они возвращаться в сырые пещерные лагеря, что были у них где-то в горах.

— Итак, — начал Наливкин, когда уже достаточно стемнело, — выдвигаемся. Все знают, где им заходить. Связь держать постоянно, в режиме телефона. Обо всем докладывать немедленно. Ясно?

Бойцы вразнобой дали негромкое «Так точно» и «Гром» выдвинулся на свою позицию первым. Группе нужно было незаметно преодолеть гораздо большее расстояние, чем «Молнии» — зайти со стороны конюшни.

Когда Ефим доложил Наливкину по рации, что они обогнули кишлак и движутся к позиции, нам пришло время выступать.

— Ну что, парни, — выдохнул Наливкин, — с богом.

— Идем тихо. С соблюдением маскировки, — сказал я.

Мы медленно принялись спускаться по левой стороне холма. Внизу, под ним, раскинулись обширные кусты можжевельника. Росли сухонькие, лишенные листьев деревья.

Когда мы достигли кустов, то замерли. Все потому, что я кое-что услышал.

Я хлопнул Наливкина по плечу. Шедший первым, он остановился. Обернулся.

— Тихо. Там кто-то есть, — указал я вперед.

Наливкин и уставился вперед.

— Ничерта не вижу, — обернулся он.

Вся группа замерла. Засела за кустами.

— «Гром», как слышно, — связался Наливкин с Ефимом, прижав гарнитуру, надетую на голову, — занять позицию и ничего не предпринимать. У нас заминка. Сейчас решим и продолжим. Прием.

Я не слышал, как Наливкину ответили на том конце.

В ночной тишине стрекотали кузнечики. Ветер доносил до наших ушей голоса душманов, расхаживавших по Кундаку словно хозяева.

— Что такое? — спросил у меня Смыкалов, шедший последним.

— Там. Движение.

— Ничерта не вижу, — снова пожаловался Наливкин.

— Я проверю, — сказал я ему.

Майор застыл на несколько мгновений. Его глаза поблескивали в темноте. Он смотрел прямо на меня. Потом медленно кивнул.

— Иди. Мы прикроем.

Я двинулся вперед, вдоль кустов. Наливкин со Смыкаловым залегли у меня за спиной. Приготовили автоматы.

Непонятная тень маячила в кустах, метрах в десяти от меня. При каждом движении чьи-то очертания просматривались в этой тени. Но стоило ей застыть — и сложно было понять, человек это, зверь или же так спутались ветки можжевельника.

Я ступал максимально тихо. Тихо настолько, насколько мне позволяли это мои сапоги. Потом, когда подобрался ближе, тихонько достал штык-нож.

«Кто ты такой?» — промелькнуло у меня в голове.

К этому моменту я уже понял — передо мной был человек. И он все еще меня не заметил. Кто бы он ни был, опыту в скрытном передвижении ему недоставало.

Когда я подобрался к нему на расстояние вытянутой руки, какая-то палка предательски хрустнула у меня под ногой. Некто испуганно обернулся. Я бросился на него.

Схватил, зажал рот рукой, завалил. С треском и хрустом мы повалились на землю между кустов.

— М-м-м-м! М-м-м-м! — высоковато замычал некто, колотясь у меня в руках.

— Тихо! — шепотом приказал я. — Тихо, не то прирежу.

Я притих. Прислушался, не заметили ли нас в кишлаке. Испуганно притих и незнакомец. Расстояние было достаточно значительным. И я не увидел признаков беспокойства среди душманов. Их голоса, время от времени доносящиеся со двора старейшины, звучали так же спокойно.

Тогда я посмотрел на схваченного мной незнакомца. Привыкшие к темноте глаза тут же выцепили во тьме знакомые черты. Знакомые глаза. Я нахмурился.

— Карим… — прошипел я сквозь зубы.

— Тебе бы лучше отпустить его, молодой шурави, — раздался тихий голос за спиной.

Я обернулся. Надо мной, с автоматом в руках, совершенно не прячась стоял Зия.

Глава 5

— Зря ты меня не послушал, Карим, — сказал я, поднимаясь на колено, но смотря при этом на Зию.

Гигант высился надо мной, словно огромная черная статуя. Его глаза поблескивали в темноте, как звериные.

— Я хотел… — Мальчик отполз от меня, уставившись на мой нож, — хотел защитить свой дом…

Я сурово вздохнул.

— Ты зря так плохо относишься к Кариму, — подал голос Зия, а потом опустился на корточки, — мальчишка хочет всего лишь защитить свой родной кишлак. В этом нет ничего позорного. Ничего такого, за что стоило бы его ругать.

— А ты, конечно, вызвался ему помочь, — язвительно сказал я Зие.

Тот хмыкнул.

— Именно так, маленький шурави.

— Что у вас тут такое? — Раздался приглушенный голос Наливкина.

Майор и правда был мастером спецопераций. Я почти не заметил, как он подобрался к нам с Зией и Каримом. Лишь немного неверный шаг Смыкалова, что следовал за майором, выдал его местонахождение в темноте.

— Сука… Зия… — Зло выпалил Наливкин и добавил забористого мата. — Я приказал тебе оставаться с основной группой!

— Мальчик хотел в бой, — пожал плечами Зия, прикинувшись дураком. — А я рассудил, что пойди он один — то умрет. Разве ж я мог не отправиться в путь вместе с молодым воином?

— Зараза… — Протянул Наливкин сквозь зубы. — Да мы вас с Каримом чуть не постреляли! Думали — лазутчики врага!

— Главное, что не постреляли, майор Наливкин, — разулыбался Зия, и я благодарю Аллаха, что он не дал вам спустить ваши крючки.

— Аллаха он благодарит… — Возмутился майор, — Ты нам все карты спутал! Ты на кой ляд его припер сюда? На кой ляд сам приперся?

— Я же сказал… — Со спокойной снисходительностью ответил Зия, — мальчик хотел защитить свой кишлак. И…

— Защитить свой кишлак? — Перебил его Наливкин, — Да он еще себя защитить не может! Короче так. Оба остаетесь тут, под холмом.

Майор строго посмотрел на поднявшегося на колени Карима.

— Будешь сидеть тут, Зия, и охранять мальца, раз уж приперся. А когда все кончится, мы уже с тобой отдельно поговорим…

— Нет… — Внезапно вклинился Карим.

Наливкин со Смыкаловым удивленно уставились на мальчика. Зия же самодовольно ухмыльнулся, когда увидел ожесточенное, решительное выражение на лице Карима.

— Я воин, — продолжил мальчишка. — Дайте мне оружие. Я буду сражаться вместе…

— Ты погибнешь там, — возразил Наливкин. — Погибнешь с концами и все тут. Потому… — Он зыркнул на Зию. — Карим остается с тобой, а ты не отходишь от него ни на шаг. Ясно тебе?

— Конечно, — согласился Зия и даже едва заметно поклонился.

Я нахмурился. Глянул на Зию исподлобья.

— Но… Но господин Зия… — Воспротивился Карим. — Вы обещали…

— Извини, мальчик, — Зия изобразил наигранно грустный тон. — Некоторые обещания невозможно исполнить. Майор против. Разве я могу ему перечить?

Что-то не так было в словах Зии. Слишком уж просто он согласился. Слишком воняли они, эти его слова, неприкрытой ложью.

Я понял — пакистанцу того и надо. Надо, чтобы его оставили в тылу. Он ждал подобного решения от Наливкина и с радостью согласился с ним. Согласился, потому что понимал — под холмом его никто не удержит. Он будет делать что хочет, когда мы уйдем.

Судя по тому, что Наливкин наградил меня взглядом, полным сомнений, я понимал, что майор тоже догадывается о замысле Зии. Но еще не понимает, как ему быть со своенравным пакистанцем, приволокшим мальчишку Карима в эпицентр близившегося боя.

— Пусть идут с нами, — внезапно для всех сказал я.

Карим сначала изумленно округлил глаза. Потом с искренней улыбкой спросил:

— Что?..

— Майор, — обратился я к Наливкину. — Отправьте этих двоих в «Гром». Пусть примкнут к Глушко и Маслову.

Наливкин непонимающе нахмурился.

— Саша. На два слова, — понизил он и без того тихий голос.

Я прислушался. Обернулся. В кишлаке по-прежнему звучали приглушенные голоса врагов. Только сверчки, побеспокоенные нами, прекратили петь свои песни.

Я кивнул Наливкину. Мы, пригнувшись, почти гуськом отошли от группы.

— Ты чего? — Спросил Наливкин возмущенно. — Этот Зия точно что-то задумал. Отправим его в бой — и он сто процентов что-то выкинет…

— Он уже пришел. Няньчаться с ним у нас нет времени, — покачал я головой. — А оставлять его с Каримом — глупо. Тогда Зия точно будет делать все, что ему вздумается. За ним некому будет приглядывать. А с Ефимом он будет под присмотром. Это лучшее, что мы можем сейчас предпринять.

— А мальчик? — Подумав немного, спросил Наливкин.

— Карим — своевольный парень, — сказал я. — Он выкинет глупость, если останется один.

Я заглянул Наливкину в глаза.

— И может погибнуть, — закончил я.

— Зия может что-нибудь выкинуть и так, и так, Саша.

— Может, — я хитровато улыбнулся. — Но под присмотром твоих людей сделать это ему будет гораздо сложнее.

Наливкин поджал губы. Потом обернулся к остальным. Зия и Смыкалов о чем-то тихо спорили. При этом лейтенант время от времени всматривался в темноту, чтобы понять, не приближается ли враг.

— Хорошо, — выдохнул Наливкин. — Возможно, ты и прав.

— Просто пускай держат Зию поближе к себе, а Карима подальше от боя.

Наливкин покивал.

Тогда мы вернулись к бойцам. Наливкин приказал Зие выдвигаться к «Грому» вместе с Каримом. Пакистанцу такая идея сразу же не понравилась. Тогда я окончательно убедился в том, что мое предложение отправить его во вторую группу не входило в планы пакистанца.

— Я, конечно, исполню, — смиренно кивнул Зия, — но подумай, майор. Разумно ли отправлять нас с Каримом в гущу боя? Тут, у холмов, я смогу его защитить. Там — нет.

— Там его защитят каскадовцы, — возразил я. — А ты пойдешь в бой с ними бок о бок, Зия.

— Кто тут командир? — мрачно спросил Зия, уставившись на меня.

— Я, — незамедлительно ответил ему Наливкин. — И ты сделаешь так, как я сказал, Борода.

Зия зло, даже угрожающе посмотрел на меня.

— Подумайте еще раз, товарищ, — сказал он Наливкину, при этом сверля меня взглядом.

— Я уже достаточно подумал. Больше времени на думки нет, — невозмутимо ответил Наливкин.

— Ты пойдешь туда, Зия, — сказал я пакистанцу. — И возьмешь с собой мальчика. Но мы начнем операцию только тогда, когда «Гром» доложит, что ты на месте. Попробуешь скрыться — мы отменим штурм. И оставим тебя один на один с врагом.

Зия не ответил. Только возмущенно надул ноздри своего орлиного носа.

— Мальчика ты тоже бросишь, как и меня? — Спросил он наконец.

— А ты? — Решительно кивнул я ему.

— Ты слишком много на себя берешь, маленький шурави, — проговорил пакистанец низким, угрожающим тоном. — Как бы твоя не по годам отросшая мудрость не вышла тебе самому не тем боком.

— Ты мне угрожаешь?

— И в мыслях не было, — монотонно проговорил Зия.

— Нет. Ты мне угрожаешь. Ну так можешь переходить от угроз к делу, — я щелкнул предохранителем автомата.

Зия уставился на меня неморгающим взглядом. А потом вдруг тоже щелкнул предохранителем.

— Аккуратнее, Борода, — сказал Наливкин, зло ухмыляясь. — Ты-то уже свою работу выполнил. Но если ты сегодня помрешь — оплакивать тебя никто не будет. Особенно наши, которым не придется больше исполнять свою часть сделки, что они заключили с тобой.

Зия некоторое время медленно переводил свой взгляд от меня к Наливкину. Потом угрюмо вернул флажок в прежнюю позицию.

— Как это там у вас говорят? — Сказал он, — есть, товарищ майор.

Молодая женщина вскрикнула от удара. Рухнула на колени. Палач, одетый в советскую армейскую куртку, ударивший ее палкой под колени, медленно пошел вокруг несчастной. Два его подельника, тоже вооруженные толстыми хворостинами, ждали рядом.

Душман что-то кричал женщине. Ругал ее.

— Он обвиняет ее в том, — сказал Наливкин, прижавшийся к стене сарая, — что она подстилка русских.

Женщина молчала. Даже не плакала, только тихо всхлипывала. Ее плечи дрожали. Когда они стали избивать ее палками, она просто свернулась калачиком, стараясь защитить голову.

— П-падлы… Нелюди… — Прошипел Смыкалов, выглядывая из-за угла турлучного строения, где мы скрывались.

Мы пробрались в кишлак, как только получили от Ефима Маслова подтверждение — Карим с Зией присоединились к «Грому».

После этого пришел и наш черед выдвигаться на позицию.

Мы прошли в кишлак подворотнями. Потом прокрались к дому старейшины Малика. Ловко преодолели дувал, подсаживая друг друга и наблюдая за флангами. Нас никто не заметил. Перед последним рывком мы укрылись за сараем, откуда духи вывели убитого ими мужчину.

Теперь оставалось только ждать.

Душманы тем временем беспощадно лупили женщину палками. Когда она потеряла сознание от боли и завалилась набок, то бить ее стали и по голове тоже.

— Надо выдвигаться… — Проговорил Смыкалов напряженно.

— Ждем… — Выдохнул Наливкин.

— Но они же ее сейчас убьют!

— Ждем…

Мы не слышали, как «Гром» ликвидировал душманов, дежуривших у конюшни. Не слышали, как Глушко вместе с Андреем Масловым и Зией начали действовать.

Сигналом нам стало резкое, нервное ржание коней и их топот. «Гром» отвязал всех душманских лошадей и прогнал их вон из кишлака.

Палач остановился, почуяв что-то неладное. Остальные душманы тоже прекратили избиение. Все как один прислушались. Уставились в сторону конюшни.

Потом Палач вскрикнул. Зло заорал на своих подельников. Перехватив автомат Калашникова, он побежал вон со двора. Вместе с ним последовали и остальные.

А потом конюшня занялась огнем.

Из дома выбежали и помчались к ней еще несколько боевиков. Следом вышли и командиры шайки. Даже Малик появился у входа своего дома.

Душман в синем халате принялся кричать, отдавать остальным команды, отправлять своих людей проверить, что же там происходит.

Видимо, это и был тот самый Шахид.

Когда шайка почти в полном составе покинула двор старейшины, а Малик остался в компании Шахида и немногочисленной охраны, я сказал:

— Вот теперь пора.

— Да, — кивнул Наливкин сдержанно, — пора. Слушай мою команду: уничтожить душманских главарей. Старейшину по возможности брать живым. Вопросы есть? Вопросов нет. Ну тогда вперед, в атаку. Ура, товарищи.

* * *

Когда Зие пришлось действовать в группе «Гром», он далеко не сразу смирился с ситуацией. В первые секунды, когда этот маленький шурави отправил его к каскадовцам, Зию охватила холодная ярость.

О, как бы он хотел собственными голыми руками поучить этого молодого выскочку уважению к старшим!

Но потом Зия понял — другого пути нет. Чтобы все получилось, придется приспособиться. Приспособиться ровно так, как он привык. А потом ждать.

Вот Зия и ждал подходящего момента.

Вместе с шурави он тихо уничтожил двоих душманов у конюшни. Вместе с шурави он отвязал коней и прогнал их вон из кишлака. А потом вместе с бойцами «Каскада» поджег конюшню. И вступил в первый стрелковый бой.

Каскадовцы не давали втянуть себя в боестолкновение. Они двигались, отступали, устраивали внезапные фланговые атаки на переполошенного противника. Оттянув врага подальше от дома старейшины, принялись стравливать неопытных душманов, вчерашних крестьян, между собой.

Стоило Глушко или Андрею подобраться к ближайшим врагам и крикнуть «Обходи их!» или «В атаку, ура!», как другие духи, слыша русскую речь, принимали своих же товарищей за врагов и открывали по ним дружественный огонь в темноте.

Зия не слышал, идет ли в доме старейшины стрелковый бой. Слишком много пуль свистело вокруг, чтобы что-то можно было расслышать на том конце кишлака.

Ни раз и не два Зия видел, как особо меткие стрелки врага падали один за другим, когда по округе разносился хлестный звук выстрела СВД, из которой в своем укрытии работал по противнику Ефим Маслов. Он же, к слову, охранял и оставшегося в тылу мальчишку.

Все эти звуки — и треск автоматного огня, и сухой, одиночный лай винтовок, и взрывы гранат — все слилось в один сплошной гул боя, висевший над кишлаком.

Каскадовцы справлялись хорошо. Душманы были вооружены преимущественно старыми винтовками и не могли прижать группу к земле. А спецназ в свою очередь успешно подавлял их плотным огнем из автоматического оружия.

И все же критический момент настал. И в нем Зия увидел ту самую возможность, которую так долго ждал.

Глушко накрыл очередную группу противников из пулемета. А дальше — они закидали их гранатами.

— Переходим, — сказал Андрей Маслов, поднимаясь с земли, где залег за невысоким фундаментом некогда разрушенного дувала, — нельзя дать им нас окружить! Надо двигаться!

Глушко снял пулемет с сошек, поднялся. Когда пуля хлопнула в стену над его головой, коренастый спецназовец пригнулся.

— Если увязнем, у «Молнии» будут неприятности! — Крикнул Маслов.

— Отходите, шурави, — проговорил Зия, а потом дал очередь в одну из теней, неловко выбравшуюся из-за угла дома, что стоял через дорогу.

Тень вздрогнула и завалилась на землю.

— Я прикрою отход и пойду за вами!

— Тихо! — Маслов вдруг застыл. Тронул наушник гарнитуры. Потом обернулся к остальным. — Они справились. Селихов с Наливкиным сдюжили! Враг уничтожен! Приказ отступать!

— Так отступайте! — Крикнул им Зия. — Я за вами!

Два раза каскадовцам повторять было необязательно. Они быстро снялись с места и исчезли в темноте между домами.

Зия впрочем тоже быстро расправился с врагом. Он метнул пару гранат через дорогу, а после того как раздались хлопки и остатки духов выбило из укрытия, добил тех прицельными очередями. Но когда он собирался уже уйти, то услышал знакомый голос:

— Лошадь! Лошадь мне! — Кричал на пушту одинокий душман, бежавший куда-то по центральной улице.

Зия проводил его внимательным взглядом. Душман мчался к верховому, пытавшемуся скрыться из кишлака, прихватив пустую лошадь.

— Лошадь мне, трус! — Повторил он.

Седак, казалось, его и не слышал. Он только пришпорил коня и умчался вон, ведя на привязи свою нехитрую добычу, которая впрочем поможет ему не бедствовать ближайшие месяцы.

— Ты с-собака! — Душман, бежавший за всадником, отчаявшись догнать его, остановился. Достал пистолет. — Я убью тебя, пес!

Несколько раз он выстрелил в темноту.

— Вот ты и нашелся, — выдохнул Зия, наблюдая за душманом. — Нашелся…

Зия решился. Он вышел из укрытия, поднял руки и автомат.

— Азим Гул! — Крикнул Зия.

Душман вздрогнул, остервенело повернулся, направил ствол своего нагана в Зию.

— К-кто… Кто ты? — Топчась на месте, Гул отступил на несколько шагов.

— Неужели ты не узнаешь своего тестя, Гул? — Зия медленно пошел к Гулу. — Неужели ты меня застрелишь?

— Дядя Акрим? — В голосе Азима Гула слышалось неподдельное удивление.

— Это я.

Как бы не веря своим ушам, Гул все еще держал Зию на мушке.

— А ведь я говорил тебе, — продолжил Зия, — что если ты хочешь спастись — уходить к душманам — не лучший выбор.

— А к шурави? — Кивнул ему Гул. — К шурави лучший?

Зия застыл на месте.

— Лучший.

— Ты ведь с ними. Вы все вместе пришли сюда, в Кундак, чтобы выбить нас, ведь так? Ты теперь с ними…

— Шурави пришли, чтобы убить Шахида. Да, — кивнул Зия, не опуская рук. — Но я тут по другой причине. Я пришел за тобой.

Гул выглядел неважно. Зия приблизился к нему на достаточное расстояние, чтобы рассмотреть его силуэт в темноте.

Капитан Азим Гул, бывший агент ISI, сбежавший от собственного начальства к душманам, похудел. Раньше он был крепким мужчиной с мощными плечами и руками. Теперь же трофейная советская куртка висела на его плечах, словно на вешалке. Полупустой «лифчик» топорщился на груди. Оружие Азим, видимо, и вовсе потерял.

— Откуда ты узнал, что я в банде Шахида? — Крикнул Азим.

— Это неважно, — покачал головой Зия. — Совсем неважно. Главное — я тебя нашел. И теперь ты должен пойти со мной.

Гул замешкался. Принялся оглядываться.

— Зачем?

— Чтобы спастись. У меня договоренность с советами, — Зия сделал еще один шаг вперед. — Взамен на помощь и информацию они вывезут из Пакистана мою семью. Жену, внуков.

Зия сглотнул.

— И дочь тоже. Твоя жена скоро будет в безопасности, Азим. Фатима будет в безопасности.

Азим молчал долго. Где-то выше, у дома старейшины, все еще шел стрелковый бой. Время от времени по округе разносился звук выстрелов из снайперской винтовки. Словно щелчок кнута, он разбрасывал свое эхо по холмам.

— Ты хочешь и меня записать в предатели, так, Зия? — Встряхнул Гул пистолетом, сжатым в вытянутой руке. — И меня перетащить на сторону наших врагов?

— От твоих врагов ты уже ушел. Дезертировал. Шурави — лучше чем ничего. Там хотя бы у нас будет жизнь.

— Я не предавал! — Крикнул Азим. — Это меня предали! Да поразит меня Всевышний, если я вру, но я все еще верен своей стране! Я был бы счастлив и дальше драться за нее, если бы не собаки из разведки!

— Ты всегда был идеалистом, — хмыкнул Зия. — Тебя списали, ты это знаешь. Я пришел сюда, чтобы спасти тебя.

Азим Гул молчал. Он дышал глубоко, прерывисто. Потом кратко раскашлялся и продолжил:

— Ты переметнулся на сторону врага. На сторону этих советских шакалов. А я выжил, чтобы сражаться дальше. Говоришь, ты пришел меня спасти? Это ложь. Ты пришел склонить меня к предательству! Пришел облегчить себе душу, надеясь, что в своем предательстве ты будешь не одинок! Что я примкну к тебе! Но ты ошибся!

— Ты глупец, Гул, — помрачнел Зия. — Опусти оружие и пойдем.

— Чтобы красные собаки расстреляли меня? Так? — Гул кивнул на Зию пистолетом. — Так⁈

— Я нужен шурави. Я за тебя договорюсь. Опусти оружие.

— Н-е-е-т… — Протянул Гул немного погодя. — Я лучше умру, чем опозорю свое имя, связавшись с ними.

— Опусти пистолет.

— Глупец, — Гул взвел курок. — И предатель. Перебежчик!

— Азим…

— Я был вынужден уйти, а ты сбежал, как трусливый пес! Так и умри же, как пес!

Азим Гул надавил на спуск. Хлопнуло. Раздалась краткая очередь. Одна пуля угодила Гулу в бедро. Одна — в бок, пробив легкое. Третья — в висок.

Азим Гул выстрелил. Но не успел нормально прицелится. Стрелок оказался слишком скор для него. Опередил Гула. Пистолетная пуля свистнула над правым ухом Зии.

Когда Гул упал на землю, то был уже мертв. Зия оцепенел. Медленно повернулся и посмотрел на стрелка.

— Ты цел, Зия? — Спросил Селихов, выходя из-за стены домишки и опуская все еще дымящийся после выстрелов автомат. — Почему ты тут один?

Глава 6

— Ты цел, Зия? — спросил я, опуская автомат.

Гигант затих, глядя на тело душмана, только что пытавшегося застрелить пакистанца.

Наливкин и Смыкалов выступили из-за стены дома, где мы скрывались, пробираясь по улицам кишлака, когда всё кончилось.

— Почему ты тут один?

Зия не ответил. Он медленно, как-то заторможенно повернул ко мне свое безэмоциональное лицо.

— Зачем ты стрелял? — спросил Зия.

Я глянул на убитого. По трофейной советской куртке я понял, что погибшим был именно тот душман, что казнил афганца и избивал женщину во дворе дома старосты.

Я быстро сложил в уме два и два.

— Ты знал этого человека, не так ли? — спросил я.

— Знал, — немного погодя ответил Зия.

— Ты пришел сюда за ним?

Зия глянул сначала на Наливкина, потом на лейтенанта Смыкалова. Но смолчал. Не торопился отвечать.

Он опустил поднятые руки. Зия был вооружен. Автомат Калашникова покоился в его руке. Он как-то бессильно сжимал оружие за цевье.

Вокруг было тихо. Бой, казалось, закончился.

Можно было слышать лишь негромкий отголосок пожара, которым все еще была охвачена конюшня у дома старейшины. Зарево от этого пожара не доходило сюда, но подсвечивало жилище Малика, виднеющееся вдали.

Всюду лежали тела душманов. Большая часть банды погибла. Оставшиеся разбежались кто куда после того, как увидели, что проигрывают.

Штурм, к слову, прошел хорошо. Почти хорошо, если не считать того обстоятельства, что старейшина Малик погиб во время него. Он схлопотал шальную пулю во время перестрелки.

Судя по тому, что ранили его в спину, пуля была душманской.

Бой наш начался еще во дворе. Шахид погиб почти сразу. Его застрелил я. Оставшиеся душманы отступили в дом, утянув с собой старосту.

Их было трое, и все теперь уничтожены при штурме. Были в доме и приближенные Малика. Большая часть из них успела разбежаться. Один или двое погибли в перестрелке.

— Да. За ним, молодой шурави, — проговорил Зия тихим, хрипловатым голосом.

— Это было ошибкой, пакистанец, — сказал я.

— Кто просил тебя стрелять? — Голос Зии стал угрожающим. В нем прозвучала холодная ярость.

— Полагаешь, нужно было дать ему тебя застрелить? — спросил я.

Зия молчал. Я понимал, что он не знает, что мне ответить.

— Нужно уходить, — сказал Наливкин, оглядываясь, — где-то тут могут еще быть душманские недобитки.

Я не ответил майору.

Мы с Зией неотрывно смотрели друг на друга. Внезапно пакистанец повернулся к нам, перехватил автомат.

Наливкин со Смыкаловым напряглись. Повскидывали автоматы. Взяли Зию на мушку.

— Давай, не балуй, Борода, — сказал Наливкин. — Опусти автомат на землю.

Он не опустил.

Внезапно взгляд его странно забегал. Зия будто бы заглянул в пустоту. Он больше не смотрел на меня.

— Зачем ты стрелял? — повторил он.

— Опусти автомат на землю, — тоже предложил я Зие.

— Кто был этот душман? — выступил вдруг вперед Смыкалов. — Твой подельник?

— Родственник, — ответил Зия.

— Он называл тебя предателем, Зия. Я слышал, о чем вы говорили перед его смертью, — вклинился Наливкин.

— Это было не ваше дело, — возразил Зия, обведя нас троих взглядом.

— Это ты влез не в свои дела, Зия, — сказал я. — Тебе запретили идти с нами. Нужно было послушаться. Я считаю до трех. Опусти автомат.

— А иначе что? — спросил Зия холодно.

— А иначе огонь на поражение, — невозмутимо сказал я.

— Я… — Зия хотел было что-то сказать, но не закончил.

Внезапная быстрая, трещащая очередь раздалась непойми откуда.

— Ложись! — крикнул я.

Мы все как один залегли прямо там, где стояли. Пули хлопали в стену дома над нами. Выбивали из нее штукатурку и едва заметные в темноте облачка пыли. Беспорядочно ложились в землю вокруг нас.

Зия воспользовался моментом — он просто дал деру, а потом скрылся в темноте, между домами.

— Справа! Справа! — сориентировался я, а потом резко и тихо перевернулся набок, направил ствол автомата туда, откуда, по моему мнению, велся огонь.

Душманы спрятались в разграбленном доме. Оттуда велся плотный огонь, по большей части из пистолета-пулемета. ППШ, насколько понял я по звуку. К нему примешивались редкие, хрипловатые винтовочные выстрелы.

Я дал очередь в дом, и стрелок на мгновение затих. Это дало нам время переползти в укрытие — неширокий арык, что протянулся вдоль дорожки, бегущей к центральной дороге.

— Сука… — стонал при этом Смыкалов, — ранен я… Ранили…

— Куда? — спросил я, не поднимая головы и пережидая вражеский огонь.

— Не пойму… Вроде в ногу… Сука…

— Падлы… Окопались… — Наливкин задрал руки с автоматом и открыл огонь вслепую.

— Товарищ младший лейтенант! Гранатомет! — крикнул я Смыкалову.

— Чего⁈ — отозвался тот, а потом скривился от боли.

— Гранатомет! Подствольник!

— Гром, гром, — заговорил в рацию Наливкин, — как слышно? Нас прижали огнем в центре кишлака. Пакистанец сбежал. Повторяю: прижаты огнем в центре кишлака. Пакистанец сбежал. Нужно подкрепление. Где вы там, братцы⁈ Как слышно? Прием!

Смыкалов, казалось, не слышал меня. Он только прижал голову к земле, сунул автомат себе под грудь, а свободной рукой пытался нащупать рану в поджатой левой ноге.

— Дай сюда автомат! — крикнул я ему. — Слышишь⁈

Смыкалов что-то бормотал себе под нос.

— Автомат!

Внезапно младший лейтенант встрепенулся. Уставился на меня дурными глазами.

— Автомат, товарищ лейтенант, — позвал я.

Смыкалов думал недолго. Он просто взял да и швырнул свой АК, снабженный подствольным гранатометом ГП-25 «Костер».

Я быстро схватил упавший ко мне автомат. Опасно высунулся. Упер автомат в плечо покрепче. Потом нажал на спуск.

Хлопнуло. Громкий, глухой, но глубокий звук выстрела ударил по ушам. Гранаты в темноте я не видел. Спустя несколько секунд в доме, где засели душманы, бахнуло так, что подпрыгнула крыша.

Огонь из точки тут же прекратился. Я услышал, как внутри кто-то закричал. Кто-то застонал.

— Пошли-пошли! — крикнул Наливкин. — Готовь гранаты!

Мы с Наливкиным разом, пригнувшись, выскочили из арыка. При этом я бросил автомат Смыкалова. Пошел в бой со своим.

Не прошло и полминуты, как мы подскочили прямо к дому, откуда по нам вели огонь. Пару гранат РГД-5 и одна Ф-1 тут же полетели в окна к душманам.

Поочередно раздались три взрыва. Да такие, что стены домишки задрожали. Крыша в одном месте не выдержала и провалилась. Только тогда внутри все затихло.

— Сукины дети, — выдохнул Наливкин, сидя у стены. — Окопались…

Потом он заметил, что я смотрю туда, куда ушел Зия.

— Я всегда знал, что этот гад хитрый сукин сын, — снова заговорил Наливкин. — Здоровый на первый взгляд. Прям-таки салдафон. А хитрый.

— Он думал поправить за счет нас свои дела, — сказал я.

Странно было, что каскадовцы оставили его одного, хотя Наливкин строго приказал им приглядывать за пакистанцем. Видать, отвлеклись в пылу боя. Или же старый пес их перехитрил.

Наливкин прижал руку к гарнитуре, прислушался.

— Слушаю вас, Гром. Нет. Сами управились, Фима. Смыкалова задело. Вы где? Понял. Слушай боевую задачу: нужно помочь с эвакуацией раненого. Плюс у нас пакистанец сбежал. Нужно найти его и вернуть. Как слышно? Прием.

— Я думаю, — проговорил я тихо, — что он найдет нас раньше. Или, как минимум, меня…

К утру похолодало.

Солнце еще не появилось из-за горизонта, но небо уже мало-помалу светлело. Неприятная утренняя зябкость щекотала шею и лицо.

Зию мы так и не нашли.

Гад испарился непойми куда.

Мы трижды прочесали кишлак сверху донизу. Поиски так и не дали результатов.

Бой закончился, и остатки душманов уже давно сбежали из поселения.

Местные, прятавшиеся в домах, пока они тут хозяйничали, стали мало-помалу выглядывать наружу. Провожать нас, собиравшихся уходить, взглядами. Кто-то из местных даже подходил к нам. Благодарил. Другие смотрели с удивлением и интересом, но приближаться стеснялись.

Ранение Смыкалова, к слову, оказалось не тяжелым. Скорее всего, он схлопотал отрикошетившую пулю. Потому ему быстро остановили кровотечение, и младший лейтенант даже мог передвигаться на своих двоих.

— Зия уже не наша забота, — сказал Наливкин, когда мы двигались по кишлаку. — Он наверняка нарушил свой договор, когда не подчинился и самовольно повел Карима в Кундак.

Я глянул на мальчишку.

Карим устало шел рядом с Ефимом Масловым. Старший лейтенант что-то тихо говорил мальчику. Тот кивал. Кажется, этой ночью он кое-что понял. По его растерянному лицу я видел — война это не то событие, в котором он хотел бы участвовать. Да только мальчик сам не знал этого, пока не оказался вблизи боевых действий.

Группа шла к выходу из кишлака в полном составе. Мы держали оружие наготове, были внимательны, но не проявляли никакой враждебности.

— Мужики, всем внимание, — напрягся вдруг Наливкин.

Впереди собралось человек двадцать афганцев — все мужчины разных возрастов. Самому старому было за шестьдесят. Младшему — не больше шестнадцати.

Афганцы выглядели немного растерянными. А еще уставшими. Очень уставшими. Но главное — они перекрыли нам улицу.

— Не выпускают, что ли? — спросил вдруг Глушко, неся на плече свой пулемет.

— Не знаю, — выдохнул Наливкин. — Сейчас подойдем поближе, попробуем с ними поболтать.

— Они не выглядят враждебно. Потому — всем сохранять спокойствие, — сказал я.

— Ну да… — буркнул прихрамывающий Смыкалов. — Сегодня они безобидные, а завтра нож тебе в спину воткнут.

— Потому, товарищ младший лейтенант, — ответил я ему, — давайте-ка приглядывать за нашими спинами.

Мы приблизились к группе, преградившей нам путь. Встали от них на почтительном расстоянии.

Наливкин окинул местных внимательным, очень оценивающим взглядом. А потом прокричал им что-то на пушту.

Я не понимал слов, но и так было ясно — майор просит, чтобы они разошлись и освободили дорогу.

Внезапно Наливкину ответили. Пожилой, грузный афганец в белой, но грязноватой рубахе и тюбетейке вышел вперед. Поправил свою белую тюбетейку.

Он заговорил хриплым, глубоким голосом. Говорил громко, но решительно.

Бойцы застыли в ожидании.

— Что он говорит, товарищ майор? — спросил я у Наливкина.

— Он хочет нас поблагодарить, — ответил тот.

— И как же?

Майор спросил что-то у грузного афганца. Тот ответил. А потом обернулся к ближайшему двору и громко позвал хозяина.

Никто из нас не спешил что-либо делать. Мы терпеливо ждали, чем же все обернется.

— Они кого-то ведут, — пробурчал Глушко, сквозь хиленькие деревянные ворота наблюдая, как за глиняным дувалом стены кто-то закопошился. Я тоже заметил там движение.

Грузный афганец снова обратился к Наливкину. Что-то сказал ему своим хриплым, низким басом.

— Говорит, — перевел майор быстро. — У них для нас подарок.

— И я догадываюсь, какой, — сказал я, когда увидел, как двое местных выводят к нам связанного человека.

Глава 7

Это был Зия.

Четверо местных крепких мужчин, вооруженных дубинками и старыми винтовками, вывели пакистанца за низенькие плетеные ворота домишки, где его держали.

— Вот те на… — как-то зло хмыкнул Наливкин. — Мы думали, он с концами… А его, значит, представители дружественного афганского народа захомутали.

Зия выглядел неважно. Одежда на нем представляла собой грязные, рваные лохмотья. На груди она потемнела от его собственной крови. Лицо пакистанца представляло собой распухшую сине-кровавую маску. Борода была всклокоченной, а кое-где сбилась в сосульки от крови.

Я заметил, что правая рука Зии висела, едва ли не плетью. Он был ранен. Руку наскоро перевязали какой-то тряпкой прямо поверх одежды.

Зия злобно посмотрел на меня. Один его глаз затек так, что будто бы исчез с лица, скрытый опухшими щекой и бровью. А второй блестел от холодной, тихой ярости.

Пакистанец на миг застыл, увидев нашу группу. Потом с отвращением сплюнул кровью себе под ноги.

Впрочем, крепкий мужчина-афганец тут же ткнул его прикладом своей винтовки в плечо — иди, мол.

Зия даже не обернулся. Не отрывая от меня взгляда, он медленно направился к грузному аксакалу.

М-да… Местные неплохо поработали с Зией.

Когда пакистанца подвели, аксакал схватил его за одежду на раненой руке.

Потом заговорил на пушту. Говорил он долго и громко. Хриплый, напоминающий воронье карканье голос слабым эхом разносился по округе.

Остальные его соплеменники молчали. Их суровые, напряженные лица блестели настороженными взглядами.

Мы держали оружие наготове. Даже Глушко снял свой могучий пулемет с плеча.

Все слушали слова старика.

Когда он закончил, я спросил у Наливкина:

— Товарищ майор, что он сказал?

Наливкин уставился в округлое, полноватое и немного обрюзгшее лицо аксакала. Потом, повременив немного, сказал:

— Говорит, это «подарок» нам. Говорит, они видели, как он разговаривал с одним из псов Шахида. Что видели, как он скрылся от нас.

Гнетущая тишина висела над кишлаком. Пахло гарью, порохом и кровью.

— Он говорит, что этот шакал, — Наливкин кивнул на Зию, — наш. Что мы можем делать с ним то, что велит нам наш закон.

Только теперь он оторвал взгляд от украшенного короткой бородой лица грузного афганца. Взглянул на меня.

— Говорит, — продолжил Наливкин, — что Кундак помнит добро.

— Это хорошо, товарищ майор, — сказал я.

Наливкин помолчал. В глазах его стояла странная смесь облегчения и озабоченности.

Еще бы, ценный язык все же не ушел. Но в то же время теперь в нашей группе оказался еще один проблемный пленник. Да еще и раненый.

Наливкин снова взглянул на Зию. Мрачно оценил его взглядом. Скомандовал:

— Взять пакистанца. Осмотреть. Если надо — оказать первую помощь.

Братья Масловы медленно отделились от нашей группы. Их шаги хрустели по песку, когда оба направились к Зие и приняли его из рук местных.

Наливкин бросил аксакалу несколько кратких, шипяще-гавкающих слов. Потом сдержанно поклонился.

Поклонился и аксакал. Остальные мужчины так же продемонстрировали нам поклоны. Афганцы держались сдержанно, но напряженно, с опаской. Следили за каждым нашим шагом.

— Все, братцы, — проговорил Наливкин, когда Масловы подвели к нам Зию и Ефим стал доставать свой перевязочный пакет. — Выдвигаемся. Идти нам еще порядком.

Когда мы преодолели большую часть пути, солнце уже давно взошло. До полудня было еще далеко, но воздух уже прогрелся так, что мы снова почувствовали на себе бремя знойной афганской жары.

Группа растянулась на марше. Мы шли цепью. Каждого бойца разделяли три-четыре метра дороги.

Только я и Наливкин шагали рядом. Между нами понуро перебирал ногами Зия. Наливкин решил, что мы с ним лично будем конвоировать провинившегося двойного агента.

Зия молчал. С момента как мы покинули кишлак, огромный пакистанец не сказал ни слова.

Он просто шел вперед, словно бы был не человеком, а неодушевленным агрегатом. Его остекленевший, отсутствующий взгляд уперся в землю под сапогами пакистанца.

Добравшись до широкой тени каменного зубца, невысокой башенкой тянувшегося к небу, мы сделали небольшой привал. Наливкин вышел на связь с заставой. Доложил туда нашу ситуацию. Получил указания для дальнейших действий.

Когда закончил, сказал мне, поднимаясь с охлажденного тенью камня:

— Первая группа перешла через границу еще вчера. Хана арестовали.

— А Абдула и Мариам? — спросил я.

— Их взяли на заставу, — сказал Наливкин. — Абдуле оказали медпомощь. Все с ними будет нормально, Саша.

— Я знаю, — улыбнулся я и встал с земли, где под холмиком отдыхал в тени.

Наливкин некоторое время молчал, упаковывая рацию. Посмотрел на сидевшего на земле Зию, возле которого дежурил Глушко.

— А вот ты, Саша, натворил делов на Шамабаде, — с грустью сказал Наливкин. — Там знают, что ты жив. И ждут.

— И это я тоже знаю, товарищ майор, — невозмутимо сказал я. — Но это меня мало волнует.

— Вот как, — Наливкин грустно улыбнулся. Перекинул ремень сумки с рацией через плечо, поудобнее устроил сумку на боку. Поднял автомат. — Тебе грозит трибунал.

Не ответив, я кивнул.

— А что-нибудь слышно про личный состав заставы? Что с ними?

Наливкин не ответил. Покачал головой — не знаю, мол.

— По сути, ты поднял военный мятеж, Саша. Поспособствовал незаконному аресту офицеров.

— Офицеров, — начал я, — которые даже не были пограничниками. А еще подвергли опасности охрану границы.

Наливкин кивнул.

— И все же. Если бы не ты, вся операция по поимке Хана пошла бы прахом. А мне и моим парням не пришлось бы снова углубляться во вражескую территорию, чтобы искать вас.

— Вы злитесь на меня за это, майор? — спросил я.

Наливкин, уже поправлявший ремень автомата на плече, замер. Уставился на меня и сглотнул.

— Нет. Я считаю, ты поступил по совести, Саша. Окажись я на твоем месте — поступил бы так же. Но знаешь что? Я не уверен, что в командовании ПВ, КГБ и ГРУ придерживаются того же самого мнения, что и я. Учитывая, какие настроения царят среди командиров и начальников, я удивлен, что мне до сих пор не приказали арестовать и тебя. Приказали лишь доставить на заставу для дальнейшего выяснения всех обстоятельств дела.

— Вы бы стали арестовывать? — спросил я. — Если бы приказали.

Наливкин улыбнулся.

— Нет. Не стал бы.

Я кивнул.

— ГРУ решили провернуть очень сомнительную операцию, — сказал Наливкин. — Я даже поначалу ушам не поверил, когда меня посвятили в некоторые ее детали. Амбициозно, но рискованно. Мне кажется, это была инициатива среднего звена командования. Они думали, что проявят себя. Покажут начальству, чего стоят. Но ты спутал все их планы.

— Если бы вернуть время назад, — сказал я, — я бы поступил ровно так же.

Наливкин снова сдержанно улыбнулся.

— В этом весь ты, Саша Селихов.

Наливкин вдруг задумался. Лицо его сделалось напряженным. Взгляд — твердым и тяжелым. Я заметил, как у майора заиграли желваки.

Он приблизился ко мне. Заговорил тихо и быстро:

— Тебя может ждать тюрьма, Саша. Но знаешь что? Я этого так не оставлю. Я знаю твои заслуги. Все это знают. Если бы не ты, операция по поимке Хана не увенчалась бы успехом. Потому я попытаюсь помочь тебе, чем смогу.

— И чем вы поможете?

— Говори мало и только по делу, — начал Наливкин, оглядываясь на своих. — Только факты. Ничего лишнего. Попробуем отбрехаться. Я не последний человек во всей этой системе. Ты ж знаешь. У меня есть влиятельные знакомые и друзья и…

— Спасибо, товарищ майор, — сказал я с улыбкой, — но отмазываться я не привык. Привык, чтобы за меня говорили мои дела, а не слова.

Наливкин нахмурился.

— Ты не хочешь избежать тюрьмы? Или еще чего похуже?

— Хочу, — признался я. — Но поможет ли ваше покровительство остальному личному составу Шамабада? Ведь не я один участвовал в мятеже. Не я один брал под арест капитанов ГРУ. Сколько еще голов простых солдат, которые хотели лишь справно служить своей стране, полетит, когда я вернусь на заставу?

Наливкин не ответил. В глазах его поочередно блеснуло сначала непонимание, потом осознание и наконец… растерянность.

— Меня можно назвать лидером и зачинщиком мятежа, — сказал я. — Но в этом порыве я выражал общие настроения личного состава. Под угрозой многие славные парни, кто стережет границу нашей страны. И под угрозой они только за то, что вопреки чужим амбициям хотели и дальше исполнять свой долг.

— И что же ты намерен делать? — спросил Наливкин. — Просто смириться с судьбой? Положить голову на плаху?

— Разве я когда-нибудь мирился с судьбой, товарищ майор? — спросил я и глянул на Зию.

Тот сидел в теньке и пялился в землю.

Наливкин проследил за моим взглядом.

— Ты проявил храбрость и самоотверженность, чтобы взять Хана и остановить Зию. Но ты должен понимать, что этого может не хватить, чтобы выправить ситуацию.

И я понимал. Понимал я и то, какая грызня начнется между ведомствами, когда я вернусь на заставу. Понимал, что каждая сторона начнет винить во всем произошедшем другую. Каждая будет требовать козла отпущения, на которого можно все свалить. Каждая в этой борьбе будет защищать своих. А еще у всех у них будут общие слабые стороны.

И если все сложится так, как я предполагаю, возможно, получится сыграть на противоречиях неповоротливых, громоздких структур, которые вцепятся друг в друга после того, как мы достигнем Шамабада.

Вот только для этого мне понадобятся союзники. А еще — козырные карты, которые нужно будет разыграть в правильный момент.

Но в то же время я знал — если то, что я задумал, выгорит, определенную цену все равно придется заплатить. И платить ее буду я.

Но я к этому готов.

— Может, — согласился я, — потому я рад, что вы предлагаете мне свою помощь, товарищ майор. Она мне понадобится. Так что спасибо вам.

Наливкин молча покивал. Потом открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг заговорил Зия.

— Ты боишься возвращаться на свою заставу, маленький шурави? — сказал он хриплым, низким голосом. — Ведь боишься, не так ли? Знаешь, что будет, когда ты перейдешь Пяндж.

— Знаю, Зия, — ответил я, взглянув на него.

И ни в моем голосе, ни во взгляде не было страха. Зия это понял. А потому стал давить дальше:

— Я не могу задушить тебя собственными руками, но буду благодарен советской власти, если тебе пустят пулю в затылок за твой мятеж. И знаешь что? Я приложу к этому все свои силы.

— Молчи, Борода, — сказал ему Наливкин строго. — Не то велю завязать тебе пасть.

Зия злобно, но бессильно рассмеялся.

— Можете вязать где хотите. Это ничего не поменяет. Мы знаем, что завтра товарищ Селихов будет сидеть за решеткой. И видит Аллах, я буду этому радоваться. Радоваться каждую минуту. А еще знать — Всевышний всегда распоряжается по справедливости.

— Заткни пасть, Зия, — в голосе Наливкина зазвучали угрожающие нотки.

Бойцы, что сидели рядом с пакистанцем, напряглись. Встали с земли.

— Я… — начал снова Зия.

— Заткни пасть… — перебил его Наливкин.

— Нет, товарищ майор, — сказал я спокойным тоном, — если хочет, пусть говорит.

Командир «Каскада» удивленно уставился на меня. Даже вскинул свои светловатые брови.

— Хочешь слушать? — разулыбался Зия. — Ну слушай, маленький шурави. ГРУ завербовали меня уже давно. Я знал кое-что про вашу операцию. А еще наблюдал за вами. Наблюдал внимательно. Так же внимательно слушал. Я слышал твой мятеж по радио, шурави. И когда твои спецслужбы будут меня допрашивать, я с радостью расскажу им все, что знаю. Расскажу так, чтобы тебя уж точно засунули поглубже в клетку. А лучше — пустили тебе пулю.

Зия закончил и широко улыбнулся. Его зубы были грязными от собственной крови. Наливкин сверлил пакистанца злым взглядом. Остальные «каскадовцы» мялись, не зная, как им себя вести. Даже Карим, сидевший немного поодаль от остальных, побледнел от злых слов Зии.

— О чем ты договорился с нашей разведкой, Зия? — спросил я с ухмылкой.

Зия помрачнел.

— Это тебя не касается, шурави.

— О деньгах? Нет. Это вряд ли. Тогда бы ты не стал своевольничать, а сидел ниже травы, тише воды. Ты хочешь сбежать от своих же. Правильно? Хочешь сбежать сам и оградить свою семью от пакистанского режима.

Зия помрачнел.

— Поэтому ты вернулся за своим «родственником», так? — продолжал я. — Родственником, который тоже служил в разведке, как и ты.

Пакистанец посмотрел на меня так, как смотрит на охотника суровый снежный барс, загнанный в угол.

— Этот «родственник» был твоим козырем в переговорах. Еще один ИСишник, которого ты мог притащить ГРУ и преподнести на блюдечке с голубой каемочкой. Продемонстрировать этим свою преданность и чистоту намерений.

Поняв, к чему я клоню, Зия злобно засопел. От этого крупные ноздри его большого, орлиного носа раздулись еще сильнее.

— Но теперь твоего козыря нет. А знаешь, что есть? — продолжил я. — Есть самоволка, которую ты допустил.

Я глянул на Наливкина. Продолжил:

— Я не слышал, чтобы товарищ майор докладывал о тебе на заставу. А значит — он еще не решил, что с тобой делать. Но как только ГРУ узнает, что ты нарушил их приказ, что ушел из группы своевольно, по своим личным мотивам, то они расценят это как военное преступление. А тебя — как ненадежного человека. А еще очень опасного. Поймут — контролировать тебя не получится. Понимаешь, чем это тебе грозит?

— Пулей, — ухмыльнулся Наливкин, тоже нащупав ход моих мыслей, — тебе грозит это пулей. И разрывом твоего договора.

— Ах ты… хитрый щенок… — оскалился Зия.

— И я с большой радостью, раз уж на то пошло, — продолжил я, — дам показания о том, как ты самовольно отправился в Кундак. И я думаю, товарищ майор меня поддержит.

— Обязательно, — совершенно беззлобно разулыбался Наливкин.

— Так что, — продолжил я, — я даю тебе право решать самому — отправить нас обоих под пули или же заткнуть пасть. Тогда я тоже буду молчать.

Зия не сказал ничего в ответ. Лишь продолжал бессильно сверлить меня взглядом.

Наливкин обернулся ко мне.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Саша.

Потом он обвел всех остальных бойцов взглядом и сказал:

— Ну все, братцы! Выдвигаемся!

До границы мы добрались примерно в полдень.

Когда до Пянджа оставалось метров пятьсот, Наливкин связался с заставой, доложил о своем приближении.

На границе нас уже ждали.

Река в этом месте была спокойной и неглубокой. Сквозь прозрачные ее воды можно было разглядеть каменистое дно.

На том берегу стояли пограничники. Спокойно рокоча двигателем, застыли «шишига» и УАЗик.

Бойцов, принимающих нас, я не знал. Видимо, наряд резервной заставы прибыл из отряда. А с ними были особисты Шарипов и Рюмшин.

Наряд пограничников выдвинулся вперед. Один из них держал наготове автомат. Когда они остановились вблизи берега, один из пограничников поднял руку.

Наливкин при этом сообщил пограничнику, преградившему ему выход из воды, пароль.

— Переходим, — сказал Наливкин напряженно.

Мы вошли в воду. Аккуратно, по цепочке перешли Пяндж в брод.

Когда на советскую сторону перешел и я, ко мне тут же приблизились особисты.

Рюмшин едва заметно улыбался. Шарипов был мрачен, словно туча.

— Сплоховал ты, Селихов, — проговорил Рюмшин с едва заметной издевкой. — Ой как сплоховал.

Я ничего не сказал ему. Только пристально посмотрел особисту в глаза. Так мы и застыли, сверля друг друга взглядами.

— Куда-то ты не туда свернул, Саша, — с горечью в голосе сказал мне Рюмшин. — Ой не туда.

— Вы знаете, что произошло на Шамабаде? — спросил я у него. — Знаете про операцию «Ловец Теней»?

— В общих чертах, — помолчав немного, сказал Шарипов. — Ты захватил цель. Его привели живым. Но стоило ли то, что ты устроил на заставе, всего этого?

— Этот вопрос вам нужно задавать не мне, товарищ капитан, — покачал я головой.

Шарипов больше ничего не сказал. Они с Рюмшиным переглянулись. И Шарипов вздохнул. Тогда начал Рюмшин:

— Сержант Смурнов, — скомандовал он, — арестовать старшего сержанта Селихова. Доставить его на заставу до дальнейшего выяснения обстоятельств.

Глава 8

В душной камере было темновато.

В крохотное зарешеченное окошко под потолком пробивался вечерний сумеречный свет.

После ареста меня почти сразу доставили в отряд, на гауптвахту.

С момента моего прибытия сюда прошло четыре дня. Четыре дня, наполненных допросами.

Странно, но местный караул относился ко мне несколько лучше, чем к остальным немногочисленным солдатам, отбывавшим свое наказание.

Лишней, бесполезной работой, какая бывает на гауптвахтах, меня не нагружали. Словно бы был я каким-то «особым гостем».

Правда, эта «особость» не уберегла меня от частой муштры и зубрежки устава. Но самое главное — предполагала содержание в одиночной камере.

Помещение это было столь мало, что его можно было прошагать вдоль за три шага. Поперек — за полтора.

Из мебели — прикрученные к стене железные нары. Нары складывались к стене и фиксировались навесным замком. Только с отбоем караульный отмыкал этот замок, чтобы на нарах можно было спать.

Никакой параши, к слову, тоже не было. «Залетчиков» выводили из камеры по нужде один-два раза в сутки.

Правда, и кормили негусто. Так что это обстоятельство компенсировало отсутствие санитарных условий.

Обшарпанные стены, выкрашенные тусклой зеленой краской, и серый бетонный пол могли бы давить, но не давили. Все потому, что я просто не замечал этой тесноты. Этих условий, в которые попал.

Я думал. Размышлял. А еще ждал. И сегодня я понял, что дождался.

Когда замок тяжелой железной двери щелкнул и она со скрипом отворилась, я увидел в проеме двоих человек.

Это был Наливкин. Он тихо разговаривал о чем-то с караульным.

Наливкин выглядел уставшим. А еще раздражительным.

— Да знаю. Знаю я, что время у меня ограничено, — отмахнулся он, — пропускай уже давай, сержант.

Сержант-караульный вытянулся по струнке. Отдал майору честь. Но последний, казалось, даже и не заметил этого. Он вошел в камеру. Дверь за ним немедленно затворили.

Наливкин уставился на меня.

— Привет, Саша, — сказал он тихо.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Наливкин осмотрелся.

— Да, так себе конуру тебе подсунули. Тут не разгуляешься, а?

— Не жалуюсь.

Наливкин вздохнул.

— М-да. Жаловаться не приходится.

Он прошел ко мне. Сел рядом, на узкую лавку. Лавка была сделана так, что даже сидеть на ней было страшно неудобно. Наливкин сразу это почувствовал. Поерзал, стараясь устроиться получше. А я к такому неудобству уже привык за эти дни.

— Я смотрю, ты не слишком удивлен моему приходу.

— Я ждал, что ко мне придет кто-нибудь из КГБ или, может быть, ГРУ. Ну или снова припрется кто-нибудь из особого отдела.

— Но приперся я, — хмыкнул Наливкин.

— И я этому рад, товарищ майор, — сказал я со скромной улыбкой.

Мы помолчали полминутки.

— Я тут не просто так, — сказал Наливкин. — Пришел тебя допросить…

Он ухмыльнулся.

— «С санкции особого отдела». Еле добился от начальства, чтобы к тебе пробраться. Там сейчас, после Шамабада, черт-те че творится. Заваруха такая, что про тебя, кажется, все и забыли.

— Судя по тому, что ко мне тут капитан Рюмшин каждый день ходит, никто ничего не забывал, — ответил я.

Наливкин пожал плечами.

— Какие новости? — спросил я. — Ведь вы пришли, чтобы рассказать мне, что творится вокруг всей той заварухи, не так ли?

— Так точно, — Наливкин кивнул. — И, как я уже сказал, творится там черт-те че.

Не ответив, я только взглянул на майора.

Тот оглянулся на тяжелую дверь. Потом начал, понизив голос:

— ПВ, ГРУ и КГБ сцепились так, что не раздерешь. Каждый тянет в свою сторону и договориться никак они не могут.

— Не поймут, кто прав, кто виноват? — спросил я.

— Гоняют фамилии по кругу. Да так, будто в горячую картошку играют. Отпихиваются, вину перекладывают, выясняют, кто сильнее провинился, — Наливкин вздохнул. — Ситуация, скажем прямо, критическая.

Он глянул на меня. Взгляд майора был мрачным и полным тревоги.

— Дело идет к тому, — продолжил он, — что и тебя, и еще нескольких людей с Шамабада, тех, кого посчитали самыми активными зачинщиками, ждет трибунал.

— Как там ребята с Шамабада, товарищ майор? Есть новости?

— Есть, — на выдохе произнес Наливкин. — Большую часть старослужащих разоружили. Службу фактически несет усиление — два отделения из резервной заставы отряда. Старшину Черепанова, старшего сержанта Нарыва и еще нескольких солдат — арестовали.

Я покивал.

— Видал и Нарыва, и Уткина. Нас уже третий день вместе муштруют. Но разговаривать не дают.

— Ну вот, — вздохнул Наливкин.

— Я так понимаю, — кисловато начал я, — мы сейчас — определенный предмет торга между ведомствами. Не так ли?

— Так, Саша. Именно так.

— Ну и что начальство говорит? Какова общая обстановка?

Наливкин снова зыркнул на дверь. Потом заговорщически подался вперед и заговорил полушепотом:

— Погранвойска стоят на своем. Начальник округа рвет и мечет, не хочет трибунала над целой заставой. Не хочет широкой огласки. Такой скандал ему не нужен. Он обвиняет ГРУ в том, что они совершили серьезную ошибку, решив провести операцию «Ловец Теней». Что таким образом подвергли опасности охрану границы, — Наливкин стал еще мрачнее. — ПВ требуют головы офицеров ГРУ, что участвовали в операции. Требуют, чтобы их отправили под трибунал. Вроде как по их вине осуществление охраны госграницы было ослаблено. ПВ усматривает в этом состав преступления. Чуть ли не диверсию.

— И в общем и целом они правы, — покивал я. — Но одна только моральная правота — слабый козырь в этом деле.

— И верно, — согласился Наливкин. — Слабый.

— А что остальные?

— ГРУ готовы пойти на то, чтобы разменять участников операции. Чтобы отправить тех двух капитанов, что были у вас на заставе, под трибунал.

— Но?

— Но взамен, — продолжил Наливкин горько, — ГРУ требует судить тебя как виновного в разжигании мятежа. У них на руках карты покрепче — Тарик Хан и Зия. То есть — они считают, что «Ловец Теней» прошел успешно. Цели операции достигнуты. И конечно же, им совершенно невыгодна огласка фактов. Огласка того, что их «Ловец» провалился, а ты сделал за них всю главную работу.

— Дайте угадаю. Операция была низовой инициативой. О ней в Москве не знали?

— Совершенно верно, — сказал Наливкин. — Главное для ГРУ — замолчать свою неудачу. Представить все так, будто бы они добились успеха. В том числе и Москве.

— На чужом горбу, — ухмыльнулся я.

— И это тоже неважно.

На самом деле конкретно в вопросе «важно или не важно» я с Наливкиным не был согласен. И скоро я расскажу ему почему.

— КГБ тоже имеет в этом деле личные интересы, — продолжил Наливкин. — Но ведомство пытается подтолкнуть остальных к компромиссу. Для них главное — не допустить скандала и громкого судебного процесса. А кто окажется в итоге виноватым, для комитета уже не так важно.

— И выходит, — разулыбался я, — что ПВ хочет «головы» офицеров разведки, ГРУ хочет мою «голову», а КГБ пытается все это почище замять.

— В общем и целом, — согласился Наливкин. — И выходит, что все в тупике. ГРУ угрожает погранвойскам трибуналом для всех, кто участвовал в мятеже. ПВ грозятся, что раздуют скандал с неудачным «Ловцом Теней» до самой Москвы в отместку разведке. А КГБ не знает, как привести оба ведомства к компромиссу.

Майор КГБ вздохнул. Потом достал из кармана кителя платочек, протер им взмокший лоб.

— Душно у тебя тут. Сил нет никаких… — посетовал он.

— И тут душно, — согласился я. — И там, у вас, тоже душно…

— Это точно… — вздохнул Наливкин. — И честно? Я ума не приложу, как весь этот… пучок противоречий развязать. Все уперлись… Как бараны…

— Как я и думал, — начал я, — все ведомства боятся огласки произошедшего. Никому не нужно, чтобы все всплыло наружу: и про мятеж на заставе, и про безалаберность низовой инициативы ГРУ.

— Да. Но толку-то от этого? — пожал плечами Наливкин.

— А толк может быть, — улыбнулся я ему.

Майор скептически приподнял бровь.

— О чем это ты?

Огласка — это их общая ахиллесова пята. Вот о чем.

— И что?

— А то, что в этой игре есть и четвертая сторона, — улыбнулся я.

— Что?

— Мы. Те, кто участвовал в мятеже и событиях на территории Афганистана. Я, вы, товарищ майор, парни с Шамабада, даже Зия. — Вот кто четвертая сторона.

— Что? — повторил Наливкин, но теперь с полнейшим непониманием в голосе.

— Зию уже вывезли из отряда?

— Насколько я знаю, еще нет, — ответил Наливкин.

— Хорошо. Смотрите, майор, — продолжил я. — Чего больше всего боится разведка?

— Огласки.

— Они боятся огласки.

— Что ты задумал, Саша? — нахмурился Наливкин. — Причем тут Зия? Причем тут все это? Как ты хочешь выкрутиться из всей этой ситуации при помощи Зии?

— Я, может, и никак, — покачал я головой. — Но вытянуть из этой ямы погранцов с Шамабада вполне возможно.

— Как?

— Слушайте, — я подался ближе к Наливкину. — ГРУ нужны козлы отпущения? И более того, они готовы возложить эту роль на своих же?

— Верно, — кивнул Наливкин. — На капитанов и кураторов операции. Но взамен они требуют судить тебя.

— Пусть требуют, — я ухмыльнулся. — Но если меня будут судить, я дам показания против Зии. Он сейчас на свободе, и о том, что он самовольно ушел из группы, преследуя собственные цели, знаем только мы с вами. А если меня попытаются тоже в козлы записать — про поступок Зии узнают и все остальные.

— И… И что?

— Помните наш с ним разговор по пути к границе? Если я дам показания против него, он даст показания против меня. И тем самым вскроет этот гнойник. Он — непосредственный участник «Ловца» под присягой — покажет трибуналу истинные причины мятежа шамабадцев. А вместе с тем подтвердит и мои собственные показания, которые я несомненно дам. Показания о том, какими методами пользовались ГРУ в рамках операции. Что по их вине охрана границы была преступно ослаблена.

Наливкин не на шутку задумался. Он сморщил лоб. Засопел, подперев голову ладонью.

— Если ГРУ просто переложит ответственность на конкретных лиц, на амбициозных «интриганов», что курировали «Ловца», тем самым они и сами сохранят лицо, и частично удовлетворят ПВ, а вместе с ними и КГБ. Ведь последним неважно, кто будет виноват. Так?

— Так… — покивал Наливкин задумчиво.

— А тут мы уже имеем пространство для маневра, — улыбнулся я.

— Маневра? — спросил Наливкин, но во взгляде его теперь вместо скепсиса заблестел интерес.

— Да. Маневра. Если ГРУ снимут обвинения с шамабадцев, ни у ПВ, ни у КГБ не будет резона раздувать скандал вокруг операции разведки. Подробности «Ловца» никогда не всплывут на поверхность.

— Но ее ГРУ представляет поимку Хана как успешный результат своей операции.

— Поимка Хана — результат работы «Каскада» и пограничников, товарищ майор. Никакого мятежа на Шамабаде не было. Только героический подвиг спецназа и пограничников вопреки самодурству отдельных лиц, проводивших незаконную операцию и ослабивших охрану границы. Пограничники защитили рубежи от вторжения диверсантов и захватили их лидера. Ни больше, ни меньше.

— Это весомый аргумент, — покивал Наливкин, — и обстоятельства, и ход боя с Призраками — все задокументировано.

— Если стороны подадут события именно так, то все останутся в выигрыше.

— Да, — кивнул Наливкин и разулыбался, — слушай, Саша! А ты голова! Как ты додумался до такого⁈

— У меня было много времени, — сказал я. И продолжил: — Но еще, товарищ майор, разведке неплохо было бы намекнуть, что Зия знает достаточно. И при определенных условиях станет болтать такое, чего бы ГРУ совершенно не хотелось. Но если с ребятами с Шамабада и мной — ничего не случится, то Зия будет молчать. Если нужно, я могу встретиться с пакистанцем лично и дать ему гарантию своего молчания.

— Сложно. Но может сработать, Саша, — кивнул Наливкин. — Я обещал тебе помочь. Обещал, что не оставлю в беде. Все же я обязан тебе жизнью. И теперь пришло время вернуть должок.

Наливкин замолчал. Поджал губы в какой-то нерешительности. Все же заговорил:

— Твой компромисс выглядит уместным. ГРУ найдут козлов отпущения и сохранят свои секреты. Погранвойска защитят личный состав заставы и не допустят скандала с мятежом. А КГБ получат формальный повод замять дело и не раздувать бучу. Но…

— Но подобных идей от старшего сержанта, да еще и задержанного, никакой полковник, а тем более генерал не воспримет.

— Верно, — покивал Наливкин. — А вот от майора спецназа «Каскад» вполне может. Так что я представлю этот план договора между ведомствами как свой. Сформированный мной после сегодняшнего допроса.

— Спасибо, товарищ майор, — сказал я.

Наливкин кивнул.

— Но есть один момент. Выходит, что ты открыто давишь на ведомства. Открыто шантажируешь их Зией. Такого тебе не простят, даже если ты избежишь трибунала.

— Я знаю, — кивнул я. — А потому я предложу им свой перевод.

— Перевод?

— Да. В любой сводный отряд. На самое опасное направление. За почти год службы я уже устал от вечных игр особого отдела и разведок. Хоть отдохну от этого всего, — по-доброму улыбнулся я.

Наливкин погрустнел. Нахмурил брови, но кивнул.

— Это выход, Саша. Возможно, единственный в сложившейся ситуации.

— Я знаю. И они это тоже поймут.

Внезапно щелкнул замок тяжелой двери.

— Товарищ майор, время, — напомнил караульный.

— Да сейчас. Иду-иду.

Наливкин встал. Несколько мгновений просто смотрел на меня. А потом протянул мне руку.

Я тоже медленно поднялся. Пожал ее.

— Ты самоотверженный человек, Саша.

— Всем, кто воюет здесь, приходится быть самоотверженными.

Он подался ко мне и тихо, так чтобы не слышал караульный, сказал:

— Я постараюсь как можно быстрее встретиться с переговорщиками сторон. Жди вестей, Саша.

Вестей не было еще три дня. К слову, прекратились и допросы. Пошла обычная рутина. Обычная, конечно же, для гауптвахты.

На четвертый день, ближе к вечеру, я все так же сидел в своей одиночке. Все так же наблюдал, как тускнеет свет, пробивавшийся сквозь крохотное окошко камеры.

Внезапно сквозь окошко ворвался порыв ветра. Свежий и прохладный, он поколебал густую духоту, к которой я так привык за эти дни.

Странно это. Не помнил я, чтобы сюда, в эту дыру, хоть раз заходил прохладный ветерок.

Когда щелкнул замок железной двери, я даже не вздрогнул. Хотя звук казался несколько инородным в гнетущей, давящей тишине одиночной камеры.

«Неужто Наливкин с новостями?» — подумалось мне.

Ведь кто еще мог зайти сюда, ко мне, в это время дня? Для дневных занятий уже поздно, а для отбоя — рано.

Когда караульный распахнул дверь, я понял, что ошибся. Это не был Наливкин.

В комнатку зашли трое человек. Первого я узнал — это был начальник отряда Давыдов. А вот остальные мужчины не были мне знакомы. Оба они пришли в штатском — в серых пиджаках.

Один из них вышел вперед. Приблизился ко мне. Это был мужчина под шестьдесят. Плотный, с суровым лицом, он смотрел внимательно и строго.

— Товарищ Селихов? — спросил он.

Я медленно, как-то нехотя встал.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — обратился я к Давыдову.

Тот покивал.

— И тебе не хворать, Саша. Смотрю, держишься тут молодцом.

— А как иначе?

— И правда, — Давыдов вздохнул. Зыркнул на своих спутников. — Нынче иначе никак.

— Товарищ Селихов? — упрямо повторил человек в сером пиджаке.

Я заглянул ему в глаза. Повременив отвечать, все же сказал:

— Так точно. А вы? Извините, — я ухмыльнулся. — Не могу разглядеть ваших погон. Товарищ. Здесь, на губе, темновато. Сами понимаете.

Глава 9

Мужчина нахмурился, внимательно сверля меня своим строгим взглядом. В этом взгляде не было злобы — лишь холодная оценка ресурса, его потенциала и угрозы.

Кажется, он не удивился такому, такому дерзкому ответу с моей стороны. Скажу даже больше — он смотрел так, будто ждал от меня именно такого ответа.

Я выдержал взгляд незнакомого офицера.

Внезапно подполковник Давыдов прочистил горло.

― Кажется, мы начали не с того конца, ― Давыдов хоть и не улыбался, но в голосе его прозвучали примирительные нотки. ― Знакомься, Саша, ― обратился ко мне Давыдов, ― это генерал-лейтенант Николаев. А это полковник Арсеньев.

При этом Давыдов вежливо указал сначала на сурового шестидесятилетнего мужчину, который первым ко мне обратился, а потом и на второго, скромно стоявшего чуть позади.

Мысленно я отметил, что ни должностей, ни принадлежности к тому или иному роду войск или ведомству Давыдов решил не называть. Оставил эти подробности в тайне. Молчание Давыдова кричало громче слов: здесь замешаны большие шишки, и ему не хочется лишний раз ошибиться.

Тем не менее эта краткая заминка дала мне немножко времени чтобы оценить пришедших.

Генерал-лейтенант Николаев, несмотря на возраст, выглядел крепким и подтянутым. С первого взгляда можно было сказать — этот человек привык к дисциплине. Привык требовать ее и от других, и от себя. Об этом говорил опрятный во всех мелочах внешний вид офицера: идеально выглаженный качественный костюм «дипломатического кроя», строгий черный галстук, начищенные до блеска туфли, аккуратно зачесанные волосы.

От него исходило ощущение незыблемости, как от гранитного монумента. Каждый жест, каждый поворот головы был выверен, экономичен, лишен суеты.

У генерал-лейтенанта было плотное, коренастое телосложение. Понятно — раньше, в молодости, этот человек имел атлетическое сложение. Но даже сейчас с возрастом он стал скорее солидным, чем тучным. Мощная шея, квадратные плечи под тканью пиджака, крупные кисти рук с короткими пальцами — руки человека, знавшего работу, но давно переложившего грубую силу на других.

Лицо его казалось грубоватым. У него были крупные, тяжелые черты, квадратный подбородок и небольшие глаза. У рта и на лбу — глубокие морщины. Кожа казалась бледноватой, что называется — «кабинетной». Этот человек уже давно, много лет не бывал «в поле», и тем не менее по-прежнему излучал внутреннюю силу. Возможно, излучал ее даже активнее, чем раньше.

Морщины вокруг глаз были не просто следами возраста, а бороздами концентрации — привычкой вглядываться в суть вещей, в донесения, в лица подчиненных, выискивая ложь или слабость. Бледность не была болезненной — это был цвет власти, отшлифованной годами в кабинетах с приглушенным светом и плотными шторами.

Николаев носил седые тонковатые волосы, которые он зачесывал назад. Глаза его поблескивали холодной внимательностью и расчетливостью. Офицер уже давно не разменивался на эмоции. Он привык анализировать.

Его взгляд скользил по мне, по стенам камеры, по Давыдову и Арсеньеву, словно сканируя местность перед принятием стратегического решения. Ни тени сомнения, ни искры человечности — только холодный, безжалостный расчет.

И потому он казался мне самым опасным «противником» в этой камере. Если, конечно, он был противником. А это покажет только время.

А вот образ полковника Арсеньева, хотя и не сильно, но все же контрастировал с Николаевым. Контрастировал по большей части внутренней энергией, которую излучали эти люди.

Если Николаев был сгустком холодной, контролируемой силы, то Арсеньев напоминал разряженную батарейку — напряжение еще было, но оно уже не могло ничего питать.

Арсеньев казался сломленным, хотя явно пытался это скрыть от остальных. В первую очередь такое состояние полковника выражал его взгляд — нервный, нарочито строгий, и в то же время превращавшийся в опасливый, когда люди вокруг начинали внезапно говорить или двигались. Опасливость эта граничила с затравленностью.

Его глаза, карие и когда-то, наверное, живые, теперь метались, как пойманные птицы, не находящие выхода из клетки. Они цеплялись за лицо Николаева, ища одобрения или хотя бы отсутствия гнева, скользили по Давыдову с плохо скрываемым раздражением, на мгновение останавливались на мне — и в них вспыхивала смесь страха и злобы, которую он тут же гасил, опуская взгляд.

Кажется, в последнее время Арсеньев пережил такие события, которых совершенно не ожидал пережить.

Он стоял, чуть отступив за спину Николаева, как бы ища защиты, но эта поза лишь подчеркивала его уязвимость. Его пальцы нервно теребили край пиджака.

Сложно было четко определить возраст полковника. Ему с успехом можно было дать и сорок пять, и пятьдесят лет. Возможно, это усталость так отражалась на лице Арсеньева. Серая, нездоровая тень легла под глазами, резкие складки страданий пролегли от крыльев носа к углам рта. Он выглядел измотанным до предела, как человек, не спавший несколько суток подряд под грузом катастрофы.

Полковник был среднего телосложения. Он не был полным и уж точно занимал меньше пространства, чем Николаев. В то же время чувствовалась в его образе какая-то дряблость. Будто бы не так давно, каких-то пять-шесть лет назад, этот мужчина был все еще подтянутым и даже спортивным. Но теперь от прежней физической формы не осталось и следа. Как и от выправки.

Пиджак висел на нем мешком, подчеркивая впалую грудь. Он словно усох под гнетом собственного провала.

Вернее, офицерская выправка все еще чувствовалась у него в осанке, но в то же время плечи уже стали немного сутуловатыми, а грудь будто бы едва заметно впала. Он пытался втянуть живот, расправить плечи — но эти усилия длились секунду, затем тело вновь сжималось в комок тревоги. Это была выправка не гордого офицера, а затравленного зверя, ожидающего удара.

У Арсеньева было узковатое лицо. Его черты когда-то были острыми, но теперь стали нечеткими, как-то обрюзгли. Карие глаза, хоть и внимательные, потускнели. Потеряли блеск. На переносице краснел след от надавленных дужек очков, которых сейчас не было — мелкая, но красноречивая деталь рассеянности или спешки.

Даже в полумраке камеры я заметил его бледноватую, нездорового цвета кожу, бледные щеки и влажный лоб. Капельки пота, не впитываясь, скатывались по вискам, оставляя мокрые дорожки на серой пыли, осевшей на коже. Запах его пота был кислым, резким — запах страха и бессилия. Сложно было понять причину этой испарины — либо дело было в местной духоте, либо в душевном напряжении, которое явно переживал этот человек. Скорее всего, и то, и другое, слившись воедино, давило на него невыносимым прессом.

В общем, этот человек создавал впечатление «старающегося», но не поспевающего.

Он старался держать осанку, но сутулил плечи. Старался смотреть строго, но взгляд его померк. Старался выглядеть опрятным, но прическа его была несколько небрежной, а костюм — будто бы немного мятым. Словно бы с чужого плеча. Один лацкан пиджака был слегка подвернут, на брюках, чуть выше щиколотки, виднелось темное пятно — то ли грязь, то ли развод от воды. Мелочи, но на фоне безупречности Николаева они кричали о крахе.

Я пришел к выводу, что «непоспевающим» Арсеньев стал совсем недавно. Скорее всего, после событий на Шамабаде. А может быть, после того, как ведомства стали грызться друг с другом, стараясь найти выход из сложившейся ситуации. Его операция, его амбициозный «Ловец Теней», обернулась против него самого.

― Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, ― кивнул я Николаеву, глянул на Арсеньева и добавил: ― Товарищ полковник.

Потом я перевел взгляд на Давыдова.

― Здравствуйте, Валерий Дмитриевич.

И Николаев, и Арсеньев промолчали. А вот начотряда ответил:

― Здравствуй, Саша. Жаль, что мы с тобой встретились при таких не самых приятных обстоятельствах.

― Мне тоже, товарищ подполковник.

После моих слов в камере повисла тишина. Свет, что пробивался сквозь крохотное оконце, померк еще сильнее. От приятного сквозняка, как бы по ошибке залетевшего в это неблагодарное место, не осталось и следа.

Духота густела. Густела, равно как и тишина, которую, на первый взгляд, никто не стремился разгонять.

― Старший сержант Селихов, значит, ― проговорил наконец Николаев.

― Так точно.

― Признаться, я представлял тебя несколько иначе, ― сказал генерал-лейтенант вкрадчиво и значительно. ― Думал, ты будешь постарше. Повыше. Покрепче. По крайней мере так начинает казаться, после того что о тебе говорят.

― Меня многие недооценивают, товарищ генерал-лейтенант, ― сказал я совершенно беззлобно, ― и обычно потом сразу жалеют об этом.

Николаев не ответил сразу. Лицо его решительным образом ничего не выражало. А вот Давыдов с Арсеньевым несколько нервно переглянулись.

― Как хорошо, что я тебя не недооцениваю, старший сержант Селихов, ― проговорил Николаев неторопливо, но четко. Казалось, он проговаривал каждое слово так, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось и шанса не расслышать, что хочет сказать этот человек.

― Так точно, товарищ генерал-лейтенант, ― сказал я, сохраняя свою стойку «смирно».

Николаев окинул меня оценивающим взглядом.

― По правде сказать, я о тебе никогда не слышал, Селихов, но когда вник в дело, то нашел твою биографию весьма занятной. Бой в первый же день на заставе. Захват пленных. Участие в нескольких «операциях» особого отдела и «Каскада». Это уже не говоря об активном участии в защите «Шамабада» от вторжения душманов. А теперь еще и поимка Тарика Хана — человека, который уже давно мозолил нам глаза.

― Так сложились обстоятельства, товарищ генерал-лейтенант, ― сказал я без всякого намека на скромность или тем более хвастовство. Скорее, я констатировал факт.

― Я уже давно знаю одну интересную закономерность, ― заговорил Николаев, немного помолчав. ― Если обстоятельства складываются настолько интересным образом, то их гнет под себя чья-то воля. Я тоже привык поступать подобным образом.

― Сейчас вы тоже гнете обстоятельства под себя, товарищ генерал-лейтенант? ― спросил я.

Николаев вдруг позволил себе хмыкнуть. Странно было видеть на его лице ухмылку. Ведь он вел себя так, что сложно было ожидать от него подобной эмоции.

Николаев шагнул ко мне. Я даже и бровью не повел. Хотя этот его шаг казался столь значительным, что полковник Арсеньев даже как-то странно пошевелился.

Я тут же почувствовал запах дорогого табака, которым разило от генерал-лейтенанта.

― Я слышал предложения майора Наливкина, ― продолжил Николаев. ― Они довольно-таки смелые. Я бы даже сказал — дерзкие.

― Подстать человеку, который их предложил, ― ответил я.

Николаев улыбнулся.

― Товарищ майор и правда достаточно смелый человек. И в высшей степени отчаянный. Но знаешь, что я тебе скажу, Александр? Я не дурак. И понимаю, что красной нитью через весь тот план, что он предложил нам, тянется попытка одного молодого старшего сержанта надавить на стороны конфликта. Я нахожу эту попытку смелой.

Николаев вздохнул. Обернулся и посмотрел на застывших без движения Давыдова и Арсеньева. Те молчали. Ждали, ловя каждое слово, каждый жест Николаева так, будто здесь и сейчас решалась не моя судьба, а именно их. Возможно, отчасти так и было.

― А я нахожу план товарища майора единственно возможным, ― ответил я. ― Хотя и не лишенным недостатков.

― А товарища майора ли? ― спросил Николаев. На этот раз без улыбки.

― Мне кажется, товарищ генерал-лейтенант, это не так важно при сложившихся обстоятельствах.

Николаев нахмурился. Взгляд его стал еще более внимательным. Он открыто разглядывал меня. Казалось, фиксировал каждое движение, любой жест, что я делал или не делал.

Офицер пытался читать меня словно книгу. Подмечать любую реакцию.

Да только я знал — подмечать было особо нечего. Мое лицо ничего не выражало, а поза оставалась предельно уставной.

Я тщательно себя контролировал. Ровно так, как считал нужным в присутствии генерала.

― Верно, ― наконец сказал Николаев. ― Не так уж важно. Но крайне занятно.

Генерал-лейтенант выдержал недолгую паузу. Делал ли он это намеренно, чтобы показать значимость своих слов, или же подобная манера выработалась у человека, привыкшего к власти, сама собой, я не знал. Признаться, даже не собирался рассуждать на эту тему. Подобное было мне безразлично. В отличие от тех слов, что высказал Николаев дальше:

― Твой компромисс, Александр, принят, ― сказал генерал-лейтенант так, будто вынес приговор. ― Личный состав четырнадцатой заставы Шамабад остается в строю. Никакого трибунала. Никакого следствия в отношении солдат не будет. Они действовали по обстановке. И каждый их шаг был направлен строго на одну-единственную цель — безопасность и охранение Государственной границы. Вы добились своего, товарищ старший сержант.

― Это не мое желание, товарищ генерал-лейтенант, ― покачал я головой. ― Я только исхожу из действий моих и личного состава. Если оценить их без обиняков, быстро станут понятны и их намерения. Мы простые люди. Простые солдаты. У нас, что называется, все на лице написано.

― Это так, ― властно кивнул генерал-лейтенант, снова выдержав короткую паузу. ― И все же в действиях некоторых лиц, фигурирующих в этом деле, усматривается преступный умысел. Пусть он и признан нами злоупотреблением служебными полномочиями и халатностью, но причастные все равно понесут ответственность.

Очевидно, речь шла о капитанах ГРУ, которые руководили заставой в момент, когда произошли все эти печальные события. Но не только о них. Судя по тому, что полковник Арсеньев бессильно засопел после слов генерал-лейтенанта, от ответственности не уйдет и он. Вот только какой она будет? Эта ответственность?

― Таким образом, ― продолжал Николаев, ― часть солдат личного состава заставы будет привлечена к дисциплинарной ответственности в виде выговоров. Но останутся на свободе.

― Это отрадно слышать, ― кивнул я.

― Операция «Ловец теней», ― снова заговорил Николаев, ― будет признана успешной. Пусть и с определенными нюансами, повлекшими за собой некоторые эксцессы.

Признаюсь, иносказательность генерал-лейтенанта начинала меня немного раздражать. В ней отражалась вся «кабинетность» его работы, к которой он привык за долгие годы службы на своей должности. Какой бы она ни была.

― Подобный исход был бы невозможен, не возьми вы Тарика Хана живым, товарищ старший сержант, ― сказал Николаев.

― А как насчет пакистанца? Как насчет Зии? ― спросил я.

Не то чтобы я сильно беспокоился о его судьбе. Просто мне было любопытно — а что же ведомства решат сделать с пакистанцем? Молчал ли он, понимая, что я тоже молчу, или же некоторые другие обстоятельства толкнули стороны к тому, чтобы принять предложенный мною план действий?

― Вы интересуетесь из чистого любопытства? ― спросил Николаев.

― Так точно.

― Человек, о котором вы говорите, ― продолжил Николаев, снова выдержав паузу, ― исчезнет из всех отчетов об этом деле. Считайте, что его больше не существует. И поскорее забудьте о том, что когда-либо были с ним знакомы, товарищ старший сержант.

Я пожал плечами.

Николаев почему-то нахмурился.

― Ты чем-то недоволен, Александр? ― спросил Николаев, снова переходя на «ты». ― Подобный наш шаг стоил майору Наливкину, а вместе с тем и тебе немалых усилий.

― Единственное, что я испытываю к Зие теперь, ― ответил я, ― это полнейшее безразличие.

Николаев едва заметно улыбнулся, но буквально сразу задавил свою улыбку. Причем так быстро, что любой другой, менее наблюдательный человек, и не заметил бы подобного жеста генерал-лейтенанта.

Тем не менее я был доволен происходящим. Я знал — на высоком уровне послушали мои доводы. Послушали и услышали. Шамабад по-прежнему будет стоять на страже границы. Его морально совершенно правильный порыв, хоть и противоречащий целям ГРУ, оценили совершенно правильно. По достоинству.

Ведь разве можно наказывать солдат за то, что они хотели исполнить свой долг? Слова Николаева — лишнее подтверждение тому, что армейская система СССР хоть и жестока, хоть и громоздка, но не лишена понятия совести. И если на первые два обстоятельства мне было по большей части начхать, то последним я был полностью удовлетворен.

Главной своей цели я добился — дела шамабадцев оценили ровно так, как и подобает оценивать.

― Теперь что касается вас, товарищ старший сержант, ― снова заговорил Николаев.

Потом он снова сделал паузу. Уверен, тем самым он опять же хотел просто добавить своим словам веса. Да только я воспользовался этой паузой и заговорил:

― Что касается меня, товарищ генерал-лейтенант, то мне не так уж важно, куда меня пошлют. Если даже заставят сидеть на губе до конца службы, то что ж. Теперь это уже не важно.

Николаев приподнял свой могучий подбородок. Взгляд его изменился. Если раньше он был жестким и оценивающим, то теперь смягчился. В нем заблестело уважение.

― На гауптвахте? Нет. Я бы не позволил этого, если бы даже подобное требование было одним из условий успешности нашего договора, ― сказал он очень сдержанно рассмеявшись. ― Разбрасываться подобными тебе солдатами — это само по себе преступление, Селихов.

― Неужели? ― спросил я без всякого удивления.

― Конечно. Ты не раз и не два доказал свою доблесть и полезность на деле. Уж кто-кто, а ты точно не зря носишь свои медали. Ты их кровью заработал, а не просиживанием на заднице ровно. Нужно быть последним идиотом, чтобы задвинуть такого бойца куда подальше. И уверяю тебя, у нас идиотов не держат.

Я заметил, что при этих словах Николаева Давыдов беззвучно хмыкнул. А вот Арсеньев с плохо скрываемым смущением отвел свой взгляд.

― Не думаю, товарищ генерал-лейтенант, что вы пришли сюда, чтобы просто похвалить меня, ― ответил я.

Николаев ухмыльнулся.

― Я вообще не привык никого хвалить, боец. То, что я говорю, — сугубо прагматичные наблюдения, ― внезапно генерал-лейтенант хитровато посмотрел на меня, ― и в то же время я буду глупцом, если не признаю, что тебя есть за что хвалить. И тем не менее ты прав. Я здесь совсем не за этим.

Николаев обернулся к начальнику отряда.

― Товарищ подполковник. Подсобите.

Не говоря ни слова, Давыдов приблизился и протянул генерал-лейтенанту тоненькую желтоватую папочку. Тот взял ее. Раскрыл. Достал один-единственный листочек.

― Товарищ старший сержант, ― сказал он, протягивая мне лист, полный печатного текста и озаглавленный гордым словом «Приказ», ― ознакомьтесь с вашим новым направлением. Будете служить там, где ваши навыки и качества как надо послужат Родине.

Я принял документ. А потом вчитался в сухой печатный текст.

От автора:

* * *

Я работал тренером боевых искусств. Ценой своей жизни бросился спасать ребёнка — очнулся в 1983 году, в СССР. Молодое тело, самбо по-прежнему моё и я знаю где находится ближайший зал… Стартовал 3 том: https://author.today/work/377442

Глава 10

— Разведвзвод мотоманевренной группы, — не спросил, а констатировал я, оторвав взгляд от желтоватого листка.

Николаев несколько покровительственно кивнул.

— Ты неплохо проявил свои качества в прошлой операции. Весьма неплохо. Потому — на новом месте службы должен проявить себя еще лучше.

— Вступишь в должность командира отделения, — сказал Давыдов. — Уверен, старший лейтенант Муха примет тебя хорошо. Человек он сложный, я его неплохо знаю. Но командир — отличный.

Забавно, но я подумал, что переназначение, хоть и опасное, выглядит совершенно непохожим на какое-то наказание. Да, на новом месте, в мангруппе, может быть куда опаснее, чем даже на пограничной заставе. И все же определение меня в разведвзвод походит скорее на… признание, чем на наказание.

Это чувствовалось во всем — во взглядах Николаева и Давыдова, в тоне их голосов, в манере, с которой они преподнесли мне эту новость.

Признаюсь, мне совершенно не хотелось покидать Шамабад. Прикипел я к людям, что там служили. И все же я был готов заплатить гораздо большую цену за то, чтобы освободить парней от незаслуженного наказания. И если теперь я должен покинуть заставу, то что ж… я ее покину.

— Я уже подготовил приказ о твоем освобождении из-под ареста, Саша, — сказал Давыдов. — У тебя есть время, чтобы привести себя в порядок. Ты отбываешь через три дня с группой новобранцев, что только что из учебки.

«Только что из учебки, — подумал я. — И сразу в пекло».

Радовало только одно — лето. Летом интенсивность боевых действий ниже, чем в остальные времена года.

Ведь не все афганцы — бандиты, сидящие в горах. Большинство тех, кто с нами воюет, — простые крестьяне. Днем они пасут овец, занимаются огородом, семью кормят. А ночью уходят убивать советских солдат.

Вот и летом у них и без войны забот по хозяйству хватает.

Еще по прошлой моей жизни я хорошо помню, что нередко в летнее время года количество и сила боестолкновений несколько снижалась. Не сильно, но ощутимо.

И все же это не делало службу в мангруппе менее опасной.

С самого начала войны начальству погранвойск стало ясно — недостаточно удерживать рубеж границы, чтобы защитить советскую землю от душманов. Нужно обороняться по обе стороны от границы.

Уже шестого января восьмидесятого года СБО — сводные боевые отряды, сформированные пограничными отрядами округов, пересекли границу Афганистана.

Первые два СБО вначале были отправлены от шестьдесят шестого Хорогского пограничного отряда и сорок восьмого Пянджского пограничного отряда. Позже свой сводный отряд отправил и Московский.

Это были быстро сформированные из числа бойцов штатных мотоманевренных групп, взводов повышенной боеспособности и резервных застав войска специального назначения. Каждому сводному отряду вверялась своя зона ответственности, на которой он должен был действовать.

Число СБО «за речкой» росло, но исходя из практической необходимости, уже в начале восемьдесят первого года эти отряды были реорганизованы в мотоманевренные группы. В то же время новые группы готовились пограничными округами на территории СССР, а затем вводились в Афганистан с целью защиты границы и контроля новых территорий.

Более организованные и структурно слаженные «ММГ» включали в себя, как правило, три-четыре пограничных заставы, на вооружении которых были БТР-70 и БМП-1; минометную батарею; разведывательный взвод; противотанковый взвод; саперный взвод; взводы связи и обслуживания.

А еще немногим позже начальство осознало необходимость в молниеносных и крайне мобильных штурмовых группах. Так были созданы ДШМГ — десантно-штурмовые маневренные группы, пользующиеся мощью и скоростью военно-воздушных сил ПВ КГБ СССР.

Может, когда-нибудь в этой жизни мне еще доведется послужить в такой. Но сейчас путь мой лежал в мотоманевренную группу.

— Я свободен, товарищ генерал-лейтенант, — сказал я. — А как же мои товарищи? Я знаю, что кое-кто с Шамабада тоже содержится здесь, на гауптвахте.

— Они свободны тоже, — ответил мне не Николаев, а Давыдов.

Впрочем, генерал-лейтенант только одобрительно кивнул.

— И при первой же возможности отправятся на заставу, — продолжил начальник отряда. — Приказ о снятии любых обвинений я уже перенаправил на Шамабад. Скоро четырнадцатая снова заработает в штатном порядке.

— Значит, отбываю через трое суток, — задумчиво проговорил я сам себе, а потом глянул на начальника отряда. Обратился к нему: — Товарищ подполковник, разрешите съездить на Шамабад, когда парни туда поедут.

Давыдов очень по-доброму улыбнулся. И даже несколько недоумевающий взгляд генерал-лейтенанта не заставил начальника отряда задавить свою улыбку.

— Хочешь попрощаться с товарищами? — спросил вдруг Николаев.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

Николаев снова глянул на Давыдова.

— Ну что ж, — пожал плечами подполковник. — Время у тебя есть. Разрешаю.

Ничего не ответив, я тем не менее сдержанно, но благодарно кивнул.

Николаев поджал губы.

— Нам пора. Дел еще невпроворот.

Начальник отряда постучался в дверь камеры. Ему немедленно открыл вытянувшийся по струнке сержантик.

— Селихова немедленно освободить, — сказал Давыдов. — Мой приказ уже у начальника вахты.

— Есть!

Давыдов обернулся.

— Ну что, пойдем, Саша? Приведешь себя в порядок. А то… — он замялся, — какой ты день тут уже сидишь?

— Лучше и не спрашивайте, товарищ подполковник, — сказал я с легкой улыбкой.

— И что? Так просто? Так просто все кончится? — спросил Черепанов, почесывая засаленную после долгого заключения голову.

Мы вчетвером сидели на лавочке, что стояла у здания штаба. Сидели и любовались на пустой плац. Посматривали на ворота и двери КПП, у которого дежурил совсем зеленый часовой.

— А что, товарищ прапорщик, тебя чего-то не устраивает? — устало хмыкнул ему Нарыв.

Черепанов, несмотря на освобождение с губы, казался настолько хмурым, будто бы все еще находился в камере. Он ссутулился, опер локти о колени и подпер голову. Уставился куда-то в асфальт.

— Да нет, устраивает, Слава, — вздохнул он и выпрямился. — Да только… Только мы ж мятеж устроили. И что? Просто выговорами отделаемся? Странно это.

— А я думаю, — начал Уткин чуть-чуть гундосо, — что это все потому, что Саша им пакистанца притащил. А мы — отбили налет этих сукиных сынов.

Я глянул на Уткина. Вася выглядел несколько бледноватым. А еще постоянно шмыгал носом. Видимо, простудился в своей камере.

И тем не менее даже простуда не убавила у него сил. Когда мы с ним увиделись здесь, в отряде, он подскочил, схватил меня своими могучими ручищами и сжал в объятиях так, что ноги оторвались от земли, а позвонки захрустели.

— А я думал, ты мертвый, Саня! — гундосил он при этом, — вот те крест, думал!

— Я тоже так думаю, — покивал Уткину Нарыв. — И потом, все ж понимают — мы ничего плохого не хотели. Мы просто границу защищали. И себя от самодуров.

— И все ж… Мятеж… — все пыхтел Черепанов.

Казалось, у него в голове не укладывалось, что нас просто так, спокойно отпустили и уже завтра утром они снова будут нести службу на Шамабаде.

Слишком прямой был этот Черепанов. Прямой во всем. И в мыслях тоже. И потому странно ему было, что совершенно прямая логика а-ля «залет — наказание» в этот раз не сработала так, как он привык.

Пусть даже и применяли ее, эту логику, нынче именно к нему.

— А ты и правда не рад, товарищ старшина, — улыбнулся я ему. — Ну, можешь вернуться в камеру, если хочешь.

Парни сдержанно рассмеялись.

— Хочешь, на… — Нарыв протянул Черепанову камешек. — Разбей в-о-о-о-н то окошко. Глядишь, обратно посадят.

— Да иди ты в баню, Нарыв, — зло бросил ему прапорщик.

— Товарищ прапорщик, да вы чего? — рассмеялся Уткин и шмыгнул носом. — Скоро снова опять будет все по-старому. Снова пойдем в наряды. Как раньше. Будто бы ничего и не было такого…

— Как раньше уже не будет, — вздохнул Черепанов.

— Это еще почему? — удивился Уткин.

— Тарана-то перевели. Кто там щас исполняет обязанности-то? У кого в руках застава?

Уткин нахмурился и вдруг задумчиво погрустнел. Лицо Нарыва тоже покрыла тень. Черепанов успешно передал свое настроение остальным. Казалось, так он и хотел.

— И правда, — покивал я, но не грустно, а задумчиво. — Как раньше не будет. Но разве это плохо? Все меняется. Шамабад тоже. Только служба всегда ровно такая же, как и была.

Говоря эти слова, я поднял взгляд к небу. Темноватое, оно свидетельствовало о том, что сумерки набирают силу. Солнце село не так давно. Душный афганский вечер чувствовался тут, в Московском, почти точно так же, как и на границе.

Когда я снова глянул на парней, заметил, что все они как один уставились на меня. Взгляды их блестели немым вопросом. Причем одним и тем же.

— Саша, а ты чего задумал? — первым высказал вопрос Нарыв.

Я им улыбнулся.

— За речку меня переводят. В мангруппу.

Лица пограничников вытянулись.

— Чего? — пробасил Уткин. — В какую мангруппу⁈

— Это ты… Сам? — спросил Нарыв, когда я не ответил на вопрос Уткина.

— Да. Сам.

— Зачем?

— Так надо было.

Черепанов ничего не сказал. Только уставился себе под ноги и повесил голову. Плюнул.

— Уходишь с Шамабада, что ли? — только дошло до Уткина.

— Да, Вася. Ухожу.

— Тогда я с тобой! — Уткин аж поднялся с лавки, — ну-ка! Признавайся, в какую переводят⁈ Я тут же рапорт подам!

Я разулыбался.

— Не скажу, Вася.

Уткин нахмурился.

— Мы с тобой же договаривались… Куда ты, туда и…

— Ты тут нужен. На заставе. Без тебя им тяжелей будет, Вася.

— Но…

— А Малюгу на кого оставишь? — хитровато улыбнулся я. — Его ж Солодов затюкает своими шутками про деревню. Один ты его только и спасаешь.

Вася Уткин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.

— Это ты с кем-то договорился, да? — спросил Нарыв мрачно. — Чтоб тебя подальше отослали, а нас не трогали? Так?

Впрочем, ему я тоже не ответил. Все потому, что мы заметили какую-то суету у КПП. Молодой часовой с кем-то упорно спорил. А этот кто-то изо всех сил пытался прорваться на территорию отряда.

— Я знаю! Он тут! — услышал я знакомый девичий голос.

Когда присмотрелся издали, то понял — это Наташа. И она была не одна, а вместе с отцом. Я рассмотрел массивную фигуру геолога Иванова, который тщетно силился удержать свою дочку.

— Гражданочка! Нельзя сюда! — протестовал часовой неуверенно. — Ни то я сейчас кого надо вызову!

— А я туда не хочу! Вы просто позовите!.. Позовите!..

— Наташенька… — суетился вокруг нее Владимир Ефимович. А вместе с тем он непрерывно извинялся перед перепуганным часовым: — Простите! Простите ее! Ай! Наташенька! Простите ее!

— Мне нужно увидеть его! Нужно увидеть Сашу Селихова!

— Не положено, гражданочка! Гражданин, держите вашу дочь в руках!

— А это не твоя ли? — спросил Нарыв, кивнув к КПП.

— Моя, — сказал я с улыбкой. А потом встал и энергично пошел через плац к КПП.

Когда приблизился, Наташа меня заметила. Глаза ее от изумления округлились.

— Саша! Сашенька! Живой! Господи, живой! Да что ж они с тобой сделали⁈

— Привет, Наташа, — ответил я с улыбкой.

— Нам вот его надо! Вот этого хлопца! — тут же забухтел Иванов. — Выпустите его на две минутки за ворота! Выпустите и все!

— Саша!

— Не положено! — упирался неуверенный часовой.

Когда я приблизился, Наташа вдруг замерла. На лице ее застыла маска изумления. А потом… Она внезапно схватилась за живот.

— Ох! Ох!

— Наташенька! — испугался Владимир Ефимович, поддерживая дочь, чьи ноги внезапно подкосились.

— Гражданка! Что с вами⁈ — перепугался часовой.

— Что-что! — кричала Наташа в ответ. — Плохо мне! Плохо! Беременную женщину в могилу сводите!

— Как это… Беременную? — побледнел Владимир Ефимович.

— Как это… Беременную? — часовой повторил интонацию геолога точь-в-точь.

— Так это! А вы меня к отцу ребенка не пускаете! К жениху моему! — кричала Наташа, кривясь от боли. — Сашенька!

Я хмыкнул. Покачал головой, а потом пошел к этой веселой компании, чтобы прекратить весь гай-гуй.

Глава 11

— Ух… Ух… Сашенька! — пыхтела Наташа, изо всех сил кривясь от боли.

Владимир Ефимович поддерживал девушку, уставившись на нее совершенно дикими глазами.

Не менее дико смотрел на Наташу и часовой. На лице его застыло такое выражение, которое можно было описать как смесь ужаса и удивления. Внезапно физиономия паренька изменилась. Стала решительной, да такой, будто он готов прямо сейчас принять роды у несчастной девочки.

При этом казалось, никого совершенно не смущало, что стройная Наташа держалась за свой совершенно плоский девичий животик.

— Владимир Ефимович, — сказал я, встав рядом с перепуганным часовым, — отведите Наташу куда-нибудь. Я сейчас выйду.

Владимир Ефимович будто бы вздрогнул от моих слов. Взгляд его скакнул с Наташи на меня.

— Сашенька… — снова простонала Наташа.

— Наташ, все хорошо, — сказал ей я. — Я сейчас выйду. Подождите две минутки.

Внезапно Наташа выпрямилась. Страдальческое выражение тут же пропало с ее личика. Глаза Владимира Ефимовича от этого округлились еще сильнее.

Часовой, казалось, совершенно перестал понимать, что происходит.

Девушка одернула свое легкое белое платьице в цветочек.

— Обещаешь? Обещаешь, что выйдешь? — все еще немного обеспокоенно спросила Наташа.

— Обещаю.

Потом я глянул на ее отца.

Владимир Ефимович прочистил горло, легонько подтолкнул девушку в спину.

— Пойдем, Наташ. Сейчас он придет.

Они отошли чуть дальше туда, где через дорогу, напротив бетонного забора, что ограждал территорию отряда, росло кривенькое абрикосовое деревце. Стали терпеливо ждать там.

Тут я встретился взглядом с часовым. Худенький парнишка лет девятнадцати, с совсем еще юношеским лицом, уставился на меня с каким-то недоумением в глазах. Потом пробурчал:

— Выходить без разрешения не положено.

— Селихов? — раздался внезапный оклик у меня за спиной.

Голос был знакомым. Часовой немедленно вытянулся по стойке смирно, отдал честь.

Я обернулся.

Это был уже знакомый мне капитан Батов — офицер, с которым я познакомился на учебном пункте погранотряда осенью прошлого года. Именно он вел у нас стрельбы. Он приказал мне стрелять при нем из СВД и помог с раненым сержантом Бодрых, когда с ним произошел несчастный случай во время учебного задержания.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — отдал я ему честь.

Батов внимательным, оценивающим взглядом посмотрел сначала на меня, потом на часового. Потом снова на меня.

— Слышал я про твои похождения, Селихов, — сказал он с серьезным, строгим лицом. А потом вдруг голос его помягчал: — Знал я, что ты — подающий надежды боец, но что б так… О тебе тут у нас в отряде часто говорят. Разные байки ходят. А особенно после недавних событий — так ты вообще легенда.

Вдруг я почувствовал на себе взгляд часового. Тот пытался украдкой меня разглядывать. Оставаясь в стойке «смирно», он то и дело зыркал на меня, как если бы я был вовсе и не старшим сержантом Селиховым, а целым Брежневым, приехавшим в отряд поцеловаться с подполковником Давыдовым.

М-да… Он, кажись, меня узнал. И судя по настороженным взглядам, насовсем верил что Селихов выглядит именно так. Что он — обычный, ничем не примечательный с виду парень. Почти такой же, как и сам часовой.

— Отличился ты как надо, — продолжил капитан Батов. — В хорошем смысле.

— Так сложились обстоятельства, товарищ капитан, — пожал я плечами.

— Скромничаешь, — хитровато прищурился Батов. — Ой, скромничаешь. Ты как обычно в своем репертуаре. Ну лады. Чего тут у вас случилось? Что за скандал? Гришковец, докладывай.

Часовой по фамилии Гришковец тут же отчиканил Батову доклад о том, что де на территорию отряда пыталась проникнуть какая-то молодая девушка. Девушка была настырной, а ее папа уговаривал Гришковца пойти ей навстречу. Но Гришковец — кремень. И девушку на территорию не пустил. Оттого ей стало дурно настолько, что Гришковцу показалось — она прямо сейчас родит, хотя на роженицу она совсем не была похожа.

— А потом оказалось, — продолжал Гришковец, все еще выдерживая «смирно», — что она к товарищу… Селихову.

С этими словами он снова зыркнул на меня.

— К Селихову, значит, — хмыкнул Батов. — Ну и где эта девушка сейчас?

— Ждет меня за воротами, товарищ капитан, — улыбнулся я ему.

Батов задумался.

— Твоя? Невеста что ли?

— Так точно. Моя. Но еще не невеста.

Батов улыбнулся.

— Я слыхал, ты улетаешь в мангруппу скоро. За речку. Так?

— Так точно, товарищ капитан.

— Весело там тебе будет. Ой весело, — как-то горьковато ухмыльнулся Батов.

— Да мне, товарищ капитан, и на заставе нескучно было.

— Верю.

Батов задумался. От этого даже сощурился так, будто солнце светило ему в глаза. Потом приказал:

— Гришковец, выпусти Селихова. Саша, у тебя пятнадцать минут. Потом возвращайся на территорию.

— Есть, товарищ капитан, — кивнул я. Потом с улыбкой добавил: — Спасибо.

Когда мы распрощались с Батовым и тот ушел по своим делам, Гришковец пропустил меня через КПП за территорию.

Наташа с папой приехали ко мне на стареньком УАЗике, что спокойно стоял на обочине у дороги, бегущей вдоль КПП и ограждения отряда.

Когда я вышел, девушка тут же увидела меня, замерла на месте, смущенно и как-то нервно теребя собственные пальцы. Ее отец тоже застыл у нее за спиной. Оба почти безотрывно смотрели на меня.

Я направился к ним. Остановился, не доходя трех шагов.

Между нами густело молчание. Казалось, ни Наташа, ни Владимир Ефимович не знали, с чего начать разговор со мной.

— Это ты неплохо придумала, — улыбнулся я Наташе, — с дитем-то.

Девушка сначала улыбнулась, потом ее бровки поползли вверх, а глаза заблестели. Она зацокала ко мне каблучками, а потом просто бросилась на шею, крепко-крепко прижалась.

— Сашенька… Миленький… — шептала она мне на ухо, — я так переживала… Так… Скучала…

Чувствуя ее миниатюрное, тепленькое тельце, я аккуратно обнял девушку за плечи. Грубоватой рукой погладил ее по спине.

— Все хорошо, Наташа.

Владимир Ефимович безотрывно смотрел на нас и, казалось, удивлялся тому, что видит. Ну еще бы, в этой моей жизни он еще не успел со мной толком познакомиться. Странно было ему видеть, что его собственная дочь с такой нежностью относится к человеку, которого он не знает.

А мне было не странно.

Пусть я никогда не верил в судьбу. Всегда считал — человек сам определяет свою жизнь. И все же то обстоятельство, что мы с Наташей так легко сошлись снова, так легко встретились опять, заставляло задуматься.

А что, если та странная, неведомая сила, что вернула меня в мое собственное молодое тело, — это и есть судьба? И эта же судьба снова свела меня с моей женой?

Так это или нет, я не знал. Да и по большому счету мне было совершенно все равно — есть ли в мире высшие силы или нет. Значение имело только одно — то, что происходит со мной здесь и сейчас. А сейчас я обнимал мою жену.

— Как ты узнала, что я здесь? — спросил я.

Девушка нехотя оторвалась от моей груди. Заглянула мне в глаза.

— Анатолий Сергеевич рассказал.

— Таран? — удивился я и даже не посчитал нужным скрывать своих чувств, — ты с ним виделась?

Наташа покивала.

— Они с папой хорошо дружат. Анатолий Сергеевич к нам приезжал в гости. Отпуск ему дали перед переназначением. Ну и вчера у него был последний день. Пришел вечером. Сказал, что у тебя тут беда. Что тебя посадили на гауптвахту, но уже выпустили. Рассказал, что ты в Московском.

Девушка как-то замялась. Опустила взгляд.

— Я переживала. Очень. Всю ночь не спала. Думала, как ты тут? Ну и уговорила папу меня к тебе свозить. Вдруг получилось бы увидеться, — Наташа смущенно улыбнулась. — И вот получилось. Я так рада…

— Я тоже, Наташ.

Вдруг Наташа посерьезнела. Нахмурила бровки.

— А почему тебя сюда посадили? Ты что-то сделал?

— Нет, — помолчав пару мгновений, сказал я. — Просто, скажем так, произошло небольшое недоразумение. Но теперь уже начальство разобралось. Вот меня и выпустили.

— Это чудесно, — просияла Наташа и снова бросилась мне на грудь. Прижалась. — Я так рада.

Улыбнувшись, я снова крепко обнял ее. Потом через плечо посмотрел на недоумевавшего при виде нас отца Наташи. Сказал ей:

— Пойдем к твоему папе.

— М-м-м-м?

— Я хочу с ним познакомиться.

Наташа кивнула. Мы пошли к Владимиру Ефимовичу, при этом девушка щелкала каблучками рядом со мной и вцепилась мне в ладонь своей ладошкой. Упорно не хотела отпускать мою руку.

— Вот… Знакомься, пап… Это… — начала она смущенно.

— Саша Селихов, — с улыбкой я протянул руку Владимиру Ефимовичу.

Тот немного помялся, но пожал ее.

— Толя про тебя много рассказывал, — проговорил геолог несколько настороженно. — Это ведь ты тогда поймал Наташу на границе?

— Так точно. Я.

— А я-то думаю, лицо знакомое, — задумался Владимир Ефимович.

Видно было, что он все еще поглядывает на меня с каким-то замешательством, но уже не так насторожен, как раньше.

— Саша меня от хулиганов защитил, — скромно проговорила Наташа, — ну тогда возле ДК, помнишь? Я тебе говорила.

— Помню, — выдохнул Владимир Ефимович. Потом снова обратился ко мне: — Мне твой бывший начальник, Толя Таран, про тебя говорил. Говорил — на редкость ты удивительный боец.

Он несколько неловко прочистил горло. Помялся. Потом добавил:

— В принципе, я вот на тебя поглядел и понимаю, почему моя дочка сегодня меня сюда заставила ехать.

— Мне приятно с вами познакомиться, Владимир Ефимович, — улыбнулся я геологу.

Тот немного растерянно переглянулся с Наташей.

— Мне тоже приятно, — почесал он шею смущенно.

— Разрешите мне поговорить с вашей дочерью, — сказал я добродушно.

Геолог снова растерялся. Поймал взгляд Наташи, который говорил ему:

«Все хорошо, папа. Я в надежных руках. Не переживай».

— Ну… Ну конечно. Конечно разрешу… Только…

Владимир Ефимович неловко осекся.

— Только что? — улыбнулся я ему.

— Про беременность это же…

— Шутка была, — ответил я прежде, чем он закончил вопрос.

Наташа разулыбалась и кивнула — да, мол. Шутка.

На лице Владимира Ефимовича отразилось какое-то облегчение. Он вздохнул и рассмеялся.

— Хорошо… Очень хорошо. Ну… Не то чтобы я внуков не хотел. Просто Наташа… Она ж у меня еще молоденькая совсем…

— Папа… — вздохнула девушка с улыбкой, — пожалуйста. Подожди меня в машине. Я сейчас вернусь.

— А да… конечно-конечно.

Геолог попрощался со мной за руку, а потом торопливо, время от времени оглядываясь, направился к своему УАЗику. Со скрипом открыл дверь, забрался внутрь и громко хлопнул ею.

Мы с Наташей остались одни. Она застыла передо мной. Девушка опустила голову, снова принялась теребить собственные пальцы в какой-то смущенной нерешительности.

— А я… — поторопилась она разогнать загустевающую тишину, — а я в медицинский поступаю…

— Вот как? — теперь я и правда удивился, но на этот раз не выдал своего удивления. Только добродушно улыбнулся.

— Да… Решила вот…

— Почему?

— Ну… — Наташа замялась. — Помнишь, тогда, у клуба? Мы мужчине скорую вызывали?

— Конечно.

— Я ж ему первую помощь оказала… Ну и он выжил. Потом к нам с папой его жена с дочкой приходили. Благодарили меня сильно.

Девушка просияла и улыбнулась, показав мне беленькие зубки.

— Целый поднос вкусной пахлавы мне принесли. А еще — цветы.

— В тот раз ты сработала молодцом. Жизнь человеку спасла.

— Да… И так мне стало приятно на душе. Так стало тепло от того, что я ему помогла, что я такого никогда в жизни не испытывала… Вот и решила, что хочу людям помогать. Что хочу стать хирургом.

— А отец как на это посмотрел? — спросил я.

— Хорошо посмотрел, — Наташа обняла себя за плечо и стеснительно отвела глаза. — Он рад, что я наконец выбрала, кем хочу быть.

— Ты должна понимать, что спасать людей — трудное дело. Что много таких сложностей тебя ждут, о которых ты пока и представления не имеешь.

— Я понимаю, — решительно ответила она.

Я хмыкнул. Вздохнул.

— Это хорошо.

— А ты… Ты, значит, возвращаешься на заставу?

— Нет.

Наташа удивленно округлила свои и без того большие, синие глаза.

— Нет?

— Я получил новое назначение. Уезжаю служить за речку.

Глаза девушки заблестели. Она тут же погрустнела. Отвела взгляд.

— За речку… А куда?

— Этого я сказать не могу.

Наташа поджала губки. Покивала.

— Значит… Значит, мы с тобой можем и не увидеться больше. Ведь так?

Я молчал. Просто смотрел на нее. Любовался ее красотой.

— Ну… Это ничего… Ты главное живой останься, — сказала она поникшим, тихим голоском. — И если сможешь, пиши мне иногда письма, ладно?

Я улыбнулся. Сунул руку в карман и кое-что там нащупал. Потом приблизился к девушке так близко, что почувствовал жар ее разгоряченного летней духотой тела.

— Можно твою руку?

Девушка, смущенная тем, что я так близко, помедлила несколько мгновений.

— Что?

— Руку, Наташа.

Она немного опасливо и медленно протянула мне свою тоненькую бледноватую ручонку. Я аккуратно взял ее. А потом столь же аккуратно и медленно надел ей на безымянный палец чеку от гранаты, которая завалялась у меня в кармане.

На лице Наташи загорелось настоящее изумление. Она открыла рот.

— Ты делаешь мне?..

— Да. Ты согласна?

Наташа медленно подняла на меня взгляд. Заглянула прямо в глаза.

— Я люблю тебя, Саша… — на выдохе проговорила она. — Я…

— Ты согласна? — повторил я с улыбкой.

— К-конечно…

— Ну тогда, чтобы ни случилось, я вернусь к тебе из-за речки. Обещаю.

Внезапно девушка кинулась мне на грудь. Крепко обвила шею руками. Прижалась, как маленький теплый и очень мягкий воробушек.

Принялась тихо, но возбужденно шептать мне на ухо слова любви.

Я молчал, обнимая ее. Молчал и чувствовал Наташины слезы радости на своей коже.

Ну что ж. Скоро я уезжаю за речку. Но теперь у меня есть новый повод вернуться обратно. И когда придет время, я вернусь. Вернусь к Наташе.

Глава 12

Следующим утром нас отправили на Шамабад. Отправили еще затемно, и небо, хотя уже мало-помалу светлело, все еще оставалось темно-синим. То тут, то там пока еще мерцали звездочки.

Ехали мы в четыреста шестьдесят девятом уазике пограничной почты. На передних сиденьях расположились ефрейтор-водитель и старший наряда — угрюмый и сонный сержант-таджик, который то и дело оборачивался к нам, но ничего не говорил.

Нарыв, Черепанов и я сидели в салоне. Уткин разместился в задней части автомобиля, на откидном сиденье.

Большую часть дороги мы провели почти в полном молчании. Иногда перебрасывались ничего не значащими фразами.

К заставе мы подобрались в утренних сумерках. Солнце только вот-вот собиралось выйти из-за горизонта, окрасив всю восточную сторону света нежно-розовыми цветами.

Машина подъехала к воротам. Старший наряда выбрался из машины и несколько лениво подошел к встречающему его часовому.

Тогда и мы принялись выходить из салона.

Часовым оказался Малюга. Он побежал было открывать ворота, но, увидев нас, замер. Округлил глаза от удивления.

— Мужики⁈ Мужики! Вы, что ли⁈

— Здорово, Гена, — разулыбался ему Уткин, старавшийся размять спину после долгой дороги в неудобном для такого крупнотелого человека положении.

— Мужики!

Малюга, казалось, совершенно позабыл о том, что ему нужно запустить почту, и кинулся к нам.

— Э! Ты куда? — Недовольно окликнул его сонный сержант. — Мне почту надо выдавать!

— Да погоди ты со своей почтой! — Обернулся к нему Малюга. — Почта твоя никуда не убежит!

Несмотря на недовольное ворчание сержанта, Малюга все равно кинулся к нам. Стал обниматься, жать руки. Даже худоватого Черепанова по-деревенски крупный Малюга заключил в такие объятья, что старшина заставы даже запротестовал. Хотя и не слишком сильно. Да и, честно говоря, нехотя. Так, будто бы ему просто полагалось по службе протестовать, когда солдаты так по-небратски к нему относятся.

Но Малюге было все равно.

— Сашка! — Он подбежал ко мне.

Крепко обнял, сильно похлопал по спине.

— Елки-моталки! Сашка! А мы уж думали — все! Когда ползаставы разоружили, я решил — все под трибунал пойдем! А ты — первым!

— Рано нам еще под трибунал, — похлопал я его по плечу. — Нам ее послужить надо.

— Я тут так и буду стоять, что ли? — Недовольно заметил старший наряда пограничной почты. — У меня тоже служба!

— Да сейчас! Сейчас запущу!

Малюга наконец отлип от нас и пошел открывать ворота.

Шамабад снова распахнул для нас свои двери. Когда мы вошли во двор заставы, зам по бою Ковалев отпускал наряд на службу.

Сопровождаемый дежурным по заставе, новеньким сержантом, которого я не знал, бойцы промаршировали к калитке.

Наряд тоже был «молодой». Почти все бойцы первого года службы. Только вел их уже «старик» Солодов.

Он зыркнул на нас. Глаза его наполнились удивлением и радостью. Было видно, как хотел он подскочить, поздороваться, спросить, как дела. Поприветствовать нас. Да только не мог. Служба у него была. И от этого во взгляде бойца подмешались оттенки грусти и досады.

Свободные погранцы, кто уже занимался по-заставскому хозяйству, вдруг замерли при виде нас. Кто-то побросал свои дела.

А потом они, под немым одобрением Ковалева, бросились к нам. Стали брататься, поздравлять нас с возвращением.

Среди общего возбужденного гомона, звуков дружеских хлопков по плечам и спинам вернувшихся, я услышал знакомый голос:

— Приехали, — сказал Алим Канджиев, протискивавшийся сквозь спины остальных солдат.

— Приехали, — сказал я тихо.

Алим, пожимавший кистью недавно сросшейся руки, улыбнулся. А потом приблизился и обнял меня. Мы похлопали друг другу по спинам. Так, по очереди, он обнял и остальных вернувшихся. Даже старшину Черепанова.

Приятно было ощущать знакомые запахи и звуки заставы. Видеть знакомые места.

В питомнике возбужденно лаяли псы, будто бы почувствовав, что свои вернулись домой. Лошади фыркали и повизгивали на конюшне. Гомонили бойцы.

Сухой, землистый запах пыли, поднятой армейскими сапогами, щекотал нос. Он смешивался с запахом мазута, ружейного масла и смолянистой собачьей шерсти.

— Все тут слышали, — сказал Алим, когда расцепился с Нарывом, — что начальство как-то договорилось между собой, чтобы нас не трогали. Дали и дальше служить.

— Договорилось, да, — погрустнел Нарыв.

Он даже никак не отреагировал, когда кто-то из бойцов в очередной раз дружески похлопал ему по плечу.

— Да только без последствий уж нам никак не обойтись.

— Каких последствий? — Спросил Алим Канджиев несколько хмуро.

Он уставился на Нарыва, словно ожидая какого-то вердикта. Старший сержант кивнул на меня.

— Сашку переводят за речку. В мангруппу.

Алим потемнел лицом. Обернулся ко мне.

— Уходишь? — Спросил он тихо.

— Ухожу, Алим.

Канджиев поднял глаза к небу. Он прислушался. Прислушался так, будто бы был в полной тишине, и не галдели вокруг него встречавшие нас погранцы.

— Был я сегодня ночью на границе. Шел в дозоре старшим наряда.

— И чего тебе сказала граница? — Спросил я, догадавшись, к чему клонит Канджиев.

Тот просто застыл, не отводя от меня своего пронизывающего взгляда. Казалось, Алим пытался загипнотизировать меня. Казалось, не замечал он ни машины пограничной почты, уныло урчавшей двигателем за нашими спинами, ни гулких шагов зама по бою Ковалева, пошедшего наконец к переполошившимся бойцам. Для него, для Канджиева, в эту самую минуту ничего больше не имело значения.

— Граница была тихая. Словно бы мертвая, — отрывисто проговорил Алим.

— Граница часто бывает тихой, — сказал я ему с улыбкой.

— Нет, — Канджиев покачал головой. — Нет. Разная у границы бывает тишина. Иногда — тревожная. Иногда — спокойная.

— И какая была нынче ночью? — Спросил я.

— Гробовая, — сказал Алим. — Я только один раз такое встречал. Когда погиб Тоха Фрундин после атаки на Шамабад. Скорбела по нему граница. Молчала. Вот и сегодня тоже она молчала. Теперь я понимаю, к чему это было.

Я молчал, казалось, все окружающие звуки притихли. Притихли звонкие моложавые голоса погранцов. Притихли строгие оклики Ковалева. Притихли даже ворчливые возмущения старшины Черепанова, когда очередной солдат лез к нему обниматься. Все стихло.

— Шамабад теряет нынче своего бойца, — сказал Канджиев. — Об этом Граница меня и предупреждала.

— Теряет, — согласился я. — Я покидаю Шамабад, но не умираю. Буду жить и дальше.

Алим покивал.

— Хорошо. А я буду молить Аллаха, чтобы ты, Саша, и дальше жил. И дальше выживал. Даже когда над головой то и дело вражеская пуля пролетает.

В общей сложности на заставе мне довелось побыть недолго.

Только сорок минут ожидала меня машина пограничной почты. При этом старший наряда постоянно выискивал меня, где бы я ни был, а потом надоедливо торопил. Только и оставалось что отмахиваться от назойливого, словно муха, сержанта.

А между тем я попрощался с бойцами, позавтракал салом с лепешкой и зеленым луком у поваренка Гии, а еще познакомился с новым, совсем недавно переведенным на Шамабад начальником заставы.

Это был старший лейтенант по имени Кирилл Анатольевич Молчалин.

Молодой, не старше двадцати четырех лет, он был поджарым и сбитым. Лицо его с острыми чертами всегда оставалось сосредоточенным, взгляд внимательным, а чуть сжатые уголки губ выдавали накопившуюся за недолгий срок службы усталость.

Молчалин оказался прямолинейным человеком.

— Я считаю решение о вашем переводе в мангруппу излишне мягким, — сказал он мне, когда мы с ним встретились и познакомились на крыльце здания заставы. — Вы совершили мятеж, а потому вам стоило понести более суровое наказание.

— Очень хорошо, товарищ старший лейтенант, — ответил я ему суховато, — что решение о том, как именно я должен ответить за те действия, которые по-прежнему считаю правильными, принимаете не вы.

Молчалин улыбнулся. Приподнял подбородок.

— Значит, слухи о вас не такие уж и слухи, — гораздо уважительнее сказал он. — Вас действительно так просто не прогнуть. Да и за словом в карман не лезете.

Я не ответил новому начальнику. Только пожал плечами.

— Возможно, — продолжил он, закуривая «Космос», — такое решение действительно имеет смысл. Пусть оно, по моему мнению, несправедливое, но доля здравого смысла в нем имеется. Сейчас армия не может позволить себе отказаться от такого бойца, как вы.

На этом, собственно говоря, наше с ним знакомство и закончилось. В целом могу сказать, что я остался доволен новым начальником. Молчалин несомненно энергичный человек, пусть и не такой опытный, каким был Таран. Ну ничего, еще оперится. Здесь, на границе, и солдаты, и офицеры быстро оперяются.

А вот с замом по бою Ковалевым мы пересеклись, когда я возвращался с питомника. Ходил туда, чтобы попрощаться с Булатом. Чтобы спросить у своего хвостатого друга, как у него тут обстоят дела.

Пес, к слову, был очень доволен меня увидеть. Он оказался вычищенным до лоснящейся шерсти, а еще ленивым от недавней и достаточно обильной кормежки. Даже в мое отсутствие за ним продолжали хорошо ухаживать. Я был рад этому.

— Селихов! — Позвал меня вдруг Ковалев, когда я пересекал двор, чтобы вернуться в здание заставы и забрать свои немногочисленные пожитки из общей спальни.

Я обернулся. Ковалев, с привычно недовольным лицом, быстро шел от машины пограничной почты ко мне. В руке он держал пару писем, видимо, забрал наконец какую-то свою почту.

— Я, товарищ лейтенант.

Ковалев подошел ко мне. Замер.

Лицо его, казалось бы, оставалось совершенно бесстрастным. Губы привычным делом недовольно искривленными. Но он нервничал. Я понял это по большому пальцу правой руки, который бесконечно потирал сжатые в руке конверты. Он хотел что-то сказать. И для этого собирался силами.

— Я хотел извиниться, товарищ старший сержант, — сказал он тускловатым, негромким голосом.

Эти слова он произнес так, будто побаивался, что его извинения услышит кто-то еще кроме меня.

Я скрыл свое удивление. Притворно спросил:

— За что же?

Лицо Ковалева стало каким-то виноватым. Он принялся разминать свои письма обеими руками. Да так, будто хотел получить из жесткой, сухой бумаги теплый пластилин.

— В прошлом, — он прочистил горло, — мы, кажется, не с того с тобой начали. Какое-то недопонимание у нас пошло.

— А теперь? Прошло оно? Это недопонимание? — Я едва заметно улыбнулся.

Ковалев украдкой бросил взгляд назад, к двору. Он будто бы хотел высмотреть, наблюдает ли кто-нибудь за тем, как он со мной разговаривает.

— Ну… Я думаю да… — Натужно сказал он.

Зам по бою буквально выдавливал из себя каждое слово.

— Это почему же? — Спросил я.

— В общем… — Начал он, помявшись пару мгновений. — В общем… После недавних событий на заставе я несколько пересмотрел свое мнение о вас, Селихов. Да и не только о вас…

— О чем это вы? — Заинтересовался я словами зама по бою.

По правде сказать, я мало-помалу начинал понимать, к чему он клонит. Кажется, суровый и твердый «уставник» Ковалев несколько пересмотрел свое отношение к уставу и правилам.

Да, они написаны кровью. Да, нет устава — нет дисциплины. Нет самой армии. Да только это не значит, что можно перекладывать ответственность с собственных плеч на маленькую книжечку. Не значит, что нужно заниматься слепым начетничеством.

А ведь им и занимался, как правило, Ковалев. По его мнению все должно было быть точно по инструкциям. И не как иначе.

Но когда он столкнулся с ситуацией, где букве невольно противопоставляется мораль, долг и простая порядочность, внутренние устои лейтенанта пошатнулись. И раз уж он подошел ко мне первым, пошатнулись сильно.

— Я… Я думаю, — продолжил он все так же натужно, — что тогда, в ту ночь, когда офицеры ГРУ пришли вас арестовывать, вы поступили единственно верным способом. Да, вы нарушили закон, Селихов.

Ковалев вдруг опустил свой тяжелый, свинцовый взгляд. Опустил, как бы стараясь не наткнуться на мой собственный. Как бы желая, чтобы я не увидел его истинных чувств, что испытывал лейтенант, говоря мне эти слова.

— Нарушили закон, — продолжил он, — но спасли заставу.

Ковалев все же решился посмотреть мне в глаза.

— Спасли нашу службу здесь. Дали возможность и дальше исполнять наш пограничный долг. И, признаюсь, такой конфликт морали и нравственности с уставом заставил меня о многом задуматься.

— И многое пересмотреть? — Спросил я.

— Да, — кивнул Ковалев и снова опустил глаза.

Ковалев замолчал, словно бы подбирая слова. Потом, подумав немного, наконец снова заговорил:

— Знаете? А я ведь был ранен, когда служил на морской заставе.

— Потому до сих пор пьете таблетки?

Ковалев не изменился в лице. Зато покраснел так, будто бы то, что я озвучил, было самым большим секретом в мире. А ведь все знали, что недостреленный лейтенант все еще оправляется от своего ранения.

— Да. Поэтому, — продолжил он наконец. — Моя-то была ошибка. Мы задержали подозрительный рыбацкий катер. Это оказались контрабандисты. Если бы я не поторопился, ступил бы на борт того катера так, как предписывают все инструкции, мерзавцы не решились бы открыть огонь. Даже больше — просто не успели. По крайней мере я так думал.

— Но они успели открыть огонь.

— Я потерял бдительность, — кивнул Ковалев. — И чуть не потерял друга. Спас его, закрыл собственным телом, но все равно поплатился за свою торопливость. Здоровьем поплатился.

Ковалев поднял голову и посмотрел на раскаленное афганское небо. Прищурился.

— Морской очень влажный воздух теперь мне вреден. Здесь, где посуше, дышится мне лучше. Как ни странно. В тот день я на собственном опыте убедился — устав написан кровью. Но здесь, на Шамабаде, я узнал еще кое-что.

Ковалев поджал губы. Нахмурился еще сильнее, а потом вдруг признал:

— Вернее, вы научили меня, товарищ Селихов. Научили, что всегда нужно думать головой. Что бывают такие ситуации, когда на инструкцию все же никак не положиться. Когда нужно думать своей головой. И знаете что? Теперь я посмотрел на тот печальный случай по-другому. Посмотрел и понял — в той ситуации иначе поступить было нельзя. Контрабандисты были отчаянными. Понимали, что их ждет. Они бы вступили с нами в бой и так, и так. Вопрос был только в цене, которую бы заплатил наряд за их поимку.

Лицо Ковалева стало еще более строгим. Будто бы высеченным из камня.

— И то, что я заплатил за их поимку своим здоровьем — лучшая цена, чем если бы это были несколько жизней ребят из наряда. Теперь я это понимаю.

— Я рад, товарищ лейтенант, — улыбнулся я. — Рад, что вы больше не вините себя за то, что тогда произошло.

— Не виню. Благодаря тебе, Саша. Спасибо.

Я улыбнулся. Протянул Ковалеву руку. Ковалев пожал.

— Оборачиваясь назад, — продолжил я. — Я все же рад, что вас перевели к нам. Рад, что вы встали на нашу сторону в ту ночь.

Ковалев кивнул.

— Я тоже, Саша.

Я хмыкнул. Глянул поверх плеча зама по бою на погранцов, что грели уши нашим разговором, копаясь у генераторной.

Ковалев тоже это заметил. Обернулся. Против моих ожиданий, Ковалев не разозлился на них. Не гаркнул злобно за то, что они услышали, как офицер откровенничает с солдатом, хотя, вроде как и не должен. Вместо этого Ковалев просто промолчал.

А потом попрощался и ушел по своим делам.

После разговора с замом по бою я сходил за своими вещами, а потом снова вернулся во двор, чтобы отыскать Васю Уткина. Было у меня к нему одно очень важное дело.

К счастью, искать его долго не пришлось. Уткин шел на конюшню по каким-то делам. Вот возле нее я Васю и перехватил.

— Вась, — позвал я.

— А?

Уткин обернулся. Глянул на меня наивным взглядом школьника.

— Пора мне. Уезжаю.

— Уже? — Он приблизился. — Я думал, хоть подольше останешься.

— Посмотри на старшего погранпочты, — кивнул я на курилку, где сидел угрюмый сержант. — Смотрит на меня как на врага народа. Да и времени мне дали немного. Только попрощаться.

Вася вдруг засуетился.

— Тогда стой! Щас!

Он было хотел уйти, но я его остановил.

— Подожди, Вася. Дело у меня к тебе есть.

— Дело?

Я порылся в своем худеньком бауле, а потом достал мятую, писаную-переписаную школьную тетрадь. Протянул удивленному Васе.

— Что это? — Спросил тот недоумевая.

— Мои заметки. По участку Шамабада. Наблюдения о том, как тут у нас лучше и удобней службу нести. Кто каждый день наш участок шагом не меряет, ничего не поймет. А кто проходил его туда-сюда добрую сотню раз, сразу смекнет, что да как. Поймет, где на каком участке лучшее место для секрета. Где тропа удобнее. Где и какие есть удачные укрытия, если стрелковый бой. И еще много чего.

Вася медленно принял тетрадь у меня из рук.

— И давно ты ее ведешь?

— С боя на Угре.

— Давненько… — Он оторвал от нее взгляд, посмотрел мне в глаза. — И что я с ней должен сделать?

— Взять, Вася. Прочесть. Показать и рассказать другим, что в ней написано. Вам будет полезно.

Вася нахмурился. Совершенно несознательно прижал тетрадку к груди.

— Ну все, — вздохнул я и протянул ему руку. — Давай, Васек. Пора мне.

Вася снова засуетился. Сжимая тетрадку, торопливо пробормотал:

— С-стой! Не уходи никуда! Побудь здесь! Щас я… Щас… Парней позову!

— Кого? Так я со всеми попрощался.

— Сейчас! Н-не уходи!

А потом Вася просто взял и побежал к зданию заставы.

— Васек! Ты куда? — Рассмеялся я ему вслед.

— Подожди! — Обернулся он, придерживая фуражку, — подожди, Сашка! У нас для тебя тоже кое-что есть!

Глава 13

— Быстрее! Быстрее давай! — кричал уже окончательно разозлившийся старший наряда пограничной почты.

Причём орал он мне уже из машины. Сержант распахнул дверь, высунулся, стоя на ступеньке и активно жестикулировал мне свободной рукой.

— Сейчас поедем, — обернувшись, сказал я ему громко, но спокойно.

Сержант зачертыхался себе под нос. Потом принялся ругаться не по-русски. И, совершенно потеряв всякий контроль над ситуацией, залез обратно в машину.

Ниче. Без меня не уедет. Уж пять минут подождет.

Когда по деревянным ступенькам заставского здания застучали тяжелые солдатские каблуки, я обернулся.

Это Уткин вёл ко мне парней. Вместе с ним шли Нарыв, Черепанов и Алим Канджиев. При этом старшина нёс какой-то странный, туговато набитый чем-то непонятным мешочек от противогаза ГП-5.

— Успели, — выдохнул Уткин, когда парни подошли ко мне. — Второпях приходилось собирать!

— Что собирать? — улыбнулся я, глядя не на странную сумку, а на лица парней.

А на них, к слову, держались смешанные эмоции. Нарыв едва заметно улыбался. Уткин лыбился во все тридцать два. Улыбка Алима казалась загадочной и едва уловимой. А вот Черепанов и не улыбался вовсе. Лицо его оставалось строгим и серьёзным. Он же и протянул мне сумку.

— На, вот, Саша.

— Что это? — спросил я, принимая сумку.

Сумка была старой, видавшей виды. Сшитая из слегка вылинявшей ткани оливкового цвета, она была туговато набита содержимым. На одном её боку красовалось большое застарелое пятно. Оно было тёмно-коричневым. То ли йод, то ли кровь — сказать точно уже было нельзя.

— Аптечка, — пояснил Нарыв. — Мы с парнями тебе напоследок решили собрать. Из того, что у самих было.

— А было у нас немало, — несколько суровее, чем нужно было бы в подобной ситуации, отметил Черепанов. — Уложили всё как надо. Крепко. Мешать, тарахтеть не будет. И если вдруг что — всегда получится нужное найти.

Я взял сумку. Взвесил в руках. Потом из любопытства открыл. Немного туговато натянутый клапан поддался с некоторым усилием. Внутри сразу показались туго стянутые резинками бинты, индивидуальные перевязочные пакеты, флакончики антисептиков. Всё было уложено идеально и аккуратно. С предельной практичностью и вниманием.

— Это товарищ старшина складывал, — сказал Уткин, всё так же широко улыбаясь. — А я даже и не знал, что всё это добро можно в такую сумчонку уместить. А он взял, да уместил!

Черепанов никак не прокомментировал слова Уткина. Только наградил его немного строгим взглядом. Я понимал — такой взгляд прапорщика означал, что незамысловатая солдатская похвала Уткина его смутила. Да только смущение на лице никак уж ни по чину старшине пограничной заставы. Вот он и скрыл его за притворной строгостью взгляда.

— В общем, — начал Черепанов, но осекся и прочистил горло, — отправляем тебя в путь подготовленным. С пустыми руками у нас с Шамабада отпускать не принято.

— Пусть будет, — улыбнулся мне Нарыв, — аптечка — всегда дело первое. Но мы будем надеяться, что она тебе никогда в жизни не пригодится.

— А как же Санек тогда секрет найдёт? — спросил Уткин каким-то обиженным тоном.

— Какой секрет? — спросил я с ухмылкой.

Черепанов тут же зыркнул на Уткина таким строгим взглядом, что Васька, что был выше старшины на полголовы, даже будто бы скуксился. Уменьшился и стал похожим на провинившегося школьника.

— Эх, Васька, — вздохнул Нарыв беззлобно, — голова твоя дубовая.

Уткин с видом нашкодившего щенка (очень крупного, надо сказать), спрятал от нас взгляд.

— Да ладно, братцы, — разулыбался я, — будем считать, что про секрет я ничего не слышал. А?

Погранцы переглянулись. Уткин смущённо заулыбался.

— Ну? Пора прощаться, — сказал я. — Пишите. Рассказывайте, как тут у вас служба идёт.

— Обязательно, — кивнул Нарыв.

— А мы же ещё свидимся. Свидимся же, да, Саня? — наивно задрал бровки Вася.

— Конечно, — сказал я.

— Как отслужим, я обязательно к тебе в гости, в Красную приеду. Чего там ехать-то? Всего каких-то триста километров от Краснодара!

Говорил Уткин на первый взгляд задорно и весело. Да только его по-детски наивная притворность никого не могла обмануть. Низковатый его басок то и дело срывался на октаву выше, а глаза поблёскивали от сдерживаемых изо всех сил эмоций.

— Приедешь. И я тебя обязательно познакомлю с моим братом Пашкой, — с добротой в голосе, подыграл я ему.

Потом посмотрел на Нарыва. Старший сержант казался спокойным. Столь же спокойной казалась и грусть, что стояла в его глазах. Губы искривились в горькой улыбке.

— Жаль ты в инструктора не пошёл, — сказал он с тёплой грустинкой в голосе. — Из тебя бы хороший собачник вышел.

— Ты приглядывай за Булатом, — сказал я и хлопнул Нарыва по плечу.

— А чего за ним приглядывать? — спросил Нарыв. — Он сейчас спокойный стал. Повзрослел. Возмужал. Понял будто, что это нормально, когда одни люди уходят, а другие приходят. Особенно тут, в армии.

— А ты всё равно приглядывай, — повторил я. — Чтобы он своего нового вожатого не сильно гонял.

— Обязательно, — повременив немного, ответил Нарыв.

Когда разъярённый старший наряда пограничной почты не выдержал и посигналил нам, я обернулся. Вздохнул. Потом сказал парням:

— Ну всё, братцы. Бывайте. И берегите себя.

Поочерёдно я обнялся сначала с Нарывом, потом с Уткиным. Мы крепко, до хруста, сжимали друг другу спины. Гулко хлопали по плечам и лопаткам. Уткин даже слезу пустил. Отвернулся, смущённо утирая глаз.

— Ну что, товарищ старшина, — я протянул Черепанову пятерню. — Поехал я.

Черепанов осмотрел мою руку. Потом столь же критически заглянул мне в глаза. А потом подошёл и тоже заключил в крепкие братские объятья.

— Служи как надо, Селихов, — сказал он, когда мы расцепились. — И давай, не позорь славного имени заставы. Понял?

— Так точно, товарищ старшина, — ухмыльнулся я Черепанову по-доброму. — Есть не позорить имени заставы.

А потом произошло то, чего я не ожидал больше всего. Я не удивился, если бы сержантик из пограничной почты выскочит на меня с кулаками. Не удивился, если бы прямо сейчас по заставе объявили команду «в ружье». Не удивился даже если бы началось душманское вторжение.

Но такая искренняя и добрая улыбка, которую показал мне Черепанов, действительно смогла меня удивить. Слишком не типичен был этот жест добродушия от упрямого и немного угрюмого прапорщика. Слишком странной такая улыбка казалась на его, словно бы высеченном из камня, острокостном лице.

И всё же, она была искренней. Столь же искренней, как Васькина слеза. Как тёплые Нарывовы слова.

И сейчас, в этот самый момент, я даже и не собирался скрывать от парней своего удивления. Сдержанного, но искреннего и приятного.

Всепоглощающий, низкий и вибрирующий рокот двигателей МИ-8 ощущался буквально всем телом.

Казалось, этот звук был осязаем, материален и заполнял собой всё пространство внутри фюзеляжа вертолёта. От него дрожали спина и грудь. Неприятно стучали суставы и зубы. В голове он звучал так, будто бы источник его был вовсе не снаружи. Будто двигатели ревели где-то в недрах мозга.

Внутри, под обшивкой вертолёта, пахло керосином, горячим маслом и разогретым солнцем, двигателями и вибрациями металлом. А ещё — человеческим потом.

Всё это вызывало у меня ностальгию.

Казалось, не было всей той жизни, что я прожил от армии и до старости. Сейчас у меня создавалось впечатление, что я только вчера вылетал на точно таком же борту на новую боевую задачу. Будто бы и не было никаких многих лет. Будто бы вся моя прошлая жизнь и смерть была лишь подготовкой к новому рейду, на который я сегодня выдвинулся.

Я сидел у переборки кабины. Расслабился на своём месте как мог, опёрся о переборку спиной. Положил руки на колени. Наблюдал.

Человек пятнадцать бойцов сидели у обоих бортов на откидных брезентовых лавках. Вопреки словам начальника отряда, не все из них оказались «зелёными».

Новеньких было видно сразу. Разместившись в тесноте, они как-то сжались, держа на коленях или между ног свои вещмешки.

На лицах некоторых угадывался живой интерес. Бойцы пытались рассмотреть хоть что-то в небольшие иллюминаторы вертолёта. Другие, те, что сжались сильнее остальных, явно боялись того, что предстоит им пережить на «точке» и в боевых рейдах. Лица третьих ничего не выражали. Четвёртые горели решимостью.

Солдатики кучковались в основном у правого борта. А вот у левого их подпирали четверо «бывалых». Эти выделялись сразу. Они сидели спокойно, почти расслабленно. Суровые лица некоторых были напряжены. Других — напротив, беспечно расслаблены. Двое бывалых даже пытались шутить: один орал другому что-то в ухо, а тот кивал и лыбился.

И с теми, и с другими ярко контрастировал другой боец. Кормовой стрелок — солдат в общевойсковой форме без знаков различия, но в каске, сидел в самом хвосте пассажирской кабины у раскрытого аварийного люка. Перед ним, на специальном поворотном станке, покоился пулемёт ПКТ. Стрелок казался сосредоточенным. Он внимательно следил за тем, что творится под брюхом вертолёта.

Несмотря на то, что здесь, внутри боевой машины, казалось бы, нет места никаким человеческим эмоциям и чаяниям, их, этих эмоций, было на борту выше крыши. Если, конечно, уметь правильно смотреть.

Борт время от времени потряхивало. Когда вертолёт кренился, сквозь рокот и равномерное «БУХ-БУХ-БУХ-БУХ» несущего винта отчётливо слышались высоковатые завывания турбин двигателей.

Я почти смог расслабиться. Обернулся, уставившись в иллюминатор.

Там, под нами, пролегал Афганистан. Здесь, с высоты птичьего полёта, он казался мне… привычным и непривычным одновременно.

С одной стороны, за время службы на Границе, я видел его сурово спокойным. Там, на земле, словно древний аксакал, Афган встречал меня своею невозмутимостью и скрытой, коварной опасностью.

Здесь же, знакомый по картинкам из моей прошлой жизни, он предстал знакомым старой душе, но новым для молодых глаз моего снова юного тела.

Его пейзаж стремительно менялся. Краски тускнели до охры, пыли и серого камня. Горы становились то выше, то ниже. Но отсюда, с высоты, казались злее, скаля мне свои острые гребни.

Долины казались глубже и уже. Зелень почти исчезла.

Тут и там виднелись следы войны: разбитая брошенная техника у дорог, подозрительно пустые участки на склонах, что могли оказаться минными полями, чёрные пятна гари после артобстрелов.

Иногда — крошечные фигурки людей или животных застывали у дувалов и крохотных домишек. Они всегда смотрели на вертолёт, провожая винтокрылую птицу взглядом.

Хотел бы я видеть, были ли эти взгляды враждебными или больше любопытными.

Вся эта картина, что стояла у меня перед глазами, сильно контрастировала с тем, что я видел до того, как мы пересекли границу по воздуху.

СССР, даже здесь, в азиатской части страны, был другим.

Зелёные долины Пянджа, аккуратные квадраты колхозных полей, редкие домики на советской стороне. Даже с высоты всё казалось знакомым, почти мирным. Солнце яркое, небо голубое.

По пути сюда, в Афганистан, я видел Пяндж. Мутная лента реки казалась узкой и беззащитной с высоты. Граница. Все почувствовали, что мы пересекли рубеж.

Даже некоторые новобранцы улыбались, когда мы пролетали над красотами родной страны. Красиво же. Но теперь, когда мы пролетали над зубастыми гребнями скал, улыбки с лиц парней будто бы сдул злой афганский ветер.

Из собственных мыслей меня вырвала начавшаяся в салоне суета.

Я оторвал взгляд от иллюминатора, а потом увидел, что тошнит одного из новеньких.

Жилистый паренёк болезненно изогнулся и извергал содержимое своего желудка на палубу.

Остальные новички брезгливо отстранились от него. Принялись толкаться, стараясь сделать почти невозможное — отсесть подальше.

На лицах «бывалых» тут же, как по команде, возникло жуткое отвращение. Один из них — крепкий парняга с небритой, вопреки уставу, мордой, принялся орать на несчастного. Даже плеснул на него водой из фляжки. Другой потянулся и толкнул парня в плечо.

Новенький же, кажется, совсем не реагировал на злобные крики и тычки. Наклонившись, он глубоко дышал, откашливался и отплевывался.

— Нагадил, падла! — орал небритый, — навонял на весь борт, сука!

— Э! — продолжал пихать несчастного второй — боец с суровым лицом и кривым, сломанным носом, — Э! Мне на сапоги попало! Э, урод! Слышишь⁈

Другие «бывалые» с отвращением поджали ноги. Кто-то кривился. Кто-то невнятным криком старался выразить своё «Фи» сидящему рядом товарищу.

Из стариков только один — крупный детина, явно не ниже сержанта по званию, сохранял невозмутимость. А ещё — безразличие ко всему происходящему. Он только и делал, что равнодушно глядел на страдающего «духа» и даже не пытался как-то осадить своих дружков.

Когда небритый потянулся и схватил худощавого за одежду, встряхнул, тот с трудом поднял тяжёлую, словно у оглушённого телка голову. Тогда небритый принялся ему что-то громко и злобно орать. Отчитывать. Типа, учить «уму-разуму».

Мальчишка, кажется, совершенно ничего не понимал. Он только и делал, что пытался отдышаться, вытирая губы.

Небритый быстро понял, что болтает впустую, и шлёпнул того паренька ладонью по бритому затылку. Со стороны удар выглядел не сильным, но звук оказался настолько громким, что пробился сквозь гул вертолётных двигателей.

М-да… У небритого тяжёлая рука.

Когда парень схватился за голову от боли, я встал. А потом, привычной валкой «десантной» походкой направился к ним.

Когда приблизился, старики увидели меня. Их взгляды — злые одних и удивлённо-заинтересованные других, упёрлись в меня.

Не говоря ни слова, я просто взял и отпихнул небритого. Тот громко бахнулся о борт спиной. Выпучил на меня злобные глаза, а потом вскочил. Почти разом поднялись и все его дружки.

— Э! Э! — заорал вдруг кормовой стрелок, заметив наконец всё происходящее, — сесть! Сесть всем быстро! А ну, не шататься по борту в полёте!

Голос его звучал зычно и пронзительно. Этот человек явно давно летает и знает, как надо орать, чтобы тебя услышали сквозь шум двигателей.

Старики угрюмо уставились на него. Потом, почти синхронно, на меня.

— Сесть, говорю! — снова заорал стрелок.

Помявшись немного, бойцы хмуро вернулись на места. При этом они не спускали с меня глаз.

— Э! Ты! — закричал мне кормовой, придерживая пулемёт за приклад, — сесть!

— Сейчас сяду! — закричал я ему громко и спокойно.

Наши взгляды встретились. Я выдержал его, и стрелок кивнул. Поджал губы, а потом уставился в свой люк.

Я опустился на корточки рядом с перепуганным, борющимся с собственным дыханием новичком.

— Смотри на меня! — закричал ему я.

Тот не среагировал сразу. Тогда я взял его за лицо и заставил заглянуть себе в глаза.

— Смотри!

Боец посмотрел. На лице его читалась смесь страха и растерянности. Я понимал — он переживал паническую атаку. При этом решительно не понимал, что с ним происходит. Ну что ж. Находятся люди, на которых первый полёт действует подобным образом. Хотя и не часто.

— Дыши! Глубоко! Слышишь⁈

Парень только моргнул.

— Слышишь⁈

Остальные бойцы-новенькие, сидевшие у правого борта, все как один следили за каждым моим движением.

— Надо дышать глубоко! Вот так!

Я сделал вдох, жестом показывая, с какой скоростью нужно вдыхать. Потом, столь же медленно выдохнул.

— Давай со мной! Понял⁈

Парень кивнул. Стал дышать синхронно со мной. Уже спустя полминуты бледность сошла у него с лица, а дыхание восстановилось.

— Нормально⁈ — спросил я.

Тот покивал.

Я поднялся. Хлопнул парня по плечу.

— Хорошо! Скоро прилетим!

Под пристальным и напряжённым взглядом бортстрелка я отправился было на своё место. А потом почувствовал, как меня схватили за рукав.

Это был крупный детина. Он смотрел на меня исподлобья, а потом поманил пальцем, чтобы я к нему опустился. Я этого не сделал. Только вырвал руку из его крупной ладони.

Тот, сверля меня глазами, внезапно зыркнул на своих помрачневших дружков. А потом встал сам.

Хоть и широкий, детина оказался ниже меня на треть головы. Он подался ко мне и закричал:

— Больно ты мурый! Поговорим, как высадимся! Понял⁈

Глава 14

— Ну попробуй со мной поговорить, если смелый, — ответил я ему, не отводя взгляда от темно-карих глаз здоровяка.

Тот уставился в ответ волком. Казалось, он вот-вот попытается напереть на меня, упереться своим лбом в мой, словно какой-то разъяренный баран. Да только он этого не сделал. Все так же по-бараньи раздувая ноздри, он вернулся на свое место. Я не сводил с него взгляда, пока тот сам не повернулся к одному из своих дружков и не заговорил с ним.

Тогда, под взглядом стариков, я направился на свое место к переборке.

Вертолет скоро прибудет на Хазар-Калу. Потому неплохо было бы отдохнуть, пока есть такая возможность.

Зоной ответственности четвертой мотоманевренной группы Московского погранотряда был протяженный участок местности в провинции Тахар. Группа углубилась на территорию Афганистана примерно на пятьдесят километров, а потом распределилась в этой зоне, контролируя наиболее важные стратегические объекты.

Штаб мангруппы занял старинные руины крепости Хазар-Кала, близь кишлака Дез-и-Захак. Там расположилось командование, взвод связи, минометная батарея, инженерно-саперный взвод и противотанковый взвод. Взвод материально-технического обеспечения группы стоял непосредственно в кишлаке Дез-и-Захак.

Там же, в крепости, располагался и разведвзвод, в котором мне предстояло служить. Вернее, располагался только тогда, когда не уходил в очередной рейд в пределах зоны ответственности группы.

А вот пограничные заставы, насколько я знал, на данный момент исполняли боевую задачу по всей территории зоны.

Первая застава стояла на точке в пятнадцати километрах к северо-западу от Хазар-Калы. Пограничники контролировали там брод речки Кокча, через который шли караваны из Кундуза, а также участок дороги «Кундуз-Таликан». Кроме того, застава постоянно совершала рейды близь кишлака Айвадж.

Вторая застава ММГ-4 стояла сейчас на высоте Кол-и-Лал в двадцати километрах восточнее Хазар-Калы. Пограничники осуществляли там контроль над дорогой Чахи-Аб — Яфталь и вели наблюдение за кишлаком Чахи-Аб. А также постоянно вступали в боестолкновения с местными душманами, появлявшимися время от времени на южных склонах высоты.

Южнее крепости штаба группы, примерно в восемнадцати километрах от Хазар-Калы стояла третья застава мангруппы. Их точка располагалась у въезда в ущелье Танги-Джов. Их задача — блокировать караванные тропы, ведущие из Пакистана в ДРА через перевал Катта-Дуван, наблюдать за кишлаком Хумри. А также бойцы третьей погранзаставы периодически устраивали рейды к пещерам Хазар-Мерд с целью поиска там укрытий и тайников противника.

Конечно, заставы группы по большей части были мобильны, но на момент моего прибытия положение дел, насколько я знал, обстояло именно так. Конечно, по словам капитана Батова. Его брат тоже служил в Хазар-Кале. Был командиром взвода материально-технического обеспечения.

И тем не менее, уже очень скоро мне предстояло поближе познакомиться с моим местом службы.

То, что мы были уже близко, стало понятно, когда вертолет пошел на снижение. А снижаться он будет только тогда, когда до места назначения останется буквально рукой подать.

Я еще раз окинул взглядом пассажирский отсек вертолета. Зеленые бойцы притихли, ожидая прибытия. Старики же то и дело позыркивали на меня злыми взглядами.

Я вздохнул. Отвернулся к своему иллюминатору.

Опасный массив гор, с которых могли обстрелять винтокрылую машину, остался позади. Теперь вертолет медленно опускался, при этом потихоньку разворачивался.

Когда он подставил мою часть фюзеляжа солнцу, я сощурился. А потом наконец увидел крепость Хазар-Кала.

Ее руины расположились на невысоком, но достаточно широком земляном валу, и с высоты птичьего полета походили на две бегущие параллельно крепостные стены — передняя побольше и длиннее, а задняя поменьше и короче. Стены эти спускались с вала с юга и севера, а потом заворачивали к неширокой дороге, бегущей вдоль кишлака, упокоившегося под ними.

На стенах этих я насчитал пять башен — две широких и пузатых и три маленьких. Однако большинство из них представляли собой настоящие руины. Лишь одна большая башня на вершине вала сохранилась относительно неплохо, хотя и потеряла свои зубцы. Другая — маленькая — стояла над «меньшей» крепостной стеной, которая, слову, была словно бы выдолблена в вершине самого вала.

Крепость не была сильно большой. И казалось, она являлась частью каких-то более крупных фортификационных сооружений, что пролегали когда-то в этих местах. Впрочем, может, это было не так.

Кишлак Дез-и-Захак представлял из себя набор из тридцати или сорока глинобитных саклей с квадратными крышами. Они протянулись вдоль дороги без какой-либо организации и походили на бугристую, причудливой квадратно-неправильной формы опухоль, выросшую на ней.

По ту сторону дороги пролегли террасированные сельскохозяйственные поля, разделенные тут и там пересохшими арыками. Было сразу понятно — очень давно никто не возделывал землю в этих местах.

Однако все мои наблюдения затмило какое-то странное чувство — чувство дежавю. У меня сложилось четкое впечатление, что я когда-то видел эти места. Даже больше — был здесь.

Это было едва уловимое ощущение. Ровно такое, как когда ты вспоминаешь старый снившийся тебе давным-давно сон и не можешь понять, действительно ли он тебе снился.

Вертолет пошел на снижение на открытой равнинной местности одного из высушенных полей. Когда он завис над землей метрах в трех, детина встал. За ним поднялись остальные старики. Кто-то из них принялся открывать дверь пассажирского отсека.

— Вставай! — закричал детина, — встать всем!

Новобранцы засуетились, принялись неуклюже подниматься со своих лавок.

— Выгружаемся, готовность тридцать секунд!

Я не спешил вставать. У выхода началась давка, и старики принялись гонять бойцов, чтобы те не слишком толпились.

Судя по тому, что детина крикнул что-то с вертолета, на земле нас уже ждали.

Потом бойцы один за другим стали спрыгивать на землю. Если кто-то трусил, небритый строго подпихивал солдата к краю, все же вынуждая выпрыгнуть из люка.

— А тебе что, особое приглашение нужно? — приблизился ко мне детина.

Это был парень лет двадцати. Широкоплечий, крепкий, с бычьей шеей и стриженной под ноль головой. Он надел панаму, которая бросала на его маленькие, глубоко посаженные глаза и мощные надбровные дуги злую тень.

— Ты, значит, старший группы? — спросил я.

Детина поджал губы и выдвинул вперед мощный подбородок. Потом вдруг подался ко мне.

— Ты думаешь, я не знаю, кто ты такой? Думаешь, я не слышал о мятеже на четырнадцатой?

— И кто же я такой? — ухмыльнулся я, даже не нарушив собственной расслабленной позы.

— Ты меня за дурочка не держи, Селихов… — прошипел детина немного зловеще, — про тебя много стариков знают. Это ты там, за Пянджем был герой. А тут тебе лучше варежку захлопнуть и сидеть тихо, как мышь. Понял?

— Там сейчас твой дружок, с такой же тупой рожей как у тебя, — сказал я, кивнув на бойцов у люка, — делов наделает. Ты б приглядывал за ними, старший.

— Чего? — Детина обернулся. А потом стал грубо и мерзко ругаться матом попеременно с плевками.

Все потому, что у люка начинался скандал. Почти все новенькие выгрузились. Остались только старики да трое новобранцев.

Один из стариков — знакомый уже мне боец со сломанным носом, сцепился с новобранцем. Последний, к слову, не уступал ломоносому ни в росте, ни в ширине плеч. Это был белобрысый парень лет девятнадцати. У него были настолько белые волосы, что казались почти седыми, если бы не легкая их желтизна. Кожа тоже, по всей видимости, когда-то была очень светлой, но под жестоким афганским солнцем приобрела красноватый оттенок. Кроме того, на его лбу, носу и щеках выступили темные точки веснушек.

Детина немедленно подошел к ним и тут же наехал на белобрысого паренька вместе с остальной своей компанией.

На них даже прикрикнули снизу, и тогда детина приказал оставшимся двоим новеньким выпрыгивать, а вот белобрысого стали теснить в сторонку.

Только тогда я поднялся со своего места.

Белобрысый парень выглядел напряженным как струна. Даже больше — готовым к драке. Но все равно медленно, шаг за шагом, пятился под напором четверых стариков. Я приблизился к нему, при этом грубо толкнув небритого плечом. А потом просто встал рядом с белобрысым.

Вся четверка стариков, казалось, опешила от такой моей наглости. Белобрысый просто удивился.

Я заглянул в глаза детине.

— Отошли. Мы выходим.

Старики стали переглядываться. По растерянности, что словно неприятный, постыдный пот, выступила у них на лицах, было видно — они совершенно не ожидали, что я решусь переть на всех четверых разом.

— Этот высадку задерживает! — заорал детина, перекрикивая рев двигателей, — дружок, что ли твой⁈

— Я два раза не повторяю, — ответил я.

— Что за дела⁈ — раздался новый, высоковатый молодой голос.

Старики обернулись и даже расступились, уставившись на пилота в округлом белом шлемофоне, который выглянул в проем кабины.

— Сколько еще саляры жечь будем⁈

Все четверо стариков замешкались, как бы не зная, что ответить пилоту.

— Что за заминка⁈ — за нашими спинами вдруг появился стрелок.

Он поправил каску и осмотрел всех нас внимательным взглядом.

— Нет никакой заминки, — ухмыльнулся я ему. — Выходим! Пошли, Серега!

Я хлопнул белобрысого по плечу и назвал первое имя, что пришло мне в голову. Решил таким образом показать старикам, что я знаком с этим бойцом. Ну так, на случай, если они станут его попозже задирать.

Поджатые со всех сторон старики стали расходиться, когда мы с белобрысым приближались к люку пробираться к люку.

Я глянул вниз. Новобранцев уже построил низенький и круглолицый прапорщик. По национальности он оказался казахом.

Когда прапор увидел меня, его узковатые глазки, казалось, округлились. Он кивнул и что-то выкрикнул. Голоса его я не слышал, но по губам, лицу и артикуляции прекрасно разобрал его возмущенное «Че?».

Впрочем, я не обратил на это особого внимания.

— Давай, пошел, — я хлопнул по спине белобрысого.

Тот удивленно уставился на меня и запротестовал:

— Стой! Погоди минутку! А ты откуда знаешь, что меня Серым звать⁈

— Пошел!

Я хлопнул сильнее, и боец поддался. Спрыгнул вниз, ловко перекатился боком, совсем как парашютист-десантник, приземлявшийся после прыжка с парашютом.

Обернувшись напоследок, я наградил четверку стариков самым нахальным взглядом, на который только был способен. Они ответили мне по-зверски злобными выражениями на лицах.

А потом я спрыгнул вниз, на землю.

Когда спустились и старики, то старшина, наконец, построил нас всех. Потом заставил пересчитаться.

У прапорщика был низковатый, немного похрипывающий голос. Он говорил отрывисто, словно прогавкивая слова, а некоторые гласные и вовсе будто бы съедал:

— Нале-во! — приказал прапорщик нашей шеренге, — в расположение штаба мотмангруппы бегом марш!

И мы побежали. Достигнув дороги, строем пробежали вдоль кишлака. Тут нас сопровождали любопытные чужие взгляды. Но далеко не все из них были любопытными. Многие — уставшими.

Пока мы бежали по белой, словно мел, афганской дороге, я разглядывал кишлак. Разглядывал и видел на глиняных ступеньках бедненьких домишек, у их стен и за дувалами людей.

Тогда я понял — абсолютным большинством жителей кишлака Дез-и-Захак были старики, женщины и дети. Ни одного здорового мужчины хотя бы старше десяти и возрастом до семидесяти я не заметил.

«Значит, воюют, — подумалось мне. — Против нас воюют. И многие из тех, кто когда-то тут жил, уже наверняка погибли».

Дальше дорога поднималась на древнюю земляную насыпь, ведущую к валу, на котором и гнездилась крепость.

Молодые преодолели этот участок пути с видимым трудом, но старались не отставать. А вот я и старики, казалось, и не заметили подъема.

Внутрь крепости мы попали не через ворота, как можно было бы подумать. Ворот у Хазар-Калы вообще не было. Вернее, были, но представляли из себя огромную полуразрушенную каменную арку. Внутри нее построили большую заглушку из массивных досок и бревен. Усилили эту конструкцию мешками с песком и камнями.

Наш путь в крепость пролегал через КПП, что стоял на месте полуразрушенной боковой стены, которая когда-то соединяла малую и большую крепостные стены.

Внутри оказалось крайне оживленно.

Бойцов было немало, и каждый занимался делом: кто-то что-то таскал, кто-то что-то ремонтировал, кто-то чистил оружие или обслуживал технику, другие рыли землянки, которых и в крепости, и в ее окрестностях было немало. Я подозревал, что в большинстве из них прятали технику.

При этом почти никто из местных не носил полной формы одежды. Большинство ограничивались галифе и майкой. Начальство шло навстречу нехитрым способом солдат спастись от жары. Пусть и вопреки уставным нормам.

Крепость выглядела огромным живым существом, которое, несмотря на кажущуюся внешнюю смерть, продолжала жить. Жить в первую очередь человеческим трудом, звуками и запахами.

И тех, и других тут было предостаточно.

К привычному запаху сухой земляной пыли примешался тяжелый дух горюче-смазочных материалов, табачный дым разной степени вонючести и вонь жареного жира. Кажется, где-то работала местная кухня.

Вместе с тем крепость постоянно ревела моторами, лязгала оружием, стучала молотками, выла ветром на высоте стен и башен, а также бесконечно галдела десятками человеческих голосов.

От уютной, я бы даже сказал, домашней атмосферы погранзаставы здесь не было ничего. Лишь сухим прагматизмом и неустанным человеческим трудом полнилось это место.

— Становись! — снова крикнул старшина.

Мы выстроились на некоем подобии плаца. Вернее, это был не сильно просторный участок чистой, утоптанной земли, свободный от припасов, стройматериалов и прочего добра.

А располагался этот плац прямо под большой пузатой башней, именно той, что уцелела, но потеряла зубцы.

— Ровняйсь! Смирно! — скомандовал маленький круглолицый прапорщик. Он осмотрел нашу шеренгу и разрешил: — Вольно…

А потом стал затирать нам привычную речь о том, куда мы попали и что все, что мы видели или проходили раньше, де было настоящим детским садом. А вот сейчас начнется служба.

Я бы мог поспорить с ним на этот счет. И судя по тому, что старшина постоянно зыркал на меня своим маленьким прищуренным взглядом, ему очень этого хотелось.

К его сожалению, желанием входить с кем-то в разные полемики я не горел.

В строю я стоял рядом с тем худоватым пареньком, которому стало плохо в вертолете. Некоторое время он переводил дыхание после короткого марш-броска в крепость. Потом в нерешительности молчал, время от времени позыркивая на меня.

Когда прапор, разгуливавший перед шеренгой, прошел в ее конец, парень вдруг решился.

— Слушай… — шипнул он мне.

Я глянул на него. Вопросительно приподнял бровь.

— Слушай… — повторил он тихо, — я хотел тебе спасибо сказать… Ну, за то, что ты мне там, в самолете помог.

— Пожалуйста, — пожал я плечами.

— Я-то вообще не из хилых, — парень сделал решительное лицо и округлил грудь, — вообще не думал, что поплыву. А тут вот как получилось… понимаешь ли, никогда не летал, а тут…

— Слушай, — я вздохнул, — я щас не в настроении, чтобы лясы точить.

Парень замешкался.

— А… Да… Прости.

Старшина прошел в обратную сторону. Прошагал мимо нас.

— Рвать они тут нас будут зубами! — угрожал он вновь прибывшим, — потому и мы их будем! Все, на… Кончились игрушки…

Когда прапорщик снова отправился в хвост, худощавый снова заладил:

— Слушай… Извини… А тебя как звать? Меня вот Гриня…

— Смирно! — раздался вдруг крик прапора.

Мы все как один вытянулись по струнке.

Все потому, что из дверного проема внизу башни, в котором, впрочем, не было никакой двери, вышел офицер.

Молодой, не старше тридцати пяти лет, он направился к нам быстрым, энергичным шагом.

Носил офицер сапоги, галифе и офицерскую рубашку с погонами. Причем я заметил, что пограничные зеленые просветы погон он закрасил черной краской.

У капитана было благородное, правильных черт лицо, светло-русые короткие волосы и римский нос. Небольшие глубоко посаженные и очень голубые глаза внимательно смотрели на только что прибывших в мангруппу бойцов.

— Товарищ капитан! — Прапор подбежал к офицеру и вытянулся по струнке, отдал честь, — группа из отряда прибыла в полном составе…

Он отчиканил своим гавкающим голосом доклад, и капитан, кивнув, сказал ему:

— Командир занят. Парней приму сам.

Затем капитан снова осмотрел всех нас суровым, оценивающим взглядом.

— Здравия желаю, бойцы!

— Здравия желаю, товарищ капитан! — ответил наш нестройный хор.

— Меня зовут Юрием Евгеньевичем Симиным. В штабе мангруппы я служу в должности заместителя начальника по политической подготовке.

Голос его, громкий, натренированный, затмевал собой звуки живущей собственной жизнью крепости.

— Старшина Омаров, как я слышал, предварительно ввел вас в курс дела, — сказал Симин и коротко зыркнул на прапорщика.

Тот не пошевелился, застыв «смирно».

— Потому, пожалуй, не будем тянуть кота за причинное место и перейдем сразу к делу.

Капитан, держивший руки за спиной, показал нам полевой планшет. Потом вчитался в какой-то документ, который этот планшет от нас прятал.

— Значит так. Кого назову, шаг вперед. Пойдете со старшиной Омаровым. Остальные — за мной. Ясно? Вопросы? Хорошо. Итак.

Симин снова глянул в планшет. Потом заговорил:

— Ефрейтор Матавой.

Из строя вышел белобрысый, который закусился со «стариками». Застыл спиной к строю.

Симин, не поднимая головы от планшета, зыркнул и на него тоже.

— Ефрейтор Бычка.

Шагнул и ломоносый.

— Рядовой Звягинцев. Ефрейтор Пчеловеев. Младший сержант Смыкало.

Замполит называл фамилии четко и отрывисто. После каждого проговоренного имени очередного бойца он поднимал на вышедшего один только глаза, не двигая лица. Как бы оценивал вновь прибывшего. Причем взгляд этот длился не более секунды.

Уже через полминуты все старики вышли вперед. Белобрысый, хотя и держал выправку, все же время от времени косился на них. Они — на него.

Когда капитан открыл было рот, чтобы назвать очередную фамилию, к нему подбежал худой сержантик откуда-то из штаба.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться!

— Чего тебе, Панамаренко? Не видишь, занят я, — сказал Симин с холодной раздраженностью в голосе.

— Товарищ капитан, но там срочная телеграмма с отряда. Радисты только передали. По политической части, видать, чего-то. Потому как меня просили к вам…

Симин мрачно задумался. Потом бросил сержантику:

— Ладно, давай сюда.

Он выхватил из рук сержанта бумажку. Сунул в карман брюк, как если бы это был не важный документ или сообщение, а записка от девчонки.

— Свободен.

— Есть!

Когда сержантик убежал, капитан продолжил:

— Так о чем эт я? Ну да. Значит так. Всем, кого назвал, проследовать за старшиной Омаровым. Вы поступаете под командование старшего лейтенанта Мухи. Сам старший лейтенант сейчас занят, выполняет боевую задачу. Но к вечеру прибудет. Тогда уж с вами разберется. А пока — слушать старшину. Вопросы? Нету. Ну тогда остальным на-ле… — капитан снова глянул в планшет. Осекся, — отставить. Зараза… Еще одного пропустил. Селихов!

Я шагнул вперед. Старики, все как один, стали бросать на меня злобненькие взгляды. Типа «попал ты, дружок. От нас теперь не уйдешь».

— Селихов… Селихов… — посмаковал мою фамилию Симин. — Знакомая фамилия какая-то.

Внезапно в глазах капитана блеснуло какое-то воспоминание. Я понял — он обо мне слышал.

— А интересный вы персонаж, старший сержант Селихов, — проговорил он похолодевшим голосом. — Слыхал я про вас. Слыхал. И доброе, и недоброе слыхал.

Кто-то из группы тоже зашептался, услышав мою фамилию.

— Разговорчики… — пресек возбудившийся галдеж капитан. Потом взгляд его уперся в меня. — Значит, Шамабад. Так?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил я.

— Значит, перевели.

— Так точно.

Замполит задумался.

— Да и не куда-нибудь, а к нам, — приподнял он подбородок. — Да еще и на хорошую должность.

Капитан перевел взгляд на стариков и белобрысого Сережу.

— Ну, знакомьтесь, бойцы. Это товарищ Селихов. Зачинщик мятежа на четырнадцатой заставе «Шамабад». Слыхали про него?

Никто не подтвердил, но и не опроверг. Я же нахмурился. Больно много себе этот капитанишка позволяет. Надо бы поставить его на место.

— Уверен, что слыхали, — продолжил Симин. — Ну тогда гляньте, товарищи бойцы, на нового командира отделения, в котором вы будете служить.

У всех стариков аж глаза на лоб полезли, когда они услышали слова капитана. Ломоносый даже рот разинул.

— Ну, теперь вроде все, — сказал капитан и спрятал свой планшет, — Итак, бойцы…

— Товарищ капитан, — неожиданно для всех перебил я замполита. — Разрешите обратиться.

Глава 15

Симин уставился на меня суровым, недоброжелательным взглядом. Планшет, что он держал на весу, капитан опустил к бедру, показав весь желтоватый документ с печатными буквами.

Симин думал совсем недолго. Он задумчиво похлопал себя по бедру планшетом, а потом сказал:

— Ну что ж. Разрешаю. Но учтите, старший сержант, время у нас критически ограничено. Так что поторопитесь.

— Есть поторопиться, — сказал я, стоя идеально по стойке «смирно». — У меня вопрос касаемо упомянутого вами инцидента на заставе «Шамабад». Разрешите уточнить для личного состава: назначение на должность командира отделения в действующей мангруппе производится в соответствии с боевым расписанием и приказом командования?

Я даже не думал оправдываться. Не думал отрицать обвинения Симина в том, что я зачинщик мятежа. Зато я поставил под сомнение саму логику Симина.

Я мог понять отношение ко мне этого молодого замполита. Он вряд ли был в курсе того, что же в действительности творилось на Шамабаде. Вряд ли знал подоплеку дела и хоть как-то вникал в игры спецслужб. Более того, я был уверен, что ни желания, ни возможности вникать у него нет.

Но, как говорят: «Не знаешь — не лезь». А Симин полез куда не просят. Сунул нос туда, куда не следовало. И теперь он поплатится за свое нахальство. Причем перед строем.

А реакция строя, к слову, не заставила себя долго ждать. Бойцы стали недоуменно переглядываться. Послышались несмелые шепотки.

Сережа Матовой — тот самый белобрысый боец, как бы разрывался между приказом сохранять «смирно» и острым желанием посмотреть на меня. Он то и дело пытался коситься голубым глазом.

Прапорщик Омаров замер. Уставился на капитана.

Симин тем временем сузил глаза. Проницательный замполит явно чувствовал в моих словах подвох. Пытался рассчитать, каким должен быть его следующий шаг, чтобы избежать ловушки.

На мгновение Симин глянул на строй ожидающих его ответа солдат. Он, как и я, тоже понимал, что же стоит на кону.

— Разумеется, производится, старший сержант, — сказал он наконец. — Командование взвешивает все обстоятельства. И опыт, даже негативный, может быть… востребован. При условии безупречного следования уставу сейчас.

Ответ был неплох. Симин говорил мне: «Ты под колпаком, Селихов. За тобой внимательно наблюдают. И если ты совершишь хоть одну ошибку, то поплатишься за это».

И все же это не отменяло того обстоятельства, что капитан попал в мою ловушку. И, признаюсь, мне даже стало интересно, как же Симин будет выкручиваться, когда все услышат мои последующие слова.

— Так точно, товарищ капитан. Именно поэтому я и обратился, — продолжил я спокойным, но решительным голосом. — Публичное озвучивание непроверенных данных, порочащих честь и достоинство военнослужащего перед строем, особенно вновь назначенного командира, может быть неверно истолковано личным составом. Это подрывает доверие к командованию и боевую эффективность подразделения. Прошу прояснить статус упомянутого инцидента: являются ли сведения о мятеже и тем более о моей причастности к нему установленным фактом, подтвержденным решением трибунала? Или же это лишь слухи, циркулирующие в курилках?

Теперь прекратились даже шепотки. Строй застыл в полнейшем молчании. Все бойцы уставились на нас, забыв всякие команды. Они смотрели на нашу с Симиным «перепалку» словно малые детишки на мультфильм с яркими картинками — безотрывно, внимательно, как загипнотизированные.

Для нас — всех, кто находился сейчас на этом импровизированном плацу, любые другие звуки, любые шумы, которых в крепости хватало, потеряли всякое значение. Они будто бы исчезли, настолько все окружающие были поглощены разговором простого солдата и уколотого им офицера.

Матовой уже не таился. Он открыто смотрел на меня со смесью удивления и… уважения.

А вот «старики» притихли в полнейшей растерянности. Кажется, они помалу начинали понимать, с кем им предстоит иметь дело.

Симин нахмурился. Его зрачки забегали, он заморгал, судорожно стараясь придумать, что ответить. Ведь очевидно было — никаких доказательств у него нет. Да и о самом мятеже он знает «по слухам из курилок».

По его лицу я понимал — до капитана дошло, что он ляпнул про мятеж, совсем не подумав. Так, ради красного словца. Уверен — у него и в мыслях не было, что сейчас, здесь, ему придется отвечать за свои слова не только передо мной, но и перед солдатами, что внимательно ловили каждое наше слово.

Уличенный мной, по сути, в непрофессионализме, в сомнениях относительно решения начальника погранотряда, он в полнейшей растерянности метался между разными вариантами того, как же ему теперь поступить.

— Если же командование сомневается в моей лояльности или компетентности после проведенной проверки и назначения, — не дождался я ответа Симина, — прошу поставить перед командиром мангруппы вопрос о моем немедленном отстранении от должности. Или поручить мне боевую задачу. Результаты действий — лучший показатель боевых и моральных качеств военнослужащего, товарищ капитан.

Когда я буквально бросил вызов Симину, капитан побледнел. Плотно, едва ли не добела сжал губы. В глазах его разве что искры от злости не плясали. Он был загнан в тупик. Накажи он меня сейчас или еще лучше — раскричись перед строем — все будет принято бойцами как слабость. А Симин, как и любой другой офицер, не привык выглядеть слабым перед подчиненными.

Симин открыл рот, и мне стало жутко интересно, чего же он сейчас такого выдаст. К сожалению, капитан меня разочаровал:

— Некогда ни мне, ни командиру с тобой возиться, — проговорил Симин послабевшим голосом.

Он замялся, достал из кармана телеграмму, что ему только что принесли. Показал мне скомканный, словно незначительная записка, листок.

— И без вас всех забот хватает, — пробубнел замполит. А потом и вовсе сделал вид, что никакого разговора между нами и не было. Обратился ко всему строю: — Короче, так. Хватит нам тут прохлаждаться. Старшина Омаров!

— Я! — вдруг встрепенулся казах, словно бы вырванный из гипноза.

— Распределить прибывших по местам несения службы!

А потом капитан, даже не дождавшись ответа, развернулся и быстро направился в башню, где, видимо, был штаб.

Ошарашенный этим старшина только открыл рот.

— Так а… куда? Кто куда? — промямлил он Симину.

Замполит даже не обернулся на его голос. Он просто вошел в дверной проем башни и исчез внутри.

— Есть, распределить прибывших по местам несения службы… — проговорил прапорщик в пустоту.

Я на мгновение обернулся к строю. Новобранцы, все как один, смотрели на меня с удивлением и… какой-то странной надеждой во взглядах. Смотрели так, будто бы нашли себе защитника. Нашли человека, что спасет их от всех «тягот и лишений».

Да только это было не так. И парни скоро прекрасно узнают это на собственной шкуре. Что-что, а тяготы и лишения им придется преодолевать самим.

А вот у стариков была другая реакция. Теперь они поглядывали на меня с опаской. С настороженностью. Любую спесь, любое нахальство по отношению ко мне как ветром сдуло с их лиц.

Вот теперь до них, наконец, дошло, что не стоит меня нервировать. Особенно по всяким глупостям, которые они там сами себе напридумывали.

Старшина Омаров обернулся к нам с таким видом, будто бы мы должны были рассказать ему, как нас самих распределить. Тем не менее ему стоило отдать должное — прапорщик быстро взял себя в руки.

Он выпрямился, подтянул галифе. Прочистил горло и посуровел лицом.

— Бойцы — встать в строй, — скомандовал он нам. — Нале-во! За мной ша-г-о-о-м… арш!

Вопреки словам Симина не все из тех, кого он назвал, оказались в моем отделении. Младшего сержанта Смыкало, коим как раз и оказался детина, приписали к первому отделению разведвзвода, но все равно отправили покамест с нами, в землянку, которая оказалась расположением третьего, моего отделения.

Землянка располагалась внутри крепостного вала, вернее, той его части, что была обращена внутрь крепости. Ее просто отрыли над одной из стен, что соединяла, как я их про себя назвал, «большую» и «малую» стены крепости Хазар-Кала.

Внешне землянка походила на засыпанный щебнем и осколками крепостного кирпича холм. Низкий, не более полутора метров над землей, он все же нес на себе явные признаки человеческого жилища. Например, тяжелая деревянная дверь, что ниже уровня земли, в канаве, которая вела ко входу.

Рядом с канавой отрыли крохотное, примерно тридцать на тридцать сантиметров, окошко, прикрытое изнутри мешковиной.

Над холмиком слегка возвышался железный хвостик дымохода. Сейчас из него дым не валил, но то обстоятельство, что труба, из которой он был организован, оказалась черной от сажи, свидетельствовало о том, что печкой внутри часто пользовались.

— Давай, бойцы, заходи. До вечера тут пока что будете, — сказал прапор Омаров, странно косясь на меня. — Вечером прибудет Муха, от него получите дальнейшие указания. Ну? Че смотрите, как мулы на кобылу? Давайте внутрь! Нечего шляться по расположению мангруппы, как бабы по базару!

— Товарищ прапорщик, — спросил здоровенный детина Смыкало, — а мне тоже туда? С ними? Я ж к первому приписан.

— Да! Пока что с ними! — раздраженно сказал Омаров.

— А когда покормят? — снова недовольно промычал Смыкало.

— Когда обед, тогда и покормят! Давай заходи уже!

Смыкало пожал плечами и спустился в канавку, пригнул голову, чтобы не зацепить панамой брезентовый навесик над входом. Дверь открыл без стука.

Бойцы по очереди, один за одним, стали спускаться в свое новое скромное жилище.

Я не торопился. Пусть афганская жара помалу и набирала обороты, но сидеть в землянке что-то совсем не хотелось.

Вообще в крепости царила атмосфера постоянной суеты. Казалось, каждый тут вечно что-то делал и решительно ничего не успевал. Потому и нами некому было заниматься, пока командир взвода не прибудет в Хазар-Калу.

— Селихов… — вдруг позвал меня Омаров, когда белобрысый, пригнув голову, исчез в дверном проеме.

Я обернулся.

Прапор смотрел на меня снизу вверх. Смотрел как-то странно несмело для такого грубоватого человека, каким он предстал перед нами в первые полчаса нашего знакомства.

— Я, товарищ прапорщик.

Набравшись смелости, прапор нахмурился.

— Ты мне вот что скажи. Был мятеж или нет? А?

Вопрос звучал с «наездом». Хотя лицо прапора говорило о некотором смущении, которое он испытывал в этот момент. Видимо, наш с Симиным диалог ввел старшину в замешательство.

Слухи о мятеже пошли далеко. Даже не спасло то обстоятельство, что произошедшее на Шамабаде старались любыми способами замолчать. И как бывает со всеми подобными новостями, новость о мятеже вызвала у погранцов смешанные чувства. Кто-то, услышав некоторые подробности, отнесся к нашему поступку с одобрением. Другие — с безразличием. Третьи, особенно офицеры — с явным неодобрением, граничащим с ненавистью.

Вот и сейчас Омаров решил спросить у меня прямо, как бы стараясь понять — а как же ему относиться к произошедшему? Солдат к неопределенности не привык.

Он всегда ее плохо переносит. Даже в таких мелочах.

— Был, — сказал я без всякого сомнения.

Омаров нахмурился еще сильнее. Напучил и без того крупные губы.

— А если бы, чего ж ты тогда тут, а не в тюрьме сидишь?

— А потому что, товарищ прапорщик, — сказал я холодным, но будничным тоном, — потому что был он за правду. За безопасность границы.

Омаров аж удивился. Оказалось, его округлое лицо способно хоть чуть-чуть, но вытянуться. Даже панама будто бы привстала у него на затылке.

— Это… Как?..

— А вот так, — пожал я плечами. — И раз уж я тут, у вас, значит, и начальство тоже думает, что был он за правду, а?

Прапорщик задумчиво сморщил лоб. Его взгляд остекленел, когда мозг старшины принялся натужно работать.

— Разрешите идти? — спросил я, когда пауза затянулась.

— А… да… — Омаров проморгался. — Разрешаю.

А потом прапорщик, казалось, в полной задумчивости побрел куда-то в сторону большой башни, к плацу.

Я вздохнул. Проводил его взглядом. Видно было, что мои слова дали старшине пищу для размышлений. Ведь даже такой человек, чей ум явно наполняли совершенно простые, солдатские мысли, понял, что наверняка все не так однозначно, как многие, например такие, как Симин, хотят представить.

Обернуться меня заставил резкий шум.

Что-то грохнуло изнутри землянки. Да с такой силой, будто там грохнулся огромный шкаф, который бы никогда не поместился в подобном скромном помещении.

Я поправил ремень вещмешка и принялся торопливо спускаться вниз.

— Положь! Положь на место, падла!

— Моя это тумба! Я тут теперь спать буду!

— Положь! Тут Каймет Ураков спал!

— А мне-то какое дело⁈

Когда я вошел, суета, быстро возникшая внутри землянки, тут же кончилась.

Все семь человек, увидев мое появление, замерли без движения. Они разделились на три группки — четверо стариков жались к нарам по левую сторону совсем крохотной землянки, двое — по правую.

Ошарашенный всем происходившим Сережа Матовой отщепенцем стоял спиной ко входу и обернулся, когда я вошел.

При этом и старики, и двое «старожилов», что уже тут были, когда мы пришли, выглядели так, будто были готовы кинуться друг на друга в любую секунду.

— Отставить, — сказал я сурово, а потом выпрямился, едва не задев низкий потолок головой. — Что за шум, а драки нету?

От автора:

* * *

Майор разведки погибает, отомстив за смерть лучшего друга. Его сознание переносится в тела сразу троих мальчишек конца 19-го века. Навыки боевого офицера помогают герою освоиться с необычной ситуацией, когда приходится в одиночку управлять одновременно тремя телами…

https://author.today/reader/465624

Глава 16

Когда все затихли, я повел по бойцам, застывшим в полутьме, оценивающим взглядом.

В темноте сложно было рассмотреть людей. И если уже знакомых мне «стариков» я и мог как-то различить, то двоих парней, что уже сидели тут — нет.

По их силуэтам я мог сказать лишь о габаритах «старожилов». Один из них оказался крупным парнем. Другой — невысоким и худощавым.

Я обратил внимание именно на последнего:

— Свет в землянке есть? — спросил я у него.

Парень, согнувшийся рядом с нарами, у закругляющейся земляной стены, отошел и выпрямился.

— Так точно, товарищ сержант.

— Старший сержант, — поправил я его беззлобно.

«Старожилы», как я назвал их про себя, переглянулись. В этом их взгляде читалось явное недоумение.

— Виноват. Свет есть, товарищ старший сержант, — исправился худощавый.

— Тогда зажечь.

— Есть.

Солдат отошел и опустился в угол. Чем-то щелкнул.

Тускловатый желтый свет единственной лампочки, низко свисавшей с потолка землянки, тут же изгнал остатки темноты оттуда, куда не добивал уличный свет.

Землянка была весьма скромной. Если наберется четыре на шесть квадратов — то уже хорошо. А может, к слову, места тут было и меньше. Низкий потолок, не превышавший и двух метров, чуть не давил мне на голову.

Стены, кривовато и наскоро обшитые жердями, были кое-где подперты бревнами или толстыми досками. Потолок, кстати, тоже подпирало бревно, стоящее прямо в середине комнаты. Рядом с ним висела лампочка.

Потолок оказался бревенчатым; в нескольких местах я заметил торчащую между бревен пленку гидроизоляции.

Земляной пол почти полностью укрыли половиками из грубой мешковины и листами картона.

У стен стояли двухэтажные, грубо сколоченные из дерева нары с матрацами, набитыми сеном. Внутри каждого спального места в стене выдолбили «тумбу». По сути это были просто земляные ниши, обшитые картоном и устеленные газетами, где каждый мог хранить свои немногочисленные пожитки. Некоторые «тумбочки» бойцы скрыли от чужих глаз, повесив маленькую занавесочку.

У дальней стены ржавела маленькая печка-буржуйка, чья труба протянулась вверх, к крыше и на улицу, через нее. На печке стояли какие-то железные миски и чайник. На изгибе трубы бойцы сушили портянки и носки.

Рядом со столбом, поддерживающим крышу, стоял стол. Сложенный из двух деревянных ящиков и листа жести, он явно представлял собой «центр жизни» этого места. А заодно являл собой настоящий «творческий беспорядок». На нем стояли кружки, чашки, ложки, открытые банки консервов. На грязной газете бесстыже лежали карты с голыми бабами.

Так же, в углу я заметил большую бочку для воды, а рядом с ней таз, чтобы умываться. На стене висел самодельный, тщательно очерченный календарь с числами, выведенными трафаретным почерком. Некоторые даты были обведены. Другие — зачеркнуты.

Тут царил бы почти полный мрак, если бы не лампочка. И хотя человеческие глаза могли бы к нему привыкнуть спустя минут десять, у меня этих минут не было.

В общем и целом, атмосфера землянки была привычно спартанская и давящая. Затхлый, густой воздух полнился запахами курева, человеческого пота, пыли, креозота и металла. Но и недоеденная тушенка добавляла к этому набору свой неповторимый дух.

Но сейчас в атмосфере царило еще кое-что — напряжение. Тяжелое, давящее на бойцов. А те, кстати, так и продолжали стоять по разные стороны баррикад, у своих нар. Продолжали зыркать друг на друга суровыми, неприязненными взглядами.

— Смирно, — сказал я строго, но спокойно.

Все: и старожилы, и старики, и Матовой выпрямились по стойке смирно. Вернее, почти все.

Только один младший сержант Смыкало — тот самый бритый почти налысо парень, не стал исполнять мой приказ. Он демонстративно сунул руки в карманы, всем своим видом демонстрируя полное неподчинение. Даже старики стали поглядывать на него и колебаться — стоит ли им меня слушать или же последовать примеру их негласного лидера.

— Тебе особое приглашение нужно? — спросил я у Смыкало.

Тот мрачно посмотрел на своих, как бы ища поддержки в их глазах. Потом буркнул:

— Ты мне не командир. Я с другого отделения.

— Ну отлично, — пожал я плечами, — тогда с вещами на выход.

Смыкало нахмурился. После моего смелого разговора с Симиным младший сержант стряхнул с себя спесь, но, к сожалению, не всю. Теперь он очковал откровенно выходить против меня, но все еще выделывался, стараясь сохранить лицо перед своими дружками.

М-да, сержантик. Эту нашу с тобой «войну» начал не я. Но я ее закончу.

— Прапор сказал мне тут быть, — попытался отстоять себя Смыкало, но в открытое противостояние идти не спешил.

— Это расположение третьего разведывательного отделения, — напомнил я. — А ты из какого?

— А че я там буду делать, на жарюке? — возмутился Смыкало, наморщив блестящий от пота лоб.

— А ты из какого?

— Да откуда ж я знаю? — На лице парня отразилась мимолетная растерянность, а потом он надулся, как девчонка.

— Ну так иди ищи. С вещами на выход. Нито вынесу тебя за шкирку.

Смыкало набычился, зыркнул на своих. Впрочем, зыркнул на них и я. И мой командирский взгляд оказался посильнее. Потому что солдаты не сдвинулись с места.

— Мы все ждем, — напомнил я.

Смыкало в нерешительности бросал взгляды то на меня, то на стариков.

— Если надо, — вдруг подал голос худощавый из старожилов, — мы с Андрюхой можем помочь его того… выпроводить…

— Спасибо. Если что, я сам справлюсь, — ответил я, опуская вещмешок на землю. — Ну конечно, если товарищ младший сержант не хочет жарить жопу на улице, он может последовать приказанию старшего по званию.

На миг снова воцарилась тишина.

Потом Смыкало плюнул. Забормотал себе что-то под нос, стал по стойке «смирно».

— Вот и отлично, — сказал я, снова окинув всех в землянке взглядом. — Ну давайте знакомиться, парни. Меня звать Александром. Александром Селиховым. Меня назначили командиром разведывательного отделения. Дальше. Кто тут есть кто?

Я посмотрел на худощавого.

Это был невысокий, худой, но жилистый парень. Он стоял с голым, иссеченным тугими мышцами торсом, в одних только галифе. Лицо у него было вытянутое и скуластое. Темные, слегка отросшие волосы слиплись на лбу.

— Рядовой Махоркин, — представился он. — Игорь Владимирович. Мехвод я и…

— По должностям не обязательно, — перебил я Махоркина. — Это я потом сам узнаю. А тебя как звать?

Второй парень был крупным, широкоплечим и молчаливым. У него были рыжие волосы, широкое деревенское лицо с маленькими голубыми глазами и веснушчатый, курносый нос, совсем как у мелкого пацана. Нос серьезно контрастировал с мощным мужским подбородком, на котором неровно росла мягкая щетина.

— Ефрейтор Глебов Арсений, — проговорил он низковатым, но спокойным голосом.

— Твоя койка? — спросил я, указав на нижний ярус нар.

Там лежал китель довольно большого размера. Несомненно, он принадлежал Арсению. Да только заинтересовало меня не это. На тумбе парня я заметил целую мини-библиотеку. Там же лежал и маленький фонарик.

— Так точно. Моя.

— Книгочей, значит?

— Балуюсь, товарищ старший сержант. Ежели время имеется.

— Ха… Ежели… — Зло хмыкнул ломоносый, но ухмылка тут же исчезла с его лица под моим суровым взглядом.

Потом я познакомился и со «стариками». Со всеми, кроме Смыкало. Он меня мало интересовал, по крайней мере сейчас, в данном конкретном случае.

Старики отвечали неохотно и сухо.

Ломоносый по фамилии Бычка был ефрейтором, и звали его тоже Сашей.

Рядового Звягинцева, того самого небритого паренька, звали Николаем. Невысокий, но крепкий для своих лет, он носил черные, стриженные коротким ежиком волосы, такие же черные брови и короткую же щетину. Вообще, Звягинцев не слишком походил на русского. Скорее, на кавказца. Возможно, метис. А может быть, предки просто чудили.

С Сережей Матовым я уже познакомился, поэтому на нем особого внимания заострять не стал.

Последним из моего отделения был ефрейтор Антон Пчеловеев. Крепкий, жилистый парень имел несколько ковбойский вид. Он носил расстегнутый на груди китель и панаму с собранными по бокам полями. Да только этот самый ковбойский вид ему придавала совсем не панама. Вернее, не только она. У Пчеловеева были слегка искривленные колесом ноги. Это было почти не заметно, когда он стоял ровно, но шагал солдат немножко вразвалочку. Вкупе с панамой это и делало его похожим на выходца из кинофильма про Дикий Запад.

— Так, парни, — продолжил я после краткого и суховатого знакомства со всеми окружающими. — Теперь расскажите, по какой причине был сыр-бор? Что случилось-то?

Парни все как один переглянулись. Но никто не спешил первым открыть рот.

— Стучать не хотите? Похвально. Я и сам стукачей не люблю и не уважаю. Потому сообщаю — мой вопрос к стукачеству не имеет никакого отношения. Кроме меня и вас эту потасовку никто не видел. И о ней никто и не узнает. Решим все тут, на месте. Раз и навсегда.

Парни снова переглянулись.

— Ладно, — я выдохнул. — Не хотите так, будем по-другому. Рядовой Махоркин.

— Я, — мрачно сказал Махоркин.

— Кто такой Каймет Ураков?

Махоркин помрачнел.

— Служил с нами. Хорошо дружили. Погиб.

Тогда я стал догадываться, что к чему.

— И какая тумбочка была его? Вон та?

Я указал на тумбу, занавеска которой была одернута в сторону. Все пространство внутри занимала одна единственная вещь — простреленная каска, лежавшая там.

Эта каска была не чем иным как памятником. Памятником погибшему солдату. А вместе с ней и «тумба». Так уж повелось на пограничных заставах, что иной раз, когда пограничник погибал на службе, за ним навсегда оставляли спальное место. Это значило, что солдат навсегда остался в рядах личного состава. Что его помнят, а жертву — уважают.

Так было и в этом случае. Только масштабы поскромнее.

— И куда ж мне девать мои вещи? — возмутился вдруг Пчеловеев, — чего ж мне, под шконку их засунуть или как?

— Каймета я хорошо знал, — возмутился ему Махоркин, — он мне жизнь спас! А тебя я че-то не знаю!

Глебов ничего не сказал. Только посмотрел на Пчеловеева взглядом, полным мрачной силы. А он мог себе позволить такой взгляд. Все же книгочей был под два метра ростом и едва не задевал макушкой потолок.

— Отставить, — сказал я тихо. Потом посмотрел на «старожилов». — Каска бойца — не хлам. Я уверен — Каймет был вам хорошим товарищем. И хорошим бойцом. Потому я прекрасно вас понимаю. Самому приходилось терять хороших ребят, друзей, раненными…

Я не опустил взгляда, только перевел его на стариков.

— И погибшими. Забывать наших парней, кто навсегда на службе остался — себя не уважать.

Я медленно приблизился к спальному месту погибшего солдата. Старики даже расступились, давая мне проход. Я аккуратно и бережно взял каску в руки. Вернулся на место.

— Но спальное место нужно живому солдату. И тумбочка ему нужна для личных вещей, — я протянул каску Махоркину. Потом глянул на Пчеловеева, обозначая место на нарах за ним.

Ефрейтор сглотнул. На миг поджал губы, а потом аккуратно, словно бы стараясь не оскорбить память погибшего солдата, положил вещмешок на примерно заправленные нары.

— Ураков был тебе другом? — спросил я у Махоркина. — Ведь так?

— Так точно, товарищ старший сержант, — кивнул тот.

— Подозреваю, не тебе одному. Память о погибших в первую очередь хранят его товарищи.

Я пошарил взглядом вокруг. Приметив удобное место рядом с пирамидой для автоматов, что стояла у стены, сказал:

— Организуем уголок памяти. Я раздобуду доску для полки. Приколотим тут, на самом видном месте. Там и станет храниться каска. А до тех пор объявляю тебе, Махоркин, задачу — оберегать эту каску. Потеряешь — будешь отвечать передо мной. Вопросы?

Я проговорил эти слова беззлобно, но с офицерской твердостью в голосе.

— Нет вопросов, товарищ старший сержант.

— Старший сержант я в бою, во время боевой задачи, на плацу. Тут, в землянке, в курилке, во время отдыха, можно просто Саша.

— Понял, — улыбнулся Махоркин, принимая каску и тут же заворачивая ее в какую-то тряпицу.

— Ну служба у нас еще не кончилась. Есть еще пару дел. Новый командир, новый порядок. Так? — сказал я. — Так что вольно.

Я осмотрел заваленный мусором стол. Скользнул взглядом по картам с изображением особо одаренных природой девиц.

— Будем укреплять дисциплину и боевую подготовку, — сказал я. — И начнем с дисциплины. А дисциплина у нас что?

Я хитровато ухмыльнулся. Окинул бойцов взглядом.

Все как один уставились на меня как бараны на новые ворота.

— Правильно. Дисциплина начинается с порядка. Так что первым делом — вновь прибывшим расположиться. Дальше. Убрать весь мусор. Личные вещи сложить, привести в порядок тумбочки и спальные места. Сейчас проверю состояние оружия. Да и еще, чьи это карты с голыми бабами? Уберите. Успеете еще на сиськи наглядеться.

Меня разбудил свет лампы. Он возник внезапно, сразу же ударил в глаза. За ним почти немедленно раздался зычный, высоковатый голос:

— Отделение, подъем!

Все тут же немедленно повскакивали. Принялись натягивать штаны и кителя.

Который сейчас час, я посмотреть не успел. Но было ясно одно — на дворе глубокая ночь.

Когда я проснулся, то почти сразу увидел в дверях двух военных. Через мгновение, когда сон окончательно покинул голову, я рассмотрел, что офицер только один.

Пока я вставал и одевался, краем глаза посматривал на двоих вновь прибывших. Несомненно, это были Муха и его замкомвзвода. Старший лейтенант Муха стоял чуть впереди. Зам — у входа.

Если бы меня попросили описать Муху одной фразой, я бы сказал так: молодой, но состаренный войной.

Старлей был невысоким, я бы даже сказал миниатюрным, но крепким и поджарым бойцом. Навскидку был он не старше двадцати пяти лет. Лицо его еще несло на себе следы юности: четкий овал, никаких морщин, но больше на нем было следов войны.

Грубая, обветренная кожа, видимые круги под глазами, чуть опущенные губы — все говорило о том, как много успел поведать этот человек за свою относительно недолгую службу.

Но ярче всего об этом говорили его глаза. Серо-стальные, холодные, не по годам усталые и пронзительные. Они уже несли в себе глубину и тяжесть, совсем не свойственные молодым людям. Свежий шрам на правой брови служил вещественным, осязаемым доказательством тому, что пришлось пережить этому парню.

Старлей стригся коротко, но недостаточно для того, чтобы скрыть проплешины в своих черных волосах. Я решил, что это может быть симптомом сильного нервного напряжения, которое приходилось выносить Мухе во время службы.

А вот второй боец — замкомвзвода, казался полной противоположностью старшему лейтенанту.

Молодой парень в звании старшего сержанта был выше Мухи почти на голову. А еще имел могучее, крепкое телосложение атлета и несколько слащавое правильных черт лицо щеголеватого красавца.

Старший сержант был статен и держался излишне надменно. Его большие ярко-голубые глаза посматривали на одевавшихся солдат с мерзковатой надменностью.

Одетый с иголочки, старший сержант носил аккуратный, вычищенный комплект формы и блестящие яловые сапоги. Вид его одежды очень сильно контрастировал с формой Мухи. Последний носил полинявший, застиранный, но аккуратно сидевший на нем общевойсковой комплект.

Когда мы все стали «смирно» у своих спальных мест, Муха, выждав несколько мгновений, медленно, не вынимая рук из-за спины, пошел к нам, чтобы, видимо, рассмотреть получше. Он в полном молчании подходил к бойцам, вглядывался в их лица.

— Звать меня, — начал он хриплым, но высоким голосом, — Борисом Игоревичем Мухой. С сегодняшнего дня вы поступили на службу в разведвзвод ММГ-4 Московского пограничного отряда. Это значит — вы поступили под мое начало. Говорю сразу — времени на раскачку у вас нету. Схватывать будете на лету. Следующие двое суток мы проведем активную боевую подготовку, в рамках приготовлений к новой боевой задаче.

Муха точно не был мастаком толкать речи. Его монолог закончился так же быстро и нескладно, как и начался. При этом он внимательно посматривал на каждого нового солдата, что прибыл сегодня к нему во взвод. Только до меня еще не дошел.

Как бы невзначай, Муха обернулся. Зацепился взглядом за новую полку, на которой лежала простреленная каска Уракова.

Муха поджал губы. Обернулся, и мы с ним тотчас же встретились глазами; старлей двумя шагами приблизился. Уставился на меня снизу вверх.

— Ты, значит, Селихов? — спросил он совершенно безэмоциональным голосом.

— Так точно.

Муха не сказал больше ни слова. Он вдруг повернулся и зашагал на выход. По пути бросил:

— Старший сержант Селихов, за мной шагом марш. Всем остальным — отбой.

Глава 17

Командный пункт разведвзвода располагался в казематах одной из разрушенных башен крепости.

Это были несколько небольших помещений, расположенных ниже уровня земли. В одном из них, самом крупном, организовали оружейную комнату, в другом — бытовку. Последнее помещение представляло из себя непосредственно командный пункт, в котором работали командир взвода и его зам.

Местечко, скажем прямо, было мрачным. Здесь были низкие своды и сырые стены из темного, кое-где осыпавшегося кирпича. Прохладный, но тягучий и затхлый воздух пах плесенью, пылью, оружейным маслом, а еще вонял дешевой «Примой» и крепким чаем.

Толстые стены, большей своей частью находившиеся под землей, приглушали любой наружный шум. Редкие выстрелы и далекий ночной вой шакалов слышались тут как призрачные звуки из другого мира.

Освещение было привычно тусклым: несколько низковисящих ламп накаливания на черных проводах освещали пространство над двумя рабочими столами, сложенными из ящиков и досок, а также над фанерным листом на стене, где красовалась большая, но нарисованная от руки карта зоны ответственности ММГ.

Провода тонкими черными прожилками тянулись по потолку и стенам и уходили в бытовку, к стоявшим там, по всей видимости, аккумуляторам.

Муха проследовал за свой стол. Его замкомвзвода — за свой, гораздо более скромный. Оба уселись на табуреты. Муха отложил большую стопку карт и каких-то бумажек в сторону, поближе к рации, что покоилась у уголка.

Муха заговорил не сразу. Некоторое время он смотрел в какие-то бумаги. Пусть глаза командира разведчиков и казались уставшими, но зрачки двигались быстро и внимательно, пока он читал. Наконец Муха поднял на меня взгляд. Облокотившись на стол, положил подбородок на сплетенные пальцы.

— Ты понимаешь, почему я вызвал тебя к себе, Селихов?

Глаза старлея уставились на меня пристальным, пронизывающим взглядом.

Замкомвзвода при этом подпер голову рукой и тоже уставился на меня. Но его взгляд был скучающим, а на лице тускнела едва заметная, но от того не менее мерзковатая улыбочка. Он будто бы предвкушал, как меня, нового старшего сержанта во взводе, будут прямо сейчас чихвостить в первые же мои сутки на службе. При этом предвкушал он это с плохоскрываемым удовольствием.

— Если вы вызвали меня, чтобы выразить свое недоверие, — сказал я суховато, — то вам не стоило тратить на это время, товарищ старший лейтенант. Я прекрасно понял отношение ко мне офицеров, когда поговорил с капитаном Симиным сегодня утром.

Муха поджал губы. Похолодевшим голосом сказал:

— Очень хорошо, что ты понял. Значит, должен понимать и свое шаткое положение во взводе.

Я промолчал, хотя и Муха и его замкомвзвода, видимо, ждали от меня какого-то ответа. Когда он не последовал, вновь начал Муха:

— Я неплохо ознакомился с твоим личным делом, Селихов. Должен сказать, что ты показывал себя как надо: и захват высокопоставленных душманских командиров, и защита заставы от душманского вторжения, и совместная работа с «Каскадом». Но знаешь что? Сейчас, после того, что ты учудил на Шамабаде, этого мало, чтобы я мог тебе доверять. А здесь, в разведке, я должен быть уверен в том, что каждый солдат выполнит мой приказ как следует.

— Раз уж так, вы могли бы выступить строго против моего зачисления в разведвзвод, — пожал плечами я. — Я наслышан о вас. Знаю, что у начотряда вы на хорошем счету. Ваше мнение имело бы вес.

— И я выступил против, — помолчав немного, сказал Муха. — Знаешь, что хотел сделать Давыдов? Он хотел поставить тебя на должность замкомвзвода…

Муха кивнул на своего нынешнего зама.

— … но к тому времени у меня уже был нормальный кандидат. Вот, знакомься, это Дима Волков.

— Будем знакомы, товарищ Селихов, — высоковатым, бархатным голосом проговорил замкомвзвода Волков и поправил панаму.

Непонятно, был ли этот несколько издевательский жест намеренным, или же просто панама неудобно села на голову зама. Учитывая, что он прекрасно носил ее, не поправляя все это время, я пришел к выводу, что тут больше подходил первый вариант.

— Вы взяли товарища Волкова на эту должность, потому что он отвечает всем вашим требованиям? Или же не хотели держать рядом старшего сержанта с такой скандальной репутацией как у меня? — спросил я с некоторым ехидством.

При этом смотрел я не на Муху, а на Волкова. И моя иголка попала куда надо — мерзковатая ухмылочка немедленно слетела с лица зама. Он даже нахмурился. Разозлился ли замкомвзвода или обиделся, по его слащавенькому лицу сказать было сложно.

— Об этом я тебе не должен отчитываться, Селихов, — сказал Муха еще более холодно.

— Виноват, — ответил я без особого энтузиазма.

Муха устало вздохнул. Выпрямился на табуретке и опер руку о бедро.

— Я читал несколько твоих характеристик, что дали мне о тебе офицеры из отряда. А вернее — четыре. От твоего бывшего начальника, старшего лейтенанта Тарана, от начальника отряда Давыдова, а также еще две, написанные по личной инициативе офицеров, от майора Наливкина и капитана особого отдела Шарипова. Все они положительные, — Муха сощурил глаза, — преимущественно положительные. Но кое-что в них меня смутило. Например вот.

Муха взял тетрадный листок и принялся зачитывать слова:

— «Старший сержант Селихов склонен к независимости и самостоятельности во время выполнения боевой задачи», — или вот.

Он отложил бумажку и взял другую, стал читать:

— «Селихов достаточно независим. Как в повседневной жизни, так и в бою демонстрирует самостоятельность. Открыто выражает свое мнение офицерам».

И снова старлей взял другую бумажку. А потом прочел так, словно бы это были последние слова приговора:

«Склонен к обсуждению приказов. Открыто входит в спор с вышестоящими по званию».

После этого Муха отложил и эту бумажку. Посмотрел на меня с суровой мрачностью во взгляде.

— Я думаю, такие качества характера и привели тебя к тому инциденту на Шамабаде, Селихов. Ты простой солдат, пусть и талантливый. И твои собственные успехи застили тебе глаза настолько, что ты возомнил себя чуть ли не офицером.

Я одарил Муху не менее суровым взглядом. Да таким, что даже заставил старлея приподнять одну бровь.

— Ты что-то хочешь мне сказать, старший сержант?

— Хочу сказать, что вижу в вас склонность к поспешным выводам, а еще определенную узость мышления. Хотя, скорее всего, она обоснована недостатком информации. Вы ведь не знаете, что случилось на Шамабаде, так? Не в курсе про операцию «Ловец Теней»?

— Ты чего себе позволяешь, Селихов? — вклинился Волков, — ты с офицером, вообще-то, говоришь, а не абы с кем! Немедленно извинись и…

Муха поднял руку в останавливающем жесте, и Волков немедленно замолчал. Сконфузившись, он ссутулил плечи и сделал вид, что заинтересовался какой-то грязью на собственном столе.

Тем временем старлей мрачно нахмурился. Посмотрел на меня исподлобья. Но ничего не ответил.

— И все же, — продолжил я, — как офицера я вас понимаю. Вы расцениваете все то, что мне пришлось сделать на заставе, как чуть ли не оскорбление всего офицерского сословия, если можно так выразиться. И все же вы должны понимать, что иногда приходится делать то, что должно, а не то, что от тебя ожидает начальство.

Муха снова подался вперед, снова положил голову на руки, но теперь задумчиво закрыл ладонями нижнюю часть лица. Глаза его на миг остекленели. Остекленели так, будто бы слайды воспоминаний сейчас проигрывались в мозгу старшего лейтенанта.

— Значит, ты считаешь, что тогда, на Шамабаде, поступил правильно? — спросил он наконец.

— Несомненно.

— И не считаешь себя виноватым?

— Нет. Не считаю. Но знаю, что за правильные поступки иногда приходится платить.

Муха вздохнул. А потом потер свой шрам над бровью.

Такая реакция Мухи явно обеспокоила Волкова. Тот принялся бросать нервные взгляды то на меня, то в спину старлею. Он ожидал, что командир взвода позвал меня, чтобы отчихвостить, чтобы сообщить, что после того, что мне пришлось сделать на Шамабаде, я буду изгоем в его взводе. Что мне не стоит рассчитывать на доверие командования, а надо сидеть тише воды, ниже травы.

Да только Муха повел себя совершенно не так, как ожидал от него Волков.

— Что ж… Действительно… — бросил Муха неопределенно. — И все же, Селихов, спешу тебе сообщить вот что: мне во взводе герои не нужны. Мне нужны разведчики, солдаты, четко выполняющие поручения и столь же четко знающие, когда и в какой степени им надо проявлять инициативу. Мы все работаем как единый, слаженный организм. И мозг этого организма — я и только я. Излишней самодеятельности у нас нет места. Ясно?

— Скажите, — внезапно для Мухи бросил я. — Почему к вам перевели новое пополнение?

Этот вопрос явно застал Муху врасплох. Я заметил, как на одну-единственную долю секунды он замер без движения. Старлей явно привык скрывать свои эмоции, но тут легкая тень удивления появилась на его лице. Впрочем, она сразу исчезла.

— Это не твое дело, Селихов, — проговорил он хрипловатым, угрожающим голосом.

В КП повисла гнетущая, усугубляемая густым воздухом тишина.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — буднично пожал я плечами.

Помолчав еще несколько мгновений, Муха продолжил, будто бы и не было моего, несомненно задевшего старлея за живое вопроса:

— Через два дня выдвигаемся выполнять боевую задачу. Нам предстоит рейд к кишлаку Айвадж, в пределах зоны ответственности первой заставы мангруппы. До того времени взвод будет активно готовиться к рейду. Помимо полит и топографической подготовки предполагается огневая и тактическая. Твоя задача на ближайшие два дня — составить из новичков более-менее боеспособное отделение, которое не доставит проблем. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ старший лейтенант, — сказал я.

Муха немного помолчал, изучая меня своим пристальным взглядом. Потом ответил:

— Тогда все. Свободен.

Я сделал «смирно», отдал честь, а потом обернулся и пошел на выход. У пустого проема, что вел на узкую, бегущую наверх лестницу, я замер. Снова посмотрел на Муху.

— Разрешите высказаться, товарищ старший лейтенант.

Муха и Волков, уже тихо, в полголоса переговаривавшиеся о чем-то, вдруг замерли. Их внимание обратилось ко мне.

— Разрешаю, — после недолгого раздумья бросил Муха. Правда, сделал это совсем уж нехотя.

Да только, такой его тон меня ни капли не смутил.

— Вы зря пытаетесь контролировать все сам, товарищ старший лейтенант. В конце концов, вы — это не весь разведвзвод, а всего лишь его командир.

Волков возмущенно раскрыл рот и замотал головой, глядя то на меня, то на Муху. Я ожидал, что старший лейтенант как-то ответит мне. Бросит что-нибудь в духе: «Мой взвод — мои правила». Но он, к удивлению, которого я не выдал, не сказал ничего подобного. И в этом я увидел определенную надежду.

Он только взял какую-то карту, всмотрелся в нее и терпеливо ответил:

— Ты свободен, товарищ старший сержант.

— Есть.

Я вошел на темную узкую лестницу. Мои шаги гулким эхом прокатывались по ее невысоким сводам.

«Ответственность тебя сожрет, мальчик, — подумал я при этом, — слишком много ее обрушилось на твои молодые плечи. И единственный способ этого избежать — довериться своим собственным бойцам. Начать полагаться на тех, кто станет для тебя наиболее надежным товарищем. Ну ничего. Ты обязательно поймешь эту простую истину. Причем очень скоро».

Ранним утром следующего дня я выгнал взвод на занятия.

Старлей и его зам со своими парнями — первым и вторым разведывательными отделениями — тоже готовились провести тренировку по огневой подготовке.

Муха рассказал мне, где нам заниматься. Местом проведения стрельб оказалось пересохшее русло древней реки, протянувшееся метрах в пятистах от крепости, под террасами сельскохозяйственных полей.

Русло было достаточно удобным: высокие берега и поворот русла помогали отработать стрельбу метров до ста, а песчаное дно с редкими валунами и набросанными там и сям препятствиями в виде деревянных паддонов и старых железных бочек неплохо имитировали разные виды укрытий.

Наш импровизированный «полигон» расположился достаточно далеко от крепости, чтобы нам никто не помешал. Однако он все еще находился в пределах периметра, за постами часовых нарядов, что стерегли подходы к крепости.

Огневую подготовку мы должны были отрабатывать преимущественно по консервным банкам, которые нужно было надевать на деревянные колья. Также в нашем распоряжении было несколько грудных фигур.

При этом первое и второе отделения занимались отдельно от нас. Муха же следил за всеми разом и метался туда-сюда от одного отделения к другому. Единственное упражнение, которое взвод отрабатывал вместе, — боевые стрельбы. Во время них Муха внимательно следил за тем, как стреляют бойцы. Тактику же нам предстояло тренировать отдельно.

Начали мы с построения и проверки обмундирования и оружия. Автоматы нам ранним утром выдал прапорщик Омаров, а Муха выделил тридцать минут на чистку и смазку.

В общем и целом бойцы неплохо привели в надлежащий вид свое оружие, хотя Пчеловеев с Матовым и получил от меня замечание за неряшливость. Пришлось заставить их переделать.

В целом стрельбы прошли нормально. Бойцы показали хоть и не идеальный, но достойный результат.

Вторым этапом стала отработка тактического перемещения с перебежками и переползаниями. Мы двигались между укрытиями. Отрабатывали команды «К бою», «Вперед», «Стой».

На этом этапе выявились ожидаемые мной проблемы с боевым слаживанием. Если по отдельности группы «Стариков» и «Сторожилов» действовали неплохо, то вместе они начинали мыкаться, не зная повадок друг друга. А Сергей Матовой и вовсе не поспевал ни за теми, ни за другими.

Поняв, насколько слажены обе группы по отдельности, я стал перемешивать их. Работа пошла туже, но нужно было добиться хоть какого-то слаживания в отделении.

Не обошлось и без эксцессов. Несколько раз Пчеловеев и Бычка цепляли Глебова, за него заступался Махоркин и начинались перепалки, которые я давил на корню.

Следующим этапом стала отработка стандартных докладов «солдат-наблюдатель». Работали в малых группах, при этом один из группы назначался наблюдателем. Работали с указанием мною места наблюдения и без него. При этом наблюдатель должен был сообщать командиру отделения, то есть мне, направление, расстояние, характер цели, количество условных солдат противника, а также осуществлять простейшее целеуказание.

Старожилы справились с заданием несравнимо лучше старичков. Но, ко всеобщему удивлению, лучше всех сработал Матовой.

Как ни странно, новичок оказался внимательнее остальных. Рапортовал четко и вовремя. Почти не делал ошибок.

В общем и целом, посмотрев на тренировку бойцов, я уже мог кое-что о них сказать.

В целом старики чувствовали себя в своей тарелке. Бычка явно старался выделиться. Он стрелял метко, громко докладывал, бегал быстро, хоть и не слишком технично.

Звягинцев выполнял команды механически, но сноровисто. Всем своим видом пытался показать, что не особо старается. А еще поглядывал на меня с усмешкой и явным вызовом в глазах. Тогда я решил, что на последнем этапе занятий я его погоняю так, что запарится. И ухмыляться у него сил больше не будет.

Пчеловеев отрабатывал приемы с казенной аккуратностью и не забывал подтрунивать над Матовым, если у того выходило не так гладко, как у самого Пчеловеева.

А Сергей Матовой, к слову, показался мне довольно способным парнем. Он стрелял метко, бегал достаточно быстро и в общем-то старался изо всех сил. Да только видно было, что парню, что прибыл прямиком из учебки, еще не хватало опыта в подобных делах. Ну, это ничего. Опыт — дело наживное.

С Махоркиным и Глебовым, в общем-то, особых проблем не было. Первый выполнял все как надо, но без огонька. Второй оставался методичным, сосредоточенным и холодным.

Окончательный вывод был очевидным, и я бы даже сказал ожидаемым — у группы нет боевого слаживания. А мне нужно было добиться хоть какого-то за предстоящие двое суток.

— Становись! — скомандовал я после небольшой передышки.

Бойцы, потные, усталые и пыльные, несколько вяло выстроились в шеренгу. Время от времени они косились на раскаленное добела афганское небо. Уже стало совсем жарко. Солнце, несмотря на то что до полудня было еще далеко, успело уже достаточно далеко забраться по небосклону.

— Значит так, — сказал я, встав перед ними и поправляя автомат, висящий на груди, — основные занятия мы провели. Но до обеда времени еще много. Потому займемся дополнительными.

Уставшие бойцы принялись переглядываться. Кто-то раздраженно зароптал. Другие стали причитать.

— Отставить разговорчики! — прикрикнул я на парней.

Те, хоть и не сразу, но затихли.

— Товарищ старший сержант, — вдруг начал небритый Звягинцев, который, впрочем, уже успел побриться, — разрешите обратиться!

— Ну давай. Обращайся.

— Мы тут уже упарились как собаки. Всю программу по приказанию товарища лейтенанта отработали. Ну какие дополнительные занятия, товарищ старший сержант?

— Ну! — присоединился Бычка, — на мне штаны хоть выжимай! Солнце палит! Я уже кило пять скинул, пока тут бегал!

— Отставить, — сказал я спокойно, но четко. — Обращаться по форме к руководителю занятий. Это первое. А второе — то, что сегодня вам покажу я, никто другой вам не покажет. И возможно, эти приемы когда-нибудь спасут жизнь вам или вашему товарищу.

Строй затих. Бойцы украдкой переглядывались, не совсем понимая, о чем идет речь. Ну ничего. Скоро поймут.

— Душманы вам поблажек давать не будут. Я — тем более. Потому приготовиться к отработке первого упражнения.

Я поправил автомат на груди. Начал:

— Значит так. Первое упражнение — более углубленно поработаем над позицией «лежа». Отработаем некоторые важные элементы тактики. Показываю один раз.

Не успел я прилечь, как заметил, что сверху, на берегу русла реки, в очередной, неведомо какой раз появился Муха. Мы на одно мгновение встретились с ним взглядами. Старлей не шелохнулся. Только скрестил руки на груди, всем видом показывая, что он собирается наблюдать.

— Показываю один раз, — повторил я, а потом приступил к выполнению упражнения.

Глава 18

— К бою лежа! — крикнул я и принял положение лежа, вскинув автомат перед собой. — Перекат!

С этими словами я быстро перекатился вправо от себя, имитируя уход с линии огня противника.

— Разворот! — вытянув левую ногу, используя её как рычаг, я быстро лег боком, не сводя автомата с условной цели.

— Бросок! — с этой командой я произвел имитацию броска гранаты лежа.

— К бою! — я принял классическое положение для стрельбы лежа. — Встать!

Когда я закончил, то отряхнулся. Глянул на бойцов.

— Вот ряд упражнений, которые мы сегодня будем отрабатывать. Вопросы?

Бойцы стояли, несколько недоуменно переглядываясь. Я понимал, что они несколько шокированы. Я понимал, что подобным маневрам на учебке их не учили. Пусть даже эти были лишь первым шагом в углубленной тактической подготовке, но даже их большинство парней в советской армии, как правило, не проходили.

Солдата обычно учили классической стрельбе из положения стоя, сидя и лежа. Все остальные движения парни, как правило, осуществляли по наитию.

А вот спецназ — дело другое. Там бойцов буквально муштровали, доводить каждое движение до автоматизма. Учили быстро и экономно маневрировать в ограниченном пространстве, максимально занижая собственный силуэт.

Почему я решил несколько углубить подготовку парней? Все очень просто — время было ограничено, и какого-никакого слаживания добиться было нужно. Моя тактика проста — ввести их в состояние стресса, заставить учиться здесь и сейчас, причем сначала всей группой, а потом — в составе малых. Так я смогу добиться хоть какого-то, пусть и маломальски начального, боевого слаживания в отделении.

Не сразу, но со временем, с каждым повторением, они станут инстинктивно понимать, как им двигаться. Понимать, как двигаются товарищи, что их окружают. И самое главное — синхронизировать свои движения.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант! — обратился Звягинцев.

— Слушаю, — кивнул ему я.

— То что вы щас показали, — начал он, — эт конечно красиво, но я думаю — это цирк и пустая трата времени. Лучше уж, если на то пошло, уделить время огневой подготовке, что ли.

— Рядовой Звягинцев, выйти из строя! — скомандовал я.

Звягинцев подчинился.

— Ты где служил раньше? На заставе?

— Так точно.

— Какой?

— Шестая ПЗ «Саяд».

— В бою бывал?

Звягинцев выпрямился, сделал грудь колесом.

— Так точно. Бывал. Приходилось встречаться на границе с бармалеями.

— И скольких ты уничтожил?

Звягинцев вдруг замялся. Быстро-быстро заморгал, потом стал оглядываться на остальных.

Отделение стояло без движения. Все внимательно слушали.

— Да кто ж их знает? — пожал он плечами. — Мы обычно бой в темноте вели. Выцеливали врага по дульным вспышкам. Гранатами закидывали…

Звягинцев разулыбался.

— А потом жмуров считали.

— То есть, — продолжил я, — в реальном бою, если ты видел противника, а тем более мог вести прицельный огонь, то можно сказать, тебе везло, так?

— Ну… Так точно…

— Многие из вас знают, — продолжил я после небольшой паузы, — что врага не всегда заметишь. Не всегда поймешь, откуда ведется огонь. В сложных условиях: при плохой видимости, в темноте или горах огонь как правило ведется «куда-то в направлении противника», чтобы задавить его. Не дать поднять головы и заставить отступить или уничтожить гранатами, пулеметами и так далее.

Я глянул в глаза Звягинцеву.

— Огневая подготовка несомненно важна, но сейчас наша с вами главная задача — получить одно единое боеспособное отделение. Потому сегодня мы начнем с азов тактики малых групп. И если вы усвоите то, что я вам покажу за эти двое суток, на боевой задаче эти навыки спасут жизнь вам или вашим товарищам. Ну а потом, может быть, перейдем к чему-нибудь посложнее.

— Посложнее? — удивился Звягинцев. — Так и тут выглядит не сложно. По мне, так я на раз сделаю.

Я ухмыльнулся.

— Ну давай, рядовой, — я отошел чуть в сторонку. — На исходную.

Указав взглядом на то место, где я производил свои упражнения, я многозначительно посмотрел на Звягинцева.

Тот опять оглянулся на отделение. Потом пожал плечами. Пошел, замер там, где только что стоял я.

— Работать по моей команде. Понял?

— Так точно.

Парни замерли в ожидании. Кто-то смотрел на Звягинцева с усмешкой. Кто-то с интересом. Но было ясно — все крайне заинтересованы посмотреть, сможет ли он исполнить все те же самые движения что и я, и насколько ловко у него это получится.

— Ну давай, Коля! Мы в тебя верим! — зубоскалил ему Бычка.

— Колька у нас целый спецназер! Вот он кто! — рассмеялся Пчеловеев. — Всякое умеет!

— Ага! — заржал Бычка, — всякое то всякое! Но преимущественно в отношении женского полу!

— Да иди ты в баню… — разулыбался Звягинцев, держа на груди автомат с пустым магазином.

— Разговорчики! — скомандовал я с ухмылкой.

Бойцовский сдержанный смех не сразу, но довольно быстро стих.

— Начинать по моей команде. К бою лежа!

Звягинцев мастерски залег, четко и жестко выставил автомат перед собой. Но потом начался цирк.

— Перекат! — крикнул я. — Плохо. Медленно. Разворот! Ну чего ты ногу отклячил, как кобыла скотная? Плохо. Отставить. Исходную. Разворот! Плохо. Не контролируешь свои движения. Локти ближе к телу. Исходную. Разворот! Бросок! К бою! Встать.

Запыхавшийся, весь в пылюке и песке Звягинцев поднялся. Принялся отплевываться от грязи и вытирать лицо.

— Видать, — сказал я ему, когда остальной взвод принялся украдкой посмееваться, — Бычка прав был. Может, в любовных делах ты и профи, но с тактикой у тебя беда.

Звягинцев обвел весь взвод злобным взглядом. Снова утерся, но только вымазал себе нос. Потом уставился на меня.

— Говорю же! Цирк! Зачем нам эти кульбиты⁈ Вон! Все общевойсковую тактику отрабатывают и нормально!

— Знаешь, Коля, — сказал я ему, беззлобно улыбаясь, — все отрабатывают. Это да. Но некоторые отрабатывают еще и углубленную. И лучше уж относить себя к некоторым, чем ко всем.

— Бред какой-то, — фыркнул Звягинцев.

Я вздохнул. Скомандовал:

— Ко мне.

Рядовой Звягинцев несколько растерянно нахмурился. Потом потопал ко мне. Я же — к нему навстречу.

— Стой, где я стоял. Будешь отдавать мне команды. А я покажу, чему можно научиться, немного попрактиковавшись. Команды следующие…

Когда я описал Звягинцеву задание и убедился, что он все понял, я встал на исходную.

— Лежа к бою! — крикнул он.

Я немедленно залег, держа наготове автомат.

— Противник с тыла!

Я ловко извернулся и быстро направил оружие назад. При этом сделал свое движение настолько мгновенно, что бойцы, даже Звягинцев, просто опешили. Последний, кажется, даже забыл командовать дальше.

— Чего молчишь? — поторопил его я, не меняя положения и не отрывая щеки от приклада автомата.

Звягинцев замешкался, но все же крикнул:

— Противник слева!

Я столь же быстро вывернулся, направив ствол своего автомата влево.

— Противник справа! Противник с фронта!

Все мои движения были настолько быстрыми, четкими и отточенными, что бойцы остались удивленно молчать. Они просто затихли, не зная, как им реагировать.

— Встать, — скомандовал я сам себе, а потом поднялся. — Звягинцев.

— Я!

— Встать в строй.

Когда он вернулся на свое место, я подошел к бойцам.

— Научиться этому не сложно. Нужна лишь практика. Но если бы я этого не умел — не стоял бы сейчас здесь. Ясно всем?

— Так точно! — раздался нестройный хор парней.

— Очень хорошо. А теперь приступаем. Все на исходную — стрелковой цепью в линию становись! Дистанция — полтора метра!

Бойцы побежали исполнять приказ. Встали в линию, держа наготове оружие.

А потом я крикнул:

— Лежа к бою!

Все как один, они залегли, приготовив автоматы.

Я же, тем временем, обернулся. Мельком глянул на Муху, о присутствии которого почти позабыл.

Теперь он стоял там не один, а с Волковым. Лицо старлея ничего не выражало. А вот на физиономии Волкова был виден явный скепсис. Потом он что-то сказал Мухе. Слов я не слышал.

Муха ему не ответил. Только покачал головой, а потом они оба ушли.

Когда остальные отделения закончили работу, мы еще занимались. До обеда у нас оставалось полчаса. Я думал, Муха или его зам придут к нам, поторопят, скажут, что есть другие, более важные дела. Но этого не произошло. Мы продолжали занятия с немого согласия командира разведывательного взвода.

А отработали мы немало.

Помимо примитивных, но важных движений в положении «лежа», мы коснулись переползаний с целью ухода с линии огня противника. Отработали движения при осечке и заклинивании патрона.

Отработали положения «ногами к гранате» при условной ситуации, когда граната падает близко к бойцу или группе. Роль гранаты исполняла пустая банка из-под консервов.

Солдатам же, после поступления команды «граната», надлежало действовать так: тем, кто был ближе всего, быстро повернуться к ней ногами, используя те самые выученные движения в положении «лежа», которые мы отрабатывали ранее. При этом надлежало закрыть голову автоматом и втянуть её в плечи. Так боец получал больше шансов выжить, хотя, конечно, серьезных ранений все равно избежать было нельзя. Остальным же, кто был достаточно далеко, нужно было быстро отползти как можно дальше назад и успеть спрятать голову и шею.

В общем и целом, к концу первого дня занятий парни уже немного сработались. Они стали четче исполнять приказания и действовать синхроннее. И все же, есть ли улучшения, покажет завтрашняя новая тренировка по тактике.

И тем не менее, я был доволен тем, как прошли сегодняшние занятия. Да и парни, кстати, тоже.

Когда мы вернулись в крепость, они, кажется, даже немножко сблизились. Во всяком случае, бойцы уже более свободно общались друг с другом и даже шутили. Это был хороший знак.

В землянке было тихо. Или почти тихо, если не считать звука шаркающих по дну мисок ложек. Солдаты, после насыщенной первой половины дня, ели активно, даже жадно. И почти тихо.

Они заняли места: кто у стола, кто на нарах, и казалось, были полностью поглощены едой.

Я же, опершись плечом о пирамиду, попивал чай, стоя у входа. Моя миска, в которой покоилась жидковатая чечевичная похлебка с тушенкой, осталась нетронутой и стояла на столе.

Не то чтобы я не хотел есть. Но сейчас у меня была другая задача — наблюдать за отделением. Смотреть за поведением бойцов.

А между тем, после возвращения в землянку на обед, между парнями снова почувствовалось какое-то напряжение. Кровь, разогнанная после активных занятий, успокоилась. Эйфория от физических нагрузок спала. Теперь «старики» снова принялись сторониться «старослужащих».

А вот Серега Матовой, кажется, нашел общий язык с Махоркиным и Глебовым. Они сидели на одной стороне стола и тихо галдели о чем-то. Даже посмеивались.

Старики тоже держались особняком. Отворачивались от остальных и почти не говорили.

В общем и целом, хотя парни ожидаемо еще не доверяли друг другу, но в то же время не выказывали откровенной враждебности или открытой неприязни. Это уже был прогресс.

— Игорь, — позвал я Махоркина, — ну че там Омаров? Ты ж ходил к старшине. Сказал, будут нам учебные гранаты на вечер. Ну и где они?

Махоркин, уплетавший тушенку за обе щеки, перестал ковыряться в миске ложкой. Глянул на меня с набитым ртом.

— Я…

— Да ты прожуй.

Он быстро проглотил еду.

— Я ему говорил. Сказал будут, вечером.

Зараза. Знаю я, как будут вечером. Небось еще и ждать придется. А ждать я не собирался. Нужно было, чтобы мы пошли на вечерние занятия сразу готовыми. Без этих всех проволочек. Что б время не тратить.

— Так. Ясно.

Я поставил кружку на стол.

— Я сказал, что ты хочешь сейчас. Он сказал — щас занят, — поторопился ответить мне Махоркин. — Мол — не может. Хочешь, я еще раз сбегаю?

— Не надо. Я сам с ним поговорю, — ответил я. — Щас вернусь.

Я выбрался из сырой и душноватой землянки на полуденную жару афганского дня. Пошел было в сторону пузатой башни. Знал — там у Омарова его каптерка.

Не успел я преодолеть и половины пути, как меня окликнули:

— Селихов!

Голос был знакомым. Я обернулся.

— Стой, Селихов!

Я приподнял бровь. Глянул на шедшего ко мне неторопливым шагом Волкова. Рожа у него была такая, будто бы он сожрал лимон и упорно терпел кислятину во рту.

— Погоди.

— Че-то случилось? — кивнул я ему.

Волков приблизился. Стряхнул с кителя сухую пыль, что почти постоянно держалась в воздухе вокруг. Он даже не заметил, как она снова осела на выцветший китель.

— Отойдем, — не спросил, а констатировал он. Причем тон замкомвзвода был надменным и неприятным.

— Зачем? У тебя ко мне какие-то вопросы?

Волков нахмурился. Поджал пухловатые губы.

— Отойдем, — повторил он строго. — Мне тебя надо на два слова.

Глава 19

— Если вопрос служебный, — ответил я, пожав плечами, — то говори здесь. Я слушаю.

Физиономия Волкова стала еще кислее. Он поправил панаму. А потом зыркнул к дальней стене крепости, где солдаты под руководством сержантов и какого-то незнакомого мне лейтенанта занимались чисткой оружия.

На этом Волков не остановился. Так же медленно посмотрел он и к ближней стене, под пузатую башню штаба. Даже поймал на себе взгляд худого как щепка прапорщика, под чьей командой солдаты таскали на склад боеприпасы.

Очень уж не хотелось замкомвзвода вести какие-то разговоры здесь, в этом людном месте. Даже если эти разговоры, в чем я лично сомневался, касались службы.

— Нет. Отойдем.

Мне очень хотелось ухмыльнуться, но я сдержался. Вместо этого сделал очень серьезное и предельно «служебное» лицо, а потом громко, так, чтобы все слышали, сказал:

— Скажите, ваша просьба отойти, чтобы поговорить без посторонних, это приказ?

Волкова мой излишне громкий голос и формальный тон будто бы по голове ударили. Он даже на миг скривился и втянул голову в плечи. Снова заозирался, наблюдая, как лейтенант с сержантами обернулись, чтобы посмотреть, что же происходит. Обернулся и прапорщик.

Замкомвзвода понимал, что если он все же настоит, то для окружающих это будет выглядеть несколько странно. А еще может выставить старшего сержанта в очень невыгодном свете. Вдруг другие офицеры и солдаты решат, что Волков какой-нибудь интриган?

— Пожалуй, можно и здесь, — протянул он сквозь зубы.

— Хорошо. Надеюсь, наш разговор не затянется, товарищ старший сержант. Я следую по служебным делам.

И снова реакция такая, будто бы Волкова стукнули молотком по макушке.

— Нет. Ну, конечно же нет, — вымученно улыбнулся он. — Но это не значит, что дело не серьезное.

Не ответив, я только кивнул.

— Утренние занятия уже закончились, а документация по ним еще не заполнена. Это, Саша, непорядок, — он ухмыльнулся. — Определенное нарушение дисциплины. Возможно, у себя на заставе ты мог себе такое позволить, но здесь — дело другое.

— Занятия официально закончились меньше сорока минут назад, — пожал я плечами. — Личный состав обедает. Можешь не переживать, Дима. После обеда я все заполню и принесу тебе под роспись.

Волков нахмурился.

— Похоже, ты более расторопен в том, чтобы провоцировать бойцов нарушать дисциплину, — понизил голос Волков, — чем в исполнении своих служебных обязанностей.

А потом он подался ближе ко мне. Начал еще тише:

— Ведь поднимать мятежи против офицеров, что тебе не по душе, веселей, чем заполнять бумажки, не так ли?

Я хмыкнул, ничего не ответив ему сразу.

Я уже давно понял, что документы — лишь предлог к тому, чтобы вызвать меня на конфликт. Волков хотел продемонстрировать свой авторитет, а мне — указать место. Причем сделать это он планировал в своей мерзковатой, змеиной манере.

Да только по его правилам я играть не собирался. И более того — как и планировал, вывел замкомвзвода из себя, чтобы вытянуть из него истинные намерения. О которых, к слову, и так догадывался.

— Но тут тебе не Шамабад, Селихов, — продолжил Волков в полголоса. — Тут Хазар-Кала! Тут Афган. А ты — на карандаше у товарища старшего лейтенанта. И хоть одно нарушение дисциплины — и тебя переведут в…

— А ты? — спросил я.

Волков осекся. Вопросительно приподнял бровь.

— А что я?

— А ты на карандаше?

— В каком смысле?

— А надо бы Мухе озаботиться.

Волков опять скривился, но так, будто ему завоняло.

— О чем это ты? Не пойму.

— Разреши поинтересоваться, а где ты был после стрельб, когда твое отделение проводило тактическую подготовку?

На лице Волкова тотчас же потухли все эмоции, но в следующую секунду оно вытянулось вслед за приподнявшимися от удивления бровями.

— Бойцы видели, как ты скинул руководство на сержанта, а сам удалился не пойми куда, — ухмылка моя стала настолько мерзкой, что Волков сглотнул, — у меня даже на миг возникло ощущение, что командир им и не нужен. Сами прекрасно справляются. Так, может, и замкомвзвода у нас в подразделении — лишняя должность, а?

Волков вдруг заозирался. В глазах его заблестел страх, когда он увидел, как солдаты и офицеры внимательно следят за нашим разговором.

Когда он снова глянул на меня, к этому страху подмешался огонь настоящей ненависти. Мне даже показалось, что у Волкова дрогнуло веко.

— Не учи меня, как выполнять свои обязанности… Селихов… — прошипел тот сквозь зубы. — Лучше следи за своими… Бумажками…

А потом, не прощаясь, обернулся и энергично пошел прочь.

— Так точно, товарищ старший сержант! — закричал я ему вслед громко, — и позвольте напомнить: боевая задача через день! Личному составу весьма полезна была бы дополнительная отработка взаимодействия под руководством замкомвзвода! Надеюсь, вы найдете время сегодня вечером!

Волков замедлил шаг и снова на одно-единственное мгновение втянул голову в плечи. Я даже стал думать, что это у него какой-то странный нервный тик. Прям как у страуса из детских мультфильмов.

Волков мне ничего так и не ответил. Вместо этого он энергичнее зашагал прочь, к землянке своего отделения.

Я осмотрелся. Офицеры и бойцы уже занимались своими делами. Казалось, сейчас, перед пузатой башней ничего и не происходило.

Пожав самому себе плечами, я обернулся и пошел к Омарову. Будут мне сегодня учебные гранаты или нет, в конце концов?

* * *

В командном пункте разведвзвода царил полумрак.

Единственная работающая лампочка освещала рабочее место Мухи. Старлей внимательно изучал карту кишлака Айвадж. Особенно его интересовал рельеф местности вокруг кишлака. Борису нужно было определить наиболее подходящие для наблюдательных постов позиции.

Когда наружная дверь со скрипом открылась, а потом грохнула, Муха лениво посмотрел на часы. Потом уставился на темный зев пустого дверного проема, которым оканчивалась лестница. А на ступенях, между тем, уже гулко звучали энергичные шаги.

В КП вошел Волков.

Муха заметил, что он нес под мышкой журналы учета по утренним стрельбам. А еще был каким-то нервным: быстро снял панаму, скомкал ее в руке, чего обычно никогда не делал.

Муха знал, в чем причина этой нервозности. Слухи по Хазар-Кале разносятся быстро.

— Журналы, товарищ старший лейтенант, — подошел Волков к столу Мухи.

— Хорошо. Положи сюда.

Волков положил. Потом быстро прошагал за свое рабочее место. Включил свет. Сел.

Краем глаза Муха видел, что замкомвзвода мнется в какой-то нерешительности. Он вел себя ровно так же каждый раз, когда хотел завести неудобный ему разговор.

В общем и целом поведение Волкова Муха уже давно и хорошо изучил. Оно казалось старшему лейтенанту довольно шаблонным: одни и те же реакции на схожие раздражители. Как у одноклеточного.

Например, когда Волков лгал или собирался солгать, то почти всегда чесал шею. Когда за ним появлялся какой-то залет — всячески избегал прямого взгляда почти на всех, особенно на Муху. А когда ему приходилось чему-то радоваться, то Волков лыбился во все тридцать два, хлопал себя по бедрам, а потом в ладоши и нередко приговаривал: «Вот и ладушки! Вот и хорошо!».

Муха не изучал все эти особенности своего зама специально. Они просто очень бросались наблюдательному разведчику в глаза.

И как уже было сказано, сейчас Волков мялся. А это значило, что Муху ждет разговор, который обязательно покажется старлею незначительным. Что будет он касаться какой-то преувеличенной старшим сержантом проблемы. А может быть и вовсе раздутой из ничего.

Муха привык к подобному. А еще — он был к этому терпим.

При всех минусах характера Волкова, ему нельзя было отказать и в плюсах. Дмитрий Волков был отличным солдатом. И проявлял столько же рвения в бою, сколько подобострастия и лизоблюдства в обычной жизни. Все же выучка у этого человека была отличной, даже при том обстоятельстве, что у него имелись определенные пробелы в умении командовать людьми.

Собственно говоря, за его боевые качества и бесконечную преданность начальству (которая несомненно была обусловлена карьеризмом старшего сержанта), Муха и взял его на должность замкомвзвода. На тот момент лучшей кандидатуры не было.

Командир разведвзвода прекрасно понимал все достоинства и недостатки Волкова. И даже считал его определенной проблемой своего подразделения. Но проблемой, все же, второстепенной. Такой, которая может подождать. Пока не найдется более подходящий человек.

Знал Муха, так же, и о том, что и сам Волков прекрасно догадывался, как командир взвода относится к нему самому. И очень из-за этого переживал.

И что-то подсказывало Борису, что разговор, который Волков все никак не решался завести, касался именно вот таких замовских переживаний.

— Товарищ старший лейтенант, — наконец решился Волков. — Разрешите обратиться.

Ах да. Стоило упомянуть еще и о том, что с начальством Волков всегда, в любой обстановке был предельно формален. И не важно было — дело происходит на плацу или же в укромном кабинете при личном разговоре.

Эта особенность зама хоть и раздражала Муху поначалу, но потом он все же привык.

— Обращайся, — буркнул Муха.

Волков суетливо встал. Оправил китель. Но потом снова сел. Прочистил горло.

— Я бы хотел поговорить с вами о Селихове.

Муха украдкой вздохнул.

— Да? И о чем же конкретно?

— О его неуставных занятиях с личным составом. Что вы о них думаете? — выпалил Волков так, словно эти слова свербели у него на душе.

Муха оторвался от карты кишлака. Обернулся к Волкову. Тот уставился на командира взглядом преданного щенка.

— Подготовка спецназа или ВДВ, — сказал Муха. — Углубленная тактика. Ни мотострелков, ни пограничников такому не учат.

— И откуда, по-вашему, он знает такие приемы?

Муха даже не задумался.

— Селихов работал с Каскадом. Мог понабраться.

Волков сжал губы. Кажется, он снова не решался продолжить разговор. Впрочем, Муха и не стал его ждать. Когда старлей решил уже вернуться к карте, Волков внезапно снова его отвлек:

— И как вы относитесь к подобной практике?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… Не кажется ли она вам избыточной в наших условиях? Не кажется ли вам, что личному составу стоит сделать акцент на… в большей степени на огневой подготовке?

Волков быстро стал перебирать какие-то бумажки. Торопливо заговорил:

— Я тут поднабросал кое-какие планы относительно будущих занятий. Не хотите ли взглянуть и…

— Дима… — вздохнул Муха. — Подобная углубленная тактическая подготовка — это азы работы в малых группах. Предварительная подготовка подразделения к началу занятий, предполагающих боевое слаживание. Как учить бойцов слаживанию, если они даже с собственным телом совладать не могут?

Волков не ответил. Только мелко отрицательно покачал головой — не знаю, мол.

— Мы привыкли, что боевое слаживание и навыки работы в таких группах вырабатываются у бойцов сами собой, со временем. Мотострелкам этого вполне хватает. А Селихов, по всей видимости, решил ускорить этот процесс. Я нахожу его действия обоснованными. За два дня слаживания не добиться. Он и сам это знает. Но вот друг к другу бойцы привыкнуть успеют. Мне пока что этого достаточно. А там глянем.

Волков замер в некотором замешательстве. Когда Муха отвернулся, зам снова принялся шуршать бумажками.

— И все же мои идеи по огневой подготовке могут показаться вам интересными. Может, взгляните?..

— Дима… — уже несколько раздраженно, и не отрываясь от карты, бросил ему Муха. — Как ты оцениваешь результаты боевой подготовки взвода в целом?

Волков задумался.

— Ну… Удовлетворительными?

— Это вопрос?

— Удовлетворительными.

— А я оцениваю на уровне выше среднего. А вот отделение Селихова нуждается в определенной адаптации. Он как раз этим и занят. Еще вопросы есть?

Волков сглотнул.

— Нет, товарищ старший лейтенант. Больше вопросов не имею.

— Ну и хорошо. Не забивай себе голову, Дима. Ты по-прежнему мой зам. Вот и занимайся своими прямыми обязанностями. А Селихову оставь его обязанности.

— Есть оставить Селихову его обязанности, — несколько понуро бросил Волков, немного погодя.

— Вот и хорошо, — Муха поставил на карте пару отметок карандашом. Потом замер. Обернулся.

Волков, тем временем, уныло собирал свои бумажки.

— Дима.

— Я, товарищ старший лейтенант? — поднял он на Муху взгляд.

— Я слыхал о том, что сегодня днем случилось у вас с Селиховым, — взгляд Мухи стал строже. — Ты это дело кончай. Нечего сор из избы выносить на глазах всей крепости. Ясно?

Волков сконфузился.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Ну и хорошо. Лучше готовься к завтрашним политзанятиям. Нам нужно посвятить взвод в курс предстоящего дела.

* * *

— Мы не знаем об этом человеке ничего, — сказал Муха, заложив руки за спину. — Вернее, ничего, кроме прозвища. Он ведет проповеди под именем Муаллим-и-Дин. Это значит — Учитель Веры.

Вечером следующего дня, насыщенного занятиями по огневой и тактической подготовке, нас ждала очередная политподготовка.

На этот раз она представляла из себя не что иное, как инструктаж относительно выполнения поставленной перед нами боевой задачи.

Инструктаж проводился на улице, под одной из разрушенных башен малой стены Хазар-Калы.

Мы проводили его под тенью пустых от бронетехники навесов, пристроенных к стене. Бойцы взвода расселись кто-где: кто-то прямо на земле, другие на ящиках, пеньках и даже табуретах.

Муха с Волковым стояли у стены, на которую командир взвода, словно картину, повесил на гвоздик свою карту зоны ответственности ММГ-4. Словно строгий учитель, Муха держал в руках обломок деревянной рейки, которым время от времени тыкал в карту, обозначая нам маршруты и точки.

— Этот Муаллим-и-Дин, — продолжил он, — в последние несколько недель появляется в кишлаке Айвадж и ведет там свои проповеди. Сначала проповеди несли в себе чисто религиозный смысл и казались совершенной обыденностью. Но затем начались странности.

Муха замолчал. Нахмурился и поджал тонковатые губы. А потом закончил:

— А теперь и вовсе они перетекли в серьезные проблемы. Причем в проблемы очень… щепетильного с точки зрения политики вопроса…

— Саша… — шепотом позвал меня Серый Матовой, сидевший рядом на куске сухого бревна.

Я глянул на Сергея.

— А неплохо ты вчера этого… — продолжил он полушепотом, — Волка уделал. Я видал, когда за сахаром ходил. Видал, как вы у башни сцепились… Как он до тебя докапывался…

— Тихо, — бросил я строго. — Слушай.

— Этот Волков мне сразу не понравился. Петух какой-то гамбургский. И…

— Разговорчики! — крикнул вдруг Муха.

Матовой тут же затих. Как виноватый школьник уставился на Муху.

— Рядовой Матовой.

— Я!

— Встать.

Сергей тут же торопливо поднялся.

— Тебе есть что нам рассказать, раз ты там болтологию разводишь? — строго спросил его Муха.

— Н-никак нет. Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Сиди, помалкивай и слушай. Вопросы?

— Нет вопросов, товарищ старший лейтенант.

— Сесть.

Сережа сел. Виновато уставился на меня. Потом на Муху.

— Так вот, — продолжал Муха. — Муаллим-и-Дин остался бы для нас загадкой, если бы не информаторы, действующие в кишлаке. Они сообщили весьма интересные подробности о его «проповедях». А именно, что они несут явный антисоветский характер. А позже и вовсе в них появились призывы к борьбе. Причем эти призывы открыто поддерживаются местным населением. Но и это еще не самое главное. Главное — мы не знаем ни личности этого человека, ни того, каким маршрутом он прибывает в Айвадж. А так же каким образом он покидает его незамеченным. Подходы к кишлаку контролирует первая ПГ. И никто ни разу не заметил этого человека на дороге к кишлаку.

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться! — поднял руку сержант Геворкадзе из первого отделения.

— Да. Чего такое, Андро.

— Разрешите спросить. Так может, этот Муаллим-и-черт его знает как, постоянно находится в кишлаке?

— Если б было так, Андро, — кивнул Муха, — информаторы бы его давно вычислили. Нет, он прибывает и отходит по мере надобности. Еще вопросы?

— Никак нет!

— Хорошо. Так вот. Но в последние две проповеди и вовсе закончились тем, что Муаллим-и-Дин принялся раздавать оружие местным. Причем неизвестно, откуда все это добро у него взялось. По политическим причинам мы не можем перевернуть весь кишлак вверх дном и найти схроны. Пути поставок тоже остаются для нас загадкой, так как все караваны контролирует застава. Как этот хитрый черт протаскивает оружие в кишлак — загадка. Причем загадка сложная. И именно ее мы и должны разгадать. Вернее, не только ее. Первоочередная задача — идентифицировать этого Муаллим-и-Дина. Попытаться понять, как он попадает в кишлак и как уходит. Ну и конечно — где течет ручеек поставки.

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант, — поднял я руку.

Муха уставился на меня. Потом переглянулся с Волковым. Лицо последнего снова стало предельно кислым, когда я подал голос.

— Разрешаю. Что такое, Селихов?

— Что вы имели в виду, говоря о щепетильных проблемах политического характера? В чем их особая «щепетильность»?

Муха нахмурился. Едва заметно вздохнул.

— Муаллим-и-Дин однозначно занимается вербовкой новых боевиков. И особое его внимание направлено на детей. Он активно раздает оружие малолетним от десяти до двенадцати-четырнадцати лет, — Муха заглянул мне в глаза. — И хотя я надеюсь, что такого не произойдет, но вполне возможно, что во время выполнения боевой задачи, нам придется столкнуться с этими детьми в бою.

Глава 20

БТР-70 медленно ползли по белой, выжженной дороге, что протянулась по степной равнине. Они, словно огромные бронированные жуки, неумолимо двигались вперед, вяло вращая своими большими колесами.

У нас за спиной развернулись огромные холмы. По правую руку протянулась горная цепь. Она походила на уродливые красные собачьи зубы, пляшущие в разогретом афганском воздухе. С левой стороны тоже высились какие-то горы. Ну а всюду вокруг — равнина. Только редкий суховатый кустик, валун или верблюжья колючка попадался на сухой, устланной кое-где коричневой травой земле.

Почти все мы ехали на броне. Внутри моей машины остались только механик-водитель Махоркин да наводчик-оператор Глебов, сидевший в башенке.

Бойцы остальных машин тоже сидели на броне. Кто-то внимательно наблюдал за окрестностями. Кто-то оставался в полудреме, отдыхая, пока была возможность. Конечно, отдыхом это не назвать — солнце палило нещадно. Да и сохранять бдительность было необходимо.

Да, на броне мы были неплохой мишенью для засады душманов, но лучше уж вступить в стрелковый бой, сидя на корпусе бронемашины, чем подорваться на противотанковой мине, оставаясь внутри десантного отделения. Да и духота внутри царила нещадная. Бойцы, кто послабее, запросто могли перегреться в таких условиях. А это никому не надо.

Сейчас нашей основной задачей было добраться до точки под условным названием «Ландыш-1». Это был небольшой укрепленный пункт, представлявший из себя пару землянок, капониры для бронетехники и несколько окопов. Там надлежало оставить бронемашины и ограниченное охранение. А затем в пешем порядке выдвинуться к кишлаку, чтобы оборудовать наблюдательные точки в близлежащих скалах.

Колонна шла медленно. Волков на своем БТР полз первым в составе головного дозора. Командирская машина Мухи ехала в середине. Мы — замыкающими.

— Задолбала эта тушенка, — немного гундосо сказал Бычка, стараясь с голодухи открыть банку консервов ножом разведчика. — Постоянно тушенка-тушенка. Сил моих больше нету. Вот вчера гороховый концентрат давали. Вот-то царь-паек! Вроде и немного, а я нажрался так, что охалось. И вкусно же.

— А я все думаю, — ответил ему Звягинцев, с хрустом почесывая синюю от щетины щеку, — кто пердит всю ночь, а? Фан в холупе нашей стоял такой, что не продохнуть.

— Ну да. Было дело… — Кисловато заметил Пчеловеев. — Я среди ночи даже пару раз просыпался. От чьего-то громкого… Кхм… Сигнала…

С этими словами он, сидевший, прислонившись к башенке бронемашины, покосился на Бычку.

— А че ты на меня смотришь? — Обиделся Бычка, расковыряв, наконец, тушенку. — Я что ли один вчера горох жрал? А сам-то?

— Я не ел, — пожал плечами Пчеловеев.

— Я тоже, — поддержал его Звягинцев.

— У-у-г-у. То-то вы сегодня такие вялые. А я бодр и полон сил, — усмехнулся Бычка.

— Ага. У самого-то вон какие круги под глазами. Почти как эта… Как ее… Куала! Во!

— Панда… — поправил Звягинцева Пчеловеев.

— Сам ты куала… — буркнул Бычка. — Я…

Договорить он не успел, потому что машину тряхнуло. Это Махоркин заехал на кочку. Бычка дернулся, стараясь усидеть на броне, и случайно столкнул свою же банку тушенки. Мы все наблюдали, как паек бухнулся в дорожную пыль. Бычка выматерился. Потом принялся с досады облизывать жир с ножа.

— Ну ее в баню эту тушенку. Давали б че поразнообразнее, — начал он, — может быть и жилось получше.

— Да че ты ноешь, Бычка? — выдохнул Звягинцев.

— Не ною я. Как есть говорю.

— Рот открываешь? Открываешь. Жалуешься? Жалуешься. Значит ноешь!

— Вот это ты ныть будешь, когда у тебя от тушенки печень станет жирная! — Обиженно фыркнул ему Бычка.

— Гороховый концентрат, — заумничал Пчеловеев, — имеет сомнительную питательную ценность и вызывает метеоризмы. А также другие проблемы с пищеварением. А тушенка — это классика. Чистый белок и жир. То что надо при высоких физических нагрузках.

— Да замолчи ты… — снова пробурчал Бычка. — И у тебя печень жирная станет! Вот увидишь!

— При такой активности, как у нас, — не станет, — в тоне Пчеловеева появились менторские нотки.

— Станет станет.

— А мне макароны по-флотски нравятся, — вклинился вдруг мечтательный Сережа Матавой. — Как нам в учебке давали. С дому приехал, думал — ну что за дрянь? А сейчас бы я такого добра целый тазик слопал!

— Мечтай, зеленый, — рассмеялся ему Бычка.

— М-да… — Пчеловеев вздохнул. — Сейчас перед тобой, паря, стоит дилемма — метеоризмы или жирная печень. Вот ты что выберишь? А? Матавой?

Несмотря на то что в тоне и вопросе Пчеловеева чувствовалась явная издевка, благоразумный Сергей пропустил ее мимо ушей.

— Я бы сгущенки навернул.

Старики грянули дружным «О-о-о-о».

— Ну эт ты, паря, погорячился! — Рассмеялся Бычка. — Сгущенки ему подавай!

— Не по чину тебе щас такое. Ой не по чину, — ехидно улыбнулся Матавому Звягинцев.

Спор развивался стремительно и имел хоть и грубоватый тон, но почти что академический характер. Во всяком случае, велся с достойным академиков рвением. Очень быстро выделилась фракция «гороховиков» — это Матавой, поколебавшись немного, примкнул к Бычке. А потом образовалась оппозиция в виде «тушеночников», причем самым главным аргументом состоявших в ней Звягинцева и Пчеловеева стала бесконечная апелляция к метеоризму, который, де, так хорошо всем продемонстрировал Бычка нынче ночью.

В конце концов дискуссия мне надоела, и я пресек ее на корню, посоветовав всем нажраться пыли:

— Она низкокалорийная, — обернулся я к бойцам. — С ней вам ни метеоризм, ни жирная печень не грозят.

Некоторое время мы ехали спокойно. Внимательно наблюдали за тылом и флангами. Я, примостившись возле башенки, поглядывал в бинокль. Осматривал переднюю полусферу.

Внезапно впереди, примерно в полукилометре от нашей текущей позиции, я рассмотрел одинокого ишака, гулявшего бесхозным. Несмотря на это, он, тем не менее, нес на себе какую-то поклажу. И ее с такого расстояния рассмотреть было решительно невозможно.

— Ветер первый, как слышно? — вышел я на связь с командирской машиной. — Вижу ишака впереди. Справа от дороги, метров четыреста, как слышно, прием.

В гарнитуре радиостанции несколько мгновений шумела статика. Потом раздался голос Мухи:

— Ветер три, вижу его. Всем отделениям замедлить ход. Возможно мины впереди. Повторяю: возможно мины впереди. Как поняли?

— Ветер три, — отозвался я, — понял.

— Ветер два, — в радиоэфире появился голос Волкова. — Вас понял, Ветер один. Идем тише.

Я перелез через башенку к люку мехвода. К этому времени первая и вторая машина уже поехали тише. Я постучал по броне. Заглянул в люк. Оттуда на меня посмотрела чумазая и страшно потная физиономия Махоркина в шлемофоне.

— Тише езжай! Впереди могут быть мины!

— Понял!

— Противник справа! — Раздался вдруг оглушительный крик Сережи Матавого.

Я тут же оглянулся. Все бойцы вспохватились. Вскинули автоматы, стараясь высмотреть неожиданного противника. Я полез к ним.

— Там в кустах! — крикнул снова Серый.

— Где⁈ — отозвался Бычка. — Не вижу!

Матавой вдруг вздрогнул, и я понял — сейчас он будет стрелять. Я тут же положил руку ему на ствольную коробку автомата.

— Тихо, Сережа, — Потом обратился к остальным: — слушай мою команду: всем спешиться!

Машина ехала медленно, и бойцы прямо на ходу стали прыгать на землю, залегать по обе стороны бронетранспортера. Я уже был у лючка мехвода.

— Стоп! Останавливай!

Глаза Махоркина яркими пятнами мелькнули на чумазом лице, когда он посмотрел на меня, а потом БТР остановился.

Я спрыгнул с брони и тут же залег рядом с Васей.

— Что ты видел⁈

— Там, метров сто пятьдесят от нас! Видишь кусты? — проговорил он, напряженно стискивая пистолетную рукоять автомата. — Там кто-то есть! Кто-то двигается!

— Ветер три! — в гарнитуре захрипел голос Мухи после того, как остальные бронемашины остановились, а бойцы тоже поспешились на землю. — Что у вас за возня? Что произошло?

— Кто-то шарится в кустах. Справа от дороги, метров сто пятьдесят, прием, — доложил я.

Некоторое время в эфире было тихо. Потом снова заговорил Муха:

— Вижу движение. Возможно минер. Помнишь ишака, Селихов? Может быть, это его. Душманы платят местным, чтоб те мины по дорогам раскидывали. Надо проверить. Прием.

— Вас понял, товарищ старший лейтенант, — ответил я. — Сейчас проверим. Конец связи.

Я достал бинокль. Уставился на кусты. Это были плотные можжевеловые заросли, росшие посреди степи. И действительно, один из кустарников в середине странно подрагивал. Так, будто внутри или за ним кто-то прятался.

Я сориентировался быстро:

— Звягинцев, со мной пойдешь. Бычка, у тебя пулемет. Будешь прикрывать.

— Есть!

— Есть!

— Если тот, кто там сидит, попытается сбежать — открыть огонь. Все, пошли.

Мы со Звягинцевым почти синхронно подскочили. Сгорбленные, короткими перебежками стали подбираться к кустам. Когда подошли метров на десять, кусты затихли. Тот, кто был внутри, притаился.

— Ты заходишь слева, — приказал я стоящему за мной на колене Звягинцеву, — я справа. Пошли.

Так мы и сделали. Я приблизился к кустам и аккуратно, держа автомат наготове, принялся их обходить. Звягинцев делал точно то же самое с другой стороны.

Когда я оказался позади естественной преграды, то увидел… что там никого нет. А в следующее мгновение услышал злобное хрюканье, а за ним — не менее злобный мат. Спустя секунду в кустах дико зашуршало, и из них выскочил… дикобраз.

Зверюшка, гордо растопырив иглы, посеменила прочь, при этом изредка останавливаясь и как бы оглядываясь.

— Ветер первый, — вышел я на связь. — Отбой. Это был дикобраз. Повторяю: мы нашли дикобраза. Как слышно?

— Вас понял, Ветер три, — немного погодя ответил Муха. — Возвращайтесь к машине. Все равно пойдем медленнее. От греха подальше.

В следующую секунду кусты страшно затрещали. Из них, словно медведь из чащи, выбрался Звягинцев.

— Сука… Падла тупорылая… — выругался он и добавил матом.

Я подошел к нему. Звягинцев прихрамывал и осматривал свою ногу. В ней, пониже колена, торчали три иглы.

— Ты на кой черт поперся напрямик? — спросил я строго. — Я сказал — обходить.

— Да я думал… — Звягинцев ощупал ногу. Критически осмотрел иголки. — Думал, спугну того, кто там есть. Сам не заметил, как эта еж откормленный у меня под ногами оказался!

Я выдохнул. Потом схватил Звягинцева за ворот и притянул к себе. Да так, что рядовой потерял панаму. В его взгляде на миг мелькнул страх, но потом он зло нахмурился.

— Раз у самого ума нету, — сказал я, — делай что сказано. Понял?

Звягинцев отвел глаза, отвернул лицо.

— Понял? — повторил я с нажимом.

— Понял…

— По форме.

— Так точно. Понял.

— Ну и хорошо, — я отпустил его, легонько оттолкнув. Указал ему на ноги: — иголки извлечь. Раны продезинфицировать. Дикобразы колючки свои собственным дерьмом мажут. Будет заражение — тебе ногу оттяпают.

Звягинцев побледнел. Сглотнул.

— Все, пойдем. За мной.

Мы добрались до БТРа. Все получили от Мухи приказ двигаться дальше. Взгромоздившись на броню, мы тронулись.

— Сука мля… — ругался Звягинцев и с трудом, шипя и кривясь, вытягивая заостренные колючки из ноги. — Падла тупорылая… Надо было его пристрелить…

— Да ты ему, видать, понравился! — смеялся над Звягинцевым Бычка. — Мож, это он тебя приметил! Подумал — самка! Только очень крупная и страшная!

— Иди к чертовой бабушке… — зло зашипел на него Звягинцев, когда извлек первую колючку. — Но вот!

Он бросил ею в Бычку.

— На тебе дерьма дикобразьего!

— Чего⁉ — отмахнулся тот.

Колючка отскочила от рукава Бычки и упала за борт, на дорогу.

— Того… Дикобразы свои колючки дерьмом мажут…

Бычка скривился от отвращения. Отряхнул предплечье.

— С-сука… — проговорил Звягинцев, когда закончил с колючками и полез в свою аптечку. — Антисептик где мой? Зараза… Потерялся, видать, когда у нас остановка была… Падла…

Я вздохнул.

— Щас, погодь.

Звягинцев уставился на меня. Взгляд его был несколько удивленным. Многие бы подумали — «да ладно, дикобраз. Еж-переросток и все тут!». А нет. Угроза заражения была реальной. А мне совсем не прельщало, чтоб к вечеру у одного из моих бойцов началась лихорадка. Тогда сразу пол-отделения небоеспособные станут. Придется Звягинцева быстро к первой заставе транспортировать. К фельдшеру.

Я поправил ремень своей аптечки. Переложил ее на колени и открыл. Достал флакончик с антисептиком. Кинул Звягинцеву.

— На вот. Обработай тщательно.

Тот, бурча себе что-то под нос, стал разворачивать и разрезать бинты из своей аптечки.

— Вернешь потом, — суховато добавил я.

Когда я уже хотел закрыть клапан шамабадской аптечки, что подарили мне парни, когда я уезжал с заставы, то замер. Замер, потому что среди туго скрученных бинтов, ИПП и пластинок с таблетками увидел… какой-то конверт.

Тут же на ум пришли слова Васи Уткина про какой-то секрет, что оставили мне парни. Кажется, это он и был…

Я медленно и аккуратно, чтобы не нарушить идеальной укладки медикаментов, потянулся за конвертом. Достал его. Конверт оказался совсем обычный, почтовый. Однако на нем не оказалось ни надписей, ни марок. Был он даже не запечатан, просто прикрыт.

— О… — вдруг сказал Серега, заинтересовавшись конвертом.

Я поднял на него взгляд.

— А это у тебя что? — разулыбался он, сдвигая панаму на затылок. Сережа поправил автомат, подлез ближе и уселся рядом. Глаза его горели живым, почти детским интересом. — А это у тебя что? От девчонки? — спросил он с улыбкой.

Я ему не ответил. По крайней мере сразу. Ответом моим стала легкая, едва различимая улыбка.

— Нет. Не от девчонки. Но не менее ценное.

— И что же?

— Сейчас посмотрим, — сказал я и принялся разворачивать конверт.

Глава 21

Я всмотрелся в черно-белую фотографию, что оказалась в конверте.

Это было групповое фото шамабадцев на фоне заставы. Сделал его Синицын накануне отбытия наших дембелей домой.

С него на меня смотрели молодые, веселые лица друзей. Некоторые из них, например Уткин или Канджиев, все еще несли свою службу. Но большинство ее окончили.

Были там и Сагдиев, и Мартынов, причем первый скромно притаился где-то сбоку кадра, а старший сержант гордо, выпятив грудь, торчал в середине. Он гордо лыбился, глядя в объектив. Рядом с ним стоял Малюга. На его улыбчивом, деревенском лице читались смущение и некая робость перед камерой. Вася Уткин оказался немного позади. Он сгреб Малюгу и Мартынова своими толстыми, могучими руками за плечи. Его улыбка была хоть и едва заметной, но доброй. Столь же доброй, как и небольшие глаза.

Алим Канджиев стоял ближе к левому краю. Скромное его лицо казалось немного угрюмым, но глаза оставались внимательными и словно бы наблюдали за мной прямо с фотографии.

Шамабадцы стояли у ступеней заставы. А на сходнях, над ними, я видел Тарана, старшину Черепанова и замполита Пуганькова.

Лицо Тарана по-прежнему казалось уставшим, но улыбка оставалась искренней. Черепанов на фотографии получился удивительно простым, каким-то естественным. Никогда не скажешь, что человек, чье любимое выражение это «морда кирпичом», может получиться таким душевным.

Пуганьков улыбался. Он казался веселым и жизнерадостным. Будто бы служба на Шамабаде и не оставила на его плечах той тяжести, к которой они, эти плечи, совершенно не привыкли.

— Заезжай! Давай, давай, дорогой! Смелей! — крикнул Андро Геворкадзе, который был командиром второго отделения и боевой машины. — Смелей давай! Не перекинешься!

БТР-70 дал газу. Медленно, но с ощутимой мощью завертелись его огромные колеса. Машина принялась медленно сползать в подготовленный для нее окоп.

На «Ландыш-1» мы прибыли к вечеру.

Это был замаскированный военно-тактический лагерь, служивший в первую очередь для маскировки бронетанковой техники. Пограничники с первой ПЗ нередко использовали его в своих вылазках и операциях вокруг кишлака. Но к нашему прибытию он уже был пуст.

Располагался «Ландыш» на равнинной местности. Справа от него на многие километры простиралась пустынная равнина. Только у горизонта упиралась она в неровную цепь скал. Слева — был путь на кишлак. Айвадж располагался недалеко от дороги «Кундуз-Таликан», что держала под охраной первая ПЗ. С севера его ограждали невысокие скалистые хребты, а под ними пролегло русло вади — сезонной реки, наполнявшейся водами только весной, когда в горах сходили снега.

Отвекшись от криков Андро, я вернулся к фотографии. Перевернул ее обратной стороной. Почти вся она была исписана мелким почерком тех парней, что все еще остались на заставе. Это были разного рода пожелания здоровья и хорошей службы. Сожаления о моем переводе.

Разные почерки, разного размера буквы — все это сливалось в одну неповторимую мозаику. И только надпись, несомненно сделанная Васей Уткиным, выделялась на общем фоне.

«Хорошей службы, Саня! Не забывай нас. Мы тебя — никогда. Вася У.»

Вася оставил свое пожелание первым. Остальные надписи подстраивались к его большим, полупечатным и корявеньким буквам.

Я вздохнул. Сунул фотографию в конверт, а потом обратно в аптечку, чтоб не потерялась.

— Скрытно подбираемся, наблюдаем, отходим — все.

В необжитой землянке, где Муха устроил свой временный КНП, было темно и душно.

Старший лейтенант разложил карту кишлака на импровизированном столе из ящиков и досок. Запалил коптилку, которая осветила земляную «нору» своим несмелым светом.

Размытые, нечеткие тени командиров отделений немедленно заплясали на стенах. Упали на короб радиостанции, стоящий тут же на столе.

Волков уселся рядом на каком-то пеньке. Он смотрел на карту с преувеличенной внимательностью, а лицо у него было такое, будто замку срочно требовалось в туалет.

Муха объяснял, а вернее повторял задачу спокойно. Хрипловатый его голос был вкрадчивым и несколько монотонным.

Мы с Андро уселись на ящики над картой. Смотрели, куда указывал нам Муха грязноватым пальцем.

— Пойдем в трех группах, — говорил он. — Я с младшим сержантом Смыкало и ефрейтором Пчеловодовым займу наблюдательную позицию на скалах. Буду следить непосредственно за тем, что происходит в кишлаке.

— Отличный выбор позиции, — с притворным знанием дела проговорил Волков, покивав Мухе, — кишлак ориентирован к вади. Со скалы должен открыться отличный вид на местную мечеть.

Мы с Андро переглянулись. Муха посмотрел на Волкова.

— Да, Дима. Вид будет отличным. Дальше. Вы двое поведете разведчиков вниз, в вади. Русло расположено в тени. Там влажно. Сейчас оно почти полностью заросло тамариском. Это отличная наблюдательная позиция. Главная задача ваших отделений — следить за западным и восточным входами в кишлак. Докладывать о любых активностях, что будут на дороге. Ясно?

— Так точно.

— Так точно.

— Отлично. Первое отделение во главе со старшим сержантом Волковым останется на точке «Ландыш-1», — продолжал Муха. — Обеспечит связь и прикрытие. Всем все ясно? Вопросы?

— Разрешите, товарищ старший лейтенант, — начал Волков немного несмело.

Муха обернулся к нему.

— Слушаю. Чего?

— Товарищ старший лейтенант, разрешите уточнить для слаженности, — продолжил Волков, прочистив горло. — Учитывая, что группы сержанта Геворкадзе и старшего сержанта Селихова будут действовать в одном секторе, стоит четко разграничить зоны ответственности и… э-э… порядок взаимодействия. Чтобы исключить дублирование или… недопонимание на месте.

Муха задумался. Андро казался совершенно безразличным к словам Волкова. Он просто уставился на размышлявшего старшего лейтенанта.

Я же стал ожидать какой-то подвох от замкомвзвода. Волков был на удивление упорный и деятельный человек. А еще он настолько переживал за свое положение, что без конца пытался меня, прямо-таки, атаковать.

Будто бы я сплю и вижу, как подсидеть Волкова на его месте. А мне, к слову, такое «счастье» семь лет было не нужно.

— Логично, — наконец кивнул Муха. — Андро — западный проход. Саня — восточный. Любые доклады — мне. Все.

— Так точно, — покивал Волков. — И, возможно, стоит предупредить сержанта Геворкадзе…

Волков сделал хитроватую, многозначительную паузу. Потом зыркнул сначала на Андро, потом на меня.

— … что при возникновении нештатных ситуаций или самодеятельности со стороны соседней группы, следует немедленно докладывать вам по рации, минуя промежуточные инстанции. Для оперативности. Учитывая… специфический опыт командования старшего сержанта Селихова на предыдущем месте службы. Чтобы исключить риск несогласованных действий.

— И кого же ты считаешь этим «лишним» звеном? — спросил Муха с нескрываемой мрачностью.

— Не лишним, — поспешил ответить Волков. — Скорее… Дублирующим. Возможно… Учитывая прошлое старшего сержанта Селихова, не лишним было бы приказать ему докладывать обстановку сержанту Геворкадзе. А он уже сможет донести до вас общую ситуацию в русле.

Муха нахмурился.

Геворкадзе неловко застыл от такого предложения Волкова. Принялся прятать от меня взгляд, а потом и вовсе забормотал:

— Да мы… Мы как-нибудь сами там, внизу разберемся…

Ох уж этот Волков. Вот неуёмный баран. Ничего не сказать.

Я понимаю, что после Шамабада Муха не до конца мне доверяет. Но Волков не устает ему напоминать о том, что доверять стоит еще меньше. Мало того, он, мля, решил еще и несчастного Геворкадзе поставить «надсмотрщиком» надо мной в этой операции.

Сучок так сучок. Ну ниче. Уж что-что, а осадить Волкова мне не доставляет особого труда. Тем более что для этого имеются реальные поводы и причины.

— Интересное предложение, товарищ старший сержант, — пожал я плечами совершенно беззлобно и даже как-то снисходительно. — Особенно от человека, чье первое отделение сегодня днем на марше дважды превышало установленную дистанцию и интервалы между машинами. А тем самым создавало идеальную мишень для засады. Это та самая слаженность, о которой ты заботишься, Дима? Или как раз самодеятельность, которую ты так обличаешь у других и с которой так яростно борешься?

Волков сначала было удивился. Лицо его вытянулось. А потом замкомвзвода нахмурил брови.

— А мне кажется подозрительным, Селихов, что ты воспринимаешь любые мои идеи в штыки. Не хочешь ли объясниться перед всеми? Почему ты меня так невзлюбил? Не хочешь ли объясниться перед товарищем старшим лейтенантом? Ему, я думаю, будет очень интересно послушать!

— Нет. Не хочу, — ответил я тут же. — Твоя идея — дурость и ничего больше. А дурость я вижу сразу.

— Дурость⁈ — чуть не взвизгнул Волков и даже вскочил со своего места. — Да я…

— Хватит! — крикнул Муха.

Волков тут же присел на место.

— Старший сержант Волков… — зашипел Муха. — Твоя задача — обеспечить связь и охрану тыла. Все. Твои предложения по полевым группам — некомпетентны и неуместны. Помалкивай и делай то, что тебе приказано. Селихов. Ты тоже — хватит провоцировать замкомвзвода. У тебя есть своя работа, ее и делай. Всем ясно?

— Я-ясно… — виновато заикнулся Волков. — Виноват.

— Ясно, — пожал я плечами.

Муха насупился. Уставился в слабо освещенную коптилкой карту.

— Ну вот и хорошо. Сейчас два часа отдыха. С наступлением темноты выдвигаемся к кишлаку. На этом все.

Ночью стало прохладно. Узенькая полоска месяца едва освещала окружающую действительность.

Когда мы подобрались к вади, что темной чертой протянулась вдоль кишлака, подходил уже третий час ночи.

Обе группы двигались к кишлаку как единое целое. Во время марш-броска ничего из ряда вон не произошло. Мы благополучно добрались до места исполнения боевой задачи.

У скал группа разделилась. Муха в сопровождении двух старших разведчиков — Смыкало и Пчеловодова — отправились вверх по пологому, но каменистому склону, чтобы занять наблюдательную позицию.

Путь наших с Андро групп напротив лежал вниз, к заросшему обильной растительностью глинистому руслу. Берега тут были высокие, тонущие в зелени. Когда мы спустились и оказались в рощице тамариска, осоки и бузины, казалось, будто мы попали в ночные тропики.

Мы быстро пересекли русло и аккуратно вобрались на противоположный берег. Замаскировавшись в зарослях, стали ожидать, следя за дорогой.

Мою группу, в которой, кроме меня, были еще Бычка с пулеметом и Звягинцев с Матовым, вооруженные автоматами, разделяли с группой Андро несколько сот метров.

После занятия позиций мы доложили, что все прошло штатно.

— Ветру два и три, — в ответ на это заговорил Муха. — Сохранять маскировку. Примерно вижу отсюда местоположение ваших групп. Теперь ждем. Вопросы есть? Прием.

— Ветер один, это Ветер два, — отозвался Андро. — Не вижу дороги. Повторяю: не вижу дороги. Ориентир — большой камень на берегу. Находимся возле него.

— Вас понял, Ветер два. Подтверждаю: ориентир — большой камень. Наблюдаю его в ПНВ. Дорога метрах в трехстах к северу от вас. Перед носом, короче говоря. Прием.

— Вас понял. Ждем. Конец связи.

— Держать связь постоянно. Обо всем докладывать мне. Конец связи.

Я, залегший на сыроватом ковре травы, в кустах тамариска, стянул с головы гарнитуру рации. Потом пошевелился, достал фляжку, отпил несколько глотков.

— Теперь нам вот так черт знает сколько сидеть, — запричитал Бычка, расставив свой пулемет на сошках и заняв позицию метрах в полутора от меня. — Черт знает, когда этот Аль… Аль…

— Муаллим-и-Дин, — поправил его Серый полушёпотом.

— Во-во. Эта самая падла… Когда он в кишлак заявится?

— Будешь много болтать, — сказал ему Звягинцев, — прозеваешь.

— А вдруг и правда не придет? — Бычка пропустил комментарий Звягинцева мимо ушей. — Тогда вообще обидно будет… Перлись-перлись черт знает куда. Лежим теперь в этой грязюке… И че? А вдруг не придет?

— Бычка… — выдохнул Звягинцев, — тебе когда душман нос сломал, ты в какого-то нытика превратился.

— Да иди ты в баню, Звяга… — обиделся Бычка.

— Небось боишься, что тебя теперь девки любить не будут, а? — рассмеялся Звягинцев тихо.

— Да я тебя щас…

— Отставить балаган. Тихо всем, — сказал я.

Бойцы притихли.

Тишина казалась почти спокойной. Где-то мерно играл сверчок. В кишлаке, что был от нас в нескольких сотнях метров, время от времени орали ишаки. Мычали коровы. Но в общем и целом поселение казалось спокойным. А еще темным. Очень темным.

Отсюда, с речки, оно напоминало черную громаду наложенных друг на друга блоков — ни единого огонька.

Над этим всем царствовал полукруглый купол невысокой башни минарета, отмечающего местонахождение местной мечети в кишлаке.

— Хреновая у нас позиция, — снова принялся ныть заскучавший Бычка. — Отходов никаких. Позади скала, если накроют — укрыться там не успеем. Тут отход один — к устью реки. Да и то по руслу. А тут мы сверху будем как на ладони.

— Так тут же все заросло… — возразил ему Звяга.

— Это если притаиться — можно пересидеть. А если двигаться? Тогда сразу раскусят.

В этот раз я не стал одергивать бойцов. Сейчас сильно напрягать внимание не требовалось, а говорили они гораздо тише, чем раньше.

— Ну и все… Накроют нас… — продолжал Бычка.

— Ты че заладил? Накроют-накроют… Весь настрой портишь, — раздраженно бросил Звягинцев.

— Саш… Саша… — подлез ко мне Серый Матов.

— Чего?

— Проблема у меня… Мне по нужде надо…

— Бычка, — я обернулся к пулеметчику.

— Я.

— Иди сходи с Матовым. Ему надо по нужде. Спуститесь вниз, к руслу. Далеко не отходить.

Бычка закряхтел. Принялся медленно отползать. За ним и Матовой.

— Это Ветер два, вижу движение на дне русла, метров двадцать от нас. Прием.

Это в рации раздался тихий голос Андро. Потом зашумела статика.

— Что видишь, Ветер два? Можешь разобрать в темноте? Прием, — ответил ему Муха.

— Пробую. Секунду. Коза, Ветер один. Там коза ходит. Вон, отсюда слышу, как блеет, прием.

Муха некоторое время ничего не говорил. Потом отозвался:

— Поглядывай за ней. Прием.

— Ветер один, предлагаю проверить, — отозвался Андро Геворкадзе, — может где поблизости пастух есть. Могу послать пару человек. Повторяю: предлагаю проверить козу. Как поняли? Прием.

— Понял тебя, Ветер два. Вижу козу. Другого движения не заметно. Прием.

— Это Ветер три, — вмешался я, — Коза могла сбежать из кишлака. По дороге сюда мы слышали, как выли волки. Они сильно скотину пугают. Искать ее могут только на рассвете. Но есть шанс, что где-то рядом бродит лазутчик. Как раз под видом пастуха. Местные наверняка уже знают, что три бронемашины прибыли на точку. Могут пытаться выяснить, в чем дело.

— Понял тебя, Ветер три, — ответил Андро. — А что делать-то? Коза блеет, ходит тут прямо под нами. Если даже кто из местных попрется на рассвете искать, будут неприятности. Прием.

— Ветер два, — отозвался Муха. — Проверьте козу. Повторяю: проверьте козу. Пошлите кого-нибудь. Прием.

— Вас понял. Проверить козу. Направляю Плюхина и Колесникова. Пусть глянут. Прием.

— Хорошо. Только сильно не шумите. Конец связи.

— Зараза, — пробурчал Бычка, когда вернулся на свое место, — я вам, мужики, клянусь. Там что-то в кустах мне по ноге проползло.

Серега Матовой лег по левую руку от меня. Потом перевернулся на бок, отпил воды из фляжки.

— Известно что, — хмыкнул Звяга.

— Что?

— Кобра! Что ж еще? Это ты, Бычка, чудом живой остался. Тут их, этих кобр, пруд пруди в округе.

Явно шокированный словами Звяги, Бычка притих. Я слышал, как он нервно сглотнул, но ничего не ответил.

— Прием, Ветер один! — эфир вдруг взорвался голосом сержанта Геворкадзе. — У нас ЧП! Повторяю, у нас ЧП! Прием!

Я напрягся. Посильнее прижал гарнитуру к ушам, чтобы расслышать голоса остальных командиров через помехи.

— Тихо, Ветер два, — ответил Муха, — без паники. Докладывай. Прием.

— Плюхин под землю провалился! Прием!

— Не понял тебя, Ветер один, — раздался голос Мухи. — Повтори. Что произошло? Прием.

— Плюхин провалился под землю! Не знаю, что случилось точно! Колесников докладывал — он шел первым и провалился! Колесников его не дозвался и вернулся перепуганный, как кролик перед забоем! Какие будут указания, прием?

Я быстро прикинул в уме два и два. А потом, кажется, понял, в чем было дело. И дело это могло быть куда закрученней, чем просто угодивший в беду боец. И куда как опаснее. Если ошибиться — пострадать может не только Плюхин. А этого мне не надо.

— Значит так, Ветер два. Снимайся с позиции. Спускайся вниз и найди Плюхина, прием, — скомандовал ему Муха.

— Это Ветер три, — отозвался я, — не снимайте Ветер два с его позиции. Рискованно. Я могу проверить сам. Возьму кого-нибудь и отправлюсь к месту, где пропал боец. Рацию оставлю. Повторяю: не снимайте Ветер два с позиции. Я могу проверить сам. Прием.

Несколько секунд в эфире царил шум статики. Потом наконец раздался голос командира взвода:

— Понял тебя, Ветер три. Даю добро. Выдвигайся.

Глава 22

— Кто⁈ — из темноты раздался сердитый голос Андро Геворгадзе.

— Свои. Селихов.

Мы с Бычкой медленно, аккуратно шурша растительностью под сапогами, продрались сквозь стройные заросли бузины.

Навстречу нам вышли Геворкадзе с Колесниковым.

— Где провалился Плюхин? — спросил я тут же.

Геворкадзе обернулся. Глянул на рядового. Лица солдата в темноте я не видел, но его глаза, яркими пятнами горевшие под каской, выражали явное беспокойство.

— Можешь показать? — добавил я.

— Щас, мужики, — проговорил Колесников тихо, — где-то здесь было. Я попробую отыскать.

— Давай быстрее, — подогнал его раздраженный всем происходящим Андро.

Провал мы заметили не сразу.

Только когда приблизились и я подсветил местность красным фонариком, все увидели остов старинного колодца. По сути, это была низкая в два или три кирпича, полуразрушенная кладка. Причем ее, по всей видимости, тщательно замаскировали, потому что кирпичи забросали суховатым дерном и ветками.

Я медленно, на всякий случай прощупывая почву ногой, приблизился к нему. Остальные бойцы затихли у меня за спиной. Я направил луч своего красного фонарика внутрь колодца. Подсветил.

— Ну че? Видно Плюху? — подобрался ко мне с правого бока Андро.

Его вытянутое, длинноносое и напоминавшее птичье лицо окрасилось в красный отсвет моего фонаря.

Я поводил лучом, позаглядывал в нутрь. Андро было подалося вперед.

— Аккуратнее, — сказал я, не отрываясь от осматривания глубокого колодца, — не налегай на кирпич. Вдруг провалится.

Андро тут же убрал руку с кладки, да так, будто бы кирпич был горячим, словно раскаленный металл.

— Ну че там? — вопросительно кивнул мне Геворкадзе, когда благоразумно отстранился от колодца и оказался у меня за спиной. — Видать бойца?

— Дно видать. Тут метров семь. Бойца — нет, — я обернулся, спросил у Колесникова: — Ты пробовал его звать?

— Да, но тихо. Он не отзывался, — покивал боец. Потом поджал губы. Глянул сначала на Андро, потом на Бычку. — А вдруг он того… Убился?

— Плюха всех нас переживет, — выдохнул Андро, — он раз со скалы кубарем покатился, и ни одной косточки не сломал. А еще — жрать может такое, от чего остальные блюют…

Сержант попытался заглянуть в колодец мне через плечо.

— Это, видать, кяриз. Там наверняка есть туннель. Плюха, видать, очухался, увидел, что никого нет и пошел искать выход. В кяризах всегда есть какой-нибудь еще выход.

— Да, кяриз, — согласился я. — Воды на дне не видать, но там сыро. Вижу какой-то проход. Веревку принесли?

Сержант кивнул.

— Колесников, — позвал он.

Боец по команде командира стянул с плеча моток веревки.

— Все-таки пойдете туда, так? — обеспокоенно спросил Андро.

Я надеялся, что мы обнаружим бойца сразу, на дне жерла колодца, но удача повернулась к нам не тем местом.

Ночью, да еще вдвоем, спускаться вниз — опасная затея. Если б крупной, слаженной группой, да еще разведать, где остальные колодцы этого кяриза, тут дело другое. Но сейчас вариантов у нас было немного.

— Свяжись с Мухой, — проговорил я. — Скажи — надо вниз идти.

Андро вздохнул. Потом приподнял каску и натянул на уши гарнитуру, которую носил на шее. Заговорил:

— Ветер один, говорит Ветер два, на связь. Повторяю: говорит Ветер два, на связь.

Муха ответил ему достаточно быстро. Андро прислушался. Потом доложил о текущей обстановке и том, что Плюхина найти не удалось.

— Да, Ветер Один. Мы останемся на точках. Будем держать связь. Прием. Так точно, Ветер один, они пойдут вдвоем. Да. Рация останется на точке. Жду приказаний. Прием.

Ситуация осложнялась еще и тем, что спускаться нам с Бычкой придется без связи. На глубине был серьезный риск того, что сигнал от рации просто не пробьется к Мухе. В таком случае весь Ветер три, и особенно бойцы, оставшиеся в точке наблюдения, будут без связи. А это уже серьезный риск для всей операции.

По правде говоря, оба решения были рискованными. Тут все равно как выбирать, в какую кучу наступить: в собачью или в коровью. Что то, что это — паршивый выбор.

Но делать было нечего.

— Вас понял. Конец связи, — Андро закончил и снял каску, стянул гарнитуру на шею. Потом мрачно глянул на меня: — Приказывает лезть.

Я покивал.

— Придется вам быть самим по себе, — серьезно сказал Андро, — мы должны вернуться к наблюдательным точкам и изучать обстановку. Ждем вас тут же через пятнадцать минут. Если не выйдете — Муха доложит на «Ландыш». Оттуда — на заставу. Придется организовывать спасательные мероприятия.

Я подсветил свои часы фонариком. Засек время.

— Через пятнадцать минут. Понял. Добро, — потом я обернулся, глянул на Бычку.

Тот поправил свой РПК, висевший на груди. Лицо у бойца было настолько кислое, что, казалось, окуни его в кружку, и чай сделается лимонным.

— Готов? — хитровато ухмыльнулся я ему.

— Всегда готов… — совершенно без энтузиазма ответил Бычка.

Бычка спускался по веревке тихо пыхтя.

К этому времени я уже был внизу и внимательно следил за входом в туннель, который находился прямо передо мной, в полукруглой, высокой шахте колодца.

Местечко здесь, конечно, было то еще…

Воздух ожидаемо оказался густым, влажным и холодным. А еще гнилостно затхлым. Запах влажной глины неприятно щекотал нос. Из туннеля тянуло сладковато-мерзкой вонью дохлятины. Возможно, здесь погибло какое-то животное. А может быть, и человек…

В этой смеси запахов, что врывалась в нос, стоило спуститься на дно колодца, я различил еще один — едва уловимый аромат табака. Пусть, после того как еще в молодости я бросил курить, запах курева казался мне неприятным, но на фоне остального «букета», что здесь главенствовал, он оказался вполне себе ничего.

Эффект вони усугубляла темнота. Абсолютная, густая, будто бы осязаемая. Если бы не наши с Бычкой фонари — рассмотреть что-то тут внизу было бы решительно невозможно.

Да и то, слабый фильтрованный красным свет фонарика быстро терялся в непроглядной темени. Казалось, он не мог разогнать и пяти метров тьмы.

Стоило перенаправить луч фонаря, и тени, что возникали на периферии зрения, казались отброшенными невидимым, крадущимся у тебя за спиной противником. Это заставляло напрягать зрение и ум, чтобы случайно лишний раз не среагировать на угрозу.

Гулкая, мокрая тишина беспрерывно нарушалась монотонным «кап-кап-кап» скопившегося на сводах конденсата. Где-то шуршала и попискивала крыса. Громкое, учащенное дыхание Бычки неприятным шепотом свербело в ушах.

Бычка с громким всплеском спрыгнул с веревки.

— Зараза… Точно где-нибудь наберу по самое голенище… Потом ноги размякнут и в кровь сотрутся… — немедленно принялся жаловаться он.

— Спустились? Все хорошо? — донесся сверху голос Андро.

— Да! Хорошо! Сейчас пойдем! — крикнул ему Бычка.

— Тише ты, — зло зыркнул я на бойца. — Не ори.

На миг он застыл в ступоре. Потом недовольно протянул:

— Виноват…

— Ну и хорошо! Ждем вас через пятнадцать минут! — ответил Геворкадзе.

— Займи позицию здесь. Следи за проходом. Я осмотрюсь. Поищу следы, — сказал я. — И не топчись сильно.

Бычка занял мое место у сырой каменной стены. Направил пулемет и луч своего фонарика в жерло прохода.

— Слышите⁈ — крикнул Андро сверху.

— Тише. Слышу, — ответил я ему, подняв взгляд кверху. — Через пятнадцать минут. Как договаривались.

На фоне синевато-черного неба маячила полукруглая и какая-то большая от каски тень головы сержанта.

— Хорошо! Добро!

Андро стал было подниматься от горла колодца, но вдруг чертыхнулся. Заскрежетали кирпичи.

Я отскочил, когда один из них, сорвавшийся сверху под давлением руки Андро, глухо впечатался в глину.

Бычка аж привстал. Обернулся от удивления.

— Сука… Все живые? — крикнул Андро.

— Аккуратнее. Говорил же — не опирайся. Кладка ветхая.

Андро помялся.

— Извини, Санек. Я не со зла.

— Идите на точки. Мы начинаем.

Андро совсем исчез, а я обратился к Бычке:

— Следи за выходом в туннель.

Бычка снова уселся у стены, направив ствол своего пулемета в его черный проем.

Я же принялся светить фонарем себе под ноги.

Дно тут было сырым и глинистым. Тут и там остались лужи — некоторые еще были полные воды, другие представляли собой сплошную грязь, куда сапог мог провалиться чуть ли не по берцы.

Я принялся разыскивать что-то, что могло указывать на местонахождение Плюхина. Приходилось работать быстро, чтобы экономить слабенький аккумулятор фонаря.

И кое-что мне удалось найти. Перво-наперво это был след падения. Глина оказалась примята, в грязи я разобрал отпечаток локтя. И пусть мы с Бычкой несколько попортили этот след отпечатками своих сапог, я смог его разобрать.

Однако особого смысла в этом не было. А ни вещей, ни следов Плюхина не нашлось. Тем не менее я не нашел и следов борьбы или волочения тела. Это был хороший знак. Отсюда Плюхин ушел своими ногами.

Тем не менее мне казалось странным, что солдат просто ушел и не стал ждать своих, которые бы его точно не оставили.

Посему у меня возникло две версии развития событий. Первая — парень растерялся и самостоятельно пошел искать выход. Вторая — здесь, в кяризе, мог быть еще кто-то, ведь душманы нередко используют подобные туннели для передвижения. Плюс такое обстоятельство объяснило бы, как проповедник оказывался в кишлаке незамеченным. И, выходит, есть риск, что Плюхина схватили. Или хуже.

— Двигаемся вперед, — сказал я, — попытаемся найти какие-нибудь следы Плюхина. Смотри под ноги. Тут могут быть ловушки.

Бычка забурчал себе что-то под нос и медленно поднялся. Мы принялись пробираться по темному туннелю.

Уже через шесть метров я смог рассмотреть в грязи отчетливый отпечаток советского сапога. Причем почти свежий. Вода, просачивавшаяся наружу сквозь землю и грязь, не успела еще заполнить собой оставленный человеком отпечаток.

— Он тут проходил, — сказал я тихо.

Бычка, стараясь проглядеть тьму, принялся оглядываться.

— Может, он где-то здесь? Может… Позвать?

— Не будем пока привлекать к себе внимание.

— А если Плюхин где-нибудь засел и с перепугу откроет по нам огонь? — возразил Бычка.

— А если здесь засел кто-нибудь другой? А если их больше и они лучше знают эти места?

Бычка уставился на меня блестящими в темноте глазами.

— Пока двигаемся аккуратно.

Мы принялись проходить дальше по туннелю.

— Стоп! Я что-то нашел! — полушёпотом позвал Бычка.

Я подсветил ему под ноги.

Бычка опустился. Медленно поднял грязный обрывок одежды.

— Х/Б… — проговорил он. — Солдатское Х/Б!

Он расправил тряпку в кольцо. Я быстро понял — это был кусок рукава.

— Дай глянуть.

Бычка передал мне тряпку. Я стал внимательно рассматривать грязный кусок материи.

— Это Плюхи… Точно Плюхи, — сказал Бычка. — Откуда тут еще хбшному рукаву взяться?

— Кровь, — сказал я, рассмотрев в тускловатом свете фонаря темные, почти черные пятна, которыми обильно была вымазана тряпка.

— Уверен? — напрягся Бычка.

Я положил фонарик на плечо, придержал головой, а сам опустился и сполоснул тряпку в лужице, стараясь отмыть ее от лишней грязи и глины.

— Да. Кровь.

— Сука… — Бычка принялся озираться, держа пулемет наготове. — Думаешь… Думаешь Плюха?

— Не знаю, — ответил я, стараясь не делать поспешных выводов.

Я тоже поднялся. Стал осматриваться. Осветил дно и стены фонариком. И кое-что нашел.

На земле появились новые, совершенно незнакомые следы какой-то спортивной обуви.

— Здесь есть еще кто-то, — предостерег я.

Бычка щелкнул предохранителем. Стал тихо материться себе под нос.

— Значит его… Того? — проговорил он немного нервно.

— Это явно следы борьбы. Здесь кто-то дрался, — заключил я. — Пойдем дальше. Смотреть в оба.

Мы последовали дальше по туннелю. Сложно было сказать, сколько мы прошли, но добрались до нового выхода наружу. Это был гораздо более высокий колодец. Воздух здесь стал немного свежее. Повеяло прохладным сквозняком.

Здесь нас ждала новая находка — магазин от АК. Он был пуст, без патронов. Тем не менее ни одной гильзы на всем нашем пути мы не нашли.

— Потерял? — спросил Бычка тихо.

— Или сменил, — возразил я. — Но ни одной стреляной гильзы вокруг. Странно это. Очень странно.

Ни следов, ни вещей больше вокруг я не нашел. Либо их и правда не было, либо кто-то просто прекрасно знал, как здесь нужно ходить, чтобы их не оставлять.

В общем и целом — все следы, что мы нашли, указывали на диаметрально противоположные вещи. Одни на то, что солдат жив, но возможно ранен. И возможно заблудился. Другие — что Плюхина захватил противник.

— Двигаемся дальше, — приказал я. — Выключи фонарь.

Бычка подчинился. Я же направлял все тускнеющий луч своего больше под ноги. Старался, чтобы случайный отсвет не демаскировал нас.

Шли мы почти на ощупь. Когда привыкшие к тусклому свету глаза рассмотрели впереди заворот, я жестом приказал Бычке двигаться у стены. Сам же, держа автомат наготове, пошел первым.

— М-м-м-м… Агх… — донеслось внезапно откуда-то спереди.

Этот звук — стон боли почти в полной тишине — прозвучал как гром среди ясного неба.

Мы с Бычкой тут же застыли на месте.

— Что? — зашептал Бычка. — Что это было? Ты слышал?..

— Слышал… — мрачно ответил я ефрейтору. — Оставайся начеку.

— М-м-м… Падлы…

— Твоя кричи… — донесся еще один голос.

Он прозвучал негромко, но отчетливо и злобно.

— Твоя кричи, шурави. Зови свой люд.

— Пошел ты на… М-м-м-м… Гх…

— Слышал? Слышал это? — Бычка стиснул пулемет.

— Тихо.

Все было очевидно — Плюхина все же взяли. Я привык всегда предполагать худший расклад. Опирался на него и в этот раз и не прогадал.

Здесь, в кяризе, засели враги. Сколько их было? Мы не знали. Где конкретно они засели? Мы не знали. Однако я совершенно точно понимал — Плюхина схватили. И теперь, зная что свои придут за ним, пытались использовать как приманку.

— Зови помощь… — прошипел на ломаном русском злой голос. — Зови свой.

Плюхин ему не ответил.

— За-са-да… — проговорил Бычка напряженно.

Впереди, за поворотом, зазвучала нерусская речь. Душманы о чем-то переговаривались.

— Падлы… Они его там пытают…

— Тихо, — прервал я разнервничавшегося Бычку.

— Что нам делать?..

Бычка схватил меня за плечо. Я обернулся к нему. Его глаза двумя белесыми пятнами поблескивали в темноте. В них отчетливо играл страх. Страх на грани с паникой. А вместе с ним — смелая, самоубийственная решимость.

— Нужно что-то делать, Селихов… Его нельзя так оставлять.

— Без паники, — сказал я. — Не шуми. Иначе погубишь всех нас.

— Они его там замучают!

Бычка было решительно шагнул вперед, но я тут же схватил его за одежду.

— Не глупи.

— Я… Я кину им гранаты. Пусть лучше наш в бою погибнет, чем останется у них в лапах…

Бычка утер свой сломанный нос, а потом решительно шагнул вперед, стараясь вырваться из моей хватки. Я ему не дал.

— Стой. Я сказал — без паники.

— Что-то надо сделать!

— Да. Но нельзя делать глупостей.

— И что? Что делать? — Он уставился на меня в совершенной растерянности.

Бычка сжал зубы так, что я слышал, как скрипнуло.

— Что делать?..

— Кричи… — снова раздался голос душмана.

Плюхин молчал.

— Не хочешь кричи? Тогда я тебе делать, чтобы ты кричи…

— М-м-м-м… Гхм-м-м-м… — держался Плюхин.

— С-с-с-сука… — выпалил Бычка, а потом схватил меня за руку. — Я пойду. Я пойду туда.

— Стой.

— Нет, пусти… Я пойду…

Бычка стал со мной бороться. Наша возня хоть и оставалась тихой, но становилась все громче. Еще секунду-другую, и враг нас услышит.

— Я пойду…

Бычка вцепился мне в кисть обеими руками. Я почувствовал его ногти на своей коже. Они больно в нее впились.

— Пусти… — Он посмотрел на меня исподлобья. — Пусти меня…

Я встряхнул Бычку. Мы уставились друг другу прямо в глаза. Секунды потекли так медленно, что казалось, мы провели тут, в этом подземелье, целую вечность.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Если хочешь — можешь идти.

Я отпустил Бычку, и тот тут же схватился за пулемет. Глянул в сторону поворота туннеля и собрался уже было зашагать туда.

— Или ты можешь меня выслушать.

— Что? — осекся он. — Зачем?

— Хочешь получить героя посмертно, а заодно угробить меня и Плюхина? Иди. А если хочешь вытащить его — слушай сюда.

Бычка сглотнул. Дернулся, когда Плюхин снова застонал.

— Что… Что ты задумал? — решился он наконец.

Глава 23

Я в одиночку медленно пробирался по туннелю к повороту, за которым мы с Бычкой слышали стоны Плюхина.

Душманы продолжали его мучить, но боец сопротивлялся. От него хотели, чтобы он звал на помощь своих. Звал в смертельную ловушку.

Гнетущая тишина густела вокруг. Фонарь почти сел, и его слабый красный свет мелькал по стенам, полу и потолку, пока я продвигался вперед. Теперь я даже не собирался особо скрываться.

Я хотел, чтобы духи знали о моем приближении.

— Соблюдать тишину. Подходим, — сказал я ровным, спокойным голосом.

Сказал это так, чтобы слова мои не прозвучали нарочито громко, но и не стали слишком уж тихими. Чтобы духи могли уловить бормотание шурави за углом.

И судя по тому, что Плюхина перестал подначивать злой голос, они услышали.

Я шел у стены, но притопывал. Иной раз специально наступал в лужу или грязь. Тогда всплеск или хлюпание громко раздавались по всему сводчатому туннелю. Эхом отражались от его сырых стен и уносились куда-то вдаль, дальше по кяризу.

Автомат мой оставался наготове. Я стиснул его покрепче и снял с предохранителя. В кармане покоились две РГД-5 с давно вкрученными запалами.

— Он должен быть где-то здесь, — снова проговорил я, сделав голос немного грубоватым.

Потом прижался к стене у самого поворота. Прислушался. В темноте за ним нельзя было различить ни звука.

Душманы несомненно знали, что нас спустилось немного. Они полностью осознавали свое численное превосходство. А это значит — духи будут действовать самонадеянно и смело. А мне это и было надо.

Сейчас моя главная задача — пережить первый контакт. Сделать все правильно, чтобы выманить их. И я намеревался действовать с максимальной эффективностью. А еще быть готовым к непредвиденным ситуациям.

Когда я застыл примерно в полутора метрах от поворота и прижался к стене, именно такая непредвиденная ситуация и случилась.

— Мужики! Засада, мужики! Не ходите сюда тут… Агх… — Голос Плюхина разнесся по всему туннелю. Он вспыхнул, яркий, словно спичка в темноте, но столь же быстро затих, когда кто-то из врагов заставил солдата замолчать.

А потом понеслось.

Сначала хлопнуло. Краткий импульс света в этой темноте показался таким сильным, что в глазах заплясали отсветы. Это запал отстрелил предохранительную скобу, когда враг кинул мне под ноги гранату. Граната покатилась по сыроватому полу. Она зазвенела по редким камешкам, что залипли в глине.

«Граната» — тут же вспыхнуло у меня в сознании.

Тело сработало само. Мне не нужно было даже думать. Не нужно было принимать решение. Только делать и все. Ровно так, как было всегда. Как было в сотнях критических ситуаций до этого.

Я просто пнул гранату наугад и даже не увидел, куда она отлетела. А в следующее мгновение завалился назад, в грязь, прижался к стене животом, поджал ноги и втянул голову в плечи, прикрывая каской жизненно важные места на шее.

Едва я успел приоткрыть рот, чтобы уберечь уши от хлопка, как немедленно произошел взрыв. Звонкий, краткий, но громкий, он оставил за собой звон в голове.

А еще произошел не у меня под ногами, не в коридоре, как ожидал мой враг, а за углом.

Тут же послышались стоны и крики духов, которых посекло осколками. А потом они поперли.

Я среагировал быстро: тут же перевернулся на спину, вскинул автомат, а потом всадил в первого выскочившего ко мне человека три пули. В следующего — еще две.

Духи, одетые в белые длинные рубашки, казались в темноте тусклыми светлыми пятнами — призраками, блуждавшими по коридорам этого туннеля. И простых людей в них выдавало только то, что они очень легко гибли и падали на пол, словно мешки картошки.

Духи за поворотом закричали. Засуетились. Третий, который должен был следовать за двумя погибшими дружками, не стал высовываться. Вместо этого я увидел, как ствол автомата выглянул из-за угла.

Как ярко стали полыхать дульные вспышки, а звуки выстрелов оглушительно ударили по ушам в закрытом пространстве.

Он стрелял вслепую.

Пули ушли выше по коридору, стали хлопать в стены, рикошетить от сырых кирпичей.

Дух успел выстрелить три, максимум пять раз, прежде чем я заставил его скрыться за укрытием своим огнем.

Не прекращая ритмичной стрельбы одиночными, я вытянул из кармана две связанные РГД-5, с трудом, зубами, выдернул чеку с заблаговременно разжатыми усиками. А потом зашвырнул за угол.

Принялся подниматься, не прекращая стрельбы и стараясь не дать стрелку, что был там, высунуться самому. К тому же я был уверен — к врагу подойдут новые дружки.

Только когда мои гранаты оглушительно грохнули за углом, я, уже поднявшись на колено, бросился бежать назад по коридору, имитируя беспорядочное отступление.

Для противника ситуация была совершенно понятна — один или несколько шурави шли в ловушку на крик своего товарища. Когда он попытался их предупредить, душманы решили ударить первыми. Теперь же они будут уверены, что советские солдаты в панике отходят. Что они бросили своего и постараются выбраться.

И это тоже было мне нужно. Пока события протекали в пределах плана.

Звенящая тишина, что возникла в коридоре после разрыва гранаты, длилась совсем недолго.

Спустя несколько секунд позади началась суета. Раздались злобные, решительные крики. Затем — стрельба.

К этому моменту я уже был на полпути к цели.

Когда первые пули засвистели над головой, я пригнулся. Когда очередь вошла в глину стены слева от меня, я подался направо.

Короткие очереди хлопали у меня за спиной. Дульные вспышки на миг освещали темный коридор, а с ним и меня.

Когда я понял, что душманы погнались за мной, — совершил следующий шаг моей провокации — выкинул им под ноги свой автомат, имитируя полнейшую панику.

Когда он лязгнул у кого-то из духов под ногами, я понял — теперь они будут вести себя еще смелее, зная, что я безоружен.

Шаг, еще шаг, еще шаг — и вот до заветного укрытия — следующего колодца, к которому вел туннель, оставались считаные метры. Сейчас самое главное — чтобы меня не подстрелила шальная пуля. Это усложнит ситуацию. Спасала лишь темнота. Прицельно тут не постреляешь.

Когда я достиг колодца, душманы отставали от меня метров на десять.

Я бросился внутрь, закричал Бычке:

— Давай!

А сам упал вправо от прохода, прямо на сырую, глинистую землю. Закрыл голову руками.

Не прошло и секунды, как Бычка открыл огонь из недр туннеля, где он залег со своим РПК.

Оба примыкающих к колодцу туннеля и сам колодец немедленно заполнились громким, чудовищным треском пулеметного огня. Дульные вспышки освещали все вокруг. Трассирующие патроны яркими каплями красного огня пронизывали тьму, как нож теплое масло.

Сквозь этот грохот я не слышал криков врага. Возможно, они, захваченные врасплох, просто не успевали кричать, когда пулемет заработал по ним в тесном пространстве.

Бычка работал и работал. Его прерывистые очереди звучали одна за другой до тех пор, пока не закончился магазин.

А потом наступила тишина.

Я поднял голову. В воздухе пахло порохом и кровью. Потом тишину нарушил лязг металла и затвора. Это Бычка перезарядил свой пулемет.

— Готовы, падлы! — прокричал он громко. — Саня! Саня, ты там как? Живой? Не ранен?

Я медленно поднялся с земли и сел. В робком свете звезд, пробивавшемся сквозь прорехи заколоченного досками жерла колодца, витал едкий химический пороховой дым. Он тонкими струйками парил в холодном свете, а потом исчезал, словно бы распадаясь на испаряющиеся волоски.

— Живой. Нормально, — сказал я, переводя дыхание.

Мы с Бычкой прислушались. Казалось, кроме нас здесь, в подземелье, не было больше ни души.

— Думаешь, всех положил? — крикнул мне ефрейтор из темноты.

— Не знаю. Сохраняем бдительность. Надо двигаться дальше. Ты первый. Я — за тобой.

В темноте зашуршало. Это поднялся Бычка. Уже через несколько мгновений он зашел ко мне в колодец, держа наготове РПК с разложенными сошками.

Бычка пошел первым, наблюдая за окружением. Я двинулся у него за спиной, положил руку на плечо, чтобы боец чувствовал мое присутствие.

Мы шли торопливо, но аккуратно. Тихое, немного хрипловатое дыхание Бычки ритмично подгоняло нас, словно барабан на марше.

Я, тем временем, считал мертвых.

Почти у входа в колодец оказалось два тела. Дальше — еще одно. Потом, на полпути, я заметил последнее.

Все это время я внимательно оценивал габариты пораженных нами врагов. Оценивал и надеялся, что среди них не будет детей. Детей не было.

Когда мы подобрались к моему автомату, я приказал Бычке остановиться. Подобрав и перезарядив оружие, я хлопнул пулеметчика по плечу:

— Дальше.

Мы двинулись дальше по туннелю, но прошли совсем немного — метра три.

— Сука… — остановился Бычка, когда заметил, что душман, лежавший впереди, еще жив.

Я не видел его лица. Не мог определить возраст раненого. Стар он или молод? В темноте сказать этого было невозможно.

Душман валсялся в грязи и медленно шевелился. Тяжело дышал. На его белой рубахе расцвели большие темные пятна.

— Живой еще, — напряженно сказал Бычка, когда раненый принялся сучить ногами.

— К стене, — шепнул я ефрейтору, — держи туннель под наблюдением.

Бычка ничего не ответил. Только кивнул. Он быстро подошел к стене. Присел и принялся контролировать угол туннеля.

Я подошел к раненому. Опустился рядом.

У мужчины была окладистая черная борода, что скрывала его лицо. Цветастый шерстяной паколь косо сидел на голове, обнажая высокий лоб с залысиной.

— Пробито легкое. Его уже не спасти, — сказал я, слушая, как раненый хрипит.

Тогда я аккуратно и медленно достал нож. Бычка уставился на меня удивленными глазами, когда это увидел. Потом он нервно сглотнул.

— Следи за туннелем, — напомнил я.

Бычка пошевелился. Шмыгнул носом и снова принялся смотреть туда, куда был направлен ствол его пулемета.

Я тем временем одним легким движением закончил мучения раненого. Отер нож о его одежду и встал.

— Двигаемся дальше, — сухо скомандовал я.

Мы двинулись. Когда добрались до угла, я стал первым. Бычка, понизив силуэт так, чтобы стало возможным вести огонь совместно со мной, устроился за моей спиной.

Я аккуратно выглянул. В темноте ничего не было видно. Лишь мертвое тело лежало у ближней к нам стены. Видимо, духа посекло осколками, и он истек кровью.

— А где… Где Плюхин? — шепнул мне Бычка.

— За мной.

Мы аккуратно зашли за угол. Принялись контролировать все окружение. Включили фонари, которые, впрочем, были уже на последнем издыхании.

В тишине мы прошли недолго.

Впереди, в темноте, я услышал какое-то копошение. Хрипы, звуки борьбы.

Шедший первым я замер. Бычка, мгновенно сориентировавшись, тоже затаился у меня за спиной.

— Там кто-то есть?

Я немедленно направил луч фонаря вперед. Туда, где по моему мнению шла борьба. Тут же увидел двух человек. Они лежали у стены, причем один спиной на другом. Тот, что был сверху, оказался душманом. А еще — его душили.

Душман тряс ногами, вцепившись себе в шею. Он хрипел и подрагивал, пока не затих совсем.

Бычка уставился на все это, словно завороженный.

Когда душман умер, Плюхин, а что это был именно Плюхин, у меня не было и тени сомнений, принялся спихивать с себя тело.

— Пошли, — скомандовал я.

Мы быстро приблизились к бойцу. Когда мы помогли ему освободиться от тела, Плюхин сказал:

— Зараза… Я так и думал… так и думал, что за мной кто-нибудь придет.

Бычка попытался помочь Плюхину подняться, но тот зашипел от боли, указывая себе на ногу.

— Перелом. Когда упал — сломал, видать.

— Что случилось? — сел я рядом с Плюхиным на корточки. — Как ты попал к ним в руки?

Плюхин — невысокий и плотноватый солдат с круглым лицом и светлыми волосами — уставился на меня. У него были слегка оттопыренные уши и небольшие голубые глаза, устало поблескивавшие в темноте.

— Нас кто-то сдал, — покачал головой Плюхин, — точно вам говорю — сдал. Они сидели тут, под землей, и ждали удачного момента, чтобы выйти и напасть.

— Плюха, да ты, видать, головой ударился, — мрачно сказал Бычка, приглядывая за туннелем.

Плюхин быстро-быстро покачал головой.

— Говорю вам, ждали они нас. Мы думали, будем скрытно наблюдать, а за нами самими наблюдают! Этот сукин сын, этот проповедник, чтоб его черти… Короче, не придет он сегодня. Точно вам говорю, не придет…

Солдат явно был в шоке после рукопашной и всего того, что ему пришлось пережить.

— Но когда… Когда я провалился, они поняли что… Короче… Короче они хотели, чтобы я звал своих. Знали, что кто-нибудь придет и… Сука… — Плюха показал мне дрожащую грязную руку. Кивнул на труп душмана, что лежал рядом. — Эта мразь мне ногти ножом отколупывала. Хотела, чтоб я своих звал. Прям в ловушку чтобы заманил и…

Плюхин стал задыхаться от шока, глотал воздух, кашлял.

— Тихо-тихо, — сказал я, — дыши. Дыши глубоко. Уже все хорошо.

Плюхин продышался, обреченно покачал головой. Потом выматерился.

— Расскажи толком, что произошло? — спросил у него я, когда солдат чуть успокоился.

Тот поведал, что не помнил, как попал в руки к душманам. Он очнулся в темноте со страшно болящей ногой.

— Со мной говорил какой-то урод, — начал он, — одетый в камуфляж. С во-о-о-т такой бородой и золотым зубом. Он говорил по-русски, но плохо. Коряво. Говорил, что если я буду звать своих, меня не убьют. Отпустят. Они хотели устроить западню тут, в этом подземелье.

— Тот урод, он командовал остальными? — спросил я мрачно.

Плюха кивнул.

Мы с Бычкой переглянулись.

— Там таких, в камуфляже, не лежит, — сказал Бычка.

— Значит, этот ушел, — ответил я. Потом обратился к Плюхину: — Можешь сказать, сколько их было? Хоть примерно?

— Не знаю… — тот покачал головой. — Но много. Может десять. Может больше. Много. Мне было не до того, чтобы считать. А еще…

Плюхин выдохнул. Поджал губы.

— А еще среди них были дети. Я видел детей. Лет десять, а уже вооруженные. И злые, как собаки…

Плюхин рассказал, что выжить ему удалось только потому, что появились мы с Бычкой. Что взрывы гранат заставили большую часть душманов отступить в туннели, а он сам под шумок напал на одного и почти весь стрелковый бой пытался с ним расправиться.

— Думал, помру, — закончил он. — Честное слово — думал помру…

— Не помрешь, давай-ка, вставай, — сказал я, — я тебе помогу.

Я помог ему подняться, подлез под плечо, чтобы раненый мог на меня опереться.

Потом я подсветил свои часы фонариком.

— Нужно уходить и обо всем доложить Мухе, — приказал я. — Возвращаемся.

Мы стали медленно продвигаться обратно. Бычке пришлось одновременно контролировать тыл и фронт. Я помогал хромающему Плюхе держаться на ногах. Шел он с трудом и почти не мог наступать на сломанную ногу.

Когда таким макаром мы добрались до угла, я приказал Бычке выйти вперед.

— Проверь. Только аккуратно, — сказал я, — тут еще могут быть враги.

— Так эту часть мы вроде зачистили, — обернулся ефрейтор. — Там дальше тупик, колодец, через который мы спустились. Туда духам мимо нас никак не попасть.

— Аккуратно, — настоял я.

Бычка поджал губы. Потом кивнул. Забурчал:

— Первый, сука, боевой приказ, и сразу в пекло… От мать твою…

Он принялся медленно выглядывать из-за угла. А потом тут же грохнуло. Оглушительная очередь разорвала тишину подземелья.

Бычка закричал матом и опрокинулся на нас, когда пули выбили осколки из кирпичной кладки прямо у него перед лицом.

Все втроем мы повалились на землю.

— З-зараза… Пулеметчик! — Вот единственные цензурные слова, которые смог выдать Бычка в этот момент. Хотя слов было много. Очень много.

Плюхин, упавший на больную ногу, мычал и стонал, лежа у стены. Я выбрался из-под его руки, быстро поднялся.

К этому моменту Бычка тоже уже сидел под стеной, в укрытии. Пулемет продолжал шарашить без всякого разбора. Пули хлопали в потолок, пол и стены.

— Сукин сын засел прямо там, где мы устроили ловушку душманам! — кричал Бычка, стараясь переорать грохот пулеметного огня. — Как⁈ Как он прошел⁈

— Возможно, где-то есть тайный ход, — сказал я, прижавшись боком к стене.

Бычка уставился на меня.

— А если с тыла подойдут?

— Могут, — рассудил я.

— Тогда надо что-то делать с пулеметом!

— Может за нами придут? — простонал Плюхин, с трудом вытянув сломанную ногу. — Может вытащат нас⁈

Я глянул на часы. До назначенного времени оставались две минуты.

— Рисковать нельзя. Бычка правильно говорит. Могут зайти с тыла. Надо подавить пулемет.

Бычка сжался, ожидая, когда же затихнет очередь. Пулеметчик строчил без разбора. Причем не очень умело. Даже совсем неумело…

— Саша, — ефрейтор глянул на меня, в его взгляде блестела надежда. — Ты ж тогда все придумал! Хитро придумал! И сработало! А что сейчас? Сейчас мысли есть? Что нам делать⁈

Внезапно пулемет затих. Мы прислушались.

Секунды потекли так медленно, что казалось, мы сидели в этом укрытии вечно.

Я стянул вещмешок.

— Ты что делаешь? — спросил Бычка.

Ничего ему не ответив, я просто выкинул мешок из-за угла. Он грохнулся на глину, загрохотал консервами.

Огня не последовало.

— У него патроны кончились? Может… Может он ушел? — спросил Бычка, снова глядя на меня с немой надеждой.

— Плюха, как у тебя с патронами? — спросил я.

Плюхин прижал к груди автомат. Покивал:

— Ничего не отстрелял. Не успел.

— Прикроешь тыл. Мне нужно минимум два бойца.

Плюхин покривился от боли. Потом лицо его стало решительным, взгляд сделался жестким.

— Да. Смогу.

— Хорошо, — я глянул на Бычку. — Мы с тобой выходим. Будь внимателен.

— А пулеметчик⁈ — удивился Бычка.

— Он не будет стрелять.

— Почему⁈

— Если б мог — уже стал бы. Возможно, он ушел.

— А если нет? Если это ловушка⁈

— Это не ловушка, — покачал я головой.

— А если…

— Выдвигаемся.

— Но…

— Саша, — я схватил пулеметчика за рукав. — Ты доверился мне в прошлый раз. Так?

Бычка сглотнул. Покивал.

— Вот доверься и теперь. Просто исполняй приказ.

Бычка шмыгнул носом. Выдохнул сквозь сжатые зубы, а потом быстро покивал.

— Отлично. Тогда вперед.

Мы аккуратно выбрались из укрытия. Как я и думал, пулемет не заговорил. Не заговорил он и через десять метров туннеля. Не заговорил и через двадцать.

Мы двигались в полной тишине, стараясь ступать почти беззвучно. Настолько беззвучно, насколько позволяли сапоги. Когда мы уже подходили к кяризу, я услышал возню и лязганье.

Пулеметчик был еще там, но в темноте мы не видели его. Одно я знал точно — у него проблемы с оружием. А значит — нужно торопиться. Ведь проблемы можно устранить.

— Быстрей… — шепнул я.

Мы с Бычкой перешли на бег. И пулеметчик это услышал. Я заметил, как он, словно черная тень, вскочил и бросился бежать.

Бычка вскинул автомат.

— Нет, стой!

Прогремел выстрел. Дульный огонь осветил туннель. Тень беззвучно исчезла — человек упал на землю.

— Что? — удивился Бычка.

Я наградил его тяжелым взглядом. Но ничего не сказал.

Когда мы вошли в кяриз, нашли там лежавший на сошках пулемет РПД с валявшимся рядом магазином «бубном». Еще один, видимо, пустой, остался в пулемете.

— Патроны у него были, — Бычка поднял полный барабанный магазин. — Чего он не стрелял?

— Не хватило сил перезарядить, — мрачно сказал я.

— Чего? — удивился Бычка.

— Вернись за Плюхой.

— Я не понял…

— Это приказ.

Бычка уставился на меня с немым вопросом в глазах. Но все же пошел обратно по туннелю.

Я же, медленно, шаг за шагом, принялся продвигаться вперед. А потом увидел его.

Тело мальчика лет двенадцати, одетое в простую, но грязную белую рубаху, растянулось на земле в нескольких метрах от меня. На его спине расцвело большое черное пятно — кровавое пятно от огнестрельного ранения.

Глава 24

— Он пришел отсюда, — сказал я, осматривая узковатый лаз у самого основания стены колодца.

Лаз представлял собой неширокую темную нору, совершенно неопределенной протяженности. Однако он оказался достаточно широк, чтобы ребенок мог пробраться по нему и зайти к нам в тыл.

Плюхин, сидевший под стеной, с трудом разогнул раненую ногу. Покривился. Тем не менее оружие он продолжал держать наготове и то и дело поглядывал в темноту коридора. Туда, где мы вели бой с душманами.

Расслабляться было нельзя. Невозможно сказать, остались ли мы тут одни или же враг может нагрянуть к нам в любой момент.

Бычка стоял над погибшим душманенком. Тело мальчика мы бережно уложили у стены. Я закрыл погибшему глаза. Теперь паренек выглядел совершенно безмятежным. Кожа его лица побледнела настолько, что в темноте, казалось, сливалась по цвету с белой, хоть и грязноватой рубахой, в которую был облачен несчастный.

Саша Бычка не отводил от мальчика глаз.

— Саня? — Подал голос Плюхин.

Бычка ему не ответил. Он даже не пошевелился. Пулеметчик просто застыл как статуя, низко опустив свое оружие.

Я тоже ничего не сказал. Только снова принялся осматривать нору. Да уж. Мальчишка был не робкого десятка, раз уж умудрился пролезть в таком узком пространстве, да еще и волоча за собой пулемет, привязанный за веревку.

Несомненно, мальчик получил кое-какую боевую подготовку. Да и огневую тоже. Правда, он был слишком мал, чтобы должным образом обращаться с таким тяжелым оружием, как РПД.

А это значило, что парня тренировали не как эффективную боевую единицу. У душманов была совершенно другая цель. Пропагандистская в большей мере.

Теперь этот Муаллим-и-Дин, этот «проповедник» сможет добавить к своей проповеди слова о том, как даже дети встают по зову Аллаха. Как присоединяются они к священному джихаду против неверных.

А за одно — получит мучеников, молодых моджахеддин, павших от рук шурави.

Что ж. Я сталкивался с разными оттенками низости, на которую становятся способны люди во время войны. Вот, столкнулся еще раз.

И теперь я решил для себя, как правильно будет поступить, если этот Муаллим-и-Дин окажется у меня в руках. Я без тени сомнений определю его судьбу. Даже невзирая на то, каким ценным языком может стать этот человек.

— Санек… — Снова позвал Бычку Плюхин.

Только теперь Александр Бычка отреагировал: он вздрогнул. Медленно перевел взгляд своих блестящих в темноте глаз с мальчика на Плюхина.

— Ты чего? — Спросил его Плюхин, словно бы позабыв о всякой боли в ноге.

— Это был пацан, — с тихой горечью ответил Бычка. — Пацан, не старше моего брата.

Я переглянулся с Плюхиным. Потом посмотрел на Бычку.

— Ты не виноват, Саша. Ты не сделал ничего плохого. Лишь выполнял свой долг.

— Я застрелил пацана, — проговорил Бычка вполголоса.

— Этот пацан, — вмешался Плюха, — он бы поперестрелял всех нас как уток в тире. И даже бровью бы не повел. И ты…

— Я застрелил пацана! — Крикнул Бычка вдруг. — Застрелил парня, которому и пятнадцати лет не исполнилось! Посмотри на него! Подойди и посмотри! Это совсем дите!

— Как я подойду⁈ — Удивился Плюхин. — У меня ж нога…

— Как тут воевать⁈ — Бычка снова не дал ему закончить. — Как тут воевать, а⁈ Я понимаю, когда на той стороне нормальный неприятель! Когда там сидит матерый бородатый мужик и хочет тебя застрелить! Ты это знаешь, — Бычка нервно засуетился, стаскивая с плеч ремень своего пулемета, — и потому сам хочешь его застрелить! Потому что знаешь, что или он тебя, или ты его!

Саня бросил пулемет на землю.

— Подними оружие, Бычка, — мрачно сказал ему я, а потом поднялся с корточек.

— А тут — пацан! — Крикнул мне Бычка. — У него еще волосы на роже не растут! Как таких стрелять⁈

Бычка в полном бессилии развел руками. Повторил уже тише:

— Как таких стрелять? Это же… Это неправильно.

— Подними свое оружие, — я сделал шаг к Бычке.

Плюхин в полном оцепенении водил взглядом от Бычки ко мне и обратно.

— Мы сюда пришли выполнять интернациональный долг, ведь так нам говорят товарищи зампалиты, а? — Бычка дышал глубоко. Даже в темноте я видел, как его пробивает мелкая дрожь. — Говорят, что мы тут оказываем помощь братскому афганскому народу.

— Санек… Тише ты… — Попытался вмешаться Плюхин. — Ты…

Он недоговорил, потому что я показал ему руку в останавливающем жесте. Плюхин тут же затих.

— И вот как мы помогаем, а? — Бычка указал на тело парня. — Детей ихних стреляем! Вот как!

— Успокойся и подними свое оружие, Саша, — сказал я спокойно, но твердо.

На лице Бычки застыла настоящая страдальческая маска. Он тихо проговорил:

— Это что? Это выходит, мы злодеи?.. А? Скажи мне, товарищ старший сержант? Это я злодей?

— Ты отправляешь детей на убой? — Не повел я и бровью.

Слова мои, спокойные, ледяные, прозвучали в тишине туннеля, как гром среди ясного неба. И так же оставили за собой едва уловимое гулкое эхо, отразившись от стен.

Бычка, казалось, даже опешил от услышанного. Он будто бы не понял моих слов сразу. Будто бы мы с ним говорили на разных языках.

И когда до него дошло, его брови медленно поползли вверх от удивления.

— Ты вооружаешь их и засоряешь голову пропагандистским мусором? — Продолжал я.

Бычка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов.

— Ты ждешь их смерти, чтобы использовать ее в своих идейных интересах?

Ефрейтор молчал. Он опустил голову, словно провинившийся ребенок.

— Нет, — ответил я. — Ты делаешь то, что и должен. Ты — выполняешь боевую задачу, потому что ты солдат. И сегодня ты ее выполнял. Как и я. Как и Плюха. Как все наши парни здесь, в Афгане.

Бычка застыл на месте, опустив голову. Казалось, он просто боялся поднимать на меня взгляд.

Я медленно приблизился к ефрейтору. Поднял его пулемет и сунул ему. Бычка торопливо схватил его. Прижал к животу и, наконец-таки, заглянул мне в глаза.

— Ты не посылаешь детей на смерть, Саша, — покачал я головой. — И в том, что этот парень погиб, нет твоей вины. Вина лежит на том, кто отправил его сюда воевать. И мы здесь сегодня только для того, чтобы найти этого сукина сына.

— Как я теперь спать-то буду? — Простонал Бычка, не найдя больше, что ответить.

— Ты считаешь себя виноватым? — Спросил я Бычку.

Тот снова посмотрел на погибшего мальчишку.

— Я убил пацана… — В неведомо который раз повторил он.

— Если ты считаешь себя виноватым, значит сегодня проповедник победил. А ты хочешь победы ублюдку, отправляющему детей на войну?

Бычка, повременив, покачал головой.

— Значит не дай ему победить, — сказал я.

— Я ж… — Он сглотнул. — Я ж теперь спать не смогу.

— Селихов! Мужики, вы там⁈ Время все, вышло!

Внезапный голос сержанта Андро Геворкадзе пронзил вязкую и очень мрачную тишину туннелей.

Бычка обернулся на звук. Я посмотрел туда, откуда донесся оклик поверх его плеча.

— Да! Тут мы, тут! — Отозвался вдруг Плюхин.

При этом он немного дернулся. Потом зашипел от боли в сломанной ноге.

Снова зазвучал голос Геворкадзе. В тишине повис его вопрос:

— Поднимаетесь?

Тогда я хлопнул Бычку по плечу. Тот вздрогнул.

— Если уж я нормально сплю, то ты и подавно сможешь. Лады, — я обернулся к Плюхину, — хватит тут сидеть. Поднимаемся на поверхность.

* * *

Асфандиар Кайхани по прозвищу «Шахин» сидел под каменистым выступом низкорослой скалы, что темной стеной уходила вверх, к полному звезд и очень черному небу.

Шахин машинально погладил большую, окладистую бороду. При этом он безотрывно и внимательно, словно сокол — птица, чье название стало его позывным, наблюдал за тем, как душманы выбираются из сухого колодца, спрятанного в скалистых камнях.

Когда мужчины оказались снаружи и стали помогать мальчикам подниматься наверх, один из душманов — крепкий коренастый мужчина, отделился от общей группы.

В спокойной тишине афганской ночи он не спеша побрел к Шахину.

— Кажется, твои уроки не пошли впрок, Шахин, — сказал он хрипловатым голосом старика.

Шахин неплохо знал этого человека — одного из младших полевых командиров знаменитого в этих местах Абдул-Халима. Знал он так же, что Харим не так стар, как можно было бы подумать. И не так тверд душой, как кажется на первый взгляд.

— Об этом судить не тебе, Харим, — проговорил он низким, как гул высокогорного ветра, голосом.

— Не мне? — Харим подошел и присел рядом, на камень. Поправил свой старенький, но ухоженный СКС, что висел у него на груди. — Мы потеряли много людей. Мальчик, сын Юсуфа, которого ты отправил на смерть, тоже не вернулся.

Шахин не ответил сразу. Он уставился на тени, что стояли у колодца и ждали, пока наружу по веревке выберется последний мальчишка. Это давалось мальчику с явным трудом. Видимо, автомат и боезапас мешали ему легко вскарабкаться наверх. Правда, Шахина это не слишком-то беспокоило.

— Идет война, Харим. Война с врагом, которого не стоит недооценивать. И потом, ты должен понимать, что жертвы стоят не так уж много, если учесть, что пока у нас получается водить шурави за нос.

Харим тяжело вздохнул.

— Аллах не возлагает на человека сверх его возможностей, — проговорил Харим. — И эти дети…

Он кивнул на мальчишек, стоящих бок о бок со взрослыми мужчинами. Дети с оружием в руках выглядели несколько нелепо. Автоматы и винтовки в их руках выглядели неестественно огромными. А боезапас в подсумках и разгрузках неудобно болтался на неразвитых телах.

— Разве они способны на то, что от них требуется?

— Твой командир считает, что способны. Иначе он бы не одобрил план Муаллим-и-Дина.

— Я до сих пор скорблю о том, что все, что мы делаем, происходит с молчаливого согласия Абдул-Халима, — Харим сдвинул карабин за спину. Подался вперед, стараясь посмотреть Шахину в глаза.

— Пусть шурави и дальше гоняются за призраком пророка, — возразил Шахин. — И не суют свой нос туда, куда не следует.

— И как долго это будет продолжаться?

— Пока у нас не будет достаточно возможностей, чтобы перенести тайники в более укромное место.

Харим нахмурился.

— Иными словами, ты не знаешь.

Шахин глянул на душмана исподлобья.

— Не знаю, — отрезал он.

— Эти люди — не пакистанские солдаты, — возразил Харим. — Не твои хваленые «Призраки Пянджа». Да и те погибли на советской границе почти в полном составе. Что говорить о детях?

Шахин сжал кулаки так, что хрустнуло. Харим это заметил.

— Ты говоришь, что работаешь на пакистанскую разведку, Шахин, — продолжил давить Харим. — Но мы оба знаем, что это не так. Что теперь наш джихад — не освободительная война во имя Аллаха и освобождения нашего народа. Для тебя она лишь средство мести. Не так ли? И тебе неважно, какими инструментами пользоваться — пусть то твой старый автомат или жизнь ребенка — будущего наших общин.

— Не говори о том, чего не знаешь, моджахеддин, — с мрачной угрозой в голосе сказал Шахин.

— Не знаю? — Харим изобразил удивление. Выпрямился на своем камне. — Все это знают. Все знают, что преследуешь свои собственные цели. Что ты хочешь найти мальчишку, что увел Тарика Хана из кишлака Кундак. Но не знаешь ни его лица, ни имени.

— Мои планы никак не противоречат ни планам ISI, ни планам твоего командира. Все останутся в выигрыше, когда мы закончим.

— Кроме погибших детей.

— Так сложи оружие и нацепи паранджу, если ты так печешься о детях, — зло бросил Шахин.

Харим снова вздохнул. Покачал головой.

— Тебя нужно было бы убить за такое оскорбление. Но в отличие от тебя, я не ослеплен местью и знаю, чего хочу. Меня ведет Аллах. А ты погружаешься во тьму, Шахин.

Харим встал.

— Операция окончена. Сегодня Муаллим-и-Дин не прочтет свою проповедь здесь. Ваш с американцем план работает. Ненависть людей к шурави растет, и советам будет не до того, чтобы искать твои тайники. Но знай — Аллах запомнит твое кощунство. И не оставит тебя безнаказанным.

Харим направился было прочь, к душманам, чтобы скомандовать им тихо возвращаться по домам.

Но Шахин окликнул его:

— Как, говоришь, звали того погибшего мальчишку?

Харим застыл на месте, словно бы его поразило громом. Он медленно обернулся к Шахину.

— Мустафа, сын Юсуфа, — сказал Харим.

— Хорошо. Потрудись, чтобы Юсуф узнал о смерти своего сына. Это будет полезно для нашего дела.

* * *

Наблюдательная позиция Мухи находилась на склоне горы. Командир взвода устроился выше и западнее русла вади, на берегу которого расположились наши наблюдательные группы.

Когда мы поднялись из кяриза, Муха распорядился лично дать ему отчет.

Нам с Бычкой пришлось подниматься на гору, не забывая при этом сохранять маскировку.

Плюхина же доставили к позиции «Ветер два», где ему оказали первую медицинскую помощь. Но уже тогда и я, и Андро Геворкадзе понимали — бойца нужно эвакуировать.

Для меня очевидно было и еще кое-что — душманы в туннелях кяризов — не случайность. Пусть операция должна была проходить в полнейшей секретности и даже пограничники с первой заставы узнали о нашем прибытии лишь в последний момент, душманы как-то пронюхали, что сюда прибудет разведотряд. Как? Мысли были, но что тут происходит в действительности, нам только предстоит выяснить.

Бычка поднимался молча. С момента нашего с ним разговора ефрейтор не произнес ни слова. Он был в шоке.

С другой стороны, стоит отдать ему должное — внешне его состояние никак не давало о себе знать. Пулеметчик как мог сохранял сосредоточенность. Хотя я знал, ценой каких усилий ему это удается.

Когда мы поднялись, на подходах к наблюдательной позиции нас встретил Пчеловеев. Потом провел выше, к каменной расщелине в скалах, где и располагалась наблюдательная позиция.

Муха подобрал позицию мастерски. Отсюда открывался отличный вид на весь кишлак и подходы к нему. Как на ладони, перед нами предстал центр Айваджа — небольшая площадь, на которой красовалась мечеть. Пусть в темноте деталей было не рассмотреть, но минарет мечети отлично выдавал ее местонахождение.

Вход на позицию был замаскирован по большей части естественным образом — его скрывал от чужих глаз обильно росший между камней терн и низкорослый, кривенький саксаул.

Там, где со стороны кишлака растительность не прикрывала наблюдательную точку, разместили маскировочную сетку, призванную имитировать узоры скал и растительность.

Когда мы добрались до позиции, Муха наблюдал за кишлаком в прибор ночного видения, установленный на треноге. Подсвечивая свою карту красным фонариком, он время от времени делал на ней какие-то пометки.

Смыкалов же вполусогнутом состоянии сидел у стены скалистой расщелины. Держал на груди бесполезный в темноте бинокль.

Когда Муха увидел нас, то сказал:

— Пройдем вглубь. Там поговорим. Пчеловеев — наблюдать. Если увидишь странное движение по периметру кишлака — доложить.

— Есть.

Мы прошли вглубь расщелины. Там бойцы сбросили свои вещмешки и плащ-палатки. Разбили небольшой лагерь, где можно было отдохнуть, перекусить и напиться воды.

Муха выглядел озабоченным. А еще нервным. Еще бы — операция пошла несколько не по плану. Но судя по тому, что старший лейтенант держался сосредоточенно, а смотрел на нас внимательно и жестко — он готов был к подобным вещам.

Это похвально.

— Докладывай, Селихов, — сказал он, когда уселся на низковатый камень, а нам предложил присесть на сухой обломанный ствол дерева, который, по всей видимости, притащили сюда бойцы.

Здесь, в расщелине, было настолько тесно, что нам пришлось расположиться едва ли не вплотную друг к другу.

А еще тут было тихо. Лишь ветер, который бродил по вершинам этих низкорослых скал, время от времени гудел в камнях.

— Задача в кяризе выполнена, — сказал я. — Плюхина эвакуировали. Уничтожено шесть или семь душманов. Среди них один вооруженный ребенок. Мальчик лет двенадцати-тринадцати.

Муха, которому уже, видимо, вкратце доложили о произошедшем, понуро покивал. Потом взял фляжку, которую примостил у каменной стены, отпил.

— Кто стрелял? — Спросил он.

— Я, товарищ старший лейтенант, — не повел и бровью Бычка.

Голос его звучал хрипловато, как-то нездорово. Но твердо.

Муха снова покивал.

— Какие есть мысли, Селихов? — Спросил он.

— Это была засада. Они знали, что мы сюда придем. И, вероятно, хотели выйти наружу, чтобы застать нас врасплох и уничтожить. Как ни странно, но Плюхин расстроил их планы просто тем, что свалился в колодец.

— Как он? — Буркнул Муха.

— Требуется эвакуация, — ответил я. — До Ландыша идти сам не сможет. Придется нести.

Муха задумался. Взгляд его оставался таким же пристальным. Но глаза перестали поблескивать в темноте. Он задумался, глядя вникуда.

— Нас сдали. Другого объяснения быть не может, — сказал я. — Таких совпадений не бывает.

— Согласен, — сказал Муха. Потом вздохнул. Глянул на меня. — Значит, вы стояли втроем против более чем десятка духов?

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант, — вдруг вклинился Бычка.

— Разрешаю, — смерив Бычку внимательным взглядом, сказал Муха.

— Если б не старший сержант… — Бычка мимолетом глянул на меня. Но будто бы постеснялся надолго задержать взгляд, — мы бы там так и остались. Душманы — хитрые сукины дети. Ловушку использовали. На живца нас хотели взять.

— На живца? — Приподнял бровь Муха.

— Так точно. — Бычка кивнул. — Захватили Плюхина. Заставляли его звать помощь.

Бычка улыбнулся и закончил:

— Но он молодец. Упирался. Знал, к чему дело пойдет. Но если б не Саша… — Бычка осекся, прочистил горло, — вернее, если б не старший сержант Селихов, мы б с тех катакомб не вышли бы. Он перехитрил душманов. Помог нам продержаться.

Муха мимолетом глянул на меня. Взгляд его был оценивающим. Но кроме этого ничего не выражал.

— Я подозревал, что рассказы о тебе — это правда, — сказал старлей наконец.

— Уж последним, чем мне интересно заниматься, так это выдумывать про самого себя байки, товарищ старший лейтенант.

— А кто сказал, что ты их выдумывал? — Едва заметно улыбнулся он.

— Вряд ли бы кому-то пришло в голову заниматься этим дурацким делом, — покачал я головой.

— И то верно… — Муха мелко покивал. — Ну что ж. Насколько я понимаю, наш проповедник сегодня не придет.

— Я почти уверен, что нет, — проговорил я.

Муха снова задумался. Потом спросил у Бычки:

— Как самочувствие, боец?

Бычка торопливо ответил:

— Х-хорошо, товарищ старший лейтенант. Нормально. Жить буду.

Муха никак не прокомментировал его слова. Только помолчал несколько мгновений. Потом вздохнул:

— Что ж. Ситуация обостряется. У нас один боец ранен. Состояние другого, — он мимолетом глянул на Бычку, — под вопросом. Да еще и погибший ребенок. Это усугубляет дело.

— Я… Я не знал, что это был ребенок, — тут же заговорил Бычка. — Я не видел его в темноте и…

— Ты не виноват, — прервал его старший лейтенант. — Виновата та мразь, что раздает оружие мелким пацанам и науськивает их на войну. Потому мы и тут, чтобы найти этого сукина сына.

— Товарищ старший лейтенант, — заговорил я. — Ваша сеть информаторов надежна?

— Вполне. Они не знали, что мы будем здесь сегодня.

— Но тем не менее духи как-то выяснили, что мы придем и будем наблюдать.

— Верно, Селихов, — Муха поджал губы и вновь кивнул. Потом пошевелился, чтобы устроиться поудобнее и распрямить затекшую ногу. — И как им это удалось — большой вопрос. Вполне возможно, что нам придется заняться и им тоже.

— Вы собираетесь идти в кишлак, — не спросил, а утвердил я.

Муха уставился на меня. Подался немного вперед, оперев локти в колени и сомкнув пальцы в замок.

— Не исключено, Селихов. Очень даже не исключено.

От автора:

* * *

🔥🔥🔥 Новинка!

Дмитрий Ромов

ВТОРОГОДКА

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?

Что если ты — волк, а твой класс — стая избалованных щенков?

Что если среди них — сын того, кто тебя предал?

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но его история не закончилась. Он перенёсся в тело школьника в наши дни. Он должен не просто отомстить предателям, но восстановить справедливость. Ведь у него есть свой собственный кодекс чести

https://author.today/reader/470570

Глава 25

Наш бронетранспортер медленно двигался по сухой, пыльной дороге, тянувшейся к лагерю первой ПЗ, что закрепилась здесь.

Я ехал на броне, примастившись у башенки. У меня за спиной сидел Волков. О чем-то разговаривал с высунувшимся из верхнего люка Пчеловеевым.

Сквозь рокот двигателя БТРа до меня доносились лишь обрывки их диалога:

— Ну так успокой его! Уже подъезжаем! — кричал Волков. — Через два часа уже будет на вертолете!

— Он на боль жалуется! — громко сказал Пчеловеев, чтобы перекричать шум мотора.

— Потерпит!

Ночь после боя в кяризах прошла беспокойно.

Муха приказал нашим с Андро группам сниматься с места и доставить Плюхина на «Ландыш». Сам же он, немало рискуя, вместе с Пчеловеевым и Смыкало остался на точке. Продолжал вести наблюдение.

Все понимали, что проповедник не придет. Но Муха решил убедиться в этом. И он убедился. Группа Мухи вернулась к «Ландышу» ближе к вечеру. Часов в шестнадцать они были уже на точке. И тогда старлей немедленно связался с ПЗ. Нужен был вертолет для эвакуации. А еще фельдшер.

Мы наложили Плюхину на ногу шину, но боец мучался от боли, хотя и старался не показывать нам этого. Тем не менее отделение Андро оставалось небоеспособным, пока раненый солдат здесь. Муха договорился об эвакуации. Уже около семнадцати ноль-ноль мы выдвинулись к заставе, куда должен был прибыть вертолет, чтобы забрать раненого солдата.

Лагерь уже виднелся вдали. Через несколько минут мы должны были уже миновать позицию часового, что затаился на холме, видневшемся впереди и немного правее дороги.

При этом тут и там я видел таблички «Осторожно, мины!», что отмечали собой минные поля, которыми был огражден лагерь заставы со стороны главной дороги.

Спустя несколько минут дороги, из душного брюха БТРа выбрался Муха. Старший лейтенант вспотел. Его лоб блестел от испарины, а на бровях повисли капельки пота.

Муха перебросился с Волковым парой слов, а потом полез вперед, к башенке. Потом пробрался почти к самому носу БТРа, примастился у лючка мехвода, что-то сказал Махоркину, ведущему машину.

Потом он просто уселся на броню. Стал осматривать окрестности, вертя головой.

— Что думаешь обо всем произошедшем, Селихов? — громко обратился ко мне Муха, перекрикивая гул мотора и хруст камешков под широкими колесами машины.

— Вы о сливе информации? — спросил я.

— Да, — кивнул Муха. — Ситуация странная. В кишлаке у нас четверо информаторов. Они делятся слухами, рассказывают, кто что видел. О чем говорят местные. Но просто не могут ничего знать о наших собственных планах. Ничего конкретного. Местные и без того видят передвижения советских войск. Несомненно, уже к вечеру в кишлаке знали, что мы прибыли на «Ландыш». Но откуда им знать подробности?

— На заставе тоже не знали о нашей разведывательной операции, — задумался я.

— Узнали, что мы приедем на «Ландыш», часов за десять до нашего отбытия. Вечером. Но подробностей им никто не сообщал.

— Радиоперехват? — спросил я.

Муха поджал губы. Задумчиво поднял взгляд к белесому от жары небу.

— Вряд ли. Но утечка уже есть. И прежде чем работать по линии проповедника, ее нужно выявить.

— Я слышал, он появлялся и в других кишлаках.

— Да, — кивнул Муха. — Но в этом — чаще всего. Здесь местные настроены к нам хуже остальных. В лицо улыбаются — а ночью хватаются за оружие, чтобы убивать шурави.

— Значит, идти малой группой под прикрытием слишком опасно, — сказал я.

— И у нас нет времени на продумывание легенды, — кивнул Муха. — В лучшем случае мы ничего не узнаем. В худшем — попадем в беду.

— Но в кишлак мы определенно пойдем.

— Да, — кивнул Муха. — Пойдем. Пойдем втроем — я, ты и Волков.

Я обернулся. Глянул на замкомвзвода. Волков сидел к нам спиной и, казалось, все внимание его было приковано к холмам, что вспучивались на теле равнины, немного дальше к югу от дороги.

— Он карьерист и подлиза, — сказал Муха, проследив за моим взглядом. — Но как боец — не подведет.

— А как разведчик?

— И как разведчик тоже. А вот за тобой я буду присматривать.

Я глянул на Муху. Старлей быстро прочитал в моем взгляде снисходительную иронию.

— У тебя не было опыта разведывательных операций, Селихов, — сказал Муха мрачно. — Не было опыта оперативной работы.

Я пожал плечами. Муха был, как всегда, в своем репертуаре. В его словах, в его поступках буквально сквозило недоверие. Я был уверен, что если бы не обстоятельства, Муха бы лучше сам спустился в кяриз за Плюхиным. Но он должен был оставаться на своем посту и отдать эту работу мне.

Думается мне, немало нервов он себе потрепал, пока мы шарахались по подземным туннелям.

В таком его поведении читался определенный недостаток опыта. А может быть — личная травма, которую он перенес не так давно. Личная неудача, после которой разведвзводу потребовалось пополнение.

Нет, я не собирался расспрашивать Муху о том, что случилось с его людьми и им самим. На это у меня не было ровно никакого желания. Да и лезть в душу к людям без сильной надобности я не привык.

И тем не менее я четко понимал — Муха не вырастет над собой, ни преодолеет свои тревоги, пока не научится доверять своим бойцам.

— Помните, что я сказал вам тогда, при нашей первой встрече? — спросил я.

Муха прищурил глаза.

— Помню. А еще думаю, что старшему сержанту девятнадцати лет отроду не стоит учить офицера.

— А намного ли вы старше меня самого? — ухмыльнулся я.

— Я офицер. Для тебя только это должно иметь значение.

— Знавал я одного офицера, товарищ старший лейтенант, — я тоже поднял взгляд к небу. Взял из-за уха сухую травинку, сунул ее в рот, — да только ему его офицерское звание никак не помогло. А вот то, что был он таким же самонадеянным, как вы — только навредило. Все хотел сам, да не очень у него вышло в конце концов.

Муха некоторое время молчал, глядя, как дорога ползет под брюхо БТРа. Потом все же обернулся и спросил:

— Это кто ж такой?

Я хмыкнул.

— Полковник один. Железный мужик. Звезд с неба не хватал, но прошел огонь и воду. Всех знал в лицо, каждую тропку на карте держал в голове. Доверял только себе. Носил всю оперативку, все связи, все риски — тут.

С этими словами я тронул свой висок.

Муха сделал вид, что все еще наблюдает за дорогой, но все же мимолетом покосился на меня.

— И что? Работал, значит. Ответственности не боялся.

— Работал. До износа, — покивал я. — Спал урывками, жрал на ходу, пил литрами кофе. Глаза — как у затравленного волка. Все боялся: а вдруг капитан недоглядит? А вдруг сержант не туда повернет? Сам планировал рейды, сам ставил посты, сам ночами на КНП дежурил. Брал на себя все — и что надо, и что не надо. Пока не случилась беда.

— Какая беда? — Муха заинтересовался, но этот свой интерес мастерски скрыл.

— Большая операция. Штурм укрепрайона душманского в горах. Все расписано по минутам. Полк — в готовности. Полковник — на КП, четвертые сутки без сна, глаза красные, руки трясутся. И тут — мелкое изменение: разведка доложила, что в одном секторе противник ослабил группировку. Это был шанс. Надо срочно перенацелить резерв, ударить туда. Простой, казалось бы, приказ. Но… — голос мой стал ниже. Тон — жестче. — Но полковник не отдал его вовремя. Он сидел над картой, пытался сам перепроверить, пересчитать силы, предугадать все варианты. Минуты текли. Пока он сам не убедился, что все как надо — момент ушел. Резерв ввели поздно, по первоначальному плану, напоролись на засаду там, где ее уже не должно было быть по новым данным. Погиб взвод. Потому что человек, взваливший на себя непосильную ношу, в критический момент сломался. Не предал, не струсил. Просто мозг отказал. Перегруз. Он не смог принять простое решение вовремя. Он утонул в деталях, которые должен был делегировать.

Весь свой рассказ я смотрел то на небо, то на поля. Покусывал травинку. Когда сплюнул, глянул на Муху. Старлей уставился на меня внимательно и пристально. Даже почти не моргал.

В глазах его отразилось тяжелое понимание. А еще — едва заметно поблескивал скрытый где-то в глубинах души страх. Страх этот был почти неуловим. Почти не видим. Но тусклые его огоньки поблескивали на радужках глаз старшего лейтенанта.

Но неумолимое упрямство в конце концов взяло верх над Мухой.

— Война идет. Сломался человек. Всякое бывает.

— Сломался не он, товарищ старший лейтенант. Сломалась система, которую он создал. Система, где все висит на одной шее. Вы сейчас — как он перед тем штурмом. Вы везете все: и оперативку по проповеднику, и подозрения на своих информаторов, и Плюхина, и Бычку после того пацана, и Волкова с его подковерными играми, и теперь еще этот план со скрытным проникновением в кишлак. Вы пытаетесь контролировать каждый чих в кишлаке и каждый вздох в нашем взводе. А кто контролирует вас? Кто вас подстрахует, когда вы, измотанный в хлам, пропустите ту самую «мелочь»? Ту самую трещину в стене? Ту самую фразу в докладе? Тот самый нервный взгляд бойца в нужный момент? Мы — не идиоты. Волков — карьерист, но хороший солдат. Бычка — потрясен, но боец. Я может и мятежник в ваших глазах, но никогда не был предателем. И в глубине души вы понимаете мои мотивы. Повторюсь: вы — это не весь ваш взвод. Надо это понять. Или история того полковника повторится. Здесь. С нами. И виноват будете только вы. Потому что не доверяли своим парням.

Муха засопел. Но ничего не сказал. По крайней мере сразу. Пару минут мы просто ехали молча. Потом он хмыкнул:

— А как того полкана звали?

— Волынский, вроде. Геннадий Викторович.

Муха задумался.

— Знавал я одного Волынского. И он тоже Геннадий Викторович. Да только никакой он не полковник. Майор. А каким полком твой Волынский командовал?

— Да не помню уже, — беззаботно пожав плечами, солгал я. — Может, тезка вашего знакомого майора.

— Полный? — Муха вопросительно приподнял бровь.

— Полный.

Больше ничего старлей мне не сказал. Пути нам оставалось совсем немного, и теперь, до самой заставы Муха сделался молчаливым и задумчивым.

Мы с Волковым, Махоркиным и Глебовым сидели в тенечке под нашим БТРом и наблюдали за тем, как музыканты несут свои инструменты к ближайшей низкорослой землянке. Последним топал гитарист. На его плечах, на широком ремне висела небольшая аккуратная гитара. Он играючи перебирал ее струны. Мелодия, выдумываемая им на ходу, мягкая и негромкая, терялась в шуме лагеря — в криках солдат-пограничников, в рыке моторов, шуме повседневной полевой работы.

— Это, значит, агитотряд? — спросил Махоркин, кивнув на пухленькую медсестру, крутившуюся у шишиги с кузовом, накрытым зеленым тентом.

Шишига несла на себе изображение красного креста.

Медсестричка же, пухленькая и симпатичная девушка-блондинка в белом халате поверх полевой формы, спорила о чем-то с крепким и коренастым бойцом, возможно, мехводом. У медсестрички было румяное от солнца лицо. У бойца — темное, сильно загорелое, но молодое и добродушное. Сестричка злилась, жестикулировала. Боец ей улыбался, стараясь успокоить.

— Ага, — буркнул Волков, вытянув ногу и потягивая теплую воду из фляжки, — слыхал про них. У них лагерь в паре километров отсюда. Прибыли, как только у местных стало портиться отношение к нам. Ну… из-за этого проповедника. Теперь катаются по кишлакам. Фильмы местным показывают. Про колхозы. Книжки раздают. Гуманитарку.

— А местные, кажись, не очень-то им благодарны, — вздохнул Махоркин.

— Ага… — протянул Волков, наблюдая за тем, как музыканты скрылись в землянке, — в глаза лыбятся. Детишки вокруг бегают, конфеты просят. А как отряд снимается и дальше едет, местные, как всегда, за оружие хватаются. В горы идут воевать. Такой фигней их не проймешь, — Волков вздохнул. — Они только силу понимают.

— А может быть, мы их не очень-то понимаем? — спросил Махоркин, наблюдая, как красивенькая медсестричка махает рукой и топает куда-то за машину.

— Ну не без этого, — прозвучал низковатый басок Глебова. — Они ж первобытные. В племенах до сих пор живут. Не перешли, так сказать, из старой феодальной эпохи. А некоторые — вообще умом до сих пор в неолите сидят. Как дикари.

Волков, послушав от солдата-книгочея такие умные слова, даже удивленно на него зыркнул. Потом нахмурился, явно завидуя знаниям Глебова.

— Ну лады, — Махоркин поднялся с земли. Отряхнул пыльные галифе, — хорошо с вами. Да у меня че-то голова побаливает.

Он залихватски сдвинул свою панаму на затылок. Окинул нас хитроватым взглядом.

— Пойду у медсестрички какую-нибудь таблеточку спрошу. От головы.

— Иди, — улыбнулся я. — Только нос вытри.

— Чего?

— У тебя вся морда в мазуте.

Лицо Махоркина сделалось озабоченным. Он подскочил к какой-то шишиге, что стояла не так далеко от нашего БТРа, вскочил на подножку и посмотрелся в зеркало заднего вида.

Потом поплевал себе на палец и принялся счищать грязь с переносицы.

— Лучше? — спрыгнул он, показывая нам все еще чумазое лицо, на котором светилась широкая белозубая улыбка.

Волков вздохнул. Глебов сдержанно рассмеялся. Я показал Махоркину большой палец.

Мехвод набрался уверенности. И потопал к санитарной машине, сорвав по пути какой-то маленький хиленький кустик вместо букета.

— Тоже мне. Жених, — ехидно хмыкнул Волков, провожая его взглядом.

Некоторое время мы молчали. Просто отдыхали в душной тени афганского вечера. Плюхина уже давно улетел на вертолете, а Муха уже давно исчез в командирской землянке. Там он разговаривал с местным замполитом, что руководил заставой в отсутствие командира.

— Что-то товарищ старший лейтенант там долго, — вздохнул Волков, оторвав спину от теплой резины колеса БТРа и потянувшись. — Уже больше часа как ушел.

Когда Волкову никто не ответил на его комментарий, он замолчал. Но, к сожалению, ненадолго.

— Видать, туго нам будет после ночной операции. Разборки будут. Объяснительные. Но знаете что? Я даже рад, что остался на «Ландыше». Как подумаю, что не Бычка, а я того пацана хлопнул, так сразу дрожь по телу. Это ж Бычку, небось, особый отдел наш будет теперь крутить, мол, че это он афганских детей стреляет?

— Ты помалкивал бы, — сонно сказал я, надвинув панаму на глаза.

Под БТРом немедленно повисла неловкая тишина. Впрочем, на нее мне было совершенно все равно.

Потом раздалось недоуменное Волково «Что?»

— Боец пережил потрясение, — пояснил я. — Ему щас нужно подставить плечо, а не злорадно зубоскалить. Иначе потеряет боеспособность.

— Слушай, Селихов, — зазвучал возмущенный голос Волкова, — ты, видать, забыл, что разговариваешь с замкомвзвода, а?

— Да нет, — я лениво вздохнул. — Я как раз прекрасно помню, с кем разговариваю.

— Да я…

Что хотел сказать мне Волков, мы так и не узнали. Все потому, что он осекся, когда раздались громкие хрустящие шаги.

Я открыл глаза. Это Муха решительно приближался к нашей бронемашине.

Командир разведвзвода замер перед нами. Мы принялись подниматься с земли.

— Где Махоркин? — строго спросил он.

— Ему плохо стало, — ответил Глебов. — От жары. Пошел в передвижную санчасть, чтоб какую таблетку попросить.

Муха ничего не сказал Глебову. Потом внимательно и строго глянул сначала на Волкова, потом на меня.

— Селихов, Волков. За мной. Вы нужны.

Мы с Волковым переглянулись, а потом направились вслед за Мухой, который повел нас в командирскую землянку.

Когда мы спустились в нее, оказались в привычно затхлой, влажной атмосфере подземного жилища. Света от крохотного окошка, что выкопано у входа, не хватало, и потому тут царил теплый, но тускловатый свет единственной лампочки.

На табуретах, у деревянного складного стола сидели двое офицеров — один был капитаном, а другой лейтенантом.

Капитан, сухопарый, подтянутый, с узким и вытянутым лицом интеллигента, носил кругленькие очки на носу.

Молодой лейтенант же выглядел помятым и уставшим. У него был болезненный цвет лица, потухший взгляд и мешки под глазами.

— Значит, вы хотите отправиться с нами, товарищ старший лейтенант? — спросил Муху капитан, поправляя очки.

— Так точно. Втроем. Можем идти в составе взвода охранения. Или под любой другой удобной вам легендой, — сказал Муха. — Проблем не доставим. Работать будем тихо и незаметно. Ну а за одно поможем вам с вашей работой, когда закончим сами.

Капитан наградил нас оценивающим взглядом. Взгляд этот не был по-офицерски жестким. Скорее скептическим.

— Исключено, — наконец сказал капитан. — Исключено и неприемлемо.

— Товарищ капитан, — нахмурился Муха. — Мы должны…

— Неприемлемо, — перебил его капитан, — потому что слишком рискованно. Если вы оплошаете, это подставит под угрозу всю нашу агитационную работу. Все наши усилия по налаживанию контакта с афганцами.

— Товарищ капитан…

— Нет, — покачал капитан головой. — Нет и еще раз нет. Я не могу на это пойти.

Глава 26

Некоторое время офицеры просто переглядывались, а их разговор оставался в сущности беспочвенным.

Тем не менее, в ходе него я узнал, что капитана с лицом интеллигента звали Артёмом Игоревичем Мироновым. И состоял он на должности командира БАПО — боевого агитационно-пропагандистского отряда. Того самого, что появился не так давно у точки первой заставы ММГ-4.

Большая часть отряда — а именно рота охранения и грузовые автомобили с медикаментами и гуманитарной помощью стояли лагерем в нескольких километрах от заставы.

Насколько я понял, основная часть отряда — передвижная кинобудка, БТР с громкоговорителем, мобильный медицинский пункт и отделение охраны в виде мотострелков на бронетранспортёре — прибыли в расположение ПЗ с целью продолжить отсюда дорогу на кишлак по пути, считавшемуся наиболее безопасным. Пути, который был под контролем пограничников.

И предприимчивый Муха решился на то, чтобы попросить помощи у капитана. И судя по лицу нашего старлея, для него было полной неожиданностью то обстоятельство, что Миронов отказал.

Не походил он, этот Миронов на человека, столь резкого и категоричного в своих решениях.

Виной тому было его лицо — пусть и интеллигентское, но с добрыми, открытыми глазами и не жёсткими, хотя и резкими чертами.

Капитан совсем не походил на офицера. Даже его манера держаться, которую демонстрировал нам Миронов, больше напоминала горделивую осанку артиста, чем солдатскую, вымученную в муштре выправку.

Но, честно сказать, моё внимание в большей степени привлёк не капитан. Лейтенант Иван Бледнов, служащий в должности замполита на заставе — вот кто стал объектом моего, скажем так, «изучения».

Это был худоватый и несколько костлявый, но широкоплечий человек. А ещё он выглядел болезненным. Его фамилия полностью оправдывала внешний вид лейтенанта. Иван был бледен и выглядел болезненным. Глаза его выражали полное безразличие ко всему происходящему. Говорил он мало, почти всегда молчал, а если и посматривал на нас, капитана или старлея Муху, то взгляд его был настолько пуст, будто бы он смотрел прямо сквозь окружавших его людей.

Будто бы почти постоянно оставался в собственных мыслях.

Раньше, в моей прошлой жизни, я не раз и не два видал офицеров, подобных этому. Встречались время от времени. Это были выгоревшие под гнётом ответственности, прошлых неудач или ранений люди. Люди, что фактически находились на службе, даже как-то выполняли свои обязанности, но по сути, мыслями и душой были не здесь. Не отдавались делу с полной отдачей. На это у них просто не было сил.

Я считал таких людей небоеспособными. Слабым звеном, которое требует замены. А ещё — человеком, которому требуется помощь. Помощь семьи, товарищей. Время на «перезарядку».

Да только на войне такого времени у них нет.

По всей видимости, и Бледнова некем было заменить. По крайней мере сейчас.

— И всё же, — не сдавался Муха, — вы меня, видимо, неверно поняли, товарищ капитан. Мы никак вас не обременим. Никак не помешаем вашей собственной деятельности в кишлаке. Единственное, что нам нужно — войти туда, не привлекая внимания. Всё. Дальше мы просто выполним свою работу и исчезнем так, будто нас и не было.

Миронов снял очки. Помассировал глаза.

— Давайте начнём сначала, — сказал он, возвращая маленькие очечки в тонкой оправе на нос. — Какого рода ваша работа? Что конкретно вы собираетесь делать?

Муха переглянулся сначала со мной, а потом с Волковым.

По его холодному, прищуренному взгляду я сразу понял — старший лейтенант не стремится делиться подробностями своей задумки с капитаном агитотряда. Возможно, он считал, что наша работа требует серьёзной секретности. Ну или просто не доверял едва знакомому офицеру.

Уже немного зная характер Мухи, я склонялся ко второму варианту. Более того, я бы даже не удивился, если бы Муха посчитал разглашение подробностей опасным ещё и в силу возможного слива врагу информации.

Прошедшие ночью события, казалось, сделали капитана ещё более недоверчивым. И пусть моя маленькая история о полковнике и заставила его задуматься, но это было лишь крошечное зерно сомнения, которое я заложил в его душу. Если мировоззрение Мухи и перевернётся, то уж точно в силу иных обстоятельств. И я боюсь, обстоятельства эти будут достаточно тяжёлыми.

Муха ответил не сразу. Наверное, он бы и не отвечал вовсе, если бы его не спрашивал старший офицер, да ещё такой, от которого зависит не просто успех, а сам шанс того, что операция состоится.

— В кишлаке действует несколько информаторов, — проговорил Муха. — Нам необходимо тайно встретиться с ними, узнать, что слышно. Что говорят местные.

Миронов смотрел на Муху внимательно. Потом, поджав тонкие, бледноватые губы, сказал:

— Я слышал, сегодня ночью у вас был бой. Видел эвакуацию вашего раненого человека. Позвольте узнать, рейд как-то связан с событиями, что имели место минувшей ночью?

— Да, — решился ответить Муха.

Миронов снова вздохнул. Посмотрел на витавшего в облаках Бледнова. Замполит почувствовал на себе чужой взгляд и медленно, словно какой-то несмазанный агрегат, поднял голову. Посмотрел на Миронова в ответ.

— Скажите честно, — Миронов снова обратился к Мухе. — Речь ведь идёт совсем не о вопросах к вашим информаторам. Речь идёт о допросах.

Муха нахмурился.

— Я прекрасно понимаю, что бы ни произошло сегодня ночью, — продолжал капитан, — это пошло не по плану. И вы стремитесь понять, почему ваш план сорвался. А ещё — вы очень злы. Я прекрасно это вижу.

— Мы говорим не обо мне, товарищ капитан, — Муха попытался скрыть раздражение в голосе, но у него это не очень получилось.

Проницательный Миронов заметил изменение тона и покачал сам себе головой.

— А я и не говорю о вас, — сказал капитан. — Я говорю о моей собственной работе. И о том, что после того, что сделал ваш солдат этой ночью, она подорвана.

Теперь Муха даже не пытался скрыть своего удивления. Лицо Волкова же просто вытянулось в настоящем изумлении.

Даже молчаливый Бледнов заинтересовался разговором.

— Да. Я всё знаю. Новости расходятся быстро, — покивал Миронов. — Уже вся застава шепчется о том, что один из ваших бойцов убил афганского ребёнка. Сами того не зная, вы полностью обнулили результаты нашей работы. Ведь об этом очень скоро узнают и в других поселениях. И скажите мне на милость, как нас станут встречать там после таких новостей? Ведь ребёнок погиб не случайно. Его убила не случайная мина. Не случайный снаряд. Его намеренно застрелил советский боец.

Муха молчал, подыскивая слова.

Но капитан продолжал говорить:

— Если раньше афганцы встречали нас с миром. Как гостей, пусть в этом их радушии и было мало искренности, то что будет теперь? По правде говоря, я и сам не знаю, как примут нас местные жители, когда завтра утром мы зайдём в кишлак. Возьмутся ли они за оружие? Или же всё обойдётся? Вот скажите мне, как считаете вы? Возьмутся или нет?

Капитан Миронов пристально смотрел на Муху. В его вопросе не чувствовалось никакого подвоха. Взгляд оставался открытым и искренним. Казалось, командир агитотряда действительно ждал от Мухи правдивого ответа.

— Этого я не могу знать, товарищ капитан, — сказал Муха.

Слова его не прозвучали как оправдание. В них не было даже никакого сожаления. Только жёсткая констатация факта.

— Я так и думал, — с лёгкой горечью в голосе ответил капитан. — В таком случае я не уверен даже в нашей безопасности. Что уж говорить о безопасности ваших людей. Тем более не могу сказать, чем закончится ваша деятельность. Одно неверное движение — и может вспыхнуть пожар. А его последствия мы даже не можем предугадать. Сейчас мы словно на минном поле. И рисковать нам нельзя.

Муха стоял с каменным выражением лица. Взгляд его был совершенно непроницаемым. Казалось, Муха просто не здесь. Будто бы он в другом месте. Продумывает ли он ещё какой-то вариант входа или просто подсознательно отстранился от ситуации, сказать было сложно.

— Значит — «нет». Это ваш окончательный ответ? — Спросил Муха наконец.

Миронов кивнул и даже открыл рот, но я его опередил:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться.

Капитан агитотряда резко, но совершенно беззлобно цыкнул на меня.

— Разрешаю, — сказал он с некоторой ноткой удивления в голосе. — Но сначала, старший сержант, прошу, представьтесь. Я люблю сначала знакомиться с людьми, а потом уже выслушивать их вопросы.

— Старший сержант Александр Селихов.

Миронов вопросительно приподнял бровь.

— Селихов? Мне приходилось слышать это имя, — он разулыбался. — Тот самый Селихов? А я-то думаю… Почему ваше лицо кажется мне знакомым?

— В каком это смысле — «тот самый»? — Я пожал плечами.

— В самом прямом, — не снимая с лица улыбки, продолжал капитан. — Вы знали, что о вас выходила агитационная брошюра для пограничников и мотострелковых отделений?

Волков, услышав это, наградил меня холодным взглядом. Муха — равнодушным.

— Вернее, не только о вас, — продолжал Миронов. — Но вы фигурировали в ней как образец воинской доблести. Полагаю, там говорилось о том, как вы в одиночку захватили в плен высокопоставленного душманского командира. И о том, как несколько раз доблестно проявляли себя в бою. В брошюре даже была ваша фотография.

Капитан вздохнул.

— Правда, книжицу быстро сняли с печати. По каким причинам — мне неведомо. Но я всё равно рад познакомиться.

— Взаимно, — ответил я.

— Так что же вы хотели мне сказать, товарищ Селихов? — спросил капитан. — Или, может быть, вы хотели что-то спросить?

— Связан ли приход вашего отряда с неким бродячим проповедником по прозвищу Муаллим-и-Дин?

— Селихов… — Строго одёрнул меня Муха.

Но я не обратил внимания на его слова. Тогда старший лейтенант потянулся, чтобы схватить меня за рукав.

— Отставить, товарищ старший лейтенант, — сказал ему вдруг капитан Миронов.

Приказ прозвучал совершенно не строго и по тону походил на просьбу. И всё же Муха её выполнил.

Да только принялся сверлить меня суровым взглядом.

— Вы знаете больше, чем я думал, — сказал мне Миронов. — Да. Совершенно верно. Мы здесь, потому что в последние несколько недель серьёзным образом активизировалась антисоветская пропаганда в этих местах. Мой БАПО призван, в том числе, заниматься контрпропагандой.

— В таком случае, считаете ли вы, — продолжил я, — что в данном конкретном случае вы боретесь лишь с симптомами той опасной заразы, которую так удачно сеет Муаллим на и без того благодатной почве?

Миронов задумался.

Волков недоумённо смотрел то на Муху, то на меня, то на капитана. Муха, в свою очередь, зло зыркал в мою сторону. Даже Бледнов принялся внимательно следить за нашим с Мироновым разговором.

— Мы делаем то, что умеем лучше всего, — ответил наконец капитан.

— Мы тоже, — кивнул я. — И в наших силах найти и уничтожить источник пропаганды. Но для этого вы должны позволить нам пойти с вами.

— Рискованно, — отрицательно покачал головой капитан.

— Я знаю. Вы боитесь, что полыхнёт. Но пожар горит уже вовсю. И вы собираетесь тушить его из ведра, а мы, с вашей помощью, можем перекрыть кислород одному из очагов.

Миронов молчал, глядя на меня.

— Вы хотите спасти всех, я понимаю, — продолжил я. — Но мы знаем, что, уничтожив проповедника, спасём тех, кого ещё можно спасти. И наших, и местных. И их детей.

Я говорил с Мироновым на его языке. Языке закоренелого идеалиста. И судя по тому, что он задумался и не торопился отвечать, он меня услышал.

— Товарищ капитан, — вдруг подал голос Бледнов.

Все, кто был в землянке, тотчас же уставились на него. Никто не ожидал, что лейтенант подаст голос.

— Да, товарищ лейтенант? — Миронов в своей манере вопросительно приподнял бровь. — Что вы хотели?

— Я… Я думаю, — нерешительно продолжил замполит, — что вам нужно прислушаться к товарищу Селихову.

— Да? И почему же?

— Я считаю, Александр прав в своих суждениях. В кишлаке действительно есть те, кого ещё можно спасти, — уклончиво ответил замполит. — И если товарищ старший лейтенант Муха и его люди действительно способны на это, то вы должны помочь.

Миронов не отвечал. Только задумчиво посмотрел на Бледнова.

— Я служу тут давно, — продолжил Бледнов. — И да. Тут действительно полыхает. И с этим надо что-то делать.

Когда Бледнов докончил, в землянке стало тихо. Эта тишина, словно плотный, спёртый воздух, окутала всех нас. Усугубила гнетущий момент ожидания, что повис над нами, словно какая-то опасность.

Все ждали, что скажет капитан Миронов.

Глава 27

— Вам легко говорить такие решительные слова, — сказал Миронов наконец. — Но завтра утром вы не пойдете в кишлак. Я не хочу вас обидеть, товарищ Бледнов, но вы не будете шагать по тамышним дорогам и ждать пули в спину. А мы — да.

Капитан посмотрел на нас с Мухой и Волковым с какой-то тоскливой горечью во взгляде. Потом закончил:

— И мне кажется, что мы рискуем еще больше, если возьмем вас, дорогие товарищи, с собой.

— Я часто бываю в кишлаке, — вдруг сказал Бледнов. — Если позволите, могу пойти и завтра. Вместе с вами.

Миронов вопросительно глянул на замполита.

— Часто бываете? И что ж вы делаете там? Ведете агитацию?

Я заметил, что Бледнов явно растерялся. Потому что оживился. Зрачки его суетливо забегали, он кашлянул.

— Так точно, товарищ капитан. Агитацию. Но так, по-мелочи. Это моя чисто личная инициатива. Кому-то книжки раздаю. С кем другим поговорю. Поспрашиваю, как идут дела.

— И к вам относятся вполне дружелюбно? — В голосе капитана прозвучало явное сомнение.

— Меня там знают, — поспешил ответить Бледнов. — Знают, что рядом застава стоит. Потому и не трогают. Да и хожу я туда только днем. Стараюсь не соваться куда не просят.

Миронов снова задумался.

— Знаете, что я думаю, товарищ капитан? — спросил я.

Капитан, опустивший было взгляд, тут же посмотрел на меня.

— Вы можете нас не брать с собой. Можете взять. Решать вам. Но вот что я скажу: если мы пойдем вместе, у нас будет хоть и небольшой, но все же шанс узнать что-то про проповедника. Но с другой стороны, далеко необязательно, что наше отсутствие станет тем обстоятельством, которое убережет вас от местных. Если уж они решат напасть, то нападут. Повод у них теперь имеется в любом случае.

Миронов вздохнул. Он думал долго. Долго молчал. Потом, наконец, выдал:

— Ну что ж. В ваших словах, товарищ старший сержант, есть определенная логика. Прискорбная, но все же логика. Хорошо, — капитан хлопнул по колену. — Если вы настаиваете, я возьму вас.

Муха зыркнул на меня. Потом сказал капитану:

— Спасибо. Ваша помощь неоценима.

— Как раз-таки оценима, — улыбнулся Миронов. — У меня есть несколько условий. И если вы хотите пойти с нами, вам придется их выполнить.

Афганское солнце жарило как надо. В лагере ПЗ-1 было пыльно и шумно. В одной из землянок гудел генератор.

Несколько БТР въезжали через КПП на территорию заставы. Насколько я понял, это командир заставы вернулся из своего рейда.

Шагая через территорию, мы с Волковым и Мухой наблюдали за тем, как бойцы принялись спрыгивать с пыльной брони своих машин. Командир заставы — молодой, но матерый старлей, отрастивший себе на удивление густые усы, принялся раздавать указания.

— Без оружия? Идти без оружия? — пробурчал возмущенный Волков. — Да это глупость какая-то! Это все равно как в стан к врагу с голой жопой!

— У них есть отделение охраны, — сказал Муха. — Лучше чем ничего. Да и застава недалеко. Если что — сдюжим.

— А как же это его «сначала помощь потом допросы»? — снова возмутился Волков. — Он хочет, чтобы мы весь день помогали им разворачивать киноаппаратуру и раздавать гуманитарку! А когда же мы нашим делом займемся? Под вечер? Ночью? Когда нам любой проходящий мимо афганец может нож под ребро сунуть?

На это его возражение Муха не ответил.

— Кажется, нам сюда, — сказал я, указывая на шишигу с покрытым пологом тентом.

Машина стояла к нам задним бортом, и мы сразу увидели копашащегося у ее колес старшего сержанта.

Сержант был немолод. Это оказался мужчина лет тридцати пяти или сорока. Невысокий, худощавый, он носил помятую гимнастерку, брюки гражданского кроя и очень пыльные кирзачи.

А еще у него было обветренное, веселое и очень умное лицо, на котором красовались большие очки с толстыми линзами. Под ними я заметил хитроватые, немного насмешливые глаза.

Старший сержант, увидев, что к нему приближается офицер в нашей компании, выпрямился от деревянного ящика. Утер лоб рукавом.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — сказал он, показав желтоватые и кривоватые зубы в широкой, совершенно искренней улыбке. — И вам не хворать, братки! Значит, вы будете мне ассистировать на завтрашнем киносеансе?

Мы остановились под шишигой.

Несмотря на то, что старший сержант даже не думал отдавать офицеру честь, Муха не изменил хмурого выражения своего лица. Только сухо спросил:

— Как ваша фамилия?

— Ох! Да где ж мои манеры⁈ Извиняйте, товарищ старший лейтенант!

Мужчина торопливо отер грязноватые руки о не менее грязноватую гимнастерку. Без всякой задней мысли протянул Мухе пятерню.

— Сухарев я. Николай Палыч. Старшим водителем записан, а по-правде работаю тут за киномеханика. Киноаппаратуру туда-сюда катаю. Обслуживаю, если что не так. Кино ставлю.

Муха, несмотря на некоторое «понебратство» солдата, спокойно пожал ему руку. Волков помедлил, косясь на грязную ладонь. Но потом и он поздоровался.

— Я тут все один-один. Нету у меня помощников. А ящики-то тяжелые, — он протянул руку и мне, и я пожал его грубую, толстопалую пятерню. — А спина-то у меня не казенная. Вон, поручил мне командир проверить звуковые колонки.

Сухарев слегка пнул ящик, что лежал на земле.

— А они пылью, суки такие, забились. Нигде от этой афганской дряни не спастись. В любую щель пролезет! Ну я с горем пополам достал, почистил, проверил. Да только теперь другая беда — обратно их совать. А если уж вы мне подмагнете, так дело сподручней пойдет.

— Подмагнем, — сказал я с улыбкой.

— Куда ставить? — спросил Муха.

— Вон, будьте добры, в кузов!

Мы с Мухой взялись за нелегкий ящик, запихали его в кузов шишиги. Сухарев же запрыгнул под тент, потащил ящик к другим. Примостил где-то в недрах кузова. Потом выглянул.

— Спасибо, товарищи! — крикнул он. — Тяжеленький, а?

— Да. Нелегкий, — сказал Муха суховато.

— Это еще че! Эт вы, товарищ старший лейтенант, еще контейнеры с кинофильмами не таскали! То вообще — хоть умри!

— А что завтра показывать будете? — спросил Волков.

— А вам чего больше нравится? — разулыбался ему Сухарев. — Есть… Есть «Весна в Рассвете». Или «Симфония плодородия» про кубанских колхозников.

Вдруг глаза Сухарева мечтательно заблестели.

— Мне вот «Доярки нашего села» особенно нравится. А вот «Оптимизацию процессов молочно-товарной фермы № 3» не советую. Скучноватый. Но мой фаворит — «Тракториада»! Про районные соревнования пахарей. Ух и нагнали там драматизму! Я когда первый раз смотрел, аж вспотел!

Мы втроем иронично переглянулись.

— Айн момент! — Сухарев убежал куда-то в тень тента и стал рыться в ящиках, при этом глухо приговаривая: — Но завтра буду ставить «Несгибаемую волю Свинарки Марфуши». Говорят, когда он в шестьдесят третьем вышел, все бабы на фермы работать побежали. А так ниче, интересный. Моя любимая сцена, как Марфуша нянчит поросят. Маленьких таких. И заодно рассказывает о результатах пятилетки. Вдохновляет, я вам скажу! Жаль, звук криво записали. Половину еешнего монолога свинячье хрюканье заглушает.

— Ненормальный он какой-то, — просипел Волков полушепотом.

Муха ему ничего не ответил.

А мне же этот энергичный, увлеченный своим делом человек пришелся по нраву. Сразу видно — простой, открытый. С такими всегда легко — и на гражданке, и на войне.

Сухарев, тем временем, выбрался из недр шишигиного кузова с кинокамерой в руках. Спрыгнул. Протянул ее мне:

— На вот. Будешь кинооператор.

— Кинооператор из меня не очень, — сказал я, принимая крепкий, тяжеленький и достаточно громоздкий аппарат. — Я с автоматом лучше обращаюсь.

— Да это понятно! — рассмеялся Сухарев. — Это муляж! Ну. Теперь муляж.

— Чего? — удивился Волков.

— Грохнулась с багажной полки, пока в поезде везли, — пожал плечами Сухарев. — Объектив отвалился. Я вон, видишь? Приладил его изолентой. И вроде ничего. Держится. Там внутри тоже месиво. Не работает совсем. Ну да ничего. Местные все равно не разберутся.

— Мы с товарищем капитаном так не договаривались, — мрачно заявил Муха. — Мне мои люди нужны мобильными. Без лишнего хлама на плечах.

Сухарев пожал плечами.

— Ну… Я что, товарищ старший лейтенант? Эт мне капитан сказал дать. Я ниче.

— Возможно, так даже лучше, — я покрутил камеру в руках. Примерил на плечо. Потом взвесил за ремень для переноски. — Можем перемещаться как киногруппа. Делать вид, что снимаем окрестности. Так меньше подозрений будет.

* * *

Утро следующего дня где-то в кишлаке Айвадж

Юсуф оторвался от чтения Корана. Глянул на женщин.

Его супруга и старшая дочь оделись в тусклые, траурные цвета и скрыли лица. Они сидели в женской половине дома и скорбили. Скорбили по похороненному вчера до заката сыну и брату. По Мустафе, преданному земле. Его похоронили в древних традициях. Как того требовали их законы.

Теперь же Юсуф с семьей переживали идду — трехдневный траур.

В небольшом доме было тихо. Только иногда, время от времени, Юсуф слышал тихий, сдержанный плач супруги. Плач походил больше на сдавленный, едва слышимый стон.

Юсуф знал, что когда мальчик вызвался уйти на войну, подобное могло случиться. Мустафа мог погибнуть. И все же Юсуф гордился сыном, когда тот принес домой оружие, выданное ему Учителем Веры, и заявил, что хочет защищать родную землю.

Юсуф был рад. Он и сам не раз и не два уходил в горы, чтобы убивать шурави. И даже убивал. И убил бы еще раз, если представиться такая такая возможность.

Но теперь не из чувства долга перед своим народом. Не из желания освободиться от тех чужаков, кто ходит по его земле. А из мести.

Лицом Юсуфа сегодня была траурная маска. Он сидел на овечьих шкурах, расстеленных у стены, на старых пыльных коврах, которыми закрыли земляной пол мужской комнаты.

Юсуф сидел и пытался читать Священный Коран. Но как он ни старался вникать в текст, взгляд его постоянно проваливался сквозь буквы и слова. Перед глазами постоянно возникал образ сына.

И за это, за такое отношение к священной книге, он ругал себя еще больше.

В конце концов Юсуф сдался.

Он бережно закрыл Коран. Встал и положил книгу на полку, на самом видном месте дома.

Когда он уже собирался вернуться на место, чтобы продолжить свою скорбь, на глаза мужчине попалась вещь, от вида которой сжалась вся его душа.

На небольшом столике, отставленном к стене, Юсуф заметил игрушку сына — маленького деревянного ишака, которого он лично сделал для Мустафы.

Юсуф аккуратно взял фигурку. Покрутил в руках. А потом не выдержал. Положил игрушку на место.

— Я пойду проверить скотину, — сказал он громко. И вышел из дома.

Немногочисленная худоба Юсуфа представляла собой худоватую корову и несколько коз.

Корову следовало бы подоить. А у коз застоялась вода.

Юсуф хотел бы обрадоваться тому, что для него нашлись дела. Решил, что таким образом сможет на время отвлечься от горя, но это оказалось невозможно.

Даже когда он кормил животных и наливал им новой воды, мысли его были о сыне.

— Здравствуй, уважаемый Юсуф, — прозвучал вдруг голос его соседа Абдуллы, проходящего мимо.

Юсуф поднял голову от корыта с водой. Суховато поздоровался с Абдуллой.

— Я соболезную твоей утрате, Юсуф, — сказал тот со скорбным лицом. — Но Аллах милостив… Твой сын будет теперь по правую руку от Всевышнего.

— Благодарю, Абдулла, — едва заметно поклонился Юсуф.

Абдулла тоже ответил поклоном. Потом приблизился к невысокому деревянному заборчику из жердей, которым Юсуф огородил свой двор.

— Видал? — спросил он. — Сегодня утром приехали шурави. Приехали на машине с громкоговорителем. Через него убеждали нас, что пришли с миром. На пушту убеждали. Сейчас они раздают еду и соль у мечети. Поставили там свою передвижную больницу. Кормят детей сладостями.

Сказав это, Мустафа сплюнул себе под ноги. Продолжил:

— Двуличные шайтаны… Утром раздают конфеты, а как зайдет солнце, убивают наших детей…

Юсуф ничего ему не ответил. Его душа наполнилась ненавистью и гневом. Ничего, кроме этого, он и не мог ощущать. Злость застила ему глаза.

Юсуф сжал кулаки. Абдулла заметил это. Лицо же Юсуфа — злая маска, словно бы высеченная из камня, говорила обо всем красноречивее любых слов.

Абдулла тоже промолчал. Он лишь понимающе кивнул, попрощался в полголоса и медленно побрел дальше по дороге.

Когда сосед удалился, Юсуф не выдержал вновь.

Он сорвался с места, решительно направился в дом и буквально ворвался внутрь. Женщины вздрогнули, когда он, не сказав им ни слова, прошагал мимо и зашел в родительскую комнату.

Там он торопливо снял циновку с большого старинного сундука. Открыв его, стал хватать, комкать и выбрасывать из него старые тряпки и одежду. Он продолжал рыться в ящике, пока не нашел что искал — сверток промасленной материи, аккуратно уложенный на самом дне.

Юсуф достал его.

Некоторое время он просто смотрел на сверток. Потом стал медленно разворачивать его, пока наконец не отложил тряпицу.

Теперь в его руках лежали три черные и холодные, как его душа, советские гранаты Ф-1.

— Кровь за кровь, — прошептал он в тишине. — Сегодня ты будешь отомщен, сын мой.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пограничник. Том 9: За речкой

Content

Пограничник. Том 9: За речкой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene