Григорий Васильевич Голосов

Власть в погонах: Военные режимы в современном мире

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Ахмед Новресли

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Улантикова, Марина Угальская

Верстка: Кирилл Свищёв

Иллюстрация на обложке: shutterstock.com

© Голосов Г.В., 2025

© ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Введение

Чем интересны военные режимы

Количество военных режимов в современном мире растет. О динамике процесса красноречивее всего свидетельствует тот факт, что в 2020–2023 годах в мире произошло столько же успешных военных переворотов, сколько их было за все предыдущее десятилетие. Такой вывод можно сделать из таблицы 1, в которой представлены данные об успешных военных переворотах (то есть событиях, увенчавшихся приходом военных к власти) и попытках переворотов, предпринятых в мире с 2010 года. В таблицу внесены только данные о сменах власти, совершенных при решающем участии вооруженных сил, но не политических партий, массовых движений, повстанческих армий и т. д. Сведения даны по годам, а внутри строк расположены в хронологическом порядке.

Однако в какой-то момент в прошлом казалось, что военные режимы на грани вымирания. Важную роль тогда сыграли глобальные тенденции: некоторые параллельные тренды, развертывавшиеся во внутренней политике больших групп стран, а также явления на уровне системы международных отношений. Центральную роль в, казалось бы, наметившейся тенденции к вымиранию военных режимов сыграла волна демократизации, охватившая в 1980-х годах Латинскую Америку. В 1970-х годах этот регион был главным средоточием военных диктатур – они там существовали почти повсеместно. Однако в 1980-х годах почти все латиноамериканские страны перешли к гражданскому и, как правило, демократическому правлению.

Таблица 1. Успешные перевороты (*) и попытки переворотов в странах мира (2010–2023)

Произошло это преимущественно по внутриполитическим причинам, хотя был и сильный внешний фактор: изменение в США отношения к военным режимам, активно влиявшим на латиноамериканскую политику того периода. Примерно до середины 1970-х годов американские власти рассматривали военные диктатуры как полезных союзников в борьбе с мировым коммунизмом в соответствии с приписываемой журналистами Франклину Делано Рузвельту фразой, якобы сказанной о правителе Никарагуа Анастасио Сомосе: «Да, он сукин сын, но он наш сукин сын» (эту фразу, существующую в разных редакциях, также приписывают ряду других американских государственных деятелей). Известно, что США прямо способствовали установлению военных диктатур в Чили и в некоторых других странах.

В 1977–1981 годах, при администрации Джимми Картера, установки стали другими. Американская поддержка уже существовавших военных режимов ослабла до такой степени, что в некоторых случаях настоятельные рекомендации США перейти к демократии прямо способствовали этому, а новые попытки латиноамериканских военных захватить власть обычно не получали одобрения Вашингтона. В дальнейшем внешняя политика США претерпела немало изменений, но отношение к военным переворотам и режимам оставалось в целом негативным. Это отразилось на политике крупнейшего в Западном полушарии регионального объединения, Организации американских государств (ОАГ), первоначально на неформальном, а затем и на формальном уровне.

В 1991 году ОАГ была введена норма, обязывающая ее руководящие органы принимать меры в случае «внезапного или внеочередного прерывания демократического политического институционального процесса или законного осуществления власти демократически избранным правительством любого из государств – членов ОАГ» (так сформулировано в принятой тогда резолюции Генеральной ассамблеи ОАГ). В 1992 году в устав организации были внесены изменения, вводившие жесткие ограничения на участие в работе ОАГ тех стран, где процесс демократизации можно было рассматривать как прерванный. Однако такие ограничения весьма болезненно сказываются на международном статусе и экономической жизни этих стран. Военные перевороты в Латинской Америке еще случались, но их количество резко сократилось.

Еще более ощутимый удар по практике военного вмешательства в политику нанес крах коммунистических режимов в СССР и странах Восточной Европы. Особенно сильным оказался эффект от этих событий во втором крупном регионе, где были распространены военные режимы, – в Африке. До конца 1980-х годов многие африканские военные диктатуры успешно имитировали советскую систему, создавая как бы правящие (но на деле подконтрольные военным) партии, причем необязательно левого толка. Привлекательной для военных у власти зачастую была не идеология, а сама модель однопартийного государственного устройства. С исчезновением СССР эта модель вышла из моды. Немало военных режимов сохранились, но начали имитировать демократию путем проведения несвободных выборов, так что многие западные наблюдатели и спонсоры перестали рассматривать их как диктатуры. Однако нередко переход африканских стран к демократии оказывался не имитационным, а вполне реальным. Так что число военных режимов в Африке реально сократилось.

Негативное отношение к военным переворотам нашло отражение в серии документов, принятых с начала 1990-х годов объединением стран, называвшимся Организацией африканского единства (ныне Африканский союз). В 1999 году было принято решение об отстранении государств с военными режимами от всех органов и мероприятий организации, а в 2000 году за этим последовала так называемая Декларация Ломе, которая конкретизировала понятие военного переворота и установила, что незаконно удерживающие власть правительства не будут признаваться государствами – членами союза. Надо заметить, что африканская региональная организация значительно слабее американской и ее решения часто исполняются далеко не досконально. Но в 2000-х годах на общее стремление многих правительств континента положить конец военным переворотам наложилась специфическая модель отношений внутри организации, в центре которой находился тогдашний лидер Ливии Муаммар Каддафи.

Репутация Каддафи как возмутителя спокойствия и спонсора терроризма, в итоге стоившая ему жизни, широко известна и отнюдь не лишена оснований. Однако не все его действия носили деструктивный характер. В 1970–1980-х годах Каддафи оказывал щедрую поддержку вооруженному движению против апартеида в ЮАР. После падения власти белого меньшинства Южная Африка, будучи самой богатой страной континента, естественным образом выдвинулась на роль самой авторитетной участницы регионального объединения. Лидеры ЮАР были по-прежнему благодарны Каддафи и считали его своим другом.

У самого Каддафи появились сильные мотивы к заинтересованности в африканских делах. В 1992 году, после взрыва самолета над шотландским городом Локерби (к нему был причастен Каддафи), ООН ввела широкомасштабные санкции против Ливии. В арабском мире, жившем в середине 1990-х годов ожиданием окончательного разрешения конфликта с Израилем на основе достигнутых в Осло соглашений, радикальная антиизраильская политика Каддафи стала причиной его изоляции. В этих условиях Каддафи нашел в Африке новую площадку для приложения своей неуемной энергии, а власти ЮАР использовали свой авторитет для того, чтобы поддержать такую переориентацию давнего партнера. В 1998 году страны Африки приняли коллективное решение, которое фактически означало отказ от выполнения санкций ООН против Ливии.

Каддафи начал активно налаживать связи с политиками Черной Африки и способствовал более активной региональной интеграции, которая в 2002 году вылилась в преобразование Организации африканского единства в Африканский союз. В 2009 году, после избрания Каддафи председателем организации, он выдвинул еще более революционную идею о создании Соединенных Штатов Африки. Впрочем, влияние Каддафи на африканские страны основывалось далеко не только на его формальных ролях, декларативных намерениях и личной энергии. Решающее значение имели гигантские нефтегазовые доходы, которые Ливия продолжала получать вопреки санкциям. В Африке, как и везде, деньги легко конвертируются во влияние. Но тогда встает вопрос: на кого влиять, если не хочешь потерять свои инвестиции? В начале 2000-х годов ответ Каддафи состоял в том, что лучше сотрудничать с законными правительствами. Хотя сам он пришел к власти в Ливии в результате военного переворота, новые перевороты он не поддерживал. Пока Африканский союз де-факто управлялся тандемом Ливии и ЮАР, возможные инициаторы таких предприятий были вынуждены проявлять сдержанность.

Таким образом, в двух регионах – Латинской Америке и Африке – международный климат не благоприятствовал вмешательству военных в политику. Схожую линию проводили и общеевропейские структуры, но в Европе это не имело большого практического значения, поскольку военные перевороты там оставались за рамками реальной повестки дня. В Азии эффективные международные механизмы для предотвращения переворотов были бы актуальны, но так и не сформировались. Однако важнее всего то, что в 2010-х годах начался постепенный демонтаж таких механизмов в Африке. Ключевую роль тут сыграло свержение Каддафи в Ливии в 2011 году, после чего Африканский союз ослаб, а стремившиеся к захвату власти военные почувствовали себя гораздо свободнее. И действительно, за немногими исключениями (хотя и значительными, вроде Мьянмы и Таиланда) представленные в таблице 1 страны – африканские, причем некоторые из них фигурируют там несколько раз. Хотя региональная причина того, что возвращение военных режимов началось с Африки, для нас ясна, прослеживается и более общий фактор, который в будущем может дать о себе знать и в других частях света. Речь идет о смягчении международных правил игры. Впрочем, лучше было бы использовать формулировку Кена Джовитта, который еще в 1990-х предсказал возникновение «нового мирового беспорядка». В мире происходит много событий, на фоне которых военные перевороты в периферийных странах просто не кажутся заслуживающими внимания. Но такое отношение мне трудно признать оправданным. Распространение военных режимов, если оно будет продолжаться, в дальнейшем сможет серьезно сказаться на политической атмосфере во всем мире.

Говоря о практических причинах интереса к военным режимам, нельзя не отметить, что как раз российскому политическому руководству отнюдь не свойственно пренебрежение тенденцией к росту их числа. Африканские страны, где такие режимы установились за последнее десятилетие, – Буркина-Фасо, Гвинея, Мали, Нигер – вошли в число наиболее близких, привилегированных внешнеполитических партнеров России. Некоторые страны, где военные режимы существуют уже давно, – Алжир, Египет, Конго-Браззавиль, Судан, Экваториальную Гвинею – можно охарактеризовать как старых друзей. Причин у такой дружбы несколько, и это не только экономическое проникновение России в Африку, которое лишь косвенно обусловлено политическими особенностями отдельных стран. Важнее то, что военные режимы этих стран обычно состоят в сложных отношениях с США и бывшими колониальными метрополиями, а зачастую и с соседями, находя в России вполне приемлемую альтернативу с точки зрения военно-политического сотрудничества. Впрочем, это касается не только африканских стран, но и других: например, Мьянмы. На данный момент многие военные режимы являются близкими друзьями российских властей, а таких друзей надо знать не хуже, чем врагов.

Об этой книге

За моим решением написать эту книгу стоят некоторые личные обстоятельства. С них и начну. Во второй половине 1970-х годов, когда я был подростком и жил в стране под названием СССР, я заинтересовался политикой. Такой интерес у молодых людей того времени был не то чтобы широко распространенным, но и не особенно редким явлением. Обычно это увлечение не свидетельствует о предрасположенности к политике как профессии: те, кого в детстве интересуют пауки, иногда становятся арахнологами, но четырьмя парами конечностей не обзаводятся. А поскольку внутренней политики в стране не было (то есть была, но о ней что-то знали лишь немногие, и обычно не подростки), то я интересовался политикой зарубежных стран. Информация о ней поставлялась в изобилии, было бы желание ее получать. Я читал журналы (от «Нового времени» до академических изданий вроде «Азия и Африка сегодня»), справочники и книги, но главным источником информации, естественно, были СМИ. И я говорю не только о советских печатных СМИ и телевидении, но и о зарубежных радиостанциях, вещавших на СССР. А СМИ тогда постоянно писали и говорили о военных диктатурах и переворотах.

Военные стояли у власти во многих странах мира, и в большинстве случаев эти режимы подвергались в советских СМИ весьма острой критике, да и западные радиоголоса их не очень жаловали, особенно когда речь заходила о Латинской Америке. Что касается военных переворотов, то они – успешные или безуспешные – случались практически ежемесячно, а то и чаще. Для внешнего наблюдателя это были интересные, красочные события. Они привлекали внимание и поддерживали интерес к политике. Потом ее изучение стало моим профессиональным выбором. Однако в 1990-х годах, когда у меня появилась реальная возможность сделать этот выбор, военные режимы надолго перестали меня интересовать. Основными сферами моих интересов стали политические партии и выборы в условиях демократии, а также соответствующие сегменты российской политики. К сожалению, в XXI веке происходят события, вернувшие интерес к авторитарным режимам, так что мне пришлось вспомнить о старых увлечениях. Ведь военные режимы – это одна из исторически заметных разновидностей авторитаризма.

В этой книге я концентрируюсь не на практической актуальности изучения военных режимов, а на их значении для более общего понимания современной политики. В этом смысле она является продолжением моей предыдущей работы «Политические режимы и трансформации»[1]. Настоящая книга тоже научно-популярная, но в ней в большей степени, чем в предыдущей, акцент делается на научность, а не на популярность. Книга охватывает широкий круг стран за значительный хронологический период, главным образом с 1945 года по настоящее время. Сравнительный метод применяется в основном при использовании примеров из жизни отдельных стран и их теоретическом осмыслении. Такое применение сравнительного метода один из его классиков в политологии, Аренд Лейпхарт, назвал систематической сравнительной иллюстрацией. Соответствующая исследовательская практика появилась, конечно, задолго до концептуализации Лейпхарта. Непревзойденным по сей день примером остается, на мой взгляд, книга Мориса Дюверже «Политические партии».

Я отдаю дань и более строгому сравнительному анализу, делая лишь несколько уступок популярному жанру. Общетеоретической основой книги служит теория рационального выбора, хотя я стараюсь не обрушивать на читателя жаргон и метафорический ряд, свойственные этому направлению и примыкающим к нему областям философии. Другая важная теоретическая позиция этой книги состоит в том, что в социальных процессах нет детерминизма. Все, чего мы не можем исключить в теории, может произойти. В политике (да и вообще в истории) ни один исход не предрешен и любое развитие задается не столько объективными обстоятельствами (хотя они важны), сколько целенаправленными действиями участников социальной жизни, то есть людей и групп. Поэтому в книге много не только цифр, но и имен и названий.

Вероятность различных исходов, даже если каждый из них теоретически возможен, не одинакова. Насколько вероятно то или иное развитие событий, помогает судить количественный анализ. У него есть свои ограничения. Главное – в том, что этот анализ консервативен. Здравый смысл подсказывает, что нельзя судить о возможном будущем, опираясь исключительно на знания о прошлом. Но именно на них основан статистический анализ данных. Возможно, при использовании больших данных, то есть постоянно обновляющихся в режиме реального времени, можно было бы смягчить эту проблему. Но политика пока не генерирует большие данные по этой тематике, которая действительно важна и интересует большинство ученых, так что незаменимыми остаются массивные информационные ресурсы, аккумулирующие исторические сведения о социальных процессах. Некоторые из таких баз данных я использовал при работе над книгой.

Я не стремлюсь навязать читателю какую бы то ни было политическую программу или систему оценок. Моя задача не столько объяснить, как именно нужно трактовать обсуждаемые явления, сколько предоставить читателю эффективный инструментарий для самостоятельного анализа. Некоторые оценки, все же присутствующие в книге, особенно в заключительной главе, преследуют лишь цель прояснить особенности военных режимов по отношению к другим политическим режимам современности.

При строгом соблюдении научного стандарта мне пришлось бы подкреплять каждый из сообщаемых мною фактов ссылкой на источник. Так было в моей недавней англоязычной книге (Golosov, Grigorii V. Authoritarian Party Systems: Party Politics in Autocratic Regimes, 1945–2019. Singapore: World Scientific, 2022), где список использованной литературы занимает несколько десятков страниц. При издании книги на русском языке такого не выдержал бы ни один издатель, кроме сугубо академических, – хотя бы потому, что это увеличило бы ее объем и цену примерно на треть. Да и читателю пришлось бы нелегко. Поэтому ссылки в тексте отсутствуют. Таким образом, я обрекаю читателя верить или не верить мне на слово. В оправдание могу лишь сказать, что при изложении фактов я не полагался на собственную эрудицию и память, чем часто грешат ученые-теоретики, иллюстрируя примерами свои рассуждения. Представленные в книге факты проверялись по всевозможной доступной литературе. Разумеется, это не гарантирует отсутствия возможных ошибок. Ведь нередко одни и те же факты в разных источниках бывают представлены по-разному, а средства проверки не всегда надежны, так что приходится выбирать те версии, которые кажутся наиболее убедительными. Но наличие обширного библиографического списка не устранило бы эту проблему.

Все же элементарная научная этика побуждает меня дать ссылки на основные базы количественных данных, использованные при работе. Вот они.

● База данных «Автократические режимы (версия 1.2)» (ГРФ): Barbara Geddes, Joseph Wright, and Erica Frantz. Autocratic Breakdown and Regime Transitions: A New Data Set. Perspectives on Politics, 2014, 12(2), pp. 313–331. http://sites.psu.edu/dictators/.

● База данных «Государственные перевороты» (ГП): Buddy Peyton, Joseph Bajjalieh, Dan Shalmon, Michael Martin, Jonathan Bonaguro, and Scott Althaus. Cline Center Coup d’État Project Dataset. Cline Center for Advanced Social Research. V.2.1.3. February 27. University of Illinois Urbana-Champaign, 2024. http://clinecenter.illinois.edu/project/research-themes/democracy-and-development/coup-detat-project.

● База данных «Субъектность и механизмы переворота» (СМП): Holger Albrecht, Kevin Koehler, and Austin Schutz. Coup Agency and Mechanisms (CAM) Codebook (v3.0), 2022. http://militarycoups.org/Codebook-v3.0.html.

● База данных V-Dem: Michael Coppedge et al. V-Dem [Country-Year/Country-Date] Dataset v13. Varieties of Democracy (V-Dem) Project, 2023. DOI: 10.23696/vdemds23.

В порядке предельно краткого обзора имеющихся исследований могу отметить, что в русскоязычной литературе незаменимой, на мой субъективный взгляд, остается книга Георгия Мирского (Мирский Г. И. Третий мир: Общество, власть, армия. – М.: Восточная литература, 1976). Англоязычная литература об участии военных в политике обширна. Классическими считаются обобщающие книги Сэмюэла Файнера (Finer, Samuel E. The Man on Horseback: The Role of the Military in Politics. London: Pall Mall Press, 1962), Эрика Нордлингера (Nordlingler, Eric. Soldiers in Politics: Military Coups and Governments. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1977) и Эдварда Латтуэка (Luttwak, Edward N. Coup d’État: A Practical Handbook. Cambrigde, MA: Harvard University Press, 1979). Обстоятельный обзор литературы, включая новейшую, можно найти в недавнем энциклопедическом издании (Nassif, H. B., and Thompson W. R. The Oxford Encyclopedia of the Military in Politics. Oxford: Oxford University Press, 2022).

Структура книги такова. В первой главе я ввожу понятие военного режима в рамках более широкой типологии, то есть теоретически очерчиваю круг обсуждаемых в книге явлений. Во второй главе дан исторический обзор военных режимов, выделены некоторые основные факторы их распространения после Второй мировой войны и охарактеризована динамика этого процесса. В третьей главе раскрыты модели гражданского контроля как механизма предотвращения вмешательства военных в политику. Четвертая глава посвящена военному перевороту как способу установления военного режима, выделены причины удач и неудач при попытках военных захватить власть. В пятой главе обсуждаются цели и программные установки военных у власти. В шестой главе предметом анализа служат проблемы внутреннего устройства военных режимов с акцентом на их институционализации. Седьмая глава продолжает эту тематику, уделяя основное внимание формальным институтам военной диктатуры. В восьмой главе представлена теоретическая модель завершения военных режимов и происходящих при этом политических процессов. В фокусе внимания девятой главы находятся способы завершения военных режимов, результатом которых становится демократизация.

При изложении материала я широко использую фактический материал из истории отдельных стран, преимущественно недавней. Некоторые из таких очерков краткие, сосредоточенные на отдельных иллюстративно важных эпизодах политического развития этих стран, другие же представляют собой полноценные кейс-стади. Для удобства читателя (и в качестве суррогата предметного указателя) ниже дан список стран, которым в книге уделяется более или менее значительное внимание. Не во всех этих странах в течение изучаемого периода устанавливались военные режимы, но попадание в список означает, что по каким-то причинам данный случай важен для моего анализа. Простого упоминания в качестве одного из примеров было бы недостаточно. В скобках даны номера разделов, в которых затронуты соответствующие случаи.

Всего в списке 63 страны: Алжир (7.1, 7.2); Аргентина (1.2, 5.3, 6.1, 8.2); Афганистан (1.3, 4.2); Бенин (Дагомея) (5.3, 9.1); Боливия (6.2); Бразилия (4.2, 5.3, 7.2, 9.2); Буркина-Фасо (5.3); Бурунди (4.2); Великобритания (2.2); Венесуэла (3.2); Габон (4.2); Гаити (1.1); Гамбия (4.2, 9.1); Гана (4.2, 5.2, 6.2, 9.1); Гватемала (7.2, 9.1); Германия (3.2, 6.1); Греция (5.3); Доминиканская Республика (7.1); Египет (4.2, 4.3, 6.1, 9.2); Израиль (3.3); Индия (2.2); Индонезия (7.3); Иордания (3.2); Ирак (7.1, 8.2); Иран (1.2, 3.2); Китай (1.1, 3.3); Колумбия (1.1); Конго-Браззавиль (1.3); Конго-Киншаса (Заир) (2.3, 5.3, 6.1, 7.1); Кот-д’Ивуар (3.2); Куба (5.2); Либерия (6.1); Ливия (4.3, 6.2); Мадагаскар (5.3); Марокко (3.2, 4.3); Мьянма (Бирма) (5.2, 5.3, 7.1, 8.2); Нигер (1.2, 4.2); Нигерия (5.2, 8.2, 9.1); Пакистан (5.2, 6.2); Перу (6.2, 8.2); Польша (3.3); Португалия (9.1), Россия (1.3, 3.3); Сальвадор (9.1), Сирия (5.3, 7.1); Сомали (5.1, 5.3); Судан (3.2); Суринам (8.2); Сьерра-Леоне (9.1), США (3.1, 3.3, 5.1); Таиланд (1.3); Танзания (3.3); Того (2.3); Турция (4.3); Уганда (2.2); Уругвай (5.2); Франция (2.2); Центрально-Африканская Республика (1.1, 8.2); Чили (4.2, 5.3, 6.1, 9.2); Эквадор (4.2); Эфиопия (7.1); Южная Корея (9.2); Япония (3.1).

Глава 1

Что такое военный режим

1.1. Режимы и страны

Любое исследование надо начинать с определений. Ведь если их нет, то о чем угодно можно сказать что угодно. Если вопрос в том, что такое военный режим, то надо определить сначала политические режимы вообще, а потом военные режимы как таковые. Первая задача упрощается благодаря тому, что существенную часть своей книги «Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе» я посвятил как раз вопросу о природе политических режимов. Поэтому в подробности вдаваться не буду, просто процитирую: «Политические режимы – это, в самом кратком определении, модели приобретения и утраты политической власти». Основные политические режимы современности – это демократия и несколько разновидностей авторитаризма. В их числе монархия, партийный и военный режимы.

В условиях демократии модель приобретения и утраты политической власти основана на волеизъявлении народа, осуществляемом путем голосования, то есть на выборах. В условиях авторитаризма власть приобретается и утрачивается несколькими способами, которые и определяют разнообразие авторитарных режимов. Выборы в число этих способов не входят. Это не значит, что выборов нет. Они могут проводиться и в современном мире, как правило, проводятся. Но в авторитарном обществе их главная задача – не передавать власть от одного правителя к другому, а помогать удерживать ее тем, у кого она уже есть. Хотя такие выборы полезны для автократии, без них можно обойтись. Поэтому авторитарные режимы каждого из трех типов можно разделить на электоральные и неэлекторальные.

При неэлекторальных режимах выборы тоже бывают, но они даже формально не проходят на конкурентной основе. В избирательном бюллетене присутствует только одна партия или выдвинутый ею кандидат. Бывают и такие режимы, которые допускают существование так называемых партий-сателлитов, получающих свою долю политического представительства не по результатам выборов, а согласно квотам, установленным для них властями, без учета волеизъявления избирателей, которые все равно могут проголосовать только за одного кандидата. В качестве примеров можно привести бывшие коммунистические режимы некоторых стран Восточной Европы, а сегодня такой модели, хотя и в несколько модифицированном виде, продолжает придерживаться Сирия.

Электоральные режимы допускают на выборах ограниченную конкуренцию, которая в обычных условиях не ведет к сменяемости власти, но все же дает избирателям некоторую, весьма ограниченную, возможность продемонстрировать свои политические предпочтения. В условиях таких режимов легальная оппозиция подконтрольна властям в несколько меньшей степени, чем при неэлекторальном авторитаризме, но настоящая оппозиция, которая может представлять угрозу для властей, к выборам, как правило, не допускается. Это – главный пункт обширного набора нечестных приемов, так называемого меню манипуляций, находящегося в распоряжении любой электоральной автократии. Но другие пункты тоже имеют значение: нужные результаты выборов обеспечиваются с помощью многих дополняющих друг друга инструментов, от принуждения к голосованию до прямой фальсификации результатов выборов.

Выборы сказываются на функционировании авторитарных режимов трех основных типов, но их природы не меняют, поскольку не особенно важны для них. Для электоральной персоналистской автократии, которую можно рассматривать как четвертую категорию, несвободные выборы служат определяющим признаком. Этот режим характеризуется тем, что правитель приходит к власти в условиях демократии, но затем узурпирует власть и продолжает ее сохранять, а потом передает преемнику путем несвободных выборов. Это явление неновое и нередкое. Однако до начала 1990-х годов такие режимы были, как правило, недолговечными. Скажем, они в массовом порядке начали формироваться в Африке после ее деколонизации, но затем либо трансформировались в партийные, либо были сметены военными переворотами. В последние десятилетия продолжительность существования таких режимов растет. Подробнее об этом можно прочитать в моей упомянутой выше книге «Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе».

Я определяю военный режим так: «Режим, при котором власть в общенациональном масштабе или решающее влияние на национальный процесс принятия основных политических решений приобретается структурами, способными к легитимному применению вооруженного насилия, удерживается этими структурами и передается внутри совокупности этих структур». Это определение длинное и скучное, но оно позволяет понять, какие режимы можно называть военными, а какие таковыми не являются. Проиллюстрирую это на примерах.

Почему для характеристики того или иного режима как военного важно, чтобы приобретенная им власть осуществлялась в общенациональном масштабе? Потому что если она осуществляется только на отдельных территориях в международно признанных пределах данного государства, то речь должна идти не о государстве с тем или иным политическим режимом, а о стране, которая находится в процессе территориальной дезинтеграции. За такими странами в политической науке зарезервирована категория несостоявшееся государство. В подавляющем большинстве случаев несостоявшиеся государства находятся в состоянии гражданской войны. Понятно, что если территория страны разделена между воюющими группировками, то в каждой из них максимальной властью обладают военно-политические лидеры, которых иногда называют полевыми командирами. Однако совокупность полевых командиров не образует военного режима. Собственно говоря, в таких странах вообще нет политических режимов, потому что режимы могут существовать только на национально-государственном уровне.

Несостоявшееся государство – это не окончательный диагноз, а состояние, которое, как правило, со временем заканчивается. Поэтому начну с примера государства, которое сегодня несостоявшимся никто не назовет: Китая. В прошлом веке эта страна пережила так называемую эру милитаристов. Она наступила в 1916 году после смерти диктатора Юань Шикая и, как считается, закончилась в 1928 году после объединения многих китайских территорий под властью партии Гоминьдан. Впрочем, это объединение так и не было доведено до конца вплоть до установления в стране коммунистического режима и распространения его власти на окраинные земли.

На пике «эры милитаристов» страна распалась на отдельные провинции или группы провинций, во главе большинства которых стояли местные военачальники, де-факто или даже на уровне деклараций не подчинявшиеся центральному правительству. Как правило, «милитаристы» оправдывали свое название в том смысле, что они действительно были профессиональными военными. Однако отдельные территории находились под контролем лидеров политических партий (Гоминьдана или Коммунистической партии Китая), которые были не военачальниками, а профессиональными политиками, преследовавшими партийные цели. Хотя в развитии каждой из провинций в течение того периода можно выявить некоторые закономерности, присущие динамике военных или партийных режимов, понятно, что базовую логику политического развития страны задавала сама ситуация территориального раскола. Эта логика была упразднена после создания в 1949 году Китайской Народной Республики.

Несостоявшихся государств в современном мире довольно много. Наиболее известное – Сомали, где территориальный раскол и боевые действия между отдельными военно-политическими группировками продолжаются почти непрерывно с конца 1980-х годов по сей день (с краткой передышкой в 2006–2009 годах). Другой пример – ЦентральноАфриканская Республика (ЦАР). Там гражданская война идет в режиме нон-стоп с 2012 года. В начале 2024 года примерно половину территории страны контролировали силы, более или менее лояльные президенту Фостену-Арканжу Туадера, включая регулярную армию страны, военную миссию ООН, остатки ЧВК «Вагнер» и подготовленных вагнеровцами местных отрядов (так называемых черных русских). К этому надо добавить природоохранных рейнджеров в национальных парках и обосновавшихся в ЦАР повстанцев из соседнего Чада. Многие из этих групп чисто формально признавали власть Туадера – гражданского политика, дважды избравшегося президентом на выборах (впрочем, весьма сомнительных). Другую половину страны контролировали две военно-политические коалиции – мусульманская «Селека» и христианско-анимистская «Анти-Балака», находившиеся в состоянии войны как против правительства, так и друг с другом. Пытаться охарактеризовать режим ЦАР как военный или какой-то иной – неблагодарное дело, хотя понятно, что ситуацию в стране контролируют те, кто обладает военной силой.

В условиях военного режима контролирующие его структуры должны обладать правом на легитимное применение насилия. В несостоявшихся государствах это правило не соблюдается по определению, поскольку разные стороны вооруженных конфликтов, раздирающих эти государства на части, отказывают друг другу в легитимности. Бывает и так, что сами вооруженные группы не рассматривают себя как легитимных политических игроков, но при этом фактически присваивают власть на отдельных территориях, вышедших из-под контроля правительства. Например, к марту 2024 года около 80 % столицы Гаити Порт-о-Пренса контролировали криминальные банды, наиболее влиятельной среди которых считалась группировка Джимми Шеризье, обладателя пугающей клички Барбекю. Понятно, что власть банд опирается на жестокое вооруженное насилие, на что и намекает кличка лидера (впрочем, сам Шеризье объясняет ее тем, что его мать торговала на улице жареной курятиной).

Надо заметить, что чем больше возможности бандитов, тем чаще они претендуют на политические роли, а значит, на легитимность. Самый распространенный риторический прием, используемый для оправдания таких претензий, – утверждать, что банда раздает награбленное беднякам, обеспечивает рабочие места и поддерживает порядок на «своей» территории, что делает ее лидеров объектами народной любви. Особенно охотно к такой робингудовской риторике прибегают лидеры латиноамериканских наркокартелей. Однако до настоящей легитимности тут еще далеко. Следующий шаг – с помощью подкупа и запугивания обеспечить присутствие своих ставленников в выборных и невыборных органах власти. Если это удается, то банда, не переставая быть бандой, становится в то же время группой влияния.

А поскольку бандиты продолжают полагаться на вооруженную силу, не приходится удивляться, что в этом новом качестве они нередко оказываются партнерами государственных силовых структур, иногда довольно глубоко интегрируясь не только с органами правопорядка в лице «плохих копов», но и с силовыми структурами, решающими политические задачи. Такая ситуация сложилась, например, в Колумбии в период длительной вялотекущей гражданской войны, продолжавшейся с 1964 по 2016 годы и не вполне закончившейся по сей день. Значительная часть операций против левых повстанцев, которые в ходе этой войны противостояли правительству, осуществлялась не вооруженными силами страны, которым это было вменено в обязанность, а полувоенными добровольческими формированиями, крупнейшим среди которых был «Американский антикоммунистический альянс» (ААА).

Финансирование ААА и других групп такого рода в немалой мере осуществлялось за счет торговли наркотиками, а в число их лидеров входили наркобароны. Постепенно грань между отдельными группами военных, организованной преступностью и крайне правыми вооруженными формированиями практически стерлась. Но до уровня несостоявшегося государства Колумбия не деградировала, потому что левые повстанцы (которые, кстати, тоже не брезговали наркоторговлей) контролировали лишь окраинные и малонаселенные территории страны, в то время как ААА и подобные ему структуры не располагали достаточной политической автономией, оставаясь в фактическом подчинении у военно-политического руководства страны. Они оказывали правительству услуги в борьбе с повстанцами в обмен на возможность заниматься криминальным бизнесом и в этом смысле были важной частью колумбийского политического ландшафта, но иной политической повестки у них не было.

1.2. Власть и влияние

Обратимся теперь к другой части определения, в которой делается специальная оговорка о том, что при военном режиме военным может принадлежать не власть, а решающее влияние на процесс принятия решений. Такое бывает, когда военные предпочитают править из-за кулис, что позволяет возложить ответственность за принятие решений на гражданских политиков. Но если само содержание решений зависит в основном от военных, то правомерно говорить о военном режиме. Подобную ситуацию называют непрямым военным режимом.

Примером может служить Аргентина 1959–1966 годов. С 1946 по 1955 год у власти в Аргентине стоял Хуан Перон, популярный лидер, во многом определивший дальнейшую траекторию развития страны, но в середине 1950-х столкнувшийся с серьезным сопротивлением со стороны широкой коалиции правых и левых политиков, которым удалось привлечь на свою сторону армию. Страна фактически оказалась в состоянии гражданской войны. Ее пиком стала бомбардировка Буэнос-Айреса, предпринятая выступившими против Перона силами военно-морской авиации Аргентины и унесшая жизни более 300 гражданских лиц. 16 сентября 1955 года произошел переворот, который его инициаторы назвали освободительной революцией: группа военных заговорщиков свергла Перона, вынудив его покинуть страну. На короткое время в стране установилось прямое военное правление. В 1958 году, столкнувшись с неуправляемым экономическим кризисом и массовыми выступлениями противников диктатуры, а также с несколькими вооруженными мятежами, военные предпочли провести выборы и передать власть гражданским политикам.

Отход военных от власти был сопряжен с некоторыми условиями. Ключевыми были отстранение от власти Перона и его сторонников. Экс-президент должен был оставаться в эмиграции, а его партия, которая наверняка выиграла бы выборы, находилась под запретом и не могла выдвинуть своих кандидатов ни на президентский пост, ни в представительные собрания разных уровней. Однако выиграть выборы в Аргентине без поддержки перонистов, явной или неявной, было невозможно. Один из допущенных к президентским выборам кандидатов, Артуро Фрондиси, заключил тайный пакт с перонистами, заручившись их поддержкой в обмен на обещание политических послаблений и постепенной легализации, и выиграл выборы.

В течение всего президентского срока Фрондиси оставался, можно сказать, слугой двух господ, стараясь угодить военным, влияние которых на политику его администрации оставалось весьма существенным, и в то же время выполнить свои обязательства перед перонистами. Закономерным итогом такого маневрирования стал новый военный переворот, который произошел в 1962 году. Свергнув Фрондиси, военные вновь передали власть гражданским политикам при условии их отказа от сотрудничества с Пероном, но выполнение этого условия оказалось не под силу и новому президенту. Он знал, что реальным источником голосов на аргентинских выборах были сторонники Перона. В 1966 году в результате очередного военного переворота непрямой военный режим в Аргентине сменился прямым.

В 1959–1966 годах в Аргентине проводились президентские и парламентские выборы, причем они были честными в том смысле, что голоса избирателей подсчитывались без серьезных манипуляций. Побеждали те кандидаты, которые действительно набирали большинство голосов. Почему же мы характеризуем аргентинский режим того периода как военный, то есть авторитарный, а не как демократию? Потому что в течение всего этого периода главное политическое решение, а именно решение о передаче власти, оставалось за военными. Военные не определяли, кто именно победит на выборах, однако спектр альтернатив, предлагавшихся аргентинскому обществу, был ограничен недопущением к власти Перона, который, как все в Аргентине понимали, занял бы президентский пост, если бы выборы были вполне свободными. Это ограничение гарантировалось угрозой переворота, то есть применения вооруженной силы, что и составляет ключевой признак военного режима.

Аргентинский случай не уникален. Непрямые военные режимы существовали в 1960–1980-х годах во многих странах Центральной Америки, о чем подробнее будет рассказано далее.

Выше, приводя примеры, я использовал слово «военные», но в определении речь идет о структурах, способных к легитимному применению вооруженного насилия. Столь многословная формулировка нужна по той причине, что в современном мире нет страны, в которой помимо собственно вооруженных сил отсутствовали бы другие государственные структуры, на законных основаниях располагающие оружием и применяющие его. В России такие структуры часто называют силовиками, и далее я буду время от времени использовать это слово.

К силовикам относятся прежде всего силы охраны правопорядка и государственной безопасности, причем среди тех и других в большинстве случаев выделяются специализированные ведомства, действующие независимо друг от друга и не встроенные в какую бы то ни было единую цепь командования (разного рода разведывательные и контрразведывательные службы, пограничные органы, агентства по борьбе с наркоторговлей, организованной преступностью и пр.). Именно такие структуры зачастую играют ведущую роль при установлении военных режимов, а затем принимают участие и в формировании органов власти военной диктатуры. Кроме того, нередко создаются так называемые парамилитарные организации, которые не входят в официальную структуру вооруженных сил или правоохранительных органов, но при этом по своему устройству подобны им. Вмешательство таких организаций в политику – весьма распространенное явление. Как правило, они и создаются в политических целях. Во многих странах не только на нормативно-правовом, но и на культурном уровне закреплено представление о том, что задача вооруженных сил – защита от внешнего врага и армейским офицерам не пристало вмешиваться в политику. Однако это не касается военных структур, в обязанность которым вменены охранные функции внутри страны. Такие структуры существуют в большинстве стран мира, хотя называются по-разному. Наиболее широкий обобщающий термин, используемый учеными для их обозначения, – «жандармерия», но на практике чаще встречаются названия «внутренние войска» и «национальная гвардия». Случаи военных переворотов, инициаторами которых служили подобные структуры, многочисленны. Например, важную роль в истории Ирана сыграла «Персидская казачья дивизия», жандармское по своим функциям подразделение, созданное в XIX веке по образцу российских казачьих войск и вскоре превратившееся в наиболее боеспособную вооруженную силу страны. Лидер «персидских казаков», выходец из скромной солдатской семьи Реза-хан в 1920-х годах стал правителем Ирана де-факто, а затем и де-юре, сместив последнего шаха из династии Каджаров и заняв трон под именем Реза-шах Пехлеви.

Любопытно, что зачастую ведущей силой при установлении военного режима оказываются даже не жандармерии в целом, а так называемые преторианские гвардии. В республиканском Древнем Риме преторианцами называли личную охрану главнокомандующего и его палатки (в переводе с латыни praetorium – шатер командира в военном лагере). Во времена империи далеко не всем ее главам доводилось жить в палатках, но название закрепилось. И сегодня во многих странах мира есть подразделения, специально созданные для охраны главы государства и других высших чиновников. Склонность таких подразделений к организации переворотов выглядит парадоксально, но своя логика тут есть. Преторианцы всегда базируются в столице страны, в непосредственной близости от правительственных учреждений, и в силу своих функций имеют непосредственный доступ к тем, кого они, в принципе, должны охранять даже в тех случаях, когда приоритеты преторианцев меняются на противоположные. Им проще всего совершить переворот. Вопрос лишь в том, надо ли им это.

Для примера рассмотрим переворот в Нигере, который произошел совсем недавно, в июле 2023 года. Нигер принадлежит к числу африканских стран, переживших целый ряд военных диктатур, но экспериментировавших и с демократическим правлением. Последнее по времени восстановление демократии произошло там в 2011 году, когда президентом был избран левый политик Махамаду Иссуфу. В течение всего правления Иссуфу одним из его ключевых сторонников был командующий специализированным охранным подразделением, которое там называется президентской гвардией, Абдурахман Чиани. При этом Чиани охранял своего президента, что называется, не за страх, а за совесть, предотвратив за 10 лет правления Иссуфу три переворота, либо запланированных, либо даже предпринятых офицерами вооруженных сил. В 2021 году, отслужив два президентских срока, Иссуфу, вопреки распространенной в Африке практике обнуления президентских сроков, оставил президентский дворец. На смену ему пришел представитель той же партии Мохамед Базум.

В общем-то, у Базума не было никаких оснований отказывать в доверии Чиани, который многократно доказал предыдущему президенту свою лояльность и компетентность. Командующий президентской гвардией оставался на своем посту. Но как водится, новый президент начал формировать собственную команду, и на этом фоне его отношения с Чиани стали портиться. Постепенно своих постов в силовых структурах лишились несколько близких к Иссуфу лиц, включая начальников разведывательной службы, Генштаба и жандармерии. Возможно, Чиани решил, что скоро наступит и его черед уйти в отставку. 26 июля 2023 года солдаты президентской гвардии задержали президента Базума. Вскоре было объявлено о его свержении и о создании нового органа верховной власти, Национального совета по охране Родины во главе с Чиани. Некоторые нигерские военачальники сначала попытались противостоять заговорщикам, но затем договорились с ними и присоединились к новой власти. Так в Нигере установился военный режим.

Надо отметить, что обычно договоренности такого рода достигаются еще на стадии планирования переворота. Какое бы специализированное вооруженное формирование ни выступало его инициатором, способность договориться с другими силовыми структурами, и прежде всего с вооруженными силами, помогает достичь успеха. В этом смысле механика переворота в Нигере была не совсем обычной, но она хорошо иллюстрирует ту мысль, что особая близость преторианцев к власти не мешает им замышлять и реализовывать заговоры против нее.

1.3. Власть для себя или для других?

Ключевая часть определения военного режима, согласно принципу «последнее по порядку, но не по значимости», расположена в конце. Это указание на то, что власть удерживается силовыми структурами и передается внутри совокупности этих структур. Установление авторитарных режимов чаще всего сопровождается тем или иным уровнем вооруженного насилия, осуществляемого силовыми структурами, и эти структуры могут относиться к числу признанных государством. При этом они не всегда стремятся удержать власть, порой добровольно уступая ее тем политическим игрокам, в интересах которых действуют с самого начала. Довольно показательным историческим примером служит Октябрьская революция в России.

Некоторую роль в событиях, которые 6–8 ноября 1917 года произошли в Петрограде, сыграла Красная гвардия – созданные большевистской партией парамилитарные формирования, состоявшие преимущественно из заводских рабочих. Однако основной силой переворота послужили регулярные воинские подразделения Петроградского гарнизона и Балтийского флота. Свергнув Временное правительство, восставшие сформировали новый правящий орган, Военно-революционный комитет. У власти он не задержался, поскольку уже на следующий день уступил место сформированному большевистской партией совместно с левыми эсерами (формально съездом Советов рабочих и солдатских депутатов) Совету народных комиссаров во главе с Владимиром Лениным. Разумеется, таков и был изначально замысел восстания: его итогом должен был стать не военный, а партийный режим.

В качестве более современного и показательного примера можно рассматривать так называемую Саурскую (Апрельскую) революцию 1978 года в Афганистане. Саурская революция была военным переворотом, оказавшимся неожиданным для международных политических игроков, включая руководство СССР, которое организаторы переворота, афганские коммунисты, не поставили в известность о своем намерении захватить власть. Однако у апрельских событий были не только масштабные последствия, вызвавшие резонанс во всем мире и не в последнюю очередь в самом Советском Союзе, но и длительная предыстория.

С 1933 по 1973 год Афганистан был монархией, которую возглавлял король (падишах) Мухаммед Захир-шах. В течение большей части этого периода власть короля была неограниченной. В 1964 году в стране была введена конституция, предполагавшая передачу некоторых полномочий частично избранному парламенту, но основной объем власти остался за королем. Внешнеполитическая линия Захир-шаха, не без оснований опасавшегося планов британского колониализма в отношении Афганистана, строилась на всестороннем сотрудничестве с СССР. Отсюда два следствия, сыгравшие фатальную роль в судьбе афганской монархии. Во-первых, хотя в Афганистане не было легальных политических партий, действовавшие нелегально коммунисты, которые в 1965 году создали Народно-демократическую партию Афганистана (НДПА), подвергались лишь спорадическим преследованиям и даже в течение какого-то времени официально издавали газеты. Некоторые члены НДПА, не скрывавшие своих взглядов, заседали в парламенте. Захир-шах не рассматривал коммунистов как серьезную угрозу, поскольку, видимо, верил, что дружественные отношения с Кремлем давали ему достаточные гарантии безопасности от коммунистического переворота.

Во-вторых – и это более важно, – близкие отношения с СССР и недоверие к Западу побуждали Захир-шаха направлять афганских офицеров в советские военные учебные заведения. Там они подвергались коммунистической обработке, а по возвращении в Афганистан втайне вступали в НДПА, которая постепенно превращалась во влиятельную политическую организацию. В 1973 году связанные с партией офицеры приняли заметное участие в военном перевороте, в результате которого Захир-шах лишился власти. Монархию упразднили, но во главе страны в качестве президента встал двоюродный брат и зять бывшего падишаха Мухаммед Дауд. Хотя Дауд и был отчасти обязан своей властью коммунистам, исходившую от них угрозу новый афганский лидер осознавал гораздо отчетливее, чем его предшественник. Дауд стремился ограничить влияние левых и сократить зависимость страны от СССР. Тем не менее советское руководство рассматривало режим Дауда как вполне приемлемый и неоднократно давало лидерам НДПА прямые указания не стремиться к захвату власти.

Собственно говоря, и сами коммунисты, особенно их умеренная фракция «Парчам», испытывали серьезные сомнения в целесообразности установления в Афганистане коммунистического режима. Проблемы с выполнением поступавших из Москвы директив были связаны, во-первых, с преобладающим влиянием в армии более радикальной фракции «Хальк», а во-вторых, с активной чисткой органов власти и вооруженных сил от сторонников НДПА, начатой Даудом во второй половине 1970-х годов. Решающим толчком к перевороту послужил арест лидера НДПА и фракции «Хальк» Нур Мохаммеда Тараки. Его помещенный под домашний арест однопартиец Хафизулла Амин, который после 1973 года особенно активно занимался рекрутированием офицеров афганской армии в партийные ряды, организовал атаку на правительственные объекты в Кабуле и штурм президентского дворца, в результате которого Дауд и ряд его ближайших сторонников и родственников лишились жизни. Любопытно, что сам Амин не был профессиональным военным, а коммунистическими взглядами обзавелся в США, где получил педагогическое образование в Колумбийском университете.

Формальным лидером переворота, на короткое время возглавившим страну в апреле 1978 года, стал другой его организатор, полковник ВВС Афганистана и в то же время видный деятель фракции «Парчам» Абдул Кадыр. Новый высший орган власти получил название «Революционный совет вооруженных сил». Однако видимость военного режима сохранялась недолго. Вскоре была провозглашена Демократическая Республика Афганистан, во главе которой встал выпущенный из-под ареста Тараки, а НДПА стала правящей партией. В стране установился коммунистический партийный режим, к которому и стремились лидеры переворота. Разумеется, происхождение этого режима наложило отпечаток на его дальнейшую историю. Преобладающее влияние в армии помогло Амину во внутрипартийной борьбе, которая стоила Тараки не только власти, но и жизни. Но НДПА оставалась правящей партией и после свержения Тараки, и после того, как сам Амин был свергнут в результате прямого советского военного вмешательства в декабре 1979 года.

Другая азиатская страна с историей, богатой военными переворотами (которые не всегда приводили к установлению военных режимов), – Таиланд. Абсолютная монархия там была формально упразднена довольно давно, после введения первой конституции в 1932 году, но в течение многих десятилетий после этого фактическая власть продолжала концентрироваться в руках монархов и Тайного совета – совещательного органа, назначаемого королевским указом. Стабильность королевской власти обеспечивалась как классовой подоплекой тайской политики, ведущую роль в которой всегда играла землевладельческая и бюрократическая аристократия, так и сугубо субъективным фактором: на протяжении почти 70 лет, с 1946 по 2016 годы, королем Таиланда оставался один и тот же человек, Пумипон Адуньядет, известный также под кратким тронным именем Рама IX. Взойдя на трон девятнадцатилетним юношей, Пумипон Адуньядет постепенно набрался опыта и достиг вершин политического мастерства, прочно удерживая в своих руках нити управления страной и пользуясь довольно широкой популярностью. Укреплению власти короля способствовала и глубоко монархическая политическая культура страны.

В первые годы правления юный король не был влиятельным политическим игроком и реальной властью не располагал. Положение начало меняться в 1957 году, когда группа военных свергла тогдашнее правительство, обвинив его, помимо коррупции и фальсификации результатов выборов, в «оскорблении величества», под которым в данном случае подразумевалась фактическая узурпация королевских полномочий. Переворот положил начало длительному сотрудничеству между королем и вооруженными силами, в результате которого военные получили немалую долю политической власти. Лидеры состоявшегося в 1957 году переворота до 1970-х годов стояли во главе правительства Таиланда и возглавляли основные политические партии. А поскольку король был конституционным гарантом и фактическим бенефициаром этого порядка, перечить его воле и рекомендациям Тайного совета военные не могли, да и не хотели. Так сложилась система, в которой король далеко не всегда вмешивался в оперативное управление страной, но по принципиальным вопросам его мнение было решающим.

В начале 1970-х годов ситуация стала меняться. В стране начали происходить спорадические крестьянские восстания. Сами по себе они не представляли большой угрозы для режима, однако сильные опасения властей вызывала возможность слияния крестьянского протеста с вооруженной борьбой, которую с середины 1960-х годов вела против правительства Коммунистическая партия Таиланда. В этих условиях тогдашний премьер-министр Таиланда Таном Киттикачон счел необходимым укрепить свою власть. В ноябре 1971 года он сместил собственное правительство, распустил парламент и сформировал новое политическое руководство страны, костяк которого образовали его родственники. Король не препятствовал этим действиям, но они возымели неожиданные и неприятные для власть имущих последствия. В октябре 1973 года в столице страны начались волнения студентов, требовавших возврата к конституционному порядку. В течение нескольких дней волнения переросли в массовое восстание. Пумипон Адуньядет, оказавшийся перед выбором между кровавым подавлением восстания и возможностью пойти на уступки, выбрал второе. Он объявил об отставке Киттикачона, который сразу после этого бежал в США вместе со своими родственниками.

В 1973–1976 годах правительство Таиланда возглавляли умеренно-прогрессивные политики, стремившиеся направить страну по демократическому пути развития. Их намерения вызвали противодействие со стороны как победившего в 1973 году студенческого политического актива, частично перешедшего на леворадикальные позиции, так и консервативных сторонников традиционной политической модели. Помимо вооруженных сил и органов правопорядка, на стороне консерваторов выступали ультраправые парамилитарные формирования «Красные гауры» и «Сельские скауты» (гауры – это крупные восточноазиатские быки, известные своей свирепостью, а красный цвет в Таиланде традиционно ассоциируется не с революцией, а с монархией). Постепенно нарастала вооруженная активность коммунистов, и это тревожило не только правящий класс Таиланда, но и основную массу населения, напуганного кровавыми эксцессами коммунистического режима в соседней Камбодже. Страна вступила в полосу нестабильности. 6 октября 1976 года противостояние между различными политическими силами вылилось в так называемую бойню в университете Таммасат, когда правые боевики и полиция напали на левых активистов в кампусе этого университета, студенты которого сыграли ведущую роль в демократическом движении 1973 года. Жертвами нападения стали несколько десятков человек.

Вечером того же дня военные во главе с главнокомандующим армией захватили власть, объявив о создании нового правящего органа, «Национального совета по административной реформе». Цели переворота были сформулированы его лидерами так: предотвратить коммунистический заговор и навсегда сохранить тайскую монархию. Король, который и ранее не оставался в стороне от событий (например, «Сельские скауты» действовали под его прямым патронажем), был в курсе заговора и полностью его поддержал. Во главе нового правительства оказался поставлен гражданский чиновник, известный как своим антикоммунизмом, так и особой близостью к королю. Верность монархии стала основным критерием и при назначении других членов кабинета. Фактическим бенефициаром переворота оказался король.

Таким образом, в октябре 1976 года в Таиланде произошло не установление военного режима, а укрепление монархии. В дальнейшем армия продолжала наращивать свое влияние и еще не раз решалась на перевороты. Нынешний режим Таиланда, образовавшийся после очередного путча в 2014 году, уже может рассматриваться как военный, хотя и он оказался у власти под лозунгом защиты монархии. Но этому предшествовал длительный период, когда король загребал жар чужими руками, используя военные перевороты для укрепления собственной власти в рамках симбиоза, выгодного и самому Пумипону Адуньядету, и силовикам. Одна из причин укрепления власти военных в нынешнее время состоит в том, что прежний король отошел в мир иной, а новый не пользуется в стране особой популярностью.

Случаи, когда военные захватывают власть, чтобы сразу передать ее кому-то другому, в современном мире не очень многочисленны, и идентифицировать их довольно легко. Несколько сложнее обстоит дело с имитационными военными режимами. Вкратце поясню термин. Одна из главных проблем, с которыми всегда сталкиваются организаторы военного переворота, состоит в отсутствии у них легитимности в ее самом простом и прозрачном определении: законного права на власть. На эту проблему накладывается и другое неприятное для путчистов обстоятельство: захватывая власть, они нарушают военную присягу, то есть совершают государственную измену и грубо попирают одну из общепринятых основ воинской этики. Один из доступных выходов состоит в том, чтобы представить режим не как военный, а как некий иной, оправданный если не с точки зрения закона, то политически и идеологически. Тогда и возникает имитационный военный режим. Нередко объектом имитации становится демократия. К этому приему прибегали многие военные режимы, особенно непрямые, о чем подробнее будет рассказано далее.

Еще один распространенный объект имитации – партийный режим. Проиллюстрирую это примером. В 1963 году в Республике Конго (Браззавиле) произошел военный переворот, свергший предыдущее правительство, которое ориентировалось на метрополию, и приведший к власти левую партию Национальное революционное движение (НРД). Активную и даже ведущую роль в организации переворота сыграл высокопоставленный профессиональный военный Мариан Нгуаби, входивший в руководство НРД. Партийный режим НРД в Конго, который пытался следовать моде тогдашних западных левых, подражая маоистскому Китаю и Кубе, продержался недолго. (Напомню, что Куба тогда отнюдь не была классическим коммунистическим режимом: многие на Западе рассматривали «кастроизм» как альтернативу коммунизму советского образца.) Хотя больших идейных разногласий между Нгуаби и другими лидерами партии не наблюдалось, к 1968 году обострились противоречия внутри руководства НРД, в основе которых, по мнению многих наблюдателей, лежал этнический фактор: большинство лидеров НРД принадлежали к народностям, населяющим юг страны, в то время как Нгуаби был северянином.

В 1966 году Нгуаби был смещен с ключевой позиции командующего столичным гарнизоном, а в 1968-м подвергся аресту. Однако армейские сторонники Нгуаби совершили переворот, свергнув режим НРД. В качестве нового правящего органа Конго был создан Национальный совет революции во главе с Нгуаби. На первых порах в высшем органе страны еще оставались члены старого партийного руководства, но уже в следующем году состав совета был подвергнут чистке, так что там остались только сторонники Нгуаби. В декабре 1969 года прежняя правящая партия была ликвидирована, а в качестве новой была заявлена марксистско-ленинская Конголезская партия труда (КПТ), идеологически смоделированная по образцу КПСС и лишенная всяких маоистских вывертов. Страна была переименована в Народную Республику Конго и немедленно, с доведенной до некоторого комизма последовательностью, обзавелась всеми внешними атрибутами коммунистического режима: красным государственным флагом, скрещенными молотом и мотыгой в роли герба и «Интернационалом» в качестве государственного гимна.

Все это оказалось лишь видимостью. Члены НРД в массе своей были южанами, и к руководству КПТ их не допускали. Создать же новую массовую базу для «пролетарской партии нового типа» в Конго не представлялось возможным за отсутствием пролетариата. Точнее, в Конго были рабочие, занятые на принадлежавших французскому капиталу предприятиях, но именно они относились к новому режиму особенно враждебно, так как их благосостояние зависело от хороших взаимоотношений с Францией. В течение по меньшей мере первого десятилетия своего существования КПТ как партия оставалась полной фикцией, будучи практически идентичной высшему военному руководству страны. Не подлежит сомнению, что сам Нгуаби вполне искренне придерживался марксистско-ленинских взглядов, однако для режима в целом марксизм-ленинизм оставался лишь удобным идеологическим прикрытием. Не могли же участники переворота, в конце концов, прямо признать, что к свержению власти НРД их подтолкнули прежде всего соображения этнической солидарности.

Между тем ухудшение отношений с Францией, от которой в решающей мере зависела экономика Конго, а также некомпетентность власти в экономических вопросах привели к резкому ухудшению положения в стране. В 1975 году Нгуаби распустил Политбюро ЦК КПТ и в течение некоторого времени правил, опираясь на узкий круг ближайших сторонников. У других военачальников эти преобразования, естественно, не вызвали энтузиазма. 18 марта 1977 года группа военнослужащих совершила покушение на Нгуаби. Он был убит несколькими выстрелами в голову. Убийц объявили предателями, действовавшими по заданию мирового империализма, а поклонение павшему лидеру возвели в культ. Над его могилой в Браззавиле по сей день стоит мавзолей. Однако широко распространено и подтверждается многими фактами мнение о причастности к убийству Нгуаби высших военачальников Конго, включая министра обороны Дени Сассу-Нгессо. После некоторого периода политической турбулентности он стал новым лидером страны, президентом республики и главой КПТ.

Возглавив Конго, Сассу-Нгессо не стал менять антураж режима. Он продолжал поддерживать тесные политические отношения с СССР и другими странами восточного блока, получая от них поддержку и некоторую экономическую помощь. Но при этом отношения с Францией были нормализованы, а начавшие поступать в Конго нефтедоллары, в сочетании с улучшением качества управления, позволили стабилизировать ситуацию в стране. Видимость сохранения коммунистического режима позволяла военной верхушке прочно удерживать власть. После краха СССР и падения цен на нефть никакого резона в поддержании этой видимости не осталось, и режим с легкостью отказался от марксистско-ленинской идеологии.

После краткого эксперимента с многопартийной демократией, когда Сассу-Нгессо на несколько лет терял власть, ему удалось выиграть гражданскую войну и вновь встать во главе Конго. Он правит по сей день, являясь видным членом неформального мирового клуба политических долгожителей. КПТ по-прежнему существует и формально остается правящей партией страны. Она неизменно выигрывает парламентские и президентские выборы, проходящие в условиях репрессий и фальсификаций, но фактическая власть принадлежит Сассу-Нгессо. Не подлежит сомнению, что после его смерти решение о преемнике будет принято военной верхушкой, а не партийными функционерами. В Конго как был, так и остался военный режим, хотя ныне он имитирует не коммунизм, а либеральную демократию.

Подводя итоги, можно сказать, что идентифицировать военные режимы, отвечающие предложенному здесь определению, не так уж сложно, но есть некоторые тонкости. Прежде всего надо обратить внимание на то, не имеем ли мы дело с несостоявшимся государством. Его признаки обычно очевидны. Если государство подпадает под эту категорию, то ему не следует приписывать никакого политического режима, поскольку базовую логику его развития задает сама ситуация гражданского конфликта и территориального распада. В литературе такое состояние иногда называют аномией.

Если государство состоявшееся, то проще всего сразу выяснить, установился ли существующий режим путем силового захвата власти. Если да, то это, скорее всего, военный режим. Однако дальше надо сделать несколько уточнений. В первую очередь надо отбросить те случаи, когда военные действовали в интересах других политических игроков и итогом силового захвата власти стало установление или укрепление режима, в котором сами они остаются на подчиненных ролях. При военных режимах решающую роль играют именно силовики, хотя иногда (и это тоже надо учесть) они правят не напрямую, а путем прямого или косвенного внешнего контроля и политических манипуляций. Их объектом могут быть как отдельные политики и организации, так и весь политический процесс в целом за счет установления правил игры, способствующих одним политическим исходам и исключающих другие.

В завершение идентификации следует внимательно присмотреться к режимам, которые по каким-то внешним признакам относятся к другим категориям, но при этом значительная роль военных в них налицо. Некоторые из таких режимов могут оказаться имитациями, маскирующими военную диктатуру.

Глава 2

Хронология и география

2.1. Военные в политических ролях: истоки

Все типы политических режимов, о которых шла речь в предыдущей главе, существуют в современном мире. Но это не единственное основание называть их современными политическими режимами. Более фундаментальной причиной является то, что они существуют в политических сообществах, которые концептуально определяются как современные, в противоположность традиционным. В традиционных обществах экономическая элита (чаще землевладельческая, реже торговая) совпадает с властвующей, что позволяет некоторым исследователям говорить о существовании в таких обществах единого феномена «власти-собственности». Специализированная бюрократия либо отсутствует, либо сама представляет собой экономически привилегированный класс. Профессия однозначно определяет социальный статус и доступ ее носителя к процессу принятия решений. Источником легитимности режима служит религия, приписывающая существующему порядку «богоданный» характер.

Через традиционные режимы прошли все страны мира, и не стоит удивляться, что режимы эти были очень разнообразны. Известный исследователь политических систем прошлого Шмуэль Эйзенштадт выделяет следующие основные политические формы традиционных режимов: родовые империи, империи кочевников или завоевателей, города-государства, феодальные системы и централизованные бюрократические империи. Разумеется, это неполная классификация, неспособная охватить все историческое многообразие традиционных режимов. В нее включены лишь основные типы.

Для немецкого социолога Макса Вебера, который обосновал различие между традиционными режимами и современными формами правления, важной особенностью этих режимов было отсутствие профессиональной специализации в области государственного управления. Это имеет прямое отношение к проблематике военных режимов. В традиционном обществе, как правило, отсутствует армия как профессиональная корпорация. В большинстве таких обществ, включая наиболее архаичные, быть правителем значит командовать армией, а быть воином означает подчиняться правителю и в то же время являться начальником для каких-то других, экономически непривилегированных групп населения.

Если начинается война, правитель отправляется в поход за славой и добычей, окруженный своими дружинниками, каждый из которых на собственные деньги вооружает и экипирует собственный отряд. Это классическая модель европейского раннего феодализма. В мирное время и король, и дружинники занимались тем, что взымали деньги с подвластного населения. Одна из наиболее популярных теорий происхождения государства, теория оседлого (стационарного) бандита, разработанная Мартином Макгуайром и Мансуром Олсоном, в том и состоит, что первые правители были разбойниками и главами вооруженных группировок, которые от бандитских набегов перешли к закреплению на определенных территориях, чтобы единолично их контролировать и получать доход от населения (осуществлять грабежи) не на ситуационной и рискованной основе, а на долгосрочной и гораздо более безопасной для себя.

Замечу, что, хотя теория оседлого бандита и характеризует основоположников государственности с довольно неприглядной стороны, сам переход от кочевого бандитизма к оседлому создатели этой теории рассматривали как колоссальный шаг человечества по пути прогресса. Действительно, оседлому бандиту, в отличие от кочевого, приходится заботиться о том, чтобы население не обнищало и продолжало служить источником дохода. У экономически подвластного населения должна оставаться некоторая свобода действий для накопления ресурсов и инвестирования. «Добрый король» Средневековья – это не идеал или идеологическая фикция, а реальность, обусловленная особенностями такой модели социальной организации.

По мере усложнения традиционных обществ эта модель менялась, но принцип нераздельности власти и вооруженной силы можно обнаружить в каждом подобном обществе. Это касается даже таких сложных образований, как древняя Римская империя: сам титул «император» первоначально носили начальники легионов, и лишь затем он закрепился за фактическими главами государства. По мере развития (а потом и упадка) императорского Рима баланс сил между гражданской и военной властями изменился в пользу последней. Не были неизменными эти взаимоотношения и в других зрелых государственных образованиях Древнего мира и Средневековья, например в Китае. Однако военная сила продолжала оставаться ключевым политическим ресурсом.

Процесс перехода от традиционного общества к современному обозначается термином «модернизация». Исторический процесс модернизации, в Западной Европе охвативший период, известный как Новое время, описывался ранними социальными теоретиками – прежде всего Максом Вебером, а затем Толкоттом Парсонсом – как глубокая экономическая и культурная трансформация. Многие идеи, связанные с теорией модернизации, в течение последних десятилетий были подвергнуты сомнению и остаются спорными, и мне здесь совершенно не хотелось бы устраивать широкую дискуссию по этому поводу. В той мере, в какой теории модернизации касаются политики, они в большинстве своих версий постулируют, что в современном обществе на смену «слитной», функционально недифференцированной власти приходят модели государственного управления, связанные с дифференциацией и профессионализацией управленческих сфер.

Под профессионализацией в сфере государственного управления понимают прежде всего формирование профессионального государственного аппарата (то есть бюрократии), отдельного от политического руководства. Обычно бюрократия определяется как имеющая три основные характеристики. Во-первых, она иерархична, то есть имеет пирамидальное устройство, за каждым уровнем которого закреплены четко определенные сферы компетенции по принципу разделения труда. Во-вторых, эта иерархическая структура носит профессиональный характер. Каждый отдельный бюрократ осуществляет свою деятельность на оплачиваемой основе, причем уровень оплаты труда определяется эффективностью при решении управленческих задач, а также успешным продвижением по иерархической карьерной лестнице. В-третьих, бюрократия функционирует на безличной основе, то есть опирается на правила, а не на произвольные решения, даже если они целесообразны для выполнения отдельных задач.

Даже беглый взгляд на эти признаки бюрократии позволяет усмотреть значительную общность между способом организации гражданского аппарата государственного управления и внутренним устройством современных армий. Основа армейского управления – это иерархия, цепочка командования, в которой вышестоящие отдают приказы, а нижестоящие должны их беспрекословно, без обсуждения выполнять. Места наверху занимают те военачальники, которые, с одной стороны, не допустили в своей карьере серьезных провалов, а с другой – аккумулировали значительный профессиональный опыт. Полномочия каждого уровня военного управления строго регламентированы воинскими уставами и иными нормативными документами.

Это очевидное сходство подтолкнуло некоторых социальных теоретиков к мнению, что армейская организация являлась источником для подражания, которым европейские правители прежних времен руководствовались при создании бюрократических аппаратов. Я воздержусь от суждения по этому вопросу. Важно не столько происхождение управленческих структур, сколько само сходство между ними. В действительности в рамках современной государственности вооруженные силы как структурно, так и функционально подобны бюрократии. Армия (как и любой другой силовой аппарат) – это управленческая структура с достаточно узкой, но крайне важной сферой компетенции. Тут, пожалуй, уместно вспомнить другую известную идею Макса Вебера: о государстве как органе, располагающем монополией на легитимное применение насилия. Понятно, что управленческая структура, специализирующаяся на поддержании этой монополии, имеет ключевое значение.

Теперь пора перейти от теоретических рассуждений к более предметному анализу исторических реалий. И здесь исходным пунктом для дальнейшего анализа послужит констатация того, что в идеально-типическом традиционном обществе армия – это не бюрократия, а часть правящего класса, глубоко интегрированная в его структуру. Ранний европейский феодализм, при котором каждый крупный землевладелец был в то же время царедворцем и военачальником, а каждый дворянин – либо военачальником рангом пониже, либо просто воином, иллюстрирует эту ситуацию наиболее ярко. Да и много позднее, уже в условиях формирования абсолютизма, воинская служба оставалась лучшим, наиболее подходящим занятием для дворянина. Другие профессиональные траектории – например, наука – были зарезервированы для младших отпрысков дворянских семей, которые не могли унаследовать отцовскую землю, так что их надо было куда-то пристроить.

Поскольку силовые структуры не являлись профессиональными корпорациями, то и понятие военного режима нельзя применять к традиционным обществам. Военные в этих обществах, будучи интегральной частью правящего класса, и так обладали властью, так что захватывать ее не было нужды. Военные перевороты происходили нередко, однако результатом их становилось не установление нового режима, а перераспределение власти и ресурсов в рамках старого. Вспомним многочисленные попытки переворотов и успешные перевороты, составлявшие основу династических конфликтов XVIII века в России и закончившиеся лишь со свержением Павла I в 1801 году. Если переворот был успешным, это приводило к смене монарха, а вместе с тем к изменениям в составе приближенной к трону узкой группы царедворцев. Иногда это влекло за собой и другие политические преобразования, но основы монархии оставались незыблемыми.

Разумеется, бывали и исключения. Например, режим Наполеона Бонапарта во Франции на первых порах по многим параметрам приближался к современным военным диктатурам. Причину понять легко: монархия пала, а демократия не смогла ни приобрести сколько-нибудь устойчивые формы, ни утвердиться. В течение короткого времени власть Наполеона была преимущественно властью военачальника. Но характерно то, что сам Наполеон не был доволен таким своим статусом и довольно скоро учредил монархическую форму правления, причем по мере существования Первой империи монархические черты в ней проявлялись все сильнее.

Из всего вышесказанного вытекает, что военный режим – это сравнительно недавний феномен. И действительно, до Второй мировой войны военные перевороты хотя и происходили время от времени, обычно не вели к установлению военных режимов. Даже в наиболее модернизированном регионе довоенного мира, в Европе, такие режимы были немногочисленными. Можно отметить недолговечные военные диктатуры, установленные в 1920-х годах в Испании и Португалии, а также, в качестве наиболее яркого случая, режим Юзефа Пилсудского, известный как «санация». Впрочем, правление Пилсудского тоже не было продолжительным. В целом военные режимы довоенного периода можно пересчитать по пальцам.

Этому тезису как будто противоречит исторический опыт испаноязычной Латинской Америки в XIX – первой половине XX столетия. С момента обретения независимости некоторые страны региона пережили целые серии диктатур, во главе которых часто стояли военачальники, использовавшие вооруженные силы для захвата власти. В литературе за такими лидерами закрепилось название «каудильо» (вожди). Уже в первой половине XIX века в странах региона произошла милитаризация власти, что особенно отчетливо проявилось в Мексике и Перу. Роль каудильо обычно играл главнокомандующий вооруженными силами. При этом формально сохранялась республиканская форма правления.

Для оценки этой тенденции важно учесть, что в Латинской Америке генезис современной государственности проходил в форме антиколониальной вооруженной борьбы, которую местные (преимущественно креольские) элиты вели против Испании. В ходе этой борьбы освободительные армии Симона Боливара, Хосе де Сан-Мартина, Хосе Артигаса и других лидеров движения за независимость стали кузницей, в которой выковались в окончательной форме правящие классы новых, независимых государств. Организация этих государств, несмотря на видимость сходства с позаимствованными из США конституционными формами, оставалась достаточно примитивной, а весьма распространенной формой политической борьбы были столкновения между различными, как сказали бы сейчас, силовыми фракциями. По сути, эти фракции представляли собой группировки креольской землевладельческой аристократии и зарождавшейся буржуазии.

Функционального и профессионального выделения вооруженных сил из состава правящего класса тогда еще не произошло. В Латинской Америке, как и в большинстве стран мира, этот процесс завершился лишь в XX веке. Наследие эры каудильо продолжало сказываться в том, что армии латиноамериканских стран довольно охотно принимали на себя политические роли. Однако сам «каудильизм» ушел в прошлое. Военные перевороты приобрели совсем другую социальную механику. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что из всех переворотов, происшедших в Латинской Америке в минувшем столетии, наибольшее внимание мировой общественности привлекло свержение чилийского президента Сальвадора Альенде в 1973 году. На тот момент армия страны рассматривалась как наиболее модернизированная в регионе не только в техническом плане, но и по уровню развития профессиональной военной этики.

2.2. Мировые войны и колониальные армии

Помимо общеисторического процесса модернизации, который так или иначе затронул все страны мира, в высокой мере профессионализации силовых аппаратов способствовали два более ситуационных обстоятельства, тем самым создав ключевые предпосылки для распространения военных режимов. Первым из этих обстоятельств были мировые войны, отчетливо показавшие, что новый технологический уровень, на который в начале XX века вышло военное дело, требовал и новых подходов к роли вооруженных сил. Безвозвратно ушли времена, когда основной формой военной подготовки была шагистика, с организацией которой справлялись недоросли из аристократических семейств, а военное планирование осуществлялось «на глазок» монархами при участии царедворцев. Армии должны были стать профессиональными, и в большинстве стран, даже в тех, лидеры которых вряд ли могли рассчитывать на важные роли в глобальной политике, они таковыми стали.

Вторым важным обстоятельством оказался колониализм, который лишь в последней четверти XIX века стал действительно глобальным феноменом, охватившим почти всю Африку и значительную часть Азии. Колониальные владения были обширными, и удерживать их исключительно с помощью войск, направляемых из метрополии, оказывалось практически невозможно. Поэтому одной из первоочередных целей, стоявших перед колониальными державами, стало создание вооруженных формирований, рекрутировавшихся преимущественно из местного населения.

Весьма ранним и, безусловно, самым заметным феноменом такого рода явилось создание Британской Ост-Индской компанией «туземных» войск, так называемых сипаев (хотя организационная модель была изобретена еще до прихода британцев правителями империи Великих Моголов и некоторых других государств старой Индии). Сипаи были наемниками, которых набирали в определенных регионах страны. Пополнение происходило преимущественно за счет представителей высших каст, брахманов и раджпутов, а также мусульман, имевших сопоставимый статус в рамках кастовой системы. В каждом батальоне и даже полку могли служить члены лишь одной местной общины. Хотя офицерские должности занимали почти исключительно британцы, значительное социальное родство между рядовыми сипаями сформировало узы солидарности, которые в момент кризиса пересилили лояльность колониальным властям. Итогом существования этой модели армии стало восстание сипаев, которое потрясло Индию в 1857 году и послужило непосредственной причиной ликвидации Ост-Индской компании, открыв тем самым новую эру британского колониализма.

Вместе с Ост-Индской компанией ушли в прошлое и сипайские войска в их прежнем формате. Им на смену пришла новая Индийская армия, которая окончательно институционализировалась в 1895 году. Эта армия оставалась наемной. Учтя уроки восстания сипаев, британцы приложили значительные усилия, чтобы разорвать связи между военнослужащими и их прежними социальными средами, хотя на уровне рот полностью отказаться от относительной социальной однородности воинских формирований не удалось.

В целом, однако, в Индийской армии было мало индийской специфики. В организационном плане эта армия была полностью подобна вооруженным силам метрополии. По мере роста численности войск (к началу Первой мировой войны численность Индийской армии достигла 215 000 военнослужащих) возможности для пополнения офицерского корпуса из метрополии стали совершенно недостаточными. Начался процесс «индианизации». В высшей степени престижная Королевская военная академия в Сандхёрсте стала принимать кадетов-индийцев, в основном представителей высших классов местного общества. После окончания академии они получали офицерские звания и должности. Позднее военные колледжи были созданы и в самой Индии. Этот опыт оказал решающее влияние на процесс создания британских вооруженных сил в африканских колониях, которые с течением времени в значительной мере «африканизировались».

Другая великая колониальная держава, Франция, пошла по несколько иному пути. Французская колониальная империя приобрела масштабы, сопоставимые с Британской, лишь в начале XX столетия. После этого остро встал вопрос о привлечении «туземного» населения в состав вооруженных сил. Франция решала его не за счет найма военнослужащих, а за счет призыва. Воинская повинность в колониях не была всеобщей. Она осуществлялась по разнарядке. Ответственность за призыв возлагалась на местных правителей, племенных вождей и королей, которые служили важной опорой французского колониального господства в Африке. Поскольку особого желания служить в армии местные жители не проявляли, призыв обычно сопровождался насилием и во многом проходил по тем же лекалам, что и ранее захват африканцев в рабство для вывоза в страны Западного полушария. Перспектива сделать офицерскую карьеру в этих колониальных частях первоначально практически отсутствовала. Командные должности занимали исключительно французы.

Здесь пересекается воздействие двух факторов: мировых войн и колониализма. Поддерживать порядок в колониях только за счет воинских сил, ввозимых из метрополии, было трудно. С этой точки зрения колониальные войска оказались незаменимы. Но о том, чтобы привлекать эти войска к выполнению боевых задач за пределами соответствующих колоний, не было и речи. Однако уже Первая мировая война заставила пересмотреть этот подход. Правда, тогда использование колониальных солдат было спорным вопросом среди военных держав и союзников. В Первой мировой войне участвовали страны всего мира, но боевые действия велись преимущественно на европейской земле. Франция отправила колониальных солдат из Африки в Европу. Им не разрешалось стрелять в солдат германского рейхсвера, так что они использовались в основном на строительстве оборонительных укреплений, а также для принудительных работ на французских фабриках, производивших вооружение. Великобритания, напротив, воздержалась от использования таких войск в материковой части Европы. За их участие в боевых действиях выступали Уинстон Черчилль, тогда занимавший пост первого лорда Адмиралтейства, и военное ведомство в целом. Но Управление по делам колоний заблокировало решение, выразив опасения, что колониальные войска не смогут действовать эффективно в климатических условиях Европы.

Другая причина, о которой не принято было распространяться, состояла в том, что немецкая военная пропаганда широко использовала образ «африканского варвара» как персонификацию солдата Антанты. Немецкая пресса описывала французских колониальных солдат как «диких людоедов и кровожадных зверей», иллюстрируя это картинками, изображавшими солдат из Сенегала в соответствии со всеми расистскими стереотипами того времени: обнаженным торсом, кольцом в носу, а также висящим на шее человеческим черепом. В итоге реальная боевая роль азиатских и африканских колониальных войск в Первой мировой войне была незначительной и сводилась преимущественно к скромным по масштабу боевым действиям в тех странах, где они несли регулярную службу. Скажем, французские и британские колониальные войска приняли участие в войне на территории Камеруна, который тогда был немецкой колонией.

Вторая мировая война, в отличие от Первой, была действительно глобальной по территориальному масштабу военных действий. Без активного привлечения колониальных войск к реальной боевой службе за пределами регионов их формирования и размещения теперь уже было не обойтись. К примеру, одна из индийских дивизий воевала в Судане против итальянцев, а затем в Ливии против немцев. Из Северной Африки дивизия была переброшена в Ирак для защиты нефтяных месторождений. Другая индийская дивизия воевала в Северной Африке, Сирии, Палестине, на Кипре, а затем в Италии, после чего, уже на исходе войны, была переброшена в Грецию. Общая численность британских индийских войск во время Второй мировой войны достигла 2,5 миллиона. За годы войны более 36 000 индийских военнослужащих были убиты или пропали без вести, а более 64 000 получили ранения.

Британская Индийская армия сыграла ключевую роль в противостоянии Великобритании и Японии в Южной Азии. Хотя японцам не удалось распространить боевые действия на территорию собственно Индии, девять дивизий британской колониальной армии были направлены в Бирму. Затем эта армия участвовала в боевых действиях в Малайе, а на исходе войны даже в Индонезии, где принимала участие в разгроме японских войск на Яве. Надо заметить, что и сами японцы в рамках своей программы создания обширной сферы влияния в Азии («Великой восточноазиатской сферы сопроцветания») способствовали созданию вооруженных сил в целом ряде оккупированных ими стран, ранее подконтрольных западным колонизаторам. В дальнейшем некоторые из этих вооруженных формирований были унаследованы независимыми странами Восточной Азии. Скажем, современные вооруженные силы Мьянмы по происхождению восходят к национальной армии, созданной вождем движения за независимость страны Аун Саном при активной поддержке японцев, но в самом конце войны перешедшей на сторону антигитлеровской коалиции.

Французские колониальные войска в Африке тоже сыграли довольно значительную роль во Второй мировой войне, и не только прямым участием в боевых действиях за пределами континента, но и благодаря политической позиции, занятой руководителями этих воинских формирований после поражения Франции в 1940 году. Согласно договоренностям, заключенным между нацистской Германией и марионеточным режимом Виши, за последним должен был остаться формальный контроль над большинством французских колоний. Однако уже осенью 1940 года вооруженные формирования почти всех территорий, входивших в состав Французской Экваториальной Африки, перешли на сторону обосновавшегося в Лондоне правительства в изгнании, так называемой «Свободной Франции» во главе с Шарлем де Голлем. Для «Свободной Франции» это стало ключевым событием, поскольку из эмигрантского правительства она превратилась в реальную власть на обширной территории. В дальнейшем на сторону де Голля перешли почти все колонии, не считая Индокитая, который был фактически оккупирован Японией.

Эпизод с французскими колониями особенно важен для понимания той новой роли, которую колониальные войска приобрели по итогам Второй мировой войны. Во-первых, они стали политическими игроками и осознали себя в этом качестве. Во-вторых, осознание значительности собственного военного вклада побуждало местных военных лидеров к переосмыслению взаимоотношений между их странами и метрополиями. В-третьих, выяснилось, что в контексте этого переосмысления, если речь заходила об освобождении от колониальной зависимости, именно вооруженные силы, а не традиционные элиты и структуры власти могли послужить ключевыми институтами новых национальных государств.

Известно, что после окончания войны ни одна из европейских держав не выказывала желания сразу покончить с колониализмом. В частности, лейбористское правительство, оказавшееся у власти в Великобритании, первоначально даже не рассматривало вопрос о независимости Индии. Важным толчком в этом направлении стало восстание индийских военных моряков в 1946 году. За время войны Королевский Индийский флот, состоявший из небольших военно-морских сил береговой обороны, преимущественно из шлюпов, превратился в полноценную боевую силу, сыгравшую заметную роль в ходе военных действий. Поводом для восстания послужили тяжелые бытовые условия индийских моряков и презрительное отношение к ним офицеров-британцев. Восставшие выдвинули и ряд политических требований. Британским властям удалось подавить это выступление, однако после него Индия уже не была прежней и движение страны к независимости значительно ускорилось.

При анализе индийского восстания 1946 года важно обратить внимание на то, как мировая война повлияла на изменение социального профиля колониальных войск. До войны на службу в Индийскую армию принимались преимущественно выходцы из привилегированных слоев индийского общества. В ходе войны началась массовая вербовка новобранцев из низших каст, включая даже неприкасаемых. Армия стала важным социальным лифтом. Более отчетливо, чем в Азии, это проявилось в африканских колониях – как британских, так и французских (особенно французских). Армия открывала для выходцев из беднейших слоев населения путь к офицерскому званию, а значит, к такому социальному статусу, которого иначе они никогда не смогли бы достичь. Как только они начали воспринимать армию в качестве института будущей национальной государственности, оставалось сделать лишь шаг к отказу от лояльности старым элитам.

В этом отношении характерна личная траектория одного из самых кровавых и эксцентричных африканских диктаторов XX века, Иди Амина, правившего в Уганде в 1971–1979 годах. Будучи человеком низкого происхождения, у которого не было даже начального образования, Амин в 1946 году поступил на службу в британские вооруженные силы. Он отличился в ходе боевых действий, которые британцы вели в 1950-х годах против антиколониальных движений в Сомали и Кении, и дослужился до звания лейтенанта – а это, надо сказать, было колоссальным достижением для чернокожего, поскольку почти все офицеры были белыми. В 1962 году, когда Уганда получила независимость и начала трансформировать колониальные части в национальную армию, в результате чего расовый состав офицерского корпуса должен был измениться, лейтенантское звание стало колоссальным бонусом. Уже в 1966 году Амин стал главнокомандующим вооруженными силами Уганды, а в 1971-м совершил военный переворот и объявил себя президентом.

Некоторое (на мой взгляд, смягченное) представление об Амине как правителе дает фильм Кевина Макдональда «Последний король Шотландии». Для нас в нем интересны преимущественно идейные установки диктатора, весьма наглядные именно в силу примитивности персонажа. Амин с крайним презрением относился к правящему классу Уганды, которому вменял в вину даже не столько коррумпированность, сколько неспособность установить в стране дисциплину и порядок. К бывшей колониальной державе Амин относился со смесью восхищения и крайней враждебности. В какой-то момент он присвоил себе титул «Победитель Британской империи в Африке вообще и в Уганде в частности». Однако идеалом социальной организации для него всегда оставался тот институт, которому он был обязан абсолютно всем: британские вооруженные силы. Чтобы как-то примирить в сознании эти противоречивые установки, Амин додумался до фантастического образа Шотландии как «настоящей» Великобритании, лояльность которой он сохранил и в качестве лидера Уганды. Именно поэтому он любил называть себя последним королем Шотландии. Впрочем, надо отметить, что даже в числе официальных титулов Амина были весьма необычные: например, «повелитель всех зверей земли и всех рыб морских».

Разумеется, большинству африканских военных лидеров было далеко до подобной эксцентриады. Тем не менее многие из них разделяли представление о вооруженных силах как наиболее модернизированном институте, а значит, инструменте, лучше других пригодном для строительства современных национальных государств. Важным аспектом таких представлений было негативное отношение к существующему правящему классу, унаследованному из колониальных времен. В некоторых случаях, хотя далеко не всегда, это отношение сопровождалось стремлением к радикальным социальным реформам.

Роль армии как социального лифта, поднимавшего выходцев из низших слоев общества к вершинам политического влияния, а затем и власти стала во второй половине XX века характерной не только для Африки, но и для Азии и даже для некоторых латиноамериканских стран. В этом есть своя логика. Как любой бюрократический аппарат, армия должна создавать карьерные возможности, и лучше всего они обеспечиваются там, где можно, начав с самого низа, собственными усилиями и выслугой лет добиться продвижения по службе. Далеко не все выходцы из привилегированных землевладельческих и буржуазных элит готовы одолеть этот путь, а для бедняка он часто оказывается единственным. Конечно, есть доля истины в анекдотическом афоризме: «Почему сын майора не может стать генералом? Потому что у генералов есть собственные сыновья», – но армия, которая следует этому афоризму слишком буквально, обречена на деградацию.

2.3. Современные военные режимы: что, где, когда

Из изложенных выше соображений вытекает, что предпосылки к сравнительно массовому возникновению военных режимов появились только после Второй мировой войны. Поэтому в кратком обзоре географии военных режимов я сосредоточусь на послевоенном периоде. А чтобы такой обзор был предметным, естественно, необходимо выделить военные режимы из общего массива современных автократий. Главное теоретическое основание для различения политических режимов вполне прозрачно: это механизм приобретения и передачи власти. В демократиях власть приобретается и передается путем выборов. В авторитарных режимах, даже если они проводят выборы, правящие индивиды и группы их проиграть не могут. Власть приобретается и передается другими способами: силовыми методами, по наследству или по партийной линии. Так определяются военные и партийные режимы и монархии.

Применить этот несложный теоретический подход к реальным политическим режимам, которые мы наблюдаем, не так-то просто. Легче всего различить демократии и автократии, но и тут не обходится без проблем. Отчасти, правда, эти проблемы решены. В течение некоторого времени в начале 2000-х годов существовала, например, точка зрения, что авторитарные режимы, которые проводят выборы и допускают легальное существование партий, не находящихся у власти, должны быть отнесены к отдельной категории «гибридных режимов».

Многие из тех, кто использовал этот термин, в действительности рассматривали такие режимы как автократии. Но это было неточное словоупотребление. В естествознании гибрид органически сочетает в себе свойства двух видов, а не только обладает внешним сходством с обоими. Зебра, у которой закрашены темные полоски, не становится гибридом зебры и лошади, а остается зеброй. С политическими режимами дело обстоит, конечно, сложнее, и в некоторых странах эпизодически возникали конфигурации власти, которые специалистам по этим странам было трудно однозначно причислить к демократическим или авторитарным. Но в подавляющем большинстве случаев вполне достаточным оказывается критерий, согласно которому демократиям чужды политические условия, исключающие приход оппозиции к власти путем выборов. Ныне термин «гибридные режимы» продолжает употребляться в обоих выделенных выше значениях, хотя по большому счету его следует признать неточным в одном из значений (если гибридные режимы фактически являются авторитарными) и неправильным в другом (если они представляют собой органическую смесь демократии и авторитаризма).

С различением авторитарных режимов дело обстоит гораздо сложнее. Многие из них действительно органически сочетают характеристики основных типов автократии. Поэтому эмпирическая классификация авторитарных режимов, то есть ориентированная на выявление соответствия наблюдаемых явлений теоретически выделенным типам, – весьма сложная задача, к постановке которой политическая наука подошла совсем недавно. Разумеется, в этой книге я не могу претендовать на ее окончательное решение, ведь здесь моя цель – всего лишь выделить из массива автократий один тип, военные режимы. Но для этого нужно видеть общую картину. Такое видение можно почерпнуть из трудов других ученых. Я буду полагаться на одну из наиболее авторитетных наработок в этой области – базу данных «Автократические режимы (версия 1.2)», разработанную и опубликованную в 2012–2014 годах тремя учеными: Барбарой Геддес, Джозефом Райтом и Эрикой Франц. Сами они обозначили эту базу данных аббревиатурой ГРФ (по первым буквам собственных фамилий), и я буду придерживаться этого обозначения.

Основная задача ГРФ в том и состояла, чтобы развести авторитарные режимы по различным категориям. В базу данных внесены только режимы, существовавшие в 1945–2010 годах, хотя некоторые из них возникли ранее окончания Второй мировой войны. Для моего анализа эти рамки не составляют проблемы, поскольку до 1945 года количество военных режимов было, как ясно из предыдущего анализа, ограниченным, а их распространение после 2010 года вкратце освещено во введении. Многие подходы ГРФ идентичны представленным в предыдущих разделах этой главы. В частности, в классификацию не входят режимы несостоявшихся государств (которые авторы ГРФ относят к категории warlord – «полевые командиры»), а также режимы, которые были «переходными» (transitional) в том смысле, что военные, захватив власть, в скором времени передавали ее другим игрокам. По вполне очевидной причине в классификацию не внесены и режимы, существовавшие во временно оккупированных странах. Кроме того, в базу данных не включены малые страны с населением менее 1 миллиона. Во многих исследовательских контекстах это было бы прискорбным упущением, но не в данной книге, поскольку число военных режимов, существовавших после Второй мировой войны в малых странах, ничтожно.

База данных ГРФ является продуктом длительной и тщательной работы, проделанной коллективом ведущих ученых. Я не могу, да и не хочу претендовать на то, чтобы существенно улучшить этот продукт, результаты которого использовались во многих более поздних исследованиях авторитаризма. Собственно, мои цели более узкие: не классифицировать все авторитарные режимы, а разделить их на две категории – военные и невоенные. Однако такая постановка задачи все же потребовала внести в подход ГРФ некоторые модификации, на которых здесь следует остановиться.

Одна из проблем использования ГРФ в настоящем исследовании связана с тем, что многие режимы, которые на полных основаниях включены в базу данных, с трудом можно отнести к тому или иному классификационному кластеру. В ГРФ выделяются следующие категории режимов: 1) непрямые военные; 2) военные; 3) военно-персоналистские; 4) монархии; 5) олигархии; 6) персоналистские; 7) партийные; 8) партийно-военные; 9) партийно-персоналистские; 10) партийно-военно-персоналистские. Как видим, в качестве основных используются уже знакомые нам категории. Категория «олигархии» зарезервирована для очень немногочисленных случаев, когда власть узурпировалась узкими группами гражданских политиков (как правило, принадлежавших к богатейшим слоям общества), которые манипулировали политическим процессом благодаря колоссальной концентрации богатства в своих руках. Обычно это сопровождалось ограничениями избирательного права для беднейших категорий населения. При использовании данных ГРФ я провел границу между военными и невоенными режимами следующим образом: к первой группе я отнес все режимы, в определение которых так или иначе входит слово «военный» (то есть категории 1, 2, 3, 8 и 10 в классификации ГРФ), а ко второй – все остальные.

Нерешенной осталась проблема персоналистских режимов. Эмпирическая значимость этой категории неоспорима, но теоретический статус сомнителен, что объясняет, почему многие исследователи вообще не включают ее в свои классификации. Действительно, почти любой реальный политический режим, демократический или авторитарный, не исключает личной власти. Эта характеристика современной политики не только сохраняется, но и становится все более заметной с течением времени. Достаточно упомянуть такого лидера, как Дональд Трамп. Но, разумеется, особенно широко персонализм распространен среди авторитарных режимов. С этой точки зрения включение категории персоналистских режимов в общую классификацию позволяет охарактеризовать почти все режимы как смесь персоналистского типа с каким-то другим. Но такая классификация не особенно полезна.

Многие военные режимы прошлого, сохраняя власть за военной корпорацией, в то же время демонстрировали весьма высокую (иногда крайне высокую) степень персонализма на уровне как механизмов функционирования, так и внешних манифестаций личного единовластия. Ведь это согласуется с принципом единоначалия, который важен для аппаратов военного управления. Дальнейший анализ покажет, что концентрация власти в одних руках не является непременной характеристикой военных режимов. В политике военные нередко делают выбор в пользу коллективного руководства. Но потенциал к концентрации власти все же налицо, и иногда он материализуется в довольно экстремальных формах.

Например, Жозеф-Дезире Мобуту, правитель Демократической Республики Конго, которую он переименовал в Заир, пришел к власти в результате военного переворота и правил более 30 лет (с 1965 по 1997 годы), опираясь преимущественно на военную силу и репрессивный аппарат. Масштабы культа личности Мобуту поражают. В отличие от Иди Амина, который присваивал себе экзотические титулы, Мобуту изменил собственное имя на более живописное: Мобуту Сесе Секо Куку Нгбенду ва за Банга, что означает, если верить большинству источников, «всемогущий воин, который благодаря своей выносливости и несгибаемой воле к победе идет от завоевания к завоеванию, оставляя за собой огонь» (есть и другие, более цветистые переводы этой фразы с языка нгбанди).

Над этим можно было бы посмеяться как над банальным проявлением тщеславия, но интересно отметить, что в какой-то момент в Заире было запрещено называть всех других государственных деятелей собственными именами. В официальных коммуникациях режима они фигурировали как «министр иностранных дел», «министр финансов» и т. д. Мобуту стал символической персонификацией заирского государства в буквальном смысле. В общественном восприятии государство без него просто не должно было существовать. Нетрудно понять, что, превратив себя в единственный государственный институт, Мобуту обрек свой режим оставаться диктатурой силовиков, то есть сохранять военный характер. Однако в ГРФ этот режим характеризуется как персоналистский. Это, конечно, не ошибка, но и не очень содержательная характеристика.

С теоретической точки зрения вышесказанное означает, что в общей совокупности персоналистских режимов, идентифицированных в ГРФ, мне нужно было выделить те, которые, подобно режиму Мобуту, сохраняли военный характер, и сделать это на простом формальном основании. В качестве такого основания я использовал происхождение режима: те персоналистские диктатуры, которые установились путем военного переворота, я отнес к категории военных режимов, а все остальные – ко второй.

Эта вторая категория охватывает режимы, весьма многообразные по своему происхождению. Некоторые автократы пришли к власти по итогам выборов и потом узурпировали власть. В действительности в последние десятилетия этот способ установления персоналистских режимов встречается чаще всего. Другие диктаторы сначала были полевыми командирами, затем одержали верх в гражданских войнах и стали правителями своих стран в целом, а не отдельных территорий. Некоторые руководители революционных партий или повстанческих движений достигают успеха вследствие краткосрочных операций по захвату власти, так что на стадии полевых командиров не задерживаются. Иногда персоналистские лидеры получали власть из рук военных, которые добровольно от нее отказывались, в полном объеме передавая ее гражданскому автократу (как это случилось в Португалии с установлением режима Антониу Салазара). Но военный переворот – это сравнительно простой, легко идентифицируемый феномен. Задав его в качестве критерия, я смог выделить военные режимы, что привело к значительному расширению этой категории по сравнению с исходной версией ГРФ.

В таблице 2 представлен список военных режимов, существовавших в мире в 1945–2010 годах. Их было немало: 129 в 64 странах мира. Так что военные режимы – весьма распространенное явление. Однако их географическое распределение весьма неравномерно. Военные режимы можно обнаружить в подавляющем большинстве африканских стран. На том или ином этапе их политического развития военные диктатуры оказывались у власти в более чем 30 из 53 существовавших в 2010 году независимых государств континента (или из 55, если учесть государства с неполным международным признанием). Далее в порядке убывания количества подобных режимов следуют Латинская Америка и Азия. Для правильного понимания представленных в таблице данных важно иметь в виду, что если в качестве последнего года указан 2010-й, то в подавляющем большинстве случаев это означает, что режим продолжал существовать и в дальнейшем (хотя необязательно по сей день). В таблицу также включены две небольшие африканские страны, Гамбия и Экваториальная Гвинея, которые отсутствуют в ГРФ по формальной причине, но важны для моего анализа. Еще мне пришлось исправить обнаруженные мною немногочисленные и незначительные ошибки, допущенные составителями базы данных.

Таблица 2. Распределение военных режимов по странам мира (только режимы, существование которых полностью или частично приходится на период после 1945 года

В таблице можно увидеть лишь две европейские страны. Я внес в число военных режим, существовавший в Португалии в 1974–1976 годах от «революции гвоздик» до принятия демократической конституции. Власть в стране в течение всего этого периода принадлежала военной хунте: сначала Совету национального спасения, а потом Революционному совету. Составители ГРФ исключили этот режим, квалифицировав его как «временный», переходный к демократии. Мне такой подход не представляется оправданным, поскольку режим просуществовал более двух лет – слишком долго для «временного» явления. К тому же о стремлении восстановить демократию говорят многие диктаторы в начале своего правления, и судить о реализации ими этих намерений можно только постфактум. Как явствует из таблицы, военных режимов не было в Северной Америке, и тут с составителями ГРФ не поспоришь. Таким образом, военные режимы послевоенного периода устанавливались почти исключительно в странах, которые ранее относились к третьему миру, а теперь часто именуются «глобальный Юг».

Как явствует из таблицы, некоторые страны пережили многочисленные военные режимы. Абсолютный рекорд по этой части бьет Боливия: шесть военных диктатур. Второе место – по пять диктатур – делят между собой Аргентина, Бенин, Гватемала и Таиланд. Понятно, что если в отдельной стране было несколько военных диктатур, то каждая из них оказалась не особенно долговечной. Я подсчитал среднюю «продолжительность жизни» военных и невоенных режимов, причем учитывал только те, которые к 2010 году уже прекратили свое существование. У военных режимов «продолжительность жизни» оказалась более чем вдвое ниже: около 10 лет против примерно 20, и при этом наиболее долговечные невоенные автократии (например, Китай и Саудовская Аравия) даже не были включены в расчет, потому что их режимы успешно пережили 2010 год.

Среди военных режимов тоже попадаются долгожители. Например, в Того режим, установленный в 1967 году Гнассингбе Эйадемой, пережил своего создателя. Нынешний президент Того – его сын, по-прежнему удерживающий власть преимущественно с опорой на силовиков. Отмеченная выше недолговечность военных режимов отчасти связана с тем, что мирная передача власти от одного диктатора к другому происходит редко, хотя тот же Того дает нам не единственный вариант такой модели. Однако гораздо чаще каждое следующее военное правительство устанавливается путем свержения предыдущего. Естественно, это ведет к смене режима, но без изменения его характера: он остается военным. В случае с другими режимами это не так. В монархиях власть обычно наследуется, а в партийных режимах передается за счет внутрипартийных механизмов, так что режим не меняется. Впрочем, эти обстоятельства лишь частично объясняют недолговечность военных режимов. В других причинах нам еще предстоит разобраться.

Хронологическое распределение военных режимов представлено на схеме 1. Принимая во внимание, что в 1945–1959 годах военные режимы были сравнительно редким явлением и их общее число почти не менялось, я взял за исходную точку 1960 год. Как мы видим, количество военных режимов начало резко возрастать в 1963 году и росло почти непрерывно до 1978 года, когда достигло пика. Причины этой динамики ясны из таблицы 2: в первой половине 1960-х годов началась лавина военных переворотов в двух основных регионах их распространения, Африке и Латинской Америке.

Это произошло по разным причинам. В Африке в начале того десятилетия просто резко выросло число независимых стран, и лидеры многих их них, зачастую оказавшиеся у власти еще в условиях колониализма, были уязвимыми по отношению к собственным силовикам. В Латинской Америке череда военных переворотов была обусловлена фундаментальными социальными противоречиями, которые накапливались десятилетиями и нашли свое массовое проявление в 1960-х годах, когда левые силы, ранее игравшие там довольно скромную роль, внезапно стали восприниматься как главная угроза существующему порядку. Военные обычно вступали в игру на стороне традиционных собственнических элит, хотя уже в конце 1960-х в некоторых странах они заняли противоположную сторону. Политические процессы в Латинской Америке были бурными. Неслучайно ее называли тогда пылающим континентом.

Соответственно, и сокращение числа военных режимов, почти непрерывно наблюдавшееся с 1979 года, было обусловлено преимущественно политической динамикой в этих двух регионах. Сначала произошла серия демократических перемен в Латинской Америке, так что военные диктатуры, которые в середине 1970-х охватывали почти весь регион, практически сошли на нет. На схеме это видно не очень наглядно, потому что в Африке продолжались военные перевороты. Однако в конце 1980-х годов крах Советского Союза, политическую модель которого имитировали многие африканские военные диктатуры, а также рост глобального влияния и престижа демократий привели к тому, что и в Африке военные диктаторы начали в массовом порядке уступать власть гражданским выборным правительствам. Это и создало лавинообразный эффект, наблюдавшийся в 1990–1996 годах. По этим причинам (а также по другим причинам международного характера, которые я вкратце упоминал во введении) общее число военных режимов резко сократилось, так что в 2010 году их было почти столько же, сколько и в 1960-м. И это с учетом того, что количество независимых стран за 50 лет значительно возросло.

Схема 1. Хронологическое распределение военных режимов, 1960–2010 годы

Хотя за последние полтора десятка лет общее число военных режимов несколько увеличилось, они остаются сравнительно редким явлением, наблюдающимся исключительно в странах «глобального Юга». Но это не значит, что у военных диктатур нет будущего. «Новый мировой беспорядок» привел к ослаблению международных механизмов предотвращения военных переворотов. Политику отдельных стран мира продолжают дестабилизировать непреодоленные последствия финансового кризиса 2007–2008 годов и пандемии COVID-19. А нестабильность влечет за собой политические исходы, выходящие за рамки рутины. К их числу как раз и относится установление военного режима.

Глава 3

Как предотвращают военные перевороты

3.1. Либеральная модель гражданского контроля

Нам предстоит разобраться с базовой механикой военного режима, начав с события, которое обычно приводит к установлению такого режима: военного переворота. Но по большому счету первый вопрос, на который необходимо ответить, – почему военные воздерживаются от захвата власти, когда могут это сделать. В связи с этим уместно вспомнить исторический анекдот об американском гангстере Вилли Саттоне, у которого поинтересовались, почему он грабил банки. Он будто бы ответил: «Потому что там деньги». А обладание властью всегда сопряжено с выгодой. Правда, она и сама по себе способна доставить удовлетворение многим представителям нашего биологического вида, в генезисе которого решающую роль сыграла фаза стайного хищничества. Но не всем людям это свойственно, отчасти из-за постепенного изживания стайных инстинктов, а отчасти потому, что другой стороной совместной деятельности является добровольная дружеская кооперация (об этом можно прочитать у Петра Кропоткина). К тому же политическая власть – лишь один из видов доминирования; альтернативных способов извлекать из него удовольствие более чем достаточно. Поэтому прагматический аспект важнее.

Конечно, вышеупомянутый гангстер мог бы дополнить свой лаконичный ответ тем, что у него был кольт, с которым грабить банки сподручнее. Силовики, будучи представителями корпораций, которым ношение оружия и его использование не просто позволено, а вменено в обязанность, могут применить его для захвата власти, а у многих других общественных групп такой возможности нет. Но подобно тому, как грабежи банков в большинстве стран не слишком распространены, поскольку пресекаются властями, военные перевороты тоже происходят не очень часто. Многие общества разработали механизмы предотвращения вмешательства военных в политику. Эти механизмы описываются термином «гражданский контроль над армией». В самом широком смысле их можно охарактеризовать с помощью типологии, с теми или иными модификациями представленной в сочинениях большинства ведущих исследователей роли военных в политике (например, в исследованиях Эрика Нордлингера). Основных моделей три: традиционная, либеральная и «модель проникновения».

Традиционную модель здесь я затрону лишь вкратце, поскольку она уже была описана в этой книге. Она состоит в том, что военная корпорация вовсе не выделена из состава правящего класса или выделена слабо. Военным нет нужды захватывать власть, потому что они и так у власти. Процесс модернизации исключает эту модель просто за счет того, что делает неизбежным профессиональное обособление военных, их существование как группы, пусть и принадлежащей по-прежнему к правящему классу, но отстраненной от ведущей роли в принятии политических решений. Эти решения принимают политики.

Название «либеральная модель» не слишком точное. Оно отсылает к тому обстоятельству, что такая модель шире всего используется в либеральных демократиях. Однако и те авторитарные режимы, которые не принадлежат к числу монархических и партийных, но при этом сохраняют власть в руках гражданских политиков (например, электоральные авторитарные режимы), практикуют весьма близкий подход к гражданскому контролю над армией. В общем-то связь между демократичностью политического режима и ролью вооруженных сил не может быть прямой, потому что армия по своей природе не является демократическим институтом. По этому поводу процитирую Ричарда Кона: «Вооруженные силы являются одним из наименее демократических институтов в истории человечества. Военные обычаи и процедуры по своей природе противоречат индивидуальной свободе и гражданской свободе, высшим ценностям в демократических обществах. Военные авторитарны, в то время как демократическое общество основано на консенсусе или участии. Один из этих порядков иерархический, другой же, по сути, эгалитарный. Один настаивает на дисциплине и послушании, подчиняя личные потребности и желания группе и ее миссии или цели, другой же – индивидуалистический, стремящийся достичь наибольшего блага для наибольшего числа людей, поощряя следование индивидуальным потребностям и желаниям в экономической и личной жизни».

Неудивительно, что отцы-основатели одной из старейших и, безусловно, самой долгоживущей демократии в мире – США – относились к самой идее о создании постоянной армии с глубокими опасениями. С их точки зрения, постоянная армия (то есть не подлежащая роспуску в мирное время) служила бы источником постоянной угрозы для демократии. Но и отказаться от такой армии Соединенные Штаты не могли, потому что внешние угрозы воспринимались как не меньшее зло и противостоять им без постоянной армии было бы невозможно. Сейчас американские вооруженные силы относятся к числу сильнейших на планете.

В современном мире есть полтора десятка стран, в которых де-факто или де-юре отсутствуют вооруженные силы. Все они на данный момент являются демократиями. В основном это западноевропейские микрогосударства (например, Андорра и Лихтенштейн), крохотные островные страны Карибского и Тихоокеанского бассейнов. Причина проста: во всех этих случаях внешняя безопасность малых государств обеспечивается их договорными отношениями с мощными в военном смысле державами, с которыми они находятся в союзе. Защитить себя в случае внешней агрессии эти страны не смогли бы, так что отсутствие армии просто избавляет их от лишних расходов. Сложнее обстоит дело еще в нескольких странах, где армий официально нет, но есть небольшие постоянные вооруженные силы, которые официально предназначены для охраны границы, международных миротворческих миссий и т. д. В двух случаях, в Коста-Рике и Панаме, упразднение вооруженных сил стало прямым результатом стремления гражданских политиков предотвратить дальнейшие военные перевороты и гражданские войны.

Даже в таких случаях отсутствие регулярной армии отнюдь не исключает существования других силовых структур, действующих на постоянной основе. Конечно, ни одна страна не обходится без полиции. Помимо этого, во многих есть автономные спецслужбы, занимающиеся обеспечением государственной безопасности и блокированием террористических угроз. Особенно показателен случай Японии, где принятая в 1947 году в условиях американской оккупации конституция провозгласила отказ от создания вооруженных сил. Понятно, что целью этого конституционного положения было предотвращение политического влияния военных в стране с глубокими традициями милитаризма. Однако уже в 1952 году при активной поддержке тех же американцев Япония сформировала Национальные силы безопасности, которые два года спустя были преобразованы в Силы самообороны Японии. Первоначально Силы самообороны действовали в условиях довольно значительных ограничений, касающихся масштабов и видов их военной активности. С течением времени многие из этих ограничений были сняты. И хотя Япония по-прежнему не входит в число ведущих военных держав, Силы самообороны стали полноценной армией, региональное значение которой весьма велико.

Факт состоит в том, что современная большая страна не может обойтись без вооруженных сил. Отсюда необходимость наличия той или иной модели гражданского контроля над вооруженными силами, и в демократиях это либеральная модель. Основными механизмами этой модели являются, во-первых, комплекс мер, проводящих четкую черту между армией и политикой, и во-вторых, участие гражданских лиц в управлении вооруженными силами и надзоре за их деятельностью. Принцип неучастия военных в политике был зафиксирован в Конституции США уже на раннем этапе становления современной демократии. Ныне он является общепринятым. Армия не может привлекаться для решения внутриполитических задач. Иногда принцип исключения военных из политической жизни проводился с такой последовательностью (на мой взгляд, неоправданной), что военнослужащие лишались фундаментальных гражданских прав: например, права голоса. Такое случалось в некоторых латиноамериканских странах, но наиболее яркий исторический пример – Франция, где военные не голосовали до 1945 года.

Надо заметить, что оборотной стороной исключения военных из политики часто оказывается создание вооруженных формирований, которые по своему мандату призваны выполнять внутриполитические задачи. Ведь возможность политического насилия существует повсеместно, и поскольку оно может представлять угрозу для граждан, государство должно создавать механизм их защиты. В США основной, наиболее многочисленной структурой такого рода является Национальная гвардия. Она отделена от вооруженных сил по многим параметрам, и прежде всего в том отношении, что находится под управлением не федеральных, а региональных властей: губернаторов штатов и территорий (за исключением округа Колумбия, где командующий Национальной гвардией назначается президентом США и подчиняется ему).

Национальные гвардейцы служат на добровольной основе и получают вознаграждение, размер которого зависит от воинской специальности, квалификации и выслуги лет. При этом служба, как правило, не является постоянной и позволяет им работать по их обычным гражданским специальностям. При этом они обязаны возвращаться в строй при поступлении приказа. В особых условиях, оговоренных законом, федеральные власти вправе привлекать Национальную гвардию к решению военных задач за пределами штатов и территорий ее базирования, даже за границей. Надо отметить, что в большинстве штатов, помимо Национальной гвардии, существуют еще и отдельные подразделения, милиции штатов, которые подчиняются исключительно региональным властям и не могут использоваться за пределами соответствующих территорий.

В других странах жандармерии и иные подразделения, призванные решать внутриполитические задачи, в большей степени напоминают регулярные вооруженные силы. Зачастую их можно рассматривать как полноценные воинские формирования, внутренние войска, специфика которых во многом определяется выполняемыми ими функциями. Понятно, например, что специальные подразделения для борьбы с городскими беспорядками армии ни к чему, а в составе внутренних войск они вполне уместны.

Даже там, где между «внешними» и внутренними войсками нет большой структурной разницы, они жестко отделены друг от друга в организационном отношении. Попросту говоря, ими командуют разные люди, и общее между этими цепочками командования лишь то, что и те и другие в конечном счете подчиняются гражданским политикам, которые их назначают и могут уволить. Тем самым формируется один из базовых механизмов гражданского контроля над силовыми структурами: их фрагментация, что соответствует одному из вечных принципов политического управления, «разделяй и властвуй». Государство в целом, по Максу Веберу, располагает монополией на законное применение насилия, но ни у одной из силовых структур по отдельности такой монополии нет. Если кто-то из силовиков претендует на политическую власть, то другие силовики могут помочь гражданским властям сдержать его претензии.

Важнейшим элементом либеральной модели контроля над армией является расстановка гражданских лиц на верхних этажах военной иерархии. Прежде всего это касается двух ключевых позиций: главнокомандующего и министра обороны. В странах с республиканской формой правления главнокомандующим почти всегда является президент. Правда, в некоторых странах, где существует президентская должность (например, в Германии и Италии), главнокомандующие – премьер-министры, но лишь потому, что президенты там выполняют церемониальные функции, то есть форма правления – парламентская. В тех странах парламентской демократии, где во главе государства стоят монархи, они же нередко считаются главнокомандующими. Однако и при таком порядке фактические полномочия передаются премьер-министрам.

Роль главнокомандующего в повседневном управлении вооруженными силами весьма скромная. Значительно важнее чиновник, непосредственно управляющий военной машиной, – министр обороны. В подавляющем большинстве демократий, да и во многих странах с авторитарными режимами, министрами обороны становятся гражданские политики. В парламентских республиках министры обороны полностью подчинены премьер-министрам, причем там, где важную роль при формировании правительства играет коалиционная политика, должность министра обороны (естественно, одна из важнейших) служит предметом торга между входящими в коалицию партиями. В некоторых полупрезидентских системах, например во Франции, президент обычно имеет особые полномочия в области оборонной политики, включающие преимущественные права при назначении министра обороны.

Деятельность вооруженных сил, а также иных силовых ведомств контролируется не только изнутри, путем назначения гражданских чиновников непосредственно в эти структуры, но и извне. С одной стороны, каждая из этих структур находится под надзором других. Собственно, именно поэтому фрагментация силовых структур является эффективным механизмом контроля над ними. С другой стороны, надзор осуществляется и сугубо гражданскими органами, причем не только правительственными, но и парламентскими. Именно парламент обычно определяет размеры и структуру расходования военного бюджета и уже поэтому играет ключевую роль в оборонной политике. Но парламентское влияние осуществляется и многими другими способами: например, с помощью контроля над расходованием оборонного бюджета на уровне парламентских комитетов и комиссий, а также парламентских расследований.

Фрагментация силовых структур, внутренний и внешний гражданский контроль над их деятельностью – организационные механизмы, доказавшие свою эффективность во многих странах, но преувеличивать их значение не следует. Слишком глубокое вмешательство политиков во внутреннюю жизнь силовых структур, и особенно армии, подрывало бы ту основу, на которой строится современная военная машина, – ее профессионализм. Военные должны обладать значительной автономией в области принятия решений, касающихся собственной деятельности. А поскольку профессиональные военные по определению превосходят гражданских по уровню компетентности в этой сфере, то даже в случае, когда они находятся в подчиненном и поднадзорном положении, у них остается возможность проводить свою повестку.

В современных социальных науках такая ситуация описывается с помощью простой модели, известной как теория принципал-агента. Согласно этой теории, лицо, выполняющее поручение (агент), хотя и находится ниже начальника (принципала) в управленческой иерархии, владеет большей информацией и может пользоваться ею как в интересах принципала, так и в собственных. Эта проблема не может быть решена сугубо организационными средствами. Необходима система культурных установок – как в гражданском обществе, так и у самих военных, – которая удерживала бы их от действий, направленных сугубо на удовлетворение собственных интересов (от элементарной коррупции до прямого захвата власти).

Военные должны ощущать себя профессионалами, социальная значимость которых определяется честным, компетентным выполнением задач, поставленных перед ними обществом в лице его политических представителей. Собственно говоря, именно такую установку воплощает в себе исходный пункт воинской карьеры: присяга. Любое посягательство на власть должно самими военными рассматриваться как деяние не просто преступное, но и аморальное. Общество, в свою очередь, воздает военным должное за честную службу, награждая их как материально, так и символически. Первый аспект очевиден: не в интересах государства, чтобы военные относились к числу бедных слоев общества с сомнительными перспективами достойной старости. Кроме того, если армия формируется не по призывному принципу, то без достаточных материальных стимулов укомплектовать ее затруднительно.

Второй аспект не менее важен и предполагает, что общество оказывает военным знаки уважения, награждает их орденами и воздает иные почести. Важным элементом этой практики является благожелательное отношение общества к попыткам бывших военных, вышедших в отставку, вступить на стезю политики. Один из наиболее популярных американских политиков прошлого века, Дуайт Эйзенхауэр, был видным (если не сказать наиболее заметным) военачальником США во Второй мировой войне и оставался на военной службе до самого избрания президентом в 1952 году. Популярность Эйзенхауэра была так велика, а политические взгляды настолько неопределенны, что две основные партии соперничали в борьбе за право выдвинуть его в президенты. Преуспели республиканцы и не прогадали: Эйзенхауэр оказался настолько хорошим президентом, что на второй срок был избран c перевесом в 15 % голосов по отношению к сопернику-демократу.

Военный опыт и сейчас важен для политической карьеры в США. Скажем, на президентских выборах 2024 года соперники избрали кандидатами в вице-президенты людей с соответствующими записями в резюме: Джей Ди Вэнс служил в армии, а Тим Уолз более 20 лет отдал службе в Национальной гвардии. Ценность этого фактора политического успеха в США так велика, что зафиксированы случаи, когда кандидаты на выборные должности фальсифицировали свою официальную биографию, вписывая в нее ложные сведения о прохождении воинской службы. Но если обман вскрывается, то политической карьере приходит конец. Поэтому на авантюры такого рода решаются немногие и само их наличие лишь подчеркивает преимущество, которым отставные военные пользуются в американской политике. Отказываясь от претензии на власть во время службы, наиболее честолюбивые из них могут восполнить упущенное после ее завершения.

3.2. Гражданский контроль и авторитаризм

Хотя описанная выше модель гражданского контроля над армией и называется либеральной, ничего особенно либерального в ней нет. Ей, как правило, следуют электоральные авторитарные режимы. Различия между способами применения этой модели в таких режимах и в демократиях скорее стилистические, чем структурные. В современных монархиях дело обстоит несколько сложнее.

В прошлом, когда монархия была преобладавшим в мире авторитарным режимом, формирование армий в европейских странах не исключало сохранения элементов традиционного механизма контроля, то есть глубокой социальной интеграции правящего класса и армейской верхушки. Армейские командные должности занимали преимущественно представители землевладельческого класса. Что касается высших командных должностей, то на них нередко оказывались члены правящей династии. И сегодня многие европейские монархи имеют военное образование и реальный опыт военной службы. Известно, что даже покойная ныне британская королева Елизавета II в молодости служила в армии. Разумеется, сегодня роль европейских монархов в управлении вооруженными силами не больше той, которую они играют в гражданском управлении.

Такого не скажешь о тех монархиях, которые сохраняют за наследственными правителями значительные объемы власти, то есть относятся к числу авторитарных режимов. В таких странах монарх, если он желает возглавить вооруженные силы, может стать военачальником не только по воинскому званию, но и де-факто. Наиболее яркий пример – король Иордании Абдалла II, уже в молодости посвятивший себя военной службе. Он получил военное образование в Королевской военной академии в Сандхёрсте в Великобритании, причем в процессе обучения некоторое время служил в британской армии. Потом будущий король прошел курс обучения и стажировку на американской военной базе в Форт-Ноксе. После окончания учебы (помимо военного обучения, он прошел еще несколько высших и постдипломных образовательных курсов) Абдалла служил в бронетанковых войсках своей страны, а затем руководил созданием иорданского спецназа. Он принимал участие в нескольких военных операциях. Понятно, что к моменту вступления на престол он был полностью подготовлен к тому, чтобы контролировать вооруженные силы.

Далеко не все принцы крови испытывают большой интерес к военному делу. Однако чем больше вероятность, что они унаследуют власть, тем выше и вероятность того, что их карьера до восшествия на престол будет так или иначе связана с армией. Скажем, нынешний король Марокко Мухаммед VI, получив политологическое и юридическое образование на уровне бакалавриата, сразу же в возрасте 22 лет получил воинское звание, эквивалентное званию бригадного генерала, и был назначен на должность координатора офисов и служб Королевских вооруженных сил. Эту должность он занимал более восьми лет, совмещая ее с завершением образования и настолько бесшабашным образом жизни, что осерчавший отец однажды назвал его хромосомной ошибкой. Едва ли будущий король имел желание или способность стать профессиональным военным, но какие-то знания о функционировании военной машины он все же получил. Замечу, кстати, что после вступления на престол Мухаммед VI проявил себя как тонкий политик и довольно успешный менеджер, так что опасения отца по поводу его профессиональной пригодности не оправдались.

Монарх, какими бы талантами военачальника он ни был наделен, не может контролировать вооруженные силы в одиночку или исключительно с помощью наследного принца. Но в этом и нет необходимости. Царственные семьи, особенно в мусульманских странах, весьма многочисленны, так что заполнить командные посты в силовых структурах родственниками не составляет труда. Ясно, что такой явный и узаконенный непотизм не обходится без негативных последствий для самих вооруженных сил. Во-первых, нарушается принцип продвижения по службе по заслугам, который имеет немаловажное значение для эффективности армии. Во-вторых, выходцы из менее привилегированных слоев общества, попав на воинскую службу, имеют вполне очевидные карьерные основания для недовольства. Это само по себе может подтолкнуть их к вмешательству в политику.

Таким образом, сочетание традиционной и либеральной моделей контроля над армией, которое показывают нам современные монархии, не вполне органично и чревато проблемами. В течение послевоенного периода военные перевороты положили конец нескольким монархиям: в Египте (1953), Ираке (1958), Северном Йемене (1962), Бурунди (1966), Ливии (1969), Камбодже (1970; в дальнейшем монархия была восстановлена), Афганистане (1973) и Эфиопии (1974). Кроме того, монархия была упразднена в Греции в 1973 году вследствие конфликта между королем и правившими в стране военными. Если учесть, что авторитарная монархия не такой уж широко распространенный режим, то надо признать, что военный переворот представляет для царственных особ вполне ощутимую угрозу, и нейтрализовать ее удается далеко не всегда.

Но вернемся к либеральной модели в условиях авторитаризма. Насколько она надежна? Общего ответа на этот вопрос нет. Надежна ровно настолько, насколько это позволяют социальные и политические условия в стране. Есть процветающие авторитарные режимы – например, Сингапур, – где о военном перевороте не может быть и речи. Там выполняются все условия, необходимые для успешного применения либеральной модели.

В порядке мысленного эксперимента представим, однако, ситуацию, в которой либеральная модель, скорее всего, не сработает. Начнем с малого: если у государства элементарно не хватает денег, чтобы содержать своих силовиков, или если бюджетные средства направляются на решение других задач, то не выполняется ключевое условие модели – военные начинают чувствовать себя ущемленными как профессиональная корпорация и задумываются о том, чтобы изменить положение дел. Такое случается в ситуациях элементарного недофинансирования, когда денежное довольствие военных поглощается инфляцией или просто не выплачивается вовремя. Например, в январе и мае 2017 года военные бунтовали в Кот-д’Ивуаре. Мятежники требовали повышения зарплаты, выплаты бонусов и сокращения сроков, необходимых для продвижения по службе. В январе военным удалось арестовать министра обороны и фактически взять под свой контроль несколько городов, но до полноценного переворота дело не дошло: в итоге правительство откупилось, выплатив бунтовщикам весьма значительные по меркам страны премии.

Но бывает и иначе. Многие наблюдатели отмечали, что главными причинами недавних переворотов в Буркина-Фасо (2022) и Мали (2020, 2021) было недовольство военных, которые жаловались на нехватку современных вооружений и недостаточное денежное довольствие (приводившее, как они утверждали, к недоеданию) в условиях, когда им приходилось вести кровопролитную войну против различных повстанческих группировок. Важным фактором послужила неспособность властей вызволять военнослужащих из плена. Помимо материальных лишений, раздражение военных часто бывает вызвано пренебрежением со стороны политиков, испытывающих по отношению к ним чувство собственного интеллектуального и культурного превосходства. Жестокость некоторых африканских диктатур по отношению к бывшим хозяевам жизни не подлежит оправданию, но нужно понимать и то, что одним из движущих мотивов этой жестокости служила элементарная – и отнюдь не безосновательная – классовая ненависть, вызванная застарелым чувством обиды.

Надо отметить, что для авторитарных режимов опасность, исходящая от недостаточно хорошо оплачиваемого и не особенно уважаемого в обществе военного контингента – особенно высшего военного руководства, – не является секретом. Для нейтрализации этой опасности автократы иногда прибегают к такому средству, как подключение силовиков к коррупционным схемам. Военная машина, как и любой громоздкий и непрозрачный бюрократический аппарат, открывает широкие возможности для коррупции. Гражданским властям достаточно закрывать на нее глаза, и лояльность вовлеченных в казнокрадство военачальников обеспечена.

Например, широко известно и подтверждено многочисленными независимыми расследованиями, что высшие военные чины в Венесуэле активно вовлечены в наркоторговлю и многие другие формы незаконной деятельности, на что правительство Николаса Мадуро закрывает глаза. Это и понятно: в условиях экономической катастрофы и периодически вспыхивающих массовых протестов, ставших результатом политики Мадуро, ссориться с военными ему не с руки. Оборотной стороной является, естественно, то, что, если какой-то военачальник проявляет по отношению к гражданским властям реальную или потенциальную нелояльность, нет нужды прибегать к политическим аргументам, чтобы отстранить его: достаточно уголовного обвинения. Это создает дополнительный механизм контроля. На функционировании самих вооруженных сил существование этого механизма сказывается самым негативным образом.

Автократии довольно широко полагаются на такой стандартный элемент либеральной модели, как фрагментация силовых структур. В демократиях – но также и в монархиях и в электоральных авторитарных режимах – силовые структуры образуются по функциональному признаку. Однако некоторые разновидности авторитаризма дополняют функциональную нагрузку, связанную с характером выполняемых отдельными структурами задач, придавая некоторым из таких структур особые политические функции. Наглядной иллюстрацией может послужить нацистская Германия.

Вооруженные силы Германии, которые с 1935 года именовались вермахтом, продолжали давние традиции немецкого милитаризма. Офицерский корпус вермахта представлял собой корпоративную замкнутую организацию со строгими профессиональными стандартами и глубоко укорененными поведенческими установками, которые далеко не во всем согласовывались с идеологией нацистского режима. С одной стороны, это наследие представляло для нацистов значительную ценность, поскольку было важным фактором боеспособности войск и, стало быть, одним из условий успеха в войнах, которые Адольф Гитлер планировал развязать. С другой стороны, контроль нацистской партии над вермахтом был весьма ограниченным, и попытки его расширить сталкивались с тихим, но упорным сопротивлением генералитета. Понятно, что это создавало для режима значительную угрозу.

Найденное нацистским режимом решение состояло в создании параллельной «политической армии». Она была организована на основе одной небольшой полувоенной структуры, созданной нацистами еще до прихода к власти, под названием «отряд охраны». После 1933 года использовалось только сокращенное название, СС. Первоначально основные задачи СС были сугубо внутриполитическими, связанными с обеспечением безопасности режима, выполнением его репрессивных задач и реализацией наиболее бесчеловечных программ, в итоге вылившихся в холокост. Вскоре после начала Второй мировой войны были созданы войска СС, которые представляли собой полноценные, участвовавшие в боевых действиях военные формирования с численным составом, к концу войны превысившим 800 000 человек.

Впрочем, основные функции СС были все же связаны с внутренней политикой. Под фактическим контролем СС находились все службы государственной безопасности, включая могущественную тайную полицию, гестапо. Этот гигантский аппарат вполне успешно справлялся с подавлением слабой внутренней оппозиции и ростков инакомыслия. Однако самый серьезный заговор в военной среде, который чуть было не увенчался успехом (по крайней мере, убийством Гитлера, которое по замыслу должно было состояться 20 июля 1944 года), предотвратить не удалось. И это притом, что заговор зрел с 1938 года и вовлек в свою орбиту довольно большое число высокопоставленных военачальников. В случае успеха заговорщики планировали в числе первоочередных мер разоружение войск СС. Это было отнюдь не безнадежное предприятие, поскольку в военном отношении превосходство вермахта над СС было очевидным. Неудача покушения на Гитлера, которое являлось ключевым пунктом плана, положила конец этой запоздалой попытке направить историю в другое русло.

Гораздо дальше, чем в гитлеровской Германии, продвинулся проект создания параллельной «политической армии» в Иране. Политический режим Исламской Республики Иран чрезвычайно своеобразен. Власть там принадлежит не правящей партии, которой нет, а шиитскому духовенству во главе с Высшим руководителем. Он избирается пожизненно Советом экспертов, состоящим из влиятельных богословов. В Иране проводятся президентские выборы, причем голоса на этих выборах считают сравнительно честно, так что их результаты не вполне предрешены. Но у оппозиционеров, выступающих против власти Высшего руководителя, нет шансов принять в них участие, потому что список кандидатов для избирательного бюллетеня составляется тем же Советом экспертов. К тому же полномочия президента довольно ограниченны. Конституция ставит его в подчиненное положение по отношению к Высшему руководителю.

Высший руководитель по должности является верховным главнокомандующим Вооруженных сил Ирана. В контексте данного анализа важно то, что он назначает руководство «параллельной армии», Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), и полностью контролирует его действия. Как и СС в Германии, КСИР первоначально был призван выполнять внутриполитические задачи, преимущественно полицейского характера. В число этих задач входило предотвращение заговоров в вооруженных силах Ирана, унаследованных Исламской Республикой у монархического режима и, естественно, не пользовавшихся большим доверием новых правителей. Когда в 1980 году разразилась ирано-иракская война, регулярные войска показали себя не лучшим образом. Это подталкивало иранское руководство отправить на фронт силы КСИР.

Руководство Корпуса сначала встретило идею отправки на фронт без энтузиазма, но затем осознало, что новая роль, будь она выполнена успешно, открывала перед КСИР колоссальные возможности. Так оно и вышло. Из горнила войны КСИР вышел полноценной армией, которая ныне вполне сопоставима по боевым возможностям с регулярными вооруженными силами страны. Главы Корпуса пользуются колоссальным политическим влиянием и управляют крупнейшей иранской бизнес-империей. Выйти из-под контроля религиозных властей они, в отличие от вооруженных сил, никогда не захотят даже в отдаленной перспективе, потому что само существование КСИР выглядит оправданным только в институциональном контексте исламской республики. Это делает Корпус важнейшей опорой режима. Понятно, однако, что если две параллельные иранские армии когда-нибудь вступят в вооруженный конфликт между собой, то в стране начнется катастрофическая гражданская война. Так произошло в Судане, в котором с 2023 года идет война между вооруженными силами страны и силами быстрого реагирования, которые были созданы как парамилитарная структура, призванная защищать персоналистскую диктатуру Омара аль-Башира, но после его свержения превратившаяся в самостоятельную и мощную военно-политическую армию.

Еще одно условие эффективности либеральной модели – постоянное осознание военными того, что власть принадлежит ее нынешним обладателям по праву и любая попытка ее захватить будет отвергнута обществом. Если они видят, что гражданские политики фактически узурпируют власть (например, путем проведения нечестных выборов) и используют ее в интересах личного обогащения, в то время как жизнь основной массы граждан ухудшается с каждым днем, то либеральная модель гражданского контроля оказывается ненадежной. По меньшей мере такие ситуации дают военным хороший повод вмешаться в политику.

При этом их негодование может носить вполне искренний характер и разделяться населением, которое нередко встречает военные перевороты митингами поддержки, в буквальном смысле цветами, как это недавно было в Нигере. И речь идет отнюдь не только о тех случаях, когда военные обещают народу восстановление гражданских свобод и политических прав. Скажем, Иди Амин в Уганде, вошедший в историю как один из самых жестоких диктаторов, с самого начала делал упор на то, что он железной рукой покончит с произволом и безответственностью политиков. Немногие люди способны осознать, что, выполнив первоочередные задачи по искоренению скверны в верхах, диктаторы могут приняться за другие слои населения. Поэтому в первые годы своего правления Амин пользовался поддержкой и даже любовью значительной части жителей страны.

3.3. «Модель проникновения»

В условиях современного авторитаризма возможна и альтернативная модель гражданского контроля. В политической науке за этой моделью закрепился предложенный Эриком Нордлингером термин «модель проникновения», и я буду использовать такое ее название за отсутствием лучшего. Термин означает, что политический персонал, то есть служащие, выполняющие преимущественно функции политического, а не военного управления, занимает важные позиции на всех этажах военной иерархии. При этом военнослужащие подвергаются идейной обработке посредством того, что можно назвать политическим просвещением, а то и индоктринацией. Ключевым элементом этой модели является правящая партия и ее массовые организации. Именно партия, собственно, и «проникает» в вооруженные силы, ставя их в подчиненное положение по отношению к гражданским властям.

Вообще-то даже в рамках традиционной модели поддержанию морального духа войск путем их идейной обработки уделялось значительное внимание. В европейской истории эту функцию часто выполняли священники. Иногда задачи идейного воспитания рядовых военнослужащих возлагались и на офицеров. Так было, например, в царской России. Характер этих занятий, известных как «словесность», сатирически отражен в произведении Всеволода Гаршина «Денщик и офицер» на примере обучения денщика Никиты:

– Знамя есть, которое хорю… хоруг… – лепечет он, стараясь как можно более вытянуть в струнку свое неуклюжее тело, подняв подбородок кверху и моргая лишенными ресниц веками.

– Дурак! – кричит чахоточный унтер-офицер, обучающий словесности. – Что вы, аспиды, со мной делаете?.. Долго ли мне с вами мучиться, идолы вы, мужичье сиволапое? Тьфу! Который раз тебе повторять надо? Ну, говори за мной: знамя есть священная хоругвь…

Никита не может повторить даже этих четырех слов. Грозный вид унтер-офицера и его крик действуют на него ошеломляющим образом; в ушах у него звенит; в глазах прыгают знамена и искры; он не слышит мудреного определения знамени; его губы не двигаются. Он стоит и молчит.

На самом деле унтер-офицер просто пытался заставить Никиту запомнить формулировку из «памятки для нижних чинов» военного министерства империи от 1835 года, где в характерном для времен Николая I стиле сказано: «Знамя есть священная хоругвь, под которой соединяются верные своему долгу воины». Пользы от такой идейной обработки было мало, потому что нижние чины, которые, по замыслу составителей памятки, должны были воспринять ее идеи, просто изъяснялись на другом языке. Неудивительно, что «словесность» служила объектом постоянных издевок оппозиционной публицистики времен царизма.

Отмечу, что идея о необходимости политического просвещения военнослужащих не вполне чужда и либеральной модели, но по общей логике этой модели партийной политике не место в войсках. Поэтому индоктринация может быть направлена лишь на насаждение ценностей и идей, по поводу которых в обществе имеется широкий консенсус. Скажем, в американской армии во время Второй мировой войны большое внимание уделялось критике нацизма как идеологии. В 1950-х годах фокус сместился в сторону антикоммунизма. Как отмечается в подготовленной в 1979 году аналитической записке Стивена Весбрука, основной упор делался на критику советской модели общественного устройства и внешней политики СССР. По оценке того же автора, эффективность этой работы оказалась низкой, и уже в первой половине 1960-х годов она была в основном свернута. Весбрук констатировал, что к концу 1970-х годов в американской армии уже не велось никакой систематической политико-воспитательной работы. Как отмечают современные наблюдатели, позднее она возобновилась, но упор теперь делается на воспитание толерантности по отношению к служащим в армии женщинам, а также представителям этнических и иных меньшинств.

Примерно такая же картина наблюдается и в большинстве других демократий. В качестве исключения можно привести пример Израиля, где воспитанию военных в духе сионизма всегда придавалось (и ныне придается) большое значение. Израильская армия традиционно рассматривается в стране как горнило, в котором формируется гражданский дух нации, а сионизм составляет важнейшую основу современной еврейской государственности. Но если в армию, следуя требованиям многих израильских партий, начнут призывать ультраортодоксальных евреев, среди которых распространено крайне враждебное отношение к идеологии сионизма, то консенсуса по поводу этого направления политико-воспитательной работы уже не будет. Возможно, тогда потребуется изменение подхода к ней со стороны израильских военных.

Впрочем, политико-воспитательная работа в войсках – важный, но не центральный элемент «модели проникновения». Ее базовая составляющая – присутствие партии и ее массовых организаций в воинских частях, что в наиболее полном виде реализуется в виде института политических комиссаров. Понятно, что «проникновение» такого рода возможно лишь при партийных режимах. Приоритет тут принадлежит России. Правда, комиссары иногда появлялись в войсках европейских стран и раньше. Так называли, например, лиц, которые по поручению нанимателя следили за лояльностью наемных войск в Италии XVI века (главным образом на предмет того, чтобы их не перекупили). Россия позаимствовала идею из опыта Великой французской революции. Политические представители в войсках – комиссары при военачальниках – стали появляться после свержения самодержавия в связи с недоверием новой власти к офицерскому корпусу царской армии. Одним из комиссаров Временного правительства был Борис Савинков, видный деятель правого крыла партии социалистов-революционеров, в недавнем прошлом террорист.

В современном виде институт комиссаров получил развитие в России уже после захвата власти большевиками. По легко объяснимым причинам недоверие нового руководства страны к офицерам старой формации было гораздо сильнее, чем у Временного правительства. Но и обойтись без привлечения на свою сторону квалифицированных военных кадров в условиях гражданской войны и интервенции большевики не могли, да и сами офицеры шли на службу в Красную армию довольно охотно. По разным оценкам, которые современные историки дают на основе архивных материалов, к Красной армии присоединились 20–40 % офицерского корпуса, унаследованного у царской России. Лишь немногие из офицеров приняли сторону большевиков по идейным соображениям. В основном они просто продолжили профессиональную военную карьеру. Для самих большевиков создание надежного механизма контроля над армией стало особенно насущной задачей.

Институт комиссаров был полностью интегрирован в структуру большевистской партии. С мая 1919 года координировавший эту сферу деятельности орган, Политическое управление Революционного военного совета России, действовал на правах военного отдела ЦК РКП(б). Полномочия комиссаров в Красной Армии были колоссальными. Лев Троцкий, сыгравший в создании института комиссаров ключевую роль, называл их новым коммунистическим орденом самураев. Комиссар подразделения мог и был обязан участвовать в разработке, обсуждении и принятии планов боевых действий. Права комиссаров в отношении личного состава не уступали правам командира. Это фактически создавало в армии ситуацию двоевластия, что порой негативно сказывалось на ее эффективности, приводя к разнообразным коллизиям.

В смягченной форме эти коллизии нашли отражение в романе Дмитрия Фурманова «Чапаев», послужившем источником для пользовавшегося в 1930-х годах популярностью одноименного фильма, в котором «победила дружба». Но часто отношения между командирами и комиссарами складывались отнюдь не идиллически. Результатом становился разрыв цепочек командования, что весьма плачевно сказывалось на эффективности воинских частей. На первых порах большевистское руководство платило эту цену за партийный контроль над армией весьма охотно, но проблема, конечно, была очевидной. На протяжении своего довольно продолжительного существования институт комиссаров неоднократно реформировался, отменялся и восстанавливался. Окончательно он был ликвидирован в октябре 1942 года, причем официальным основанием для этого послужила как раз необходимость восстановления единоначалия в войсках.

Вместо комиссаров в воинских частях появились заместители командиров по политической части (замполиты). Как явствует из названия, замполит был одним из заместителей командира и в полной мере ему подчинялся. Функции замполитов ограничивались проведением политико-воспитательной работы среди личного состава. Разумеется, политические работники в войсках были членами Коммунистической партии и осуществляли свою деятельность по установленным партией идеологическим лекалам. К этому их готовила разветвленная сеть высшего военно-политического образования. В таком виде этот ключевой элемент советской «модели проникновения» просуществовал до краха коммунистического режима в СССР и в каком-то смысле пережил его. В 1991 году в России вместо замполита в армии появился помощник командира по воспитательной работе. Ныне эта должность называется «заместитель командира воинской части по военно-политической работе».

Таким образом, важным аспектом «модели проникновения» является наличие руководства или по меньшей мере политического контроля со стороны партии на всех уровнях военного управления. Не менее важный аспект состоит в том, что высшее военное командование интегрируется в состав партийных органов. При этом многие военачальники достигали позиций на самом верху партийной иерархии, в Президиуме Верховного Совета СССР или в Политбюро ЦК КПСС, и играли весьма важные политические роли. В частности, можно отметить значительное и постоянно возраставшее влияние министра обороны СССР Дмитрия Устинова, который с 1976 года входил в неформальный «узкий состав» Политбюро ЦК КПСС. По мнению некоторых наблюдателей, в течение короткого времени после смерти Юрия Андропова (с февраля по декабрь 1984 года, когда умер сам Устинов) он был самым влиятельным членом Политбюро. Впрочем, это мнение оспаривается другими наблюдателями, что неудивительно, учитывая закрытый характер функционирования высшего уровня советского политического руководства.

Существенные перемены в руководстве партии не проходили без участия вооруженных сил. Известно, что Никита Хрущев и Николай Булганин, замыслив в 1953 году отстранение от власти Лаврентия Берии, отвели ключевую роль в исполнении этого плана группе военных во главе с Кириллом Москаленко. На последнем этапе к заговору был подключен и заместитель министра обороны Георгий Жуков, который, впрочем, активного участия в подготовке операции не принимал. При отстранении от власти самого Хрущева участникам заговора против него было важно обеспечить нейтралитет министра обороны Родиона Малиновского, чего им удалось добиться, пусть и с некоторым трудом. Центральную роль в заговоре сыграл Владимир Семичастный, руководитель другого силового ведомства – Комитета государственной безопасности СССР. Его преемник Андропов в дальнейшем достиг самой вершины партийной власти – поста Генерального секретаря ЦК КПСС.

При этом, сколь бы важной ни была политическая роль силовых структур, она могла реализоваться только в рамках механизмов, определенных партийным характером режима. И Берия, и Хрущев были не только формально, но и фактически смещены в результате изменений баланса сил в руководящих органах партии, а не по инициативе военных. Если они приобретали дополнительные объемы власти, то происходило это опять-таки по партийным правилам. Такова суть «модели проникновения»: она не исключает политического влияния военных, но ставит их в положение одного из элементов партийного режима. Как показала практика, «модель проникновения» гарантирует, что военный переворот не произойдет.

Эта модель была позаимствована всеми восточноевропейскими странами после установления там коммунистических режимов. Ни в одной из них военные ни разу не покушались на захват власти. Министр национальной обороны Польши Войцех Ярузельский пришел к власти в 1981 году в результате глубокого кризиса, который переживал тогда режим Польской объединенной рабочей партии. К тому времени Ярузельский уже более 10 лет состоял в Политбюро партии и являлся одним из наиболее влиятельных его членов. События 1981 года не были переворотом, устроенным с целью изменения режима. Хотя по некоторым признакам существовавшая в Польше в 1981–1983 годах структура управления напоминала военную диктатуру (собственно, власть в стране принадлежала Военному совету национального спасения, структурно вполне подобному военным хунтам), целью Ярузельского было продление коммунистической власти. Это ему удалось, хотя и ненадолго. С весьма большой долей условности можно счесть военным переворотом не очень понятные события, приведшие к падению и гибели румынского коммунистического диктатора Николае Чаушеску в 1989 году. Однако эти события определенно не привели к установлению военного режима.

Наиболее последовательно «модель проникновения» была реализована не в СССР и странах Восточной Европы, а в Китае и некоторых других странах Восточной и Юго-Восточной Азии, во многом следовавших китайскому примеру. Он наиболее показателен, поэтому о нем и поговорим. Следует подчеркнуть, что фундаментальные особенности модели были общими для всех коммунистических режимов. Однако в Китае взаимопроникновение партии и вооруженных сил значительно превзошло то, что было в СССР. Данный аспект китайской политики часто иллюстрируют тезисом из речи Мао Цзэдуна, с которой лидер Компартии Китая (КПК) выступил в ноябре 1938 года на пленуме ЦК КПК. Чаще всего тезис цитируют в том виде, в каком он вошел в переведенный на русский язык сборник цитат Мао, известный как «Красная книжечка»: «Каждый коммунист должен усвоить ту истину, что винтовка рождает власть. Наш принцип – партия командует винтовкой, совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией».

Полезно ознакомиться с полным текстом высказывания (в моем переводе из англоязычного издания, частично опубликованном во втором томе избранных сочинений Мао):

Каждый коммунист должен понять истину: «Политическая власть вырастает из ствола оружия». Наш принцип состоит в том, что партия командует оружием, а оружие никогда не должно командовать партией. Но, имея оружие, мы можем создавать партийные организации, о чем свидетельствуют мощные партийные организации, созданные Восьмой армией в северном Китае. Мы также можем создавать кадры, создавать школы, создавать культуру, создавать массовые движения. Все в Яньане было создано с помощью оружия.

Чтобы понять это высказывание, надо учесть его исторический контекст. В первой половине 1930-х годов КПК, потерпев поражение в борьбе с Гоминьданом, была вынуждена уйти из юго-западной части Китая, где под ее руководством существовала Китайская Советская Республика, и с боями переместить свои силы в труднодоступные горные районы Яньаньского округа провинции Шэньси. Этот «великий поход», как его принято называть в Китае, был долгим и мучительным. Он сопровождался трансформацией самой КПК. С одной стороны, поход способствовал полной концентрации власти в КПК в руках Мао Цзэдуна и узкой группы его ближайших сподвижников. С другой стороны – и это более важно, – во время похода произошла глубокая милитаризация партии, политический аппарат которой в значительной мере сросся с военным аппаратом.

Этот процесс получил дальнейшее развитие после прибытия коммунистических сил в Яньань, где вскоре по соглашению с Гоминьданом был создан Шэньси-Ганьсу-Нинсяский пограничный район – автономное образование, формально подчинявшееся центральному правительству Китая, но фактически подконтрольное КПК. Так были отработаны практики государственного управления, в конце 1940-х годов перенесенные коммунистами на всю страну при создании Китайской Народной Республики. О том, какими были эти практики, и свидетельствует процитированное выше высказывание Мао Цзэдуна с его ключевым тезисом: «Все в Яньане было создано с помощью оружия».

Срастание политического и военного аппарата нашло отражение в институциональной структуре китайского коммунистического режима. Народно-освободительная армия Китая формально подчиняется не непосредственно партии или правительству, а двум специальным Центральным военным комиссиям (ЦВК): государственной и партийной. Однако фактически эти комиссии идентичны по своему составу и включают в себя наиболее влиятельных партийных лидеров. Пост председателя ЦВК является по существу главным в системе китайского государственного управления. Сейчас его занимает Си Цзиньпин, Генеральный секретарь ЦК КПК и Председатель Китайской Народной Республики, но ранее эти посты были разделены. В 1980-е годы ЦВК возглавлял Дэн Сяопин, который тогда не был ни Председателем КНР, ни генсеком. При этом он совершенно справедливо рассматривался как фактический лидер Китая.

Глубокая интеграция партии и вооруженных сил прослеживается в Китае на всех уровнях партийной организации. В официальных документах НОАК фигурирует как вооруженное крыло КПК. Как сказано в опубликованном в 2016 году документе ЦВК, армия должна «придерживаться правильного политического курса». И далее: «Необходимо консолидировать и совершенствовать основные принципы и систему партийной деятельности, абсолютное руководство партии вооруженными силами, поддерживать природу и цели народной армии, продвигать вперед нашу армию, славные традиции и отличный стиль работы, всесторонне осуществить руководство Центральной военной комиссии и ее ответственность и обеспечить, чтобы высшее руководство и командование были сосредоточены в руках ЦК КПК и ЦВК».

В отличие от СССР, в Китае сохранилась система политических комиссаров в войсках. Они есть в каждом крупном подразделении НОАК от полка и выше. Статус политического комиссара позволяет ему отдавать приказы совместно с командиром подразделения. На уровне батальона и роты аналогичные роли выполняют политруки. Политико-воспитательная работа является важнейшим аспектом военной подготовки как офицерского корпуса, где она осуществляется в военных академиях, так и рядового состава. По некоторым оценкам, 20–40 % времени, отведенного на подготовку рядовых военнослужащих, тратится на политические занятия.

В Китае партия пронизывает армейское руководство на всех уровнях, но верно и обратное: военные составляют важную часть китайского политического истеблишмента. Более 9 % членов высшего представительного органа власти страны – Всекитайского собрания народных представителей – военнослужащие и сотрудники иных силовых структур. Служба в китайской армии престижна, поскольку для крестьян, по-прежнему составляющих значительную часть населения страны, армия играет роль социального лифта. И хотя формально НОАК комплектуется по призывному принципу, фактически попасть на военную службу довольно трудно, а избежать ее несложно. К примеру, основанием для освобождения от службы может служить заявление призывника, что он храпит по ночам.

«Модель проникновения» настолько тесно привязана к одному типу режима – партийному, – что иногда ее называют «партийно-военной моделью». Но ее практиковали далеко не все партийные режимы. Попытки позаимствовать советский и китайский опыт предпринимались в некоторых африканских странах, так или иначе экспериментировавших с социалистическими идеями и однопартийными системами. Однако результата добились немногие. Скажем, во франкоязычной Африке политизация затронула только те страны, правители которых имитировали коммунистические режимы, но даже там она носила ограниченный и поверхностный характер.

Политизированными были армии, выросшие из освободительных движений, которые вели вооруженную борьбу против португальских колонизаторов, а затем оказались у власти в независимых государствах, первоначально смоделированных по коммунистическому образцу: в Гвинее-Бисау, Анголе и Мозамбике. В двух последних странах элементы «модели проникновения» сохраняются по сей день, поскольку правящие партии бессменно остаются у власти после перехода к многопартийным системам.

Сходная картина наблюдается в Зимбабве, где армия, созданная в 1980 году путем объединения вооруженных формирований Южной Родезии и африканских освободительных движений, в дальнейшем не только попала под полный политический контроль правящей партии ЗАНУ–Патриотический фронт, но и начала играть важную роль во внутрипартийных процессах. Глубоко политизированной остается армия Эритреи, выросшая из вооруженных формирований, которые вели борьбу за независимость этой страны от Эфиопии. Дело в том, что Эритрея де-факто функционирует как коммунистический режим, который вынужден маскировать идейные ориентации своего руководства, чтобы не лишиться благорасположения спонсоров, консервативных монархий Аравийского полуострова.

Из бывших британских колоний дальше всех по пути политизации вооруженных сил зашла Танзания, где все военнослужащие уже вскоре после завоевания страной независимости состояли в правящей партии, а рекрутированием на армейскую службу занимались партийные молодежные организации. Впрочем, процесс настолько затянулся, что руководящая роль Революционной партии Танзании в вооруженных силах была законодательно закреплена только в 1987 году, а менее чем через четыре года ее отменили из-за формального перехода страны к многопартийной системе. Обычно африканские армии, выросшие из колониального прошлого, активно сопротивлялись любым попыткам подчинить себя партийному контролю. Поэтому некоторые из африканских однопартийных режимов, которые были учреждены сразу после завоевания независимости, но не захотели или не смогли освоить «модель проникновения», оказались легкими мишенями для военных переворотов. Об этом свидетельствует опыт целого ряда стран: Верхней Вольты (ныне Буркина-Фасо), Ганы, Мали и прочих.

Демонтаж «модели проникновения» с заменой на либеральную сравнительно легко и безболезненно прошел в восточноевропейских странах. Это еще раз подчеркивает ту очевидную до тавтологии мысль, что без партийного режима «модель проникновения» невозможна. Но при наличии такого режима она дает практически абсолютную гарантию против военного переворота и обеспечивает вполне гармоничные, почти симбиотические отношения между партией и вооруженными силами.

На это можно возразить, ссылаясь на чистки, которым подверглись вооруженные силы СССР во второй половине 1930-х годов, а также на сходные процессы в КНР. В СССР наиболее заметным эпизодом этих трагических событий стало дело «антисоветской троцкистской военной организации», в рамках которого группа высших военачальников во главе с маршалом Михаилом Тухачевским была обвинена в организации военного заговора с целью захвата власти. В Китае военные подвергались спорадическим репрессиям с 1950-х по 1970-е годы, причем в 1971 году министр обороны Китая Линь Бяо был прямо обвинен в подготовке военного переворота. Тухачевский и другие военачальники были признаны виновными и расстреляны, а Линь Бяо погиб в таинственной авиакатастрофе над территорией Монголии, после чего его сторонники были удалены и из партийного, и из военного руководства. Многие из них подверглись репрессиям, продолжавшимся до 1980 года.

Последствия чисток были печальными как в СССР, так и в Китае. Широко признано, что обескровливание командного состава армии стало одним из факторов, приведших СССР к неудаче в так называемой зимней войне против Финляндии, а затем поставивших страну на грань поражения после нападения нацистской Германии. Что касается Китая, то упадок боевых возможностей НОАК в 1970-х годах был убедительно проиллюстрирован катастрофическим провалом китайского вторжения во Вьетнам в конце десятилетия. Справедливость обвинений против Тухачевского отвергается подавляющим большинством историков, в основном считающих «заговор Тухачевского» плодом параноидальной фантазии Иосифа Сталина, да и в деле Линь Бяо по сей день остается много неясного.

Однако не свидетельствуют ли эти события о том, что хотя бы в теории «модель проникновения» может дать сбой и угрожать партийной власти или, во всяком случае, что отношения между партией и военными и при этой модели могут быть далеко не безоблачными? Нет, не свидетельствуют. Обе страны – СССР во второй половине 1930-х годов и Китай в начале 1970-х – достигли уровня политического персонализма, который подрывает основы партийных режимов. В обоих случаях ударам по вооруженным силам предшествовало то, что в СССР называли «обострением классовой борьбы по мере построения социализма», а в Китае – «огнем по штабам». ВКП(б) понесла колоссальный ущерб в результате репрессий, развязанных Сталиным. КПК на какое-то время фактически утратила власть, будучи полностью разгромленной в ходе так называемой великой пролетарской культурной революции. Поэтому кризис «модели проникновения» был вполне логичным следствием кризиса самих режимов, в которые она органически вписывалась. Если же партийный режим функционирует в пределах нормы, не превращаясь в персоналистскую диктатуру, то «модель проникновения» остается надежной частью его механизма.

Важно учитывать, что вышесказанное относится не только к ситуациям персоналистской деградации партийных режимов, но и к любым другим, когда контроль партии над государственными институтами ослабевает. Военные перевороты не входят в число первоочередных угроз для правящих кругов в странах, практикующих «модель проникновения», но если другие внутриполитические угрозы материализуются, то расчет на армию как на последний и решающий ресурс, остающийся в распоряжении режима, оказывается неоправданным. В конце 1980-х годов в мире насчитывалось не менее полутора десятков коммунистических партийных режимов, а сейчас их по большому счету не более пяти. Кризисное развитие этих режимов, как правило, не сопровождалось сколько-нибудь длительным и эффективным использованием вооруженных сил для подавления оппозиции. Единственное исключение – события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, когда антиправительственные выступления были подавлены Народно-освободительной армией Китая. Конечно, решающее значение для выживания партийного режима сыграло то, что в критический момент во главе КПК консолидировались силы, готовые бороться за власть.

Глава 4

Военный переворот и правящая коалиция военного режима

4.1. Военные перевороты в сравнительной перспективе

В этой главе речь пойдет о военном перевороте как событии и социальной технологии. Перевороты называют также путчами и мятежами. Это почти синонимы. Разница лишь в том, что под переворотом обычно подразумевается успешная попытка захватить власть, а два других слова можно отнести как к успешным попыткам, так и к провальным. В соответствии с известной поэтической фразой Самуила Маршака «мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе», успешные перевороты часто описывают с помощью более высоких понятий: например, «революция». Надо отметить, что у старинного английского поэта Джона Харрингтона, стихи которого вольно перевел Маршак, речь идет не о «мятеже», а об «измене» (treason). Революцией переворот может быть только с точки зрения самих революционеров и их сторонников. Для их противников и в особенности для властей, против которых переворот направлен, это явление никогда не заслуживает высокого или даже нейтрального наименования.

С точки зрения государства любая попытка оказать давление на власть вооруженным путем и тем более захватить ее – тяжкое уголовное преступление, юридически квалифицируемое как «государственная измена», «мятеж» или «насильственный захват власти». Наказания за подобные преступления суровы. Бывают случаи, когда действующему правителю удается удержать власть, достигнув компромисса с организаторами попытки переворота, которым таким образом удается избежать наказания. Но правители идут на это крайне неохотно, зная, что, однажды допустив такой компромисс, они дают зеленый свет всем будущим мятежникам. Для властей гораздо лучший вариант – примерное наказание бунтовщиков, чтобы впредь неповадно было. Поэтому организаторы переворота всегда рискуют как минимум карьерой, но часто свободой или даже жизнью.

Вероятность успеха военного переворота можно оценить статистически, на основе имеющегося мирового опыта. Для этого я использую базу данных, созданную Бадди Пейтоном и его соавторами в рамках проекта «Государственные перевороты» (ГП), осуществляемого в Университете Иллинойса в Урбане-Шампейне. Последний на момент написания этой книги релиз данных охватывает период с 1945 по 2023 год и включает 1000 наблюдений. Но не все они имеют отношение к тематике этой книги. Составители ГП трактуют государственный переворот широко, включая в свою базу данных и перевороты, которые осуществлялись без участия военных. Приведу гипотетический пример: если министры здравоохранения и просвещения сговариваются, что убьют премьер-министра, скажем, ударив по голове табакеркой, а потом один из них сам станет премьером, а другой – его заместителем, то в случае успеха это предприятие будет переворотом, но не военным. В расчетах, выполненных при работе над этой главой, я использовал только те случаи (всего 604), когда военные прямо участвовали в действиях по захвату власти или вынашивали намерения такого рода.

Разумеется, военный переворот далеко не всегда приводит к свержению действующего правительства, иногда он проваливается еще на стадии планирования. Составители ГП игнорируют это обстоятельство, поскольку их интересуют любые перевороты. Не важно это и для простой оценки шансов переворота на успех, а не только для перспективы смены режима. Главное преимущество, которое с этой точки зрения дает база данных ГП, состоит в том, что она – в отличие от других хороших баз данных такого профиля – фиксирует не только состоявшиеся удачные перевороты и неудачные попытки захватить власть, но и случаи заговоров, когда переворот планировался, но не был реализован.

Понятно, что статистика заговоров не может быть полной. На то и заговор, чтобы оставаться тайным; о многих из них мы ничего не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Однако это не отрицает ценности собранных в ГП данных с точки зрения оценки рисков, поскольку фиксируются именно раскрытые заговоры, организаторы которых потерпели провал и в большинстве случаев понесли наказание. При этом сами заговоры были достаточно масштабными для того, чтобы власти не скрывали их существование от общественности.

Дело в том, что признание заговора, как правило, доставляет властям больше неприятностей, чем пользы, поскольку сигнализирует обществу о глубоком неблагополучии системы государственного управления. О заговорах сообщают только тогда, когда скрывать информацию о них бессмысленно, потому что это невозможно, а меры по их пресечению будут все равно замечены населением и интерпретированы как политическая борьба, признак опасной нестабильности. Если круг заговорщиков узок, а сами они не занимают высоких постов и не продвинулись далеко в организации переворота, то власти обычно стремятся избежать такой интерпретации, обвиняя мятежников в ненадлежащем исполнении обязанностей, профессиональной некомпетентности, коррупции или в какой-то криминальной активности, не имеющей явного политического подтекста. Бывают, конечно, и противоположные случаи, когда власти безосновательно обвиняют военных в попытке заговора просто для того, чтобы провести чистку в армии или иных силовых структурах. Но в таких ситуациях силовики выступают исключительно как потерпевшая сторона, и это выходит за рамки моего анализа.

В таблице 3 приведены результаты подсчетов. Как явствует из данных, военный переворот – это действительно рискованное, но отнюдь не безнадежное предприятие. На протяжении послевоенного периода организаторы переворотов преуспевали почти в половине покушений на захват власти. Хронологическая динамика в целом согласуется со сведениями о распределении военных режимов, которые даны в главе 1 этой книги. Оно и понятно, если учесть, что установление военного режима является наиболее распространенным следствием успешного военного переворота. Сокращение числа заговоров и переворотов произошло в два этапа – сначала в 1980-х годах, а затем в 2000-х, но затем их количество вновь выросло. Из таблицы видно, что результативность попыток захвата власти достигла пика в 1960-х годах, была значительно ниже в 1970-х и 1990-х, но вновь несколько увеличилась в XXI веке.

Таблица 3. Количественные данные об успешных и безуспешных военных переворотах (1945–2023)

Почему только чуть меньше половины военных переворотов достигают своей цели? Наиболее общий ответ таков: военный переворот – это сложное мероприятие, для успеха которого необходима максимальная координация всех задействованных игроков. Осуществлять эту координацию особенно сложно по той причине, что подготовка к перевороту должна вестись в условиях глубокой секретности. Это значит, что круг заговорщиков должен быть узким. В него должны входить лишь игроки, полностью лояльные организаторам переворота. Но чем более влиятельны эти игроки, чем обширнее доступные им ресурсы, тем выше шансы на успех. Из всего вышесказанного вытекает, что эти шансы заметно возрастают, если в число организаторов переворота входят военачальники уровня министра обороны (как правило, такое случается, если он не является гражданским назначенцем), начальника и высокопоставленных офицеров генерального штаба, командующих войсками и силами, расквартированными в столице. Шансы снижаются, если в организацию переворота вовлечен преимущественно средний и низший командный состав.

Это все довольно очевидно и все же требует подтверждения с помощью количественного анализа. Для этого я использую базу данных, созданную в рамках проекта «Субъектность и механизмы переворота» (СМП) Хольгером Альбрехтом, Кевином Кехлером и Остином Шутцем. База данных СМП отличается от использованной выше базы данных ГП по нескольким параметрам, и прежде всего тем, что в ней не учтены заговоры. Фиксируются только успешные перевороты и безуспешные, но реально предпринятые попытки. Различны и некоторые определения, использованные составителями двух баз данных, а также интерпретации некоторых исторических событий. Таким образом, данные не вполне синхронизированы. Но это нормально и не составляет проблемы для настоящего анализа. Всего база данных СМП охватывает 488 наблюдений за период с 1950 по 2022 год. Основное преимущество, которое дает использование базы данных СМП для нашего анализа, в том, что ее составители разделили все перевороты на два типа, соответствующие описанной выше концептуальной логике. Один тип они назвали элитным, а для второго использовали слово combat («боевой»).

Определение типов, которое Хольгер Альбрехт и Фердинанд Эйбл дают в статье, опубликованной в рамках проекта СМП, таково:

Мы определяем элитный офицерский переворот как любой успешный или неудачный переворот, осуществленный военным руководством страны, включающим членов генерального штаба, офицеров в командных советах и командующих функциональными подразделениями вооруженных сил (армией, военно-воздушными силами, флотом). Боевой офицерский переворот, в свою очередь, обозначает любой успешный и неудачный переворот, задуманный офицерами среднего и низшего звена. К заговорщикам второй категории в некоторых случаях могут относиться отдельные высокопоставленные офицеры – например, офицеры в звании генерала или майора, – которые не являются членами военного руководства. Ключевое отличие состоит в том, что элитные офицеры являются членами авторитарных правящих коалиций; боевые офицеры – нет.

Думаю, не будет большой ошибкой, если в этой книге я заменю слово «боевой», которое в русском языке слишком явно отсылает к опыту участия в военных действиях, словом «офицерский».

Таблица 4. Успешность военных переворотов в зависимости от их типа (1950–2022)

В аналитических целях я разбил данные СМП на хронологические периоды по десятилетиям. Результаты представлены в таблице 4. Как явствует из нее, элитные перевороты систематически более успешны, чем офицерские. Лишь в 1990-х годах доля успешных элитных переворотов была ниже 75 %. Офицерские перевороты, напротив, достигали успеха в более чем трети случаев лишь в 1960-х и 1980-х годах. Между уровнями успешности двух типов переворотов заметна положительная корреляция: в те периоды, когда завершались успехом одни, относительно успешными были и другие. Можно отметить также весьма высокую стабильность количественных показателей успешности элитных переворотов, которая всегда фиксируется примерно на уровне трех четвертей от общей совокупности. Офицерские перевороты показывают несколько более широкую амплитуду колебаний.

4.2. Технология успешного переворота

Иногда элитные военные перевороты пользуются настолько широкой поддержкой всей воинской корпорации, что не требуют тщательной подготовки и проходят не только без применения военной силы, но и практически незаметно для населения страны. В официальной истории они могут даже не фигурировать в качестве переворотов. Так случилось со свержением в 1954 году бразильского президента Жетулиу Варгаса. Этот государственный деятель вписал в историю Бразилии несколько ярких страниц. Революция под руководством Варгаса в 1930 году положила конец так называемой старой бразильской республике, которая тормозила развитие страны. В 1935–1937 годах Варгас руководил созданием в Бразилии «Нового государства», которое строилось в значительной степени по лекалам фашистской Италии, но при этом провело в жизнь и ряд прогрессивных мер в области социальной политики. После Второй мировой войны Варгас внес значительный вклад в переход Бразилии к многопартийности, приложив руку к созданию двух основных партий, которые потом в течение почти двух десятилетий доминировали на электоральной арене страны: умеренно левой Бразильской трабальистской партии (от слова trabalho, «труд» по-португальски) и правой вопреки названию Социал-демократической партии. Поэтому многие считают его и отцом бразильской демократии.

В общем, Варгас был чрезвычайно удачливым и предприимчивым политиком, человеком на все времена. Но и таким людям иногда отказывает удача. В 1950 году Варгас в очередной раз возглавил Бразилию, на этот раз выиграв сравнительно демократические выборы. К 1954 году экономическая ситуация в стране резко обострилась: повысился уровень инфляции, начались массовые забастовки рабочих. Между тем приближались новые президентские выборы. В начале августа 1954 года было совершено покушение на жизнь главного оппозиционного кандидата. Он уцелел, но погиб сопровождавший его офицер. Вскоре выяснилось, что за покушением стоял начальник личной охраны Варгаса (ныне считается доказанным, что сам Варгас не был посвящен в план покушения).

Покушение вызвало столь широкое недовольство в руководстве бразильской армии и других силовых структур, что все они единогласно выдвинули требование об уходе Варгаса, угрожая в противном случае сместить его силой. Убедившись, что шансов остаться у власти нет, Варгас покончил с собой. Августовские события 1954 года не квалифицируются в Бразилии как военный переворот, но по существу они все-таки были переворотом, потому что привели к смене власти. Варгас оставил предсмертное обращение, которое заканчивалось словами: «Я спокойно делаю свой первый шаг по дороге в вечность и расстаюсь с жизнью, чтобы войти в историю». В этом он не ошибся. Несмотря на ущерб, который был нанесен политическому имиджу Варгаса в последние годы его правления, его трагическая смерть вызвала в стране волну сочувствия и часто расценивается как пример благородного поведения, подобающего истинному лидеру. Ныне он пользуется всеобщим признанием как один из крупнейших деятелей в истории страны.

Надо отметить, что подобные перевороты часто проходят не только без применения вооруженной силы, но и совершенно бескровно. Поведение Варгаса было довольно необычным. Как правило, столкнувшись с ультиматумом, предъявленным всеми руководителями армии и силовых структур, политические лидеры покидают свои посты, но сохраняют жизнь, а нередко и свободу. Иногда они отправляются в эмиграцию, как это сделал Хуан Перон в Аргентине после военного переворота в 1955 году. Такой выбор обычно не является добровольным: например, военная хунта, пришедшая к власти в Эквадоре в 1972 году, сначала подвергла президента Хосе Веласко Ибарру домашнему аресту, но вскоре он был депортирован в Панаму. Перон, проведя чуть меньше 20 лет в Испании, вернулся в Аргентину и ненадолго вновь стал президентом. Хорошие шансы вернуться к власти после перехода к демократии были и у Ибарры, настоящего тяжеловеса эквадорской политики, но он не дожил до подходящего момента.

Однако даже лидеры элитных переворотов лишь в редких случаях могут рассчитывать на то, что они не встретят сопротивления со стороны действующих властей. Рассмотрим для примера военный переворот 1973 года в Чили, который справедливо считается одним из важнейших политических событий XX века. В течение десятилетий чилийский переворот привлекал внимание журналистов, ученых, а потом и судебных органов страны, так что его обстоятельства известны достаточно хорошо. О многих военных переворотах такого не скажешь: их подготовка ведется тайно, и секреты в дальнейшем так и остаются нераскрытыми. Хотя отношение наблюдателей к действиям чилийских заговорщиков было в большинстве случаев негативным, они, как правило, признавали, что организационная подготовка переворота была практически идеальной. Поэтому события 1973 года в Чили интересны не только как показательный случай элитного переворота, но и как хрестоматийный пример правильной организации действий по захвату власти вооруженными силами.

Кроме того, чилийский опыт 1973 года важен как классический случай провала либеральной модели контроля над вооруженными силами. В XIX веке армия постоянно и весьма успешно участвовала в чилийской политике, которая тогда была весьма хаотичной. В первой половине XX века этой тенденции был положен конец. В 1932 году сначала случился организованный группой левонастроенных офицеров и политиков переворот, учредивший просуществовавшую три месяца Социалистическую Республику Чили, а затем произошел контрпереворот, эту республику упразднивший и вернувший власть в руки избранных президента и конгресса.

После этого вплоть до 1973 года успешных военных переворотов в Чили не было. Одна из причин в том, что в Чили, по сравнению с другими латиноамериканскими странами, особое значение придавалось формированию в армии профессиональных стандартов и установок, соответствовавших либеральной модели и исключавших вмешательство военных в политику. Авторитет будущего лидера переворота Аугусто Пиночета во многом строился на том, что он воспринимался не просто как носитель, но и как живое воплощение этих стандартов. Надо заметить, однако, что в одном отношении чилийская версия либеральной модели заметно отличалась от международной: в Чили главнокомандующий был военным, но министерство обороны возглавлял гражданский политик.

Сбой либеральной модели контроля в Чили произошел на фоне кризиса демократического режима. Социалист Сальвадор Альенде был избран президентом страны в 1970 году, получив всего 36,6 % голосов и менее чем на один процент опередив консервативного соперника. Поддерживавший Альенде блок «Народное единство», охватывавший широкий спектр левых партий от умеренных до весьма радикальных, на прошедших тогда же парламентских выборах не смог получить большинство мест.

Несмотря на эти явные проблемы, Альенде рассматривал результаты выборов как мандат на реализацию программы преобразований, которые привели бы Чили к социализму без отказа от принципов представительной демократии. Среди экономических идей Альенде были довольно экстравагантные. Например, в Чили пригласили британского кибернетика Стаффорда Бира, который взялся создать систему централизованного компьютерного управления плановой экономикой «Киберсин» как альтернативу стихии капиталистического рынка. В президентском дворце оборудовали комнату управления, в которой должна была обрабатываться экономическая информация, поступавшая по телексу (интернета еще не было), для определения оптимальных объемов производства по товарным группам и предприятиям. Это выполненное в футуристическом дизайне помещение потом послужило источником вдохновения для оформителей американских фильмов в жанре научной фантастики. Но «Киберсин» так и не заработал.

С реальной же экономикой правительство Альенде справлялось без особого успеха. Попытки повысить уровень благосостояния трудящихся действительно привели к увеличению покупательной способности населения, а ВВП страны в 1971 году вырос на 8,8 % и продолжал расти, хотя и с заметным замедлением, в 1972 году. Но в то же время реформы вызвали значительную инфляцию и падение курса национальной валюты. Были национализированы некоторые отрасли промышленности, крупнейшие частные компании и банки. Как и всякие радикальные преобразования в начальной фазе, эти меры принесли больше проблем, чем пользы. Зачастую национализация вызывала недовольство даже у рабочих, занятых на отошедших к государству предприятиях. Аграрная реформа привела к массовому забою скота и резкому падению объемов сельскохозяйственного производства. В ноябре 1972 года был объявлен частичный мораторий на выплату внешнего долга, то есть, как это принято называть в России, дефолт.

У населения страны, и особенно у довольно большого чилийского среднего класса, все это вызывало ощущение экономической катастрофы. Начались массовые забастовки и демонстрации, а некоторые ультраправые группы готовились к партизанской войне. Крайне левые организации, такие как «Левое революционное движение», тоже вооружались, готовясь не только защищать правительство Альенде, но и перевести события в формат настоящей классовой борьбы, как они ее понимали. В стране нарастало предчувствие гражданской войны. В августе 1973 года парламент, в котором большинство мест принадлежало оппозиции, принял резолюцию, призывавшую правительство Альенде немедленно уйти в отставку и фактически рекомендовавшую вооруженным силам участвовать в смене власти в случае его отказа. Тогда же Конституционный суд Чили обвинил президента в нарушении сразу нескольких статей основного закона. Соединенные Штаты под руководством администрации Ричарда Никсона тоже подталкивали чилийских военных к свержению Альенде.

В конце июня 1973 года в Чили произошла попытка военного переворота – «танковый путч». Это был офицерский переворот, плохо подготовленный и предпринятый небольшим танковым подразделением на свой страх и риск, без координации с руководством вооруженных сил. «Танковый путч» был легко подавлен лояльными Альенде силами, возглавляемыми главнокомандующим Карлосом Пратсом, который также занимал пост министра внутренних дел. Позднее стало известно, что Пратс участвовал в консультациях армейской верхушки, в ходе которых предложил сформировать новое правительство. Предполагалось, что в него могли бы войти как умеренные члены администрации Альенде, так и представители вооруженных сил. Свергать Альенде Пратс не собирался. Однако в ходе консультаций оформилась группа, которая считала насильственное отстранение Альенде от власти единственным приемлемым выходом. К этой группе примкнул, а затем и возглавил ее Аугусто Пиночет. 23 августа 1973 года Пратс, понимавший, что утратил авторитет в войсках, подал в отставку. Альенде совершил фатальную ошибку, назначив новым главнокомандующим Пиночета, в лояльности которого был уверен. К тому времени Пиночет уже завершал подготовку переворота. Должность главнокомандующего немало этому поспособствовала.

В ночь с 10 на 11 сентября 1973 года против правительства Альенде выступили моряки Военно-морских сил Чили близ портового города Вальпараисо, который был легко захвачен мятежниками. Альенде, узнав о мятеже, отправился в президентский дворец Ла Монеда в сопровождении своей не имевшей официального статуса охраны, известной как «Группа личных друзей» и состоявшей из активистов Социалистической партии и «Левого революционного движения». Во дворец прибыли и некоторые другие сторонники Альенде. Понятно, что противостоять серьезному вооруженному нападению эти защитники Ла Монеды не могли. Но Альенде и не видел в этом необходимости, поскольку полагал, что события в Вальпараисо носят локальный характер. Он был уверен в лояльности командования вооруженных сил и правоохранительных органов.

Заговорщики приложили усилия к тому, чтобы в течение некоторого времени Альенде оставался в плену этого заблуждения. Президент не смог связаться ни с одним из видных военачальников: ни с лидерами переворота, ни с немногими сохранившими ему лояльность генералами. Между тем мятежники приступили к захвату столицы, начав с АТС и телецентра. Радиостанции, поддерживавшие Альенде, были разбомблены боевыми самолетами, но одна из них все же успела передать последнее обращение президента к народу. К тому времени другие СМИ сообщили о том, что власть в стране перешла в руки нового военного руководства во главе с Пиночетом.

К мятежникам присоединились и внутренние войска – Корпус карабинеров, поэтому, когда президентский дворец был окружен и шла подготовка к штурму, шансов защитить его не было. Тем не менее Альенде отказался капитулировать и подать в отставку, так что военным все-таки пришлось штурмовать здание. После непродолжительного, но ожесточенного сопротивления, оказанного «Группой личных друзей», дворец был взят. В течение длительного времени считалось, что Альенде был убит в ходе боев. Проведенная через много лет эксгумация позволила установить, что в действительности он покончил с собой. Впрочем, некоторые журналисты и эксперты по-прежнему придерживаются первоначальной версии.

Так в Чили установился военный режим. Известна крайняя жестокость, проявленная этим режимом в борьбе с чилийскими левыми. Однако если оценивать операцию по захвату власти с организационной точки зрения, то на основании чилийского опыта можно сформулировать несколько пунктов, исполнение которых способствует успеху любого переворота, независимо от намерений и дальнейших действий его организаторов.

Во-первых, организаторы переворота должны выбрать для его реализации момент, когда их действия не вызовут всеобщего осуждения в обществе. Осуждения каких-то социальных слоев, порой довольно широких, избежать невозможно, но важно, чтобы в глазах значительной части населения действия заговорщиков выглядели как оправданные. Благоприятным условием для этого являются масштабные экономические и политические кризисы, которые даже сторонников правительства заставляют усомниться в его компетентности.

Данный пункт не является обязательным. Вполне возможна ситуация, когда население аполитично и относится к смене власти как к природному явлению, так что переворот не вызывает у него никакой реакции. Так нередко бывало в африканских странах. Но если значительная часть населения политизирована и желает участвовать в формировании власти, то крайне важно, чтобы у переворота были сторонники, готовые его поддержать, помимо военных. Чилийский переворот приветствовали довольно широкие слои среднего класса и их политические представители, причем на первых порах в числе последних были не только крайне правые политики, но и наиболее влиятельный лидер правоцентристской Христианско-демократической партии, политический тяжеловес Эдуардо Фрей.

Во-вторых, чем выше положение участников заговора в военной иерархии, тем больше шансов у переворота на успех. Этот пункт вытекает из приведенных выше аргументов относительно разницы между элитными и офицерскими переворотами. Надо отметить, что чем выше статус вовлеченных в заговор военачальников, тем сложнее координировать усилия при его подготовке. Ведь насильственный захват власти – это противозаконное действие, а исполнение преступных приказов тоже является преступлением. Поэтому цепочки командования в условиях переворота важны – мы это видели на примере назначения Пиночета главнокомандующим незадолго до переворота, – но преувеличивать их значение не следует. Не менее важны неформальные договоренности между заговорщиками, а чем влиятельнее каждый из них, тем больше у них претензий и тем сложнее торг. Однако если им удалось договориться, то высокое положение лидера переворота в воинской иерархии очень важно, потому что переворот, как и всякая военная операция, требует единоначалия.

В-третьих, и это условие, конечно, является очевидным и почти обязательным, организаторы переворота должны держать свои планы в тайне до начала их реализации. Кроме того, до этого момента надо сохранять доверие действующих правителей. Пиночет с его репутацией безупречного службиста справился с этой задачей, но многие перевороты проваливаются только из-за того, что власти не доверяют их организаторам. В то же время правитель нередко бывает кем-то предупрежден о готовящемся заговоре, но по каким-то причинам (чаще всего именно в силу доверия к организаторам переворота) не принимает эту информацию во внимание. Доверие имеет ключевое значение.

Например, в Бурунди одним из наиболее влиятельных военачальников после окончания гражданской войны 1993–2005 годов был генерал Годфройд Нийомбаре, в течение длительного времени занимавший пост начальника Генерального штаба, а затем возглавлявший Национальную разведывательную службу. В феврале 2015 года Нийомбаре был смещен со всех постов президентом Пьером Нкурунзизой после утечки меморандума, в котором генерал ставил под сомнение намерение президента баллотироваться на третий срок, что было запрещено положившими конец гражданской войне соглашениями. Даже после отставки Нийомбаре его влияния хватило для того, чтобы в мае 2015 года организовать попытку переворота при участии министра обороны. Но опала, естественно, значительно сократила возможности Нийомбаре. В итоге президенту при помощи главнокомандующего армией удалось удержать власть. Возможно, мятеж Нийомбаре был бы более успешным, если бы он лучше к нему готовился, а не писал меморандумы.

Переходя к организационным аспектам переворота, в качестве четвертого условия успеха можно выделить достаточно очевидное: заговорщики должны располагать достаточными силами в столице страны. Успешные перевороты могут начинаться на периферии, как это было в Чили, но завершаются в столицах. Для успеха переворота важен также контроль над транспортной инфраструктурой и коммуникациями. Тут уместно процитировать известное сочинение Владимира Ленина «Советы постороннего», в котором политический руководитель Октябрьского переворота требовал, чтобы были захвачены и «ценой каких угодно потерь» удержаны железнодорожные станции и мосты. Как правило, военный переворот сопровождается введением комендантского часа и иных ограничений на перемещение гражданских лиц.

В частности, установление контроля над столицей важно для реализации пятого условия успеха, которое в Чили было выполнено в полной мере. Это разрыв связи между действующим правительством и любыми силами, военными или политическими, которые могут оказать ему поддержку. В прежние времена это предполагало прежде всего отключение правительства от стационарной телефонной линии, а также от специализированных устройств связи. Сегодня к этому добавляются интернет и мобильная телефония. В последние годы особое внимание организаторы переворотов уделяют блокировке доступа к социальным сетям. Во время переворота 2021 года в Мьянме их заблокировали в первую очередь.

Особенно важно нейтрализовать действующего главу исполнительной власти, а также сохраняющих ему лояльность видных военачальников. Это шестое обстоятельство, способствующее успеху переворота. Иногда лидеров сопротивления перевороту убивают в ходе вооруженного противостояния, но происходит это не так уж часто. По данным проекта ГП, действующие главы исполнительной власти лишились жизни в ходе переворотов лишь в 28 из 604 случаев. Более широко распространенная практика – арест, часто домашний. Нередко свергнутому главе государства, если он отказывается от дальнейшего сопротивления, позволяют покинуть страну и обосноваться в эмиграции. Так случилось с последним королем Египта Фаруком, который отрекся от престола в пользу младенца-наследника сразу после переворота, совершенного 23 июля 1952 года: уже 26 июля лидеры мятежа отправили его в изгнание. Как вспоминал один из них, при прощании свергнутый король сообщил, что сам намеревался провести реформы, ради которых был устроен переворот. Очевидно, проводы оказались если не дружескими, то вполне мирными, хотя среди участников заговора рангом ниже были сторонники идеи посадить бывшего монарха в тюрьму или даже казнить.

Проблему изоляции действующего лидера можно обойти, если в момент переворота он находится за пределами страны. Примером может послужить элитный переворот, положивший в 1973 году конец монархии в Афганистане. Афганские события могли бы не хуже чилийских проиллюстрировать технологию успешного переворота, от ареста всех сколько-нибудь значащих гражданских и военных лидеров, включая наследного принца, до перекрытия дорог, ведущих в столицу, и захвата, в соответствии с ленинской формулой, почты, телеграфа, телефона, а также госбанка и аэропортов. Король Афганистана Захир-шах в это время находился в Италии на пути из Лондона, где проходил лечение. В Италии он и задержался на следующие 29 лет.

Некоторое значение может иметь то, насколько далеко находится действующий лидер. Организаторы африканских переворотов 1960-х годов предпочитали совершать их во время визитов лидеров их государств в дальневосточные страны с коммунистическими режимами – Китай и Вьетнам: дорога оттуда была долгой, а дистанционно руководить сопротивлением перевороту практически невозможно. Именно так был свергнут в 1966 году один из наиболее заметных политических деятелей тогдашней Африки Кваме Нкрума, первый президент Ганы.

В такой тактике есть подводный камень. Если действующее правительство находится в договорных или менее формальных, но чрезвычайно тесных отношениях с какой-то более сильной в военном отношении державой, то оно может обратиться за помощью, и тогда переворот пресекается с помощью интервенции из-за рубежа. Предотвращение такой возможности, если она существует, – седьмой фактор успеха. В 1964 году в Габоне произошел переворот, направленный против президента Леона Мба. Это был офицерский (в данном случае можно сказать точнее: лейтенантский) переворот. К его подготовке лейтенанты отнеслись достаточно тщательно, так что все потенциальные организаторы сопротивления, включая Мба, были арестованы и изолированы. Заговорщикам не удалось схватить лишь вице-президента, который, в соответствии с имевшимся договором, обратился за помощью к Франции. Французские войска, дислоцированные в других странах Западной Африки, прибыли в Габон и восстановили прежнюю власть, без особого труда преодолев вооруженное сопротивление участников переворота. Примером ситуации, когда мятеж был подавлен без вмешательства бывшей колониальной державы, может служить попытка переворота в Гамбии в 1981 году. Президент страны обратился за помощью к соседнему Сенегалу, войска которого разгромили заговорщиков. Правда, за помощь соседей пришлось заплатить суверенитетом. В течение некоторого времени Гамбия входила в состав конфедерации Сенегамбия на правах младшего партнера.

В современном мире угроза иностранной интервенции – далеко не панацея от переворота. Когда в июле 2023 года нигерские военные свергли президента Мохамеда Базума, региональный политико-экономический союз под названием Экономическое сообщество стран Западной Африки (ЭКОВАС) обратился к организаторам переворота с ультиматумом, угрожая интервенцией в случае отказа восстановить законную власть. Такая возможность бала зафиксирована в основополагающих документах ЭКОВАС, в котором состоял Нигер. Однако лидеры переворота не подчинились и заявили, что окажут интервентам вооруженное сопротивление. Далее последовало политическое маневрирование, в ходе которого две соседние страны, Буркина-Фасо и Мали, заявили о готовности помочь организаторам переворота в отражении интервенции, в то время как военачальники Нигерии, страны, без участия которой интервенция не могла состояться, информировали свое правительство о нежелании воевать с Нигером. В итоге интервенция не состоялась. Военный режим в Нигере закрепился у власти и со временем получил признание ЭКОВАС.

Восьмой фактор успеха – установление контроля над ведущими СМИ, особенно государственными: прежде всего над телевидением и радио, а затем и над газетами с большим тиражом, если они существуют. Социальные сети не требуют особого внимания, когда отключен интернет, но если хоть какие-то из них остаются доступны, то это серьезная проблема для заговорщиков. Установление контроля над СМИ и социальными коммуникациями важно потому, что возможность заявить на всю страну о падении старой власти и установлении новой сама по себе демонстрирует успех заговорщиков и деморализует сторонников прежнего режима. Поэтому довольно часто объявление о смене власти делается еще до победы переворота.

К этому можно добавить девятый фактор, столь же субъективный, сколь и очевидный. Это эффективное руководство. А поскольку военный переворот – весьма рискованное предприятие, то важным аспектом эффективности являются смелость и решительность его лидеров. В процитированном выше сочинении Ленин подчеркивает со ссылкой на Карла Маркса: «Никогда не играть с восстанием, а, начиная его, знать твердо, что надо идти до конца».

4.3. Как проваливаются перевороты

Руководствуясь вышесказанным, читатель может самостоятельно провести интеллектуальный эксперимент: разграфить таблицу на девять строк, внеся туда названия факторов успеха, а в колонки вынести несколько случаев военных переворотов, о которых удастся собрать достаточно информации. Получится что-то вроде турнирной таблицы. После этого надо поставить в каждую ячейку либо 1, если фактор присутствовал, либо 0, если нет, и подсчитать сумму в каждой из колонок. Естественно, для чилийского переворота 1973 года сумма будет близка к максимуму – 9. Для подавляющего большинства успешных переворотов результат будет не таким впечатляющим. Достаточно сказать, что у офицерских переворотов он ниже по определению. Но мы видели, что такие перевороты отнюдь не лишены шансов на успех. Вопреки названию этого раздела, начну с пары таких примеров.

Июльская революция 1952 года в Египте по праву считается одним из важнейших событий в политической истории XX века. Она навсегда изменила облик ближневосточной политики, да и мировой тоже. При этом событие, запустившее революционный процесс, являлось военным переворотом как по существу, так и по форме. В заговоре против монархического режима участвовали менее сотни офицеров. Все они были не старше 35 лет и не занимали высоких командных постов, за исключением генерал-майора Мохаммеда Нагиба, заслуженного героя первой арабо-израильской войны. Однако его участие в подготовке переворота было скромным.

Фактическим лидером и организатором переворота стал подполковник Гамаль Абдель Насер, работавший преподавателем военного колледжа Генерального штаба Египта. Нужно отдать ему должное: он был весьма одаренным заговорщиком, так что переворот организовал почти безупречно и в «турнирной таблице» Июльская революция набрала бы не меньше 5 баллов. Но решающее преимущество Насеру обеспечила тотальная дискредитация коррумпированного и неэффективного режима короля Фарука, которому вменялись в вину бездарное военное руководство, приведшее к поражению арабов в войне с Израилем, и заискивание перед западным империализмом.

Пример Насера вдохновил многих арабских честолюбивых военных. Один из них, Муаммар Каддафи, в 1969 году возглавил переворот, положивший конец правлению короля Идриса I в Ливии. Ныне многие в Ливии вспоминают о временах монархии с некоторой ностальгией. И действительно, Идрису в общем-то удавалось управляться со страной, не подвергая население жестоким репрессиям и экономическим тяготам. Но монархический режим был глубоко коррумпированным. После поражения коалиции арабских стран в «шестидневной войне» с Израилем в 1967 году, к которой Ливия не присоединилась (хотя присоединился, например, расположенный весьма далеко от театра боевых действий Алжир), Идриса обвиняли в предательстве национальных интересов. Учитывая подъем арабского национализма в те годы, это было тяжкое, почти фатальное обвинение.

Против Идриса было организовано сразу несколько заговоров. Сегодня известно, что западные разведки, признавая переворот в Ливии практически неизбежным, наиболее перспективным считали заговор братьев Абдулы Азиза и Омара Шалхи, которые, пользуясь расположением короля, в то же время замышляли захват власти. Но для ливийских военных, как и для большинства жителей страны, семейство Шалхи было частью коррупционного режима, а не альтернативой ему. Идрис, которого многие предупреждали о грозившей ему опасности, реагировал на эти сообщения довольно беспечно и больше заботился о своем здоровье, чем о сохранении власти. Он собирался отречься от престола в пользу законного наследника. На момент переворота Идрис находился на лечении в Турции.

Этим стечением обстоятельств и воспользовалась сравнительно плохо организованная и состоявшая в основном из младших офицеров группа во главе с Каддафи, которую западные разведки игнорировали, поскольку не усматривали в ней серьезной угрозы. Состоявшийся 1 сентября 1969 года переворот был осуществлен без серьезной подготовки и победил, как кажется, только потому, что не встретил вообще никакого сопротивления. Впрочем, заговорщики все же соблюдали правильную последовательность действий. Попытки некоторых членов администрации Идриса привлечь помощь из-за рубежа провалились. И западные державы, и население страны, и ее правящий класс считали падение монархии закономерным и неизбежным, в то время как Каддафи и его сообщников многие воспринимали с иронией, полагая, что новый режим просуществует недолго. В дальнейшем, когда Каддафи начал стремительно консолидировать власть в своих руках, ошибочность их ожиданий стала очевидной, но было уже поздно. Многочисленные заговоры против новой власти были подавлены, а противники Каддафи, от монархистов до коммунистов, подверглись жестоким чисткам и надолго исчезли с политической арены страны.

Ливийский пример наглядно показывает, почему «турнирную таблицу» не следует рассматривать как надежный способ предсказания успешности переворотов. Дело даже не в том, что какой-то из факторов успеха может оказаться настолько сильным, что перевесит отсутствие остальных, как это было в Ливии, где основную роль сыграла дискредитация режима. С помощью продвинутых методов статистического анализа эту познавательную проблему можно было бы решить. Важнее то, что переворот – это двусторонний процесс, в котором участвуют не только заговорщики, но и действующее руководство страны. Приведу примеры двух переворотов, которые потерпели поражение не только из-за фатальных ошибок заговорщиков (в обоих случаях суммы очков в «турнирной таблице» были бы скромными), но и благодаря оказанному властями эффективному сопротивлению.

В июле 1971 года в Марокко была предпринята попытка военного переворота с целью свержения короля Хасана II. Во главе заговорщиков стояли генерал Мохамед Медбух и подполковник Мохамед Абабу. Медбух не только занимал видное положение в военной иерархии Марокко, но и принадлежал к верхушке политического правящего класса, будучи давним доверенным лицом Хасана II. На момент переворота он являлся генеральным инспектором Марокканской королевской гвардии и главой Королевского военного кабинета. Абабу возглавлял престижную военную академию, воспитанникам которой предстояло сыграть ведущую роль в попытке переворота. Медбух и Абабу склонили пятерых из четырнадцати генералов к участию в заговоре, пообещав, что те войдут в состав «революционного совета», как только предприятие увенчается успехом. Таким образом, марокканский переворот, если бы он достиг своих целей, мог бы рассматриваться как элитный.

Идея свергнуть короля посетила Медбуха незадолго до этих событий в связи с тем, что генералу стало известно о широкомасштабной коррупции, в которой Хасан II был замешан лично. Марокканский режим действительно был коррумпированным, хотя и не в такой степени, как режим Идриса в Ливии, а в масштабах, которые в арабских обществах воспринимались как допустимые. Хотя марокканская монархия и подвергалась постоянной критике со стороны оппозиции и прессы, никто в стране не считал ее обреченной. Разумеется, такое ее восприятие было во многом обусловлено тем, что о реальных масштабах коррупции знал лишь узкий круг. Медбух как раз и принадлежал к этому кругу, но общественность, в отличие от него, не знала об известных ему вопиющих фактах продажности власть имущих.

Решение Медбуха возглавить переворот было скоропалительным. Есть неподтвержденные сведения, что он даже не стремился к упразднению монархии, полагая, что достаточно учредить систему регентства по образцу франкистской Испании. Абабу, напротив, был сторонником республики и в течение долгого времени готовился к революции по ливийскому сценарию, который послужил для него главным источником вдохновения. Личных ресурсов Абабу не хватило бы для достижения его амбициозных целей, однако сложившийся в 1971 году союз двух ведущих заговорщиков, казалось бы, имел хорошие шансы на успех.

Мятеж начался в городе Схирате, расположенном неподалеку от Рабата, столицы страны. Выбор места объяснялся тем, что в Схирате находился королевский дворец, в котором в это время проходил пышный прием, в честь дня рождения монарха, которому исполнилось 42, так что там собралась практически вся политическая верхушка Марокко (по разным оценкам, от 400 до 800 человек). Дворец неожиданно был атакован отрядом численностью более 1000 человек под командованием обоих лидеров переворота, состоявшим в основном из слушателей военной академии, которой заведовал Абабу. При этом кадеты, как их называют в Марокко, не знали, что участвуют в революции. Им сообщили, что король захвачен в заложники «подрывными элементами» и нужно его освободить любой ценой.

Атака проходила довольно беспорядочно и с применением оружия. Более 90 человек, включая премьер-министра, были убиты, более 130 ранены. Хасан, его семья и помощники смогли бежать и спрятались в небольшом павильоне рядом с дворцом. Медбух обнаружил укрытие короля и попытался договориться с ним, свалив всю вину за мятеж на Абабу. Но король отказался вступить в переговоры, а вместо этого обратился к кадетам, которых Медбух оставил его сторожить. Кадеты, уверенные, что спасают Хасана, встретили его обращение криками «Да здравствует король!». Атака дворца в Схирате закончилась полным провалом. Медбух был вскоре убит после неудачных переговоров с королем, хотя обстоятельства и время его смерти остаются неясными. В результате Абабу, получивший в ходе боев легкое ранение, остался единоличным лидером переворота. Это обесценило ранее достигнутые договоренности между заговорщиками и другими марокканскими военачальниками, поскольку гарантии они получали не от Абабу, а от Медбуха.

Несмотря на явный провал, у Абабу хватило воли и энергии продолжить борьбу по более классическому сценарию переворота. Он отдал приказ оставшимся в Схирате участникам атаки направиться в Рабат, чтобы овладеть несколькими стратегическими объектами, включая Министерство внутренних дел, штаб-квартиру Королевских вооруженных сил и «Радио Марокко». Захватив радиостанцию, повстанцы успели передать сообщение о смерти короля, провозглашении республики и переходе власти в руки «народной армии». Эта лживая информация была немедленно опровергнута другими СМИ. При попытке захватить штаб-квартиру вооруженных сил мятежники были разгромлены верными королю воинскими подразделениями. Абабу погиб. По некоторым сообщениям, его по собственной просьбе застрелил один из ближайших соратников. На этом мятеж закончился. Он привел к гибели около 300 человек, включая примерно 100 гостей праздничного мероприятия в Схирате. Вскоре были казнены еще 10 участников попытки переворота.

Другая неудачная попытка переворота, на деталях которой стоит остановиться, состоялась в Турции в июле 2016 года. Турецкая армия, на момент переворота входившая, согласно экспертному индексу Global Power, в десятку сильнейших в мире, имеет давний опыт вмешательства в политику: военные там захватывали власть в 1960-м и 1980-м годах. Кроме того, в недавней истории Турции было несколько эпизодов (наиболее заметный – в 1971 году), когда правительство оказывалось под непрямым контролем военных. Такой уровень политической активности вооруженных сил, конечно, мало совместим с либеральной моделью гражданского контроля. И действительно, в течение длительного периода после создания Турецкой Республики она была однопартийным государством, в котором правил основатель современной турецкой государственности Мустафа Кемаль Ататюрк при поддержке созданной им Народно-республиканской партии.

Уже на вторых выборах после перехода к многопартийной системе, прошедших в 1950 году, эта партия потерпела поражение. В дальнейшем политические наследники Народно-республиканской партии, которых в стране называют «кемалистами», несколько раз ее переформатировали и пересматривали идейные позиции, и все же в одном отношении эти позиции никогда не менялись: кемалисты всегда стремились сохранить светский характер турецкого государства и враждебно относились к любым попыткам политизации ислама. Это отношение полностью разделялось подавляющим большинством высокопоставленных турецких военных, в глазах которых армия была ключевым государственным институтом, призванным хранить наследие Ататюрка.

В течение длительного времени почти все сколько-нибудь заметные партии Турции были кемалистскими – от основанной при Ататюрке бывшей правящей партии, которая ныне называется Республиканской народной партией (РНП) и придерживается умеренно левых позиций, до крайне правой Партии националистического движения (ПНД), основатель которой не раз говорил, что если бы РНП не отошла от настоящего кемализма, то ПНД не понадобилось бы создавать. В Турции десятилетиями существовал кемалистский политический консенсус, в чем-то подобный сионистскому консенсусу в Израиле. Это значит, что турецкие вооруженные силы могли себе позволить довольно высокий уровень политизации, не подпадая под контроль какой-либо из основных партий и вмешиваясь в политику лишь в тех случаях, когда армейские руководители считали нужным пресечь экстремистские тенденции, выходящие за рамки кемализма. К примеру, в 1980 году официальной целью военного переворота было подавление террористической активности крайне левых организаций.

В 1980-х годах, как раз после переворота, ситуация начала меняться. Была основана Партия благоденствия, которая делала идеологическую ставку не на кемализм, а на ислам. В 1995 году партия победила на парламентских выборах, через некоторое время возглавив правительство. После этого вмешалась армия: в феврале 1997 года военные опубликовали меморандум с требованием отставки правительства, обвинив его в исламизации турецкого государства. Вскоре правительство ушло в отставку. Партия благоденствия была ликвидирована судебным решением по обвинению в разжигании межрелигиозной розни и нарушении конституции. Позднее многие ее члены присоединились к Партии справедливости и развития (ПСР).

В частности, членом ПСР был мэр Стамбула Реджеп Тайип Эрдоган, который, как и многие исламисты, подвергся политическим репрессиям и даже отсидел несколько месяцев в тюрьме за публичное чтение стихотворения со словами «мечети – наши казармы, купола – наши шлемы, минареты – наши штыки, верные – наши солдаты». Такая поэзия, конечно, не должна была понравиться турецким военным. Их действия в 1997 году носили откровенно антидемократический характер, так что многие наблюдатели приравнивают сложившуюся тогда ситуацию к непрямому военному правлению. Но длилась эта ситуация недолго, потому что в Турции продолжали проводиться выборы с относительно честным подсчетом голосов. В 2002 году ПСР получила 363 места в парламенте из 550 и пришла к власти. Она по сей день остается правящей партией, а Эрдоган – лидером Турции. В 2007 году военные попытались повторить опыт 1997 года, вновь выступив с угрожающим по отношению к властям меморандумом, на этот раз совершенно безуспешно.

Сами лидеры ПСР не раз отказывались признавать ее исламистской партией, предпочитая позиционировать ее как «консервативно-демократическую». Однако не подлежит сомнению, что на выборах ПСР поддерживает преимущественно религиозная часть населения, а реальная политика партии в большой степени является умеренной, «европейской» версией политизированного ислама. С 2003 по 2011 годы важную роль в определении идейных ориентиров ПСР играл религиозный общественный деятель Мухаммед Фетхуллах Гюлен. Многие считали его вторым по влиянию человеком в Турции после Эрдогана. И действительно, у Гюлена было немало сторонников, образовавших разветвленную организационную сеть, которую турецкие пропагандисты часто характеризовали как «глубинное государство». В 2013 году отношения между двумя деятелями испортились, и с тех пор Эрдоган воспринимал Гюлена как самого опасного врага.

Переходя непосредственно к попытке переворота, предпринятой в 2016 году, надо отметить, что у нее не было ни экономических, ни каких-то сильных политических причин. Экономика Турции была в целом здоровой, с довольно высокими темпами роста ВВП (6,1 % в 2015 году) и уровнем инфляции ниже 10 %. Электоральная поддержка ПСР оставалась высокой, хотя на прошедших в июне 2015 года выборах партия, получив 40,9 % голосов, утратила большинство в парламенте. Но досрочные выборы, состоявшиеся в ноябре, дали ей 49,5 % голосов и значительное большинство мест. Несомненно, к моменту попытки переворота ПСР оставалась самой популярной партией в стране. Но правда и то, что по итогам ноябрьских выборов правительству были предъявлены довольно убедительные обвинения в фальсификации результатов голосования.

Надо сказать, что эти обвинения хорошо согласовывались с более широкой тенденцией концентрации власти в руках Эрдогана, который все больше применял антидемократические меры политической борьбы. Эту тенденцию отмечали не только турецкие оппозиционеры, но и международные наблюдатели. Одним из ее проявлений считали то, что Эрдоган поставил цель перейти в Турции к президентской системе правления и в 2014 году в качестве первого шага добился своего избрания на пост президента, хотя президентские полномочия были на тот момент в основном церемониальными. В дальнейшем он планировал сделать этот пост главным в политической системе страны. Это кардинально расходилось с принципами кемалистской республики, которая всегда имела парламентскую форму правления.

Антидемократический уклон в политике Эрдогана и его отступление от кемалистских принципов светской государственности послужили основными публичными мотивами попытки переворота, предпринятой в 2016 году. В опубликованном мятежниками заявлении Эрдогану был предъявлен ряд обвинений:

По отношению к гражданам Турецкой Республики систематически совершались конституционные и правовые нарушения, угрожающие основным функциям и жизненно важным институтам государства, в то время как все государственные институты, включая Вооруженные силы Турции, подвергались попыткам переформатирования по идеологическим мотивам, что делало их непригодными для выполнения их функций. Основные права и свободы, а также светская демократическая правовая структура, основанная на разделении властей, были безответственно, ошибочно и даже предательски отменены президентом и правительственными чиновниками. Наше государство потеряло свою заслуженную международную репутацию и превратилось в страну, управляемую при помощи автократии, основанной на страхе и игнорировании фундаментальных прав человека.

К сожалению, достоверной информации о подготовке переворота 2016 года не очень много. Это связано с тем, что Эрдоган, одержав победу над мятежниками, подверг репрессиям широкий круг оппозиционеров. Большинство из них в попытке переворота не участвовали, даже если сочувствовали ему, но тем не менее были обвинены в его подготовке. Это касается прежде всего Гюлена, которого турецкие власти объявили фактическим лидером переворота. Даже материалы официального расследования при всей их предвзятости свидетельствуют лишь о том, что некоторые участники мятежа участвовали в гюленистском движении. Сам Гюлен решительно отрицал свою причастность к мятежу, но в стремлении возложить на него вину власти создали информационную завесу, из-за которой сведения о подготовке переворота практически не просочились. Поэтому судить о деталях организации переворота и его командной структуре можно преимущественно по действиям, предпринятым заговорщиками.

Главной целью переворота, к реализации которого заговорщики приступили вечером 15 июля 2016 года, была нейтрализация Эрдогана, отдыхавшего в это время в отеле на юго-западе Турции. Но что-то пошло не так, хотя до сих пор не вполне понятно, что именно. Ясно лишь, что незадолго до штурма, предпринятого высадившимися с вертолета мятежниками, Эрдогану удалось выбраться из отеля и вылететь из близлежащего аэропорта в Стамбул. У мятежников была возможность сбить самолет с президентом, но по какой-то причине они этого не сделали. В течение некоторого времени самолет Эрдогана совершал круги над Стамбулом, а в это время в зарубежных и некоторых турецких СМИ распространялась ложная информация о том, что президент попросил политического убежища в Германии.

Не дожидаясь исхода операции по захвату Эрдогана, участники переворота приступили к активным действиям на всей территории Турции, прежде всего в Анкаре и в Стамбуле. Мятежникам за короткое время удалось взять под контроль международные аэропорты этих городов, мосты через Босфорский пролив в Стамбуле, здание ПСР в столице, а также главные офисы некоторых телекомпаний. Кроме того, были атакованы здание главного управления полиции в Анкаре и другие государственные учреждения. Были перекрыты границы, начались перебои в работе соцсетей. Вскоре после полуночи 16 июля из захваченного заговорщиками здания Корпорации турецкого радио и телевидения было передано процитированное выше заявление о переходе власти к созданному вооруженными силами органу под названием «Совет мира в стране». Это название может показаться странным, но не в Турции: там всем известен лозунг Ататюрка «Мир в стране, мир в мире». О составе совета ничего не сообщалось.

В течение какого-то времени казалось, что мятеж победил, но вскоре стало ясно, что это не так. С одной стороны, от попытки переворота дистанцировались ведущие военачальники, а также руководители полиции и спецслужб. С другой – на улицы вышли толпы сторонников Эрдогана, которые направились к ключевым объектам, захваченным мятежниками, а также к площади Таксим в Стамбуле, которая традиционно является главной ареной массовых политических мероприятий. Помимо прочего, толпы протестующих против переворота явились в аэропорт Стамбула и, потеснив военных, смогли его разблокировать, в результате чего самолет с президентом на борту совершил-таки посадку. Эрдоган выступил на митинге, устроенном в аэропорту, показав стране, что он по-прежнему у власти. Сохранившие верность правительству военнослужащие и полиция начали переходить в контрнаступление, выступив против мятежников с оружием в руках.

В заключительной фазе мятежа проявилась полная дезорганизованность его руководства и участников. Попросту говоря, участники переворота не получали ясных приказов и поэтому не знали, как реагировать на происходящее. В нескольких местах они открыли спорадическую стрельбу по толпам сторонников Эрдогана, но те проявили стойкость и не только не разошлись, но и продолжали атаковать военных. Под давлением демонстрантов и верных Эрдогану сил мятежники начали покидать захваченные ими объекты – здания и транспортные узлы. Власть вернула себе контроль над телевидением, и тот же диктор, который зачитал декларацию «Совета мира в стране», озвучил заявление властей о подавлении мятежа. Начались аресты заговорщиков, причем рядовые участники попытки переворота, как правило, сдавались добровольно. Мятеж потерпел полное поражение.

Естественно, эксперты пытаются определить причину дезорганизации переворота на его заключительном этапе. Это нелегкая задача, поскольку сразу после победы Эрдогана из близких к властям СМИ полился мутный информационный поток, в котором организаторами переворота объявляли не только Гюлена, но и «западные державы» (в первую очередь США и отдельные американские ведомства, в особенности ЦРУ), и даже самого Эрдогана, якобы затеявшего мятеж как повод для чистки в вооруженных силах. Последнюю версию, впрочем, поддержали и некоторые оппозиционеры, включая Гюлена.

Эксперты не склонны к такому полету фантазии. Они единодушны в том, что в критический момент у мятежников не оказалось руководителя, но расходятся во мнениях, называя причины этой ситуации. Даже по поводу того, кто мог бы быть этим руководителем, есть разные точки зрения. Некоторые считают, что ключевым организатором переворота был бригадный генерал Семих Терзи, убитый в самом начале событий. Это якобы и разрушило цепь коммуникации. По мнению других, эту роль должен был сыграть отставной командующий Военно-воздушными силами Акын Озтюрк, который отстранился от руководства переворотом по каким-то не вполне ясным причинам. По официальной версии турецких властей, во главе мятежников стоял отставной полковник Мухаррем Кёсе, но эта версия весьма сомнительна. Судя по всему, Кёсе был постфактум назначен властями лидером переворота просто потому, что имел некие связи с Гюленом. Так или иначе, очевидно, что если после попытки переворота даже фигура его лидера оставалась неясной, то это по большому счету значит, что подлежащие исполнению приказы мятежникам не отдавались, потому что отдавать их было некому.

Общее количество жертв мятежа, несмотря на общенациональный масштаб вооруженных столкновений, было сравнительно невелико: не более 400 человек, включая военных, полицейских и гражданских лиц. Однако политические последствия не заставили себя ждать, и они оказались весьма серьезными. Прошли массовые аресты и увольнения в рядах вооруженных сил. Была проведена грандиозная чистка в рядах государственных служащих, работы лишились почти 50 000 человек. Некоторые оппозиционные СМИ были закрыты. Политические позиции Эрдогана заметно укрепились, и он с удвоенной энергией продолжил реализацию своего плана перехода к президентской форме правления. Уровень политических свобод в Турции заметно снизился. Таким образом, провал заговорщиков значительно ускорил процесс автократизации, который они, по их словам, стремились пресечь.

Военные перевороты – рискованные предприятия. Поэтому в заключение нельзя не отметить, что, как и любые рискованные предприятия, они требуют удачи. Даже идеально организованный переворот может провалиться из-за крайне неблагоприятного стечения обстоятельств. Как отмечает академический эксперт Харви Кебшулл, «некоторые из наиболее интересных провалов переворотов связаны с тем, что можно назвать невезением, потому что вопреки кажущемуся разумным планированию, достаточным ресурсам и общественной поддержке случается нечто, прерывающее сложную операцию и приводящее ее к катастрофе». Однако «удача» – не очень прозрачное понятие. Ясно лишь то, что в рискованных предприятиях она обычно изменяет тем, кто не относится к своим задачам серьезно, не проявляет целеустремленности, смелости и решительности. Нет нужды объяснять, что в любых операциях с применением военной силы эти качества зачастую сопряжены с проявлением жестокости. Это должно быть ясно из проделанного анализа.

Глава 5

Цели военных у власти

5.1. Зачем военные захватывают власть

В этой главе речь пойдет уже не о провалившихся мятежах и не о переворотах, которые не привели к установлению военных режимов, а исключительно об успешных начинаниях, в результате которых военные оказываются у власти. Тем не менее вернемся ненадолго к вопросу «зачем они это делают», заданному в начале четвертой главы, и к одному из наиболее очевидных ответов на него, «потому что обладание властью приносит вполне материальную пользу». Где власть, там и деньги. Возьмусь утверждать, что у любого военного переворота, тем более успешного, есть, помимо прочего, и прагматическая мотивация.

Благосостояние возглавивших переворот военачальников может после его успеха заметно улучшиться, поскольку власть открывает целый спектр новых возможностей, как легальных, так и не очень. Выгоду получает и военная корпорация в целом, ведь нижестоящие военнослужащие тоже не остаются внакладе. Установление военного режима часто ведет к увеличению их денежного довольствия и к совершенствованию механизмов их социальной защиты. Нематериальным, но все же ощутимым и, в сущности, тоже прагматическим стимулом к захвату власти может послужить усиление авторитета силовых структур в обществе. В любой стране есть большое количество людей, которые не особенно интересуются делами государства и уважают власть лишь по той причине, что она – власть. Такое отношение распространяется на военный режим, повышая престиж силовиков как в глазах сограждан, так и в подаче СМИ. Это, в свою очередь, может принести дополнительные материальные выгоды.

Однако признаться в том, что главный их мотив к захвату власти – прагматический, военные не могут. Это касается не только тех случаев, когда они заботятся об интересах корпорации силовиков, но и тех, когда бенефициарами переворота оказываются группы с другими определяющими признаками – например, этнические. Общества «глобального Юга» часто бывают многонациональными или многорасовыми. Неоднократно отмечалось, что в этом отношении политическое руководство в таких странах гораздо более однородно, чем население в целом.

Даже в этнически однородных обществах могут найтись основания для группового фаворитизма. Например, Сомали – одна из немногих в Африке моноэтнических стран, но ее население разделено на племена и кланы. Замечено, что после военного переворота 1969 года, приведшего к власти Мохамеда Сиада Барре, в руководстве страны начало нарастать представительство клана марехан из племени дарод, к которому принадлежал сам диктатор. Но официальная риторика режима, которая носила одновременно левый (на первых порах) и националистический (в течение всего существования режима) характер, никакого особого поощрения этой группы, естественно, не предполагала. Напротив, акцент делался на единстве сомалийской нации.

Убедительно обосновать свою претензию на власть может лишь тот, кто берет ее не в корыстных интересах и не в интересах какой-то узкой социальной группы, а для защиты и продвижения интересов общества в целом. В декларациях, провозглашаемых новыми властями после переворота, иногда фигурирует тема пренебрежительного отношения гражданских политиков к материальному положению армии. Оно и понятно: часть аудитории таких деклараций составляют сами военные, и лидерам переворота важно донести до них ту простую мысль, что сопряженные с мятежом риски окупятся с лихвой. Но и в таких случаях на поверхности лежит другой аргумент: недостаточная забота об армии снижает ее боеспособность и создает угрозу национальной безопасности. А ведь с этим не поспоришь.

Однако центральные мотивы таких деклараций иные. Военные стремятся показать, что от прихода их к власти выиграет каждый гражданин государства. У населения, стало быть, должно сформироваться рациональное, обоснованное представление о том, что в данный момент именно военные способны решить какие-то важные проблемы, с которыми гражданские власти справиться неспособны. А поскольку военный переворот – это всегда криминальный акт, и граждане это, как правило, понимают, есть и сверхзадача. Она состоит в том, чтобы доказать отсутствие какого бы то ни было альтернативного, более мягкого и вполне законного пути к решению важных для общества проблем. Во многих странах, особенно отягощенных авторитарным наследием, правители способны снискать симпатии народа, представив себя бескорыстными защитниками страны, которые и власть-то принимают исключительно в силу необходимости и крайне неохотно, как тяжкое бремя. Военным – именно в силу экстраординарности их действий по захвату власти – этот аргумент особенно мил, практически необходим.

Есть ли у военных шанс доказать, что они способны управлять страной лучше, чем свергнутые ими гражданские политики? Ответ на этот вопрос зависит, конечно, от того, насколько дискредитировала себя прежняя власть в глазах населения. Бывают случаи, когда можно сказать лишь одно: «Кто угодно, лишь бы не эти». Тогда проблема уже не в том, чтобы подыскать лучший из альтернативных вариантов, а в том, чтобы хоть кто-то попытался изменить ситуацию. Как раз у военных возможности для этого есть. Но это не освобождает их от необходимости доказывать, что они не только способны взять власть, но и заслуживают ее. Конечно, история показывает, что даже самые чудовищные тираны могут пользоваться довольно широкой поддержкой если не всего населения, то весьма широких социальных слоев. Зачастую это именно те полезные для любого правителя люди, которые любят действующую власть просто за то, что она – власть. Но и до их сознания важно довести мысль, что новые военные лидеры страны – это настоящая власть, а не какие-то самозванцы.

Тут уместно наконец-то произнести слово, которое в публицистике затерлось от слишком широкого и многозначного применения, но в данном контексте все же не лишено смысла: легитимность. Попросту говоря, легитимная власть – это власть, правомочность которой признает большинство граждан. Она может быть законной в правовом смысле этого слова или незаконной. Во многих случаях населению безразлично, находится ли правитель у власти, победив на выборах, получил ли помазание на царство от высших сил или правит, потому что обладает колоссальной мудростью и способностью прозревать будущее. Любое обоснование власти ведет к ее легитимности при условии, что граждане находят это обоснование убедительным.

Если речь идет о приходе к власти не индивидов, а целой общественной корпорации – а в случае с военным режимом это именно так, – то политической легитимности должно предшествовать общественное признание того, что данная корпорация заслуживает доверия и уважения. Очень трудно снискать такое признание группе, которая обществом воспринимается как состоящая преимущественно из воров и мошенников. Тут у военных есть вполне очевидное преимущество. За редчайшими исключениями они пользуются уважением в обществе.

Опросы общественного мнения о том, какие институты пользуются доверием граждан, являются частью многих масштабных, охватывающих десятки стран проектов по изучению социальных ценностей. Результаты показывают, что армия практически повсеместно вызывает у людей больше доверия, чем другие институты. Лишь в немногих развитых странах показатели доверия к институтам более или менее ровные. Это иллюстрирует таблица 5, которая содержит данные опросов о доверии к институтам, собранные полстерами по заказу Организации экономического сотрудничества и развития в 2017–2019 годах. Добавлю, что, по данным Института Гэллапа, 69 % граждан США в начале 2020-х годов испытывали сильное или значительное доверие к военным (Great Deal / Quite a Lot), в то время как президенту доверяли 38 %, парламенту (конгрессу) – 12 %, газетам – 21 %, новостным телеканалам – 16 % и даже религиозным организациям – 37 %. И это с учетом высокого уровня религиозности в американском обществе.

Таблица 5. Доверие к институтам в странах Организации экономического сотрудничества и развития (2017–2019)

Причины, по которым люди доверяют вооруженным силам своих стран, понять не так уж сложно. По большому счету профессия военного – один из немногих жизненных путей, предполагающих, что тот, кто на него вступил, готов пожертвовать собой ради общего блага. В большинстве современных обществ (причем в модернизированных обществах исключений нет) жизнь рассматривается как наивысшая индивидуальная ценность. Этот базовый постулат гуманизма проецирует образ благородного самоотречения на человека в погонах, при этом на оборотную сторону профессии – на то, что ее представители не только отдают жизни, но и отнимают, – мало кто обращает внимание. Ведь отдают они свои жизни, а отнимают жизни врагов.

Положительное впечатление только усиливается оттого, что военные, как правило, не входят в число наиболее состоятельных слоев общества. С одной стороны, это само по себе указывает на то, что человек, выбравший такую профессию, ставит общественные интересы выше личных. С другой стороны, власть частично компенсирует военным относительный недостаток материальных благ тем, что обильно воздает им нематериальную дань в виде государственных наград и воинских почестей – публичных церемоний, символизирующих признание заслуг перед государством. Во многих странах официальные праздники так или иначе связаны с военной историей. Даже если праздничные мероприятия обходятся без парадов, вклад армии в победу все равно нельзя проигнорировать, да к этому никто и не стремится. Напротив, героизм павших и ветеранов всячески подчеркивается. Все это должно убедительно показывать гражданам, что военные заслуживают особого уважения, и усилия властей в этом направлении не проходят бесследно.

Кроме того, довольно широким слоям населения – пусть и далеко не всем – импонирует образ армии как идеально отлаженного механизма управления, функционирующего без сбоев и этим выгодно отличающегося от гражданских властей, действия которых воспринимаются как беспорядочные и дестабилизирующие. Нет нужды объяснять, что такое восприятие во многом является следствием неосведомленности широкой публики о том, что в действительности происходит внутри армии и силовых ведомств. Но идеальный образ современной профессиональной армии – это, в соответствии с обстоятельствами ее становления и развития, образ совершенного бюрократического порядка, при котором отдаются и неукоснительно исполняются рациональные, обоснованные приказы.

Конечно, такой образ особенно притягателен для людей, которые ставят порядок выше свободы. Но, как показывают опросы общественного мнения, такое ранжирование предпочтений не всегда сопряжено с антидемократическими ценностями. Люди во всем мире, независимо от политического режима, ценят порядок как гарантию собственной безопасности, то есть в конечном счете как условие выживания. К тому же порядок в широком смысле может восприниматься как рамки, в которых люди осуществляют свои гражданские права, не ущемляя при этом прав других и избегая ситуации «войны всех против всех». Такова одна из базовых идей, заложенных когда-то в представления о либеральной демократии.

Все приведенные выше соображения требуют одной весьма существенной оговорки. Люди доверяют военным именно как военным. Как только граждане оказываются лицом к лицу с военным режимом, они начинают воспринимать военных не как благородных защитников отечества и поборников порядка, а как правителей и профессиональных политиков. Сдвиг в оценках, пусть и не мгновенный, при этом неизбежен. Поэтому военные, решившиеся на захват власти, все же должны по возможности привести гражданам убедительные аргументы для объяснения своих действий. Даже если люди симпатизируют новому режиму, ключевым условием его легитимности служит внятное объяснение его целей и намерений.

Такие объяснения можно разделить на две широкие категории мотивации: исправительную и программную. Исправительная мотивация выделяет в качестве главной причины прихода военных к власти их стремление исправить какие-то серьезные ошибки, допущенные прежним режимом. Эта мотивация по определению носит краткосрочный характер, поскольку представляет действия военных как вынужденные и направленные на решение сиюминутных, но острых проблем. При этом длительное нахождение военных у власти как бы не предполагается. Объяснить его можно только с помощью программной мотивации, которая указывает на наличие у нового режима долгосрочных, стратегических планов общественного развития.

5.2. Краткосрочные цели

Между двумя видами мотивации нет пропасти. Некоторые военные режимы одновременно предъявляют гражданам свои исправительные и программные цели, причем с акцентом на последние. Более распространена последовательность действий, при которой сначала декларируются исправительные цели (главным образом в форме критики предыдущего руководства), а потом, иногда по прошествии длительного времени, новый режим формулирует свою программу. Часто исправительные и программные мотивации переплетаются. Рассматривать их по отдельности целесообразно лишь в аналитических целях, чем мы и займемся в оставшейся части этой главы.

В самом широком смысле исправительная мотивация всегда сводится к тому, что действующее правительство обвиняется в управленческой некомпетентности, поэтому требуется сменить его на более компетентное. Однако военным сложно сформулировать свои претензии к властям в таком широком ключе, ведь тогда нужно объяснить, почему именно они больше подходят для решения проблем страны. Понятно, что гражданские политики и бюрократы при всех их недостатках все же профессиональные управленцы. Следовательно, заменить их надо на управленцев получше, а вовсе не на военных, которые если и могут выступить в таком качестве, то лишь в весьма узкой и специализированной сфере. Конечно, военные могут обвинить своих предшественников у власти в том, что их ошибки стали следствием неверной стратегии развития страны. Но тогда надо предъявить обществу альтернативный подход, а это уже программная мотивация.

Поэтому военные обычно формулируют исправительные мотивы своего прихода к власти довольно узко. Во-первых, они могут апеллировать к восприятию их людьми как бескорыстных, честных и готовых к самопожертвованию защитников отечества, которые, в отличие от предшественников у власти, во главу угла ставят общественные интересы, а не личные или групповые. Тогда в центре исправительной мотивации оказывается тема коррупции, продажности правящих кругов. Во-вторых, военные могут довольно убедительно претендовать на то, что они лучше других умеют решать те проблемы, которые требуют применения военной силы. Это проблемы национальной безопасности, как внешней, так и внутренней. Если есть возможность убедительно показать, что действующее руководство неспособно их решать, то шансы военных на то, что их действия по захвату власти встретят понимание общества, резко возрастают.

В предыдущей главе мы уже видели, что тема коррупции – обычная в риторике организаторов военных переворотов. Обвинения предыдущего режима в коррупции настолько часты, что трудно подобрать примеры, опровергающие это правило. Но такие примеры есть. Скажем, чилийские военные не обвиняли Сальвадора Альенде в казнокрадстве, это прозвучало бы слишком абсурдным. Однако само отсутствие обвинений в коррупции или их относительную маргинальность можно рассматривать как косвенное указание на то, что основная мотивация переворота – программная.

Так было, например, в Греции, где основным официальным оправданием произошедшего в 1967 году военного переворота послужило предотвращение «коммунистического заговора», который, по утверждению организаторов мятежа, проник во все поры греческой бюрократии, научной среды, прессы и даже самой армии, так что только решительные действия со стороны «здоровой» части вооруженных сил могли предотвратить переход страны под власть коммунистов. Это мы еще рассмотрим подробно. Но и в Греции программная риторика все же включала в себя антикоррупционный компонент: по мнению организаторов переворота, продажность консервативных и умеренно левых политиков старой формации усугубляла коммунистическую угрозу. Сходным образом бразильские военные, захватив власть в 1964 году, в качестве основного аргумента приводили необходимость противостояния росту «коммунистического влияния» в стране, но и коррупция правящих кругов заняла некоторое место в пропагандистском репертуаре нового режима.

Чаще всего тема коррупции играет в официальных обоснованиях военных переворотов центральную роль. Даже режимы, которые в дальнейшем предъявляют обществу свои программные цели, обычно начинают с этой темы, указывая на коррупцию как на проблему, подлежащую первоочередному решению. Это относится и к военным режимам, которые вполне могли бы оформить свои претензии к свергаемым политикам в идеологических терминах. Например, военный переворот 1977 года в Пакистане, в результате которого диктатура генерала Мухаммеда Зия-уль-Хака сменила демократически избранное правительство премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, с очевидностью преследовал классовые цели и поэтому укладывался в обычную логику противостояния между правыми и левыми. Левоцентристское правительство Бхутто пыталось проводить реформы, вызывавшие глубокое недовольство экономических элит. Тем не менее основные претензии военных к правительству сводились именно к коррупции и неспособности властей поддерживать порядок в стране.

Особенно часто коррупцию называли в качестве главного мотива переворотов в африканских странах. На это есть объективная причина: в Африке проблема коррупции стоит очень остро. Я не могу предложить здесь всестороннее объяснение этого феномена, но основные обстоятельства все же следует назвать. Прежде всего это колониальное наследие. Современные административные структуры в подавляющем большинстве стран Африки были созданы колонизаторами. Однако заимствование западных бюрократических практик было далеко не полным. Сами структуры внешне напоминали оригинал, но были лишены ключевого элемента, присутствовавшего в колониальных державах: политического контроля над бюрократией.

Поскольку собственных политических систем в странах Африки на момент формирования их управленческих аппаратов не было, а для колонизаторов проблема местной коррупции являлась менее важной, чем другие проблемы политического и экономического характера, связанные с движением этих стран к независимости, африканские бюрократы изначально оказались в весьма благоприятных условиях для казнокрадства. Пока в их распоряжении были ограниченные ресурсы, это не составляло большой проблемы. После завоевания независимости африканские политики и бюрократы получили полный контроль над своими государствами, и это создало условия для широкомасштабной коррупции. Она и по сей день остается проблемой. В двадцатке стран, замыкающих список «Индекса восприятия коррупции» за 2023 год, 10 мест занимают страны Африки.

Второй фактор – экономический. Он связан со структурой народного хозяйства африканских стран и тоже во многом обусловлен колониальным наследием. Когда в Африку пришли европейские державы, то нашли там довольно отсталые общества, многие из которых жили за счет натурального хозяйства. Какая-то часть африканцев и сейчас так живет. Но, стремясь к собственной выгоде, колонизаторы развивали в Африке ориентированное на экспорт производство, обычно аграрное. Это привело к формированию монокультурных аграрных экономик, занимающихся экспортом отдельных видов сельхозпродукции: какао-бобов, орехов кешью, арахиса и т. д.

Сельскохозяйственные продукты скупались за бесценок у производителей (или изымались иными способами), а затем реализовывались на международных рынках. На обоих этапах необходимо участие как торгово-посреднической буржуазии и обслуживающих ее профессионалов, так и чиновников наряду с местными вождями, которые во многих странах Африки по-прежнему являются монархами. Логика монокультурной экономики такова, что все эти группы переплетаются в силу значительной общности их интересов. Проще говоря, монокультурная экономика создает благоприятные условия для коррупционной ренты.

Настоящий рай для коррупционеров – экономика, основанная на экспорте полезных ископаемых. Тема «нефть и коррупция» всесторонне раскрыта в российской литературе, от научной до публицистики, и останавливаться на ней здесь нет нужды. Ограничусь примером. Нигерия – один из крупнейших в мире экспортеров нефти. История страны буквально пестрит эпизодами вмешательства армии в политику. Военные перевороты происходили в 1966 году (дважды), в 1975, 1983, 1985, 1993 и 2010 годах, а наиболее заметные неудачные попытки переворотов – в 1976 и 1990 годах. К этому надо добавить не поддающиеся строгому счету раскрытые военные заговоры.

Главной мотивацией всех этих переворотов была борьба с коррупцией правящих кругов. В частности, это значит, что одни режимы, приходившие к власти под предлогом борьбы с коррупцией (в том числе несколько военных), сменялись другими, а эта цель все так же оставалась первоочередной. Очевидно, что проблема не решалась. Собственно, Нигерия и сейчас находится в «Индексе восприятия коррупции» на отнюдь не почетном 145-м месте из 180. Следует, впрочем, отметить, что на четвертом месте в индексе находится Норвегия, и это показывает, что при стабильно функционирующих демократических институтах изобилие ископаемых ресурсов может и не стать причиной всеобъемлющей коррупции. Но когда на Норвегию обрушились сверхдоходы от газового экспорта, она уже была одной из старейших европейских демократий.

Более подробно рассмотрю случай еще одной африканской страны, Ганы. Сельское хозяйство страны, ориентированное на экспорт монокультуры – какао-бобов, в большой степени было унаследовано у колониальной эпохи. Но у Ганы есть и значительные минеральные ресурсы, в том числе она экспортирует сырую нефть и золото (которому Гана обязана своим прежним названием Золотой Берег). Это довольно богатая по африканским меркам страна, и коррупционерам там есть чем поживиться. История вмешательства военных в политику в Гане даже богаче, чем в Нигерии: по оценке местного исследователя, между 1961 и 1985 годами Гана пережила 17 подобных инцидентов, включая пять успешных переворотов, столько же безуспешных и семь задокументированных военных заговоров. Как и в Нигерии, один коррупционный режим сменялся другим, но ситуация оставалась прежней, пока на политической арене не появился деятель, по праву считающийся центральной фигурой современной истории страны, – Джерри Ролингс.

Ко времени первого прихода Ролингса к власти в 1979 году в Гане уже был военный режим. Он установился в 1972 году в результате переворота, который возглавил подполковник Игнатиус Ачампонг, пообещавший гражданам «отдать командные высоты в экономике в руки народа, чтобы прибыли, созданные усилиями наших трудящихся, оставались в стране и шли на дальнейшее развитие нашей экономики, а не переводились за границу». С этой задачей Ачампонг не только не справился, но и усугубил ситуацию с коррупцией, да и сам вел довольно расточительный и экстравагантный, явно не по средствам, образ жизни. В июле 1978 года он был отстранен от власти руководством вооруженных сил. Однако все видные военачальники уже были дискредитированы своей причастностью к коррупционному режиму. Экономическая ситуация в стране ухудшалась, назревали массовые протесты, и военные лидеры пришли к выводу, что лучше передать власть гражданским политикам. Началась подготовка к выборам, но их отсрочил очередной военный переворот.

События 1979 года особенно хорошо иллюстрируют тезис, что если ведущие военачальники слишком глубоко погружаются в политику и при этом справляются не лучшим образом, то как основная масса граждан, так и нижестоящие военнослужащие утрачивают к ним доверие. Это создает условия для офицерских переворотов. На момент начала политической деятельности в мае 1979 года лейтенанту Военно-воздушных сил Ролингсу не было и 32 лет. Почти нет достоверных сведений о том, как он планировал неудавшийся тогда переворот. Одним из стимулов к мятежу послужила несвоевременная выплата денежного довольствия рядовым и младшему командному составу. Скорее всего, выступление не было тщательно подготовленным: Ролингс просто воспользовался спонтанным недовольством сослуживцев.

Факт состоит в том, что попытка провалилась, Ролингс был арестован и попал под суд, на котором выступил с пламенной речью, обвинив правительство в коррупции. Процитирую:

…Сегодня я здесь, в истории этой страны, чтобы обратиться к старшим военным офицерам, ко всем этим политикам, ко всем этим бизнесменам и иностранным преступникам, которые использовали нашу кровь, пот и слезы – все, чем мы трудились, – чтобы обогащаться, тонуть в вине и женщинах, в то время как мы с вами, большинство из нас, ежедневно боремся за выживание, да! Я знаю, каково это – ложиться спать с головной болью из-за пустоты в желудке. Я не эксперт по экономике и не эксперт по юриспруденции, но я эксперт в том, чтобы работать натощак, задаваясь вопросом, когда и откуда в доме появится еда.

Эта речь не убедила судей, которые приговорили Ролингса к смертной казни, но, поскольку суд был публичным, история получила большой резонанс в стране, весьма благоприятный для Ролингса, особенно в военной среде.

Менее чем через месяц группа офицеров, старший из которых был в чине майора, ворвалась в тюрьму, где сидел Ролингс, и освободила его, а затем сопроводила в здание национального радиоцентра, откуда он обратился к нации. Армия поддержала участников мятежа, который в Гане сейчас официально называют «Революция 4 июня». Был создан новый орган власти, Революционный совет вооруженных сил (РСВС), состоявший в основном из младших офицеров во главе с Ролингсом. Запланированные предыдущим режимом выборы не были отменены. РСВС объявил своей главной и единственной целью борьбу с коррупцией и пообещал справиться с этой задачей в короткие сроки путем проведения операции, которую вполне доходчиво назвали «Уборка дома» (перевод дословный, хотя русское слово «чистка» тоже подойдет).

Проведением операции «Уборки дома» занимались специально созданные трибуналы, действовавшие вне обычных правовых рамок. За несколько месяцев по стандартному обвинению «за преступления против государства», подразумевавшему преимущественно коррупцию, они осудили и казнили восемь высших военных чинов. В их числе были трое бывших лидеров Ганы, включая Ачампонга, и трое членов Верховного суда. При этом особых сомнений в справедливости обвинительных приговоров ни у кого не возникло (что, конечно, не оправдывает их жестокости). Сотни чиновников были приговорены к длительным срокам заключения с конфискацией имущества. Кроме того, РСВС национализировал несколько крупнейших компаний Ганы.

Ролингс выполнил свое обещание и, не дожидаясь окончания чистки, согласился на проведение выборов, которые состоялись 18 июня 1979 года, через две недели после переворота. На выборах победила умеренно левая Народная национальная партия, лидеру которой Ролингс передал власть в сентябре. Новое правительство не смогло решить экономические проблемы Ганы и вскоре утратило популярность, в то время как народная любовь к Ролингсу только росла. Он был отправлен в отставку, а затем против предприимчивого лейтенанта был инициирован новый судебный процесс, но эта попытка сдержать его была заведомо безнадежной, поскольку правительство не могло опереться на вооруженные силы. В ночь на 1 января 1982 года Ролингс возглавил бескровный переворот, в результате которого правительство пало и власть вновь перешла в руки военных – на этот раз надолго. Новая мотивация военного режима была уже не исправительной, а программной, поэтому о дальнейших перипетиях весьма длительной и успешной политической карьеры Ролингса речь пойдет в других разделах.

Если коррупция – это краеугольный камень исправительной мотивации военных режимов, то вторым по значимости мотивом служит предотвращение угроз национальной безопасности, как внешних, так и внутренних. В конце концов, именно это является основной задачей армии и других силовых структур, а не борьба с казнокрадством. Если антикоррупционная составляющая и стоит на первом месте, то только потому, что коррупция почти повсеместна, общеизвестна, а борьба с нею обычно легко привлекает общественное внимание, в то время как угрозы национальной безопасности бросаются в глаза далеко не всегда. Но, как говорится, кто ищет, тот всегда найдет.

Главным мотивом нескольких наиболее заметных военных переворотов, которые произошли в Латинской Америке в 1960–1970-х годах (в Бразилии в 1964 году, в Аргентине – в 1966-м, в Уругвае – в 1973-м), было стремление их организаторов подавить коммунистическую угрозу, которая рассматривалась не как идейный вызов, а как проблема национальной безопасности. Мы уже видели эту мотивацию на примере Чили. Однако чилийский опыт в этом отношении уникален, поскольку там на момент переворота у власти уже стояло левое правительство, и впрямь намеревавшееся строить социализм. Обычно военные брали власть для того, чтобы пресечь подобные попытки. При этом ни один из правых военных режимов не признавал, что защищает от коммунистов имущественные интересы экономически господствовавших классов, даже когда это было очевидно.

Военным, которые тогда захватывали власть в странах «пылающего континента», не составляло труда связать антикоммунизм с национальной безопасностью с помощью двух простых аргументов. Первый из них строился на том, чтобы представить коммунизм не как внутриполитический феномен, хоть в какой-то степени отражающий реальные интересы экономически непривилегированных слоев, а исключительно как инструмент экспансионистского проникновения СССР в Латинскую Америку. Замечу, что в этой аргументации присутствовало рациональное зерно. В 1960-х годах влияние просоветских коммунистических партий континента было скромным, что делало их шансы на приход к власти крайне сомнительными. Внутренняя коммунистическая угроза не являлась значительной. Но при этом налицо был пример Кубы, где движение Фиделя Кастро, начавшееся как протест против проамериканской диктатуры, получило помощь от СССР и в короткое время породило коммунистический режим, многим обязанный Советскому Союзу и экономически зависимый от него (да и политически, хотя и не полностью).

Надо признать, что внешняя политика СССР и в особенности самого режима Кастро в какой-то степени согласовывалась с такой интерпретацией. Кубинские власти взяли на себя моральное обязательство поддерживать левые движения в латиноамериканских странах и по мере сил выполняли его. А поскольку сам Кастро пришел к власти в результате вооруженной борьбы и считал этот путь к победе революции в условиях Латинской Америки единственно возможным, то и поддержку оказывал в основном организациям, делавшим ставку на партизанскую войну. Такие организации, обычно более или менее автономные от местных коммунистических партий, начали как грибы расти в странах континента, хотя трудно сказать, что тут сыграло главную роль – прямая поддержка Кубы или ее пример. Во всяком случае, долго искать доказательства прямой поддержки не приходилось, особенно после попытки второго после Кастро лица кубинской революции, Эрнесто Че Гевары, поднять на восстание крестьян Боливии.

Отсюда логически вытекал второй аргумент в пользу вмешательства военных в политику: необходимость пресечь террористическую активность, с которой гражданские власти справиться не могут. В принципе, любую ведущуюся с оружием в руках борьбу против действующей власти можно интерпретировать как терроризм. Освободительной войной эту борьбу называют только постфактум, в случае успеха. Антитеррористической риторике военных помогало то обстоятельство, что «народная война» в кубинском или китайском стиле в Латинской Америке не заладилась. Почти нигде, кроме некоторых центральноамериканских стран и Колумбии (в которой, впрочем, военных переворотов после 1957 года не было), крестьяне не вняли призывам левых взяться за оружие. Революционные организации все чаще прибегали к тактике «городской герильи», то есть применения оружия в городах, а это по всем признакам подпадало под определение «терроризм».

Во многих случаях тема террористической угрозы эксплуатировалась лидерами военных режимов не очень добросовестно и, во всяком случае, несоразмерно реальным масштабам угрозы. Более того, само установление военных диктатур зачастую становилось главным стимулом к тому, что за оружие брались оппозиционеры, которые до переворота вполне успешно занимались электоральной политикой. Так было в Бразилии и Аргентине. Однако случалось и иначе. В 1973 году в Уругвае военные действительно захватили власть на фоне весьма широкой вооруженной активности крайне левого Движения национального освобождения, более известного как «Тупамарос». Члены «Тупамарос» совершили несколько громких политических убийств. Явно криминальными были некоторые направления деятельности организации, связанные с ее финансированием: похищение чиновников и предпринимателей с целью получения выкупа, экспроприация (то есть ограбление) банков, а также взимание «революционного налога» с состоятельных граждан, что мы назвали бы рэкетом.

Уругвайский переворот был весьма необычным в том смысле, что не сопровождался отстранением от власти действующего президента. Президент Хуан Мария Бордаберри, избранный на выборах (которые, впрочем, по мнению многих наблюдателей, сопровождались массовыми фальсификациями), вступил в сговор с руководством силовых структур, противозаконно распустил парламент страны (конгресс) и приостановил действие конституции. Эти действия оправдывались борьбой против «Тупамарос», которая приобрела настолько широкий размах, что репрессиям подверглись многие политики, активисты и рядовые граждане, не имевшие к «Тупамарос» никакого отношения. По некоторым оценкам, на пике репрессий из Уругвая эмигрировали примерно 10 % населения.

Совершив переворот, Бордаберри оказался заложником военных, вынужденным следовать их политической воле. Он все же проявлял некоторую строптивость, пытаясь воспользоваться своим формально высоким положением в системе государственного управления, чтобы упрочить свою власть путем конституционного закрепления государственного устройства, которое подозрительно напоминало фашистскую Италию. Но военные, которые фактически полностью контролировали ситуацию, не были к этому готовы. В 1976 году они сместили Бордаберри, конституционный срок полномочий которого был близок к окончанию. После этого члены военного руководства какое-то время сажали в президентское кресло своих ставленников из числа гражданских политиков, де-факто не располагавших никакой властью, а затем президентом и вовсе стал один из генералов. Политический режим Уругвая приобрел все внешние признаки военной диктатуры, каковой он, по существу, и был с 1973 года до самого своего краха в 1985 году.

Я сосредоточился здесь на латиноамериканских событиях 1960–1979 годов, но защита национальной безопасности, конечно, была слишком убедительной мотивацией для военных переворотов, чтобы ограничиться этим регионом. Она универсальна. Недавние перевороты в странах Западной Африки, уже не раз упомянутые в этой книге, практически повсеместно оправдывались неспособностью действующих властей противостоять угрозе со стороны террористических исламистских или сепаратистских групп. Бывали и более частные, национально-специфические случаи. Военный переворот в Бирме (ныне Мьянма), который произошел в 1962 году, оправдывался его организаторами с разных точек зрения (на этом нам еще предстоит остановиться). Однако в первую очередь обществу был предъявлен аргумент, сводящийся к неспособности гражданского правительства справиться с вооруженными сепаратистскими организациями в штате Шан и на других окраинах страны, населенных этническими меньшинствами.

5.3. Долгосрочные цели и программы

Исправительная мотивация военных режимов может быть вполне убедительной только в краткосрочной перспективе. Как показывает переворот 1979 года в Гане, политически – и даже физически – уничтожить крупных коррупционеров можно в предельно короткие сроки. Опыт Уругвая демонстрирует, что даже достаточно сильную, укоренившуюся повстанческую организацию вроде «Тупамарос» можно довольно быстро разгромить, ограничив конституционные свободы и предприняв активные контртеррористические действия. Расправа над левыми силами, устроенная режимом Пиночета в первые месяцы после захвата власти, была настолько стремительной и жестокой, что исключила возможность сколько-нибудь значительного вооруженного сопротивления. В дальнейшем режим продолжал указывать террористическую угрозу в качестве причины своего длительного существования, обвиняя граждан, подвергавшихся репрессиям, в подготовке к вооруженным выступлениям (зачастую ложно). Выглядело это не очень убедительно.

Более того, на многочисленных примерах можно показать, что после решения основных задач исправительного характера сам военный режим может стать источником сходных проблем. Новая правящая группа сама оказывается подверженной коррупции, как это было во многих африканских странах, а вооруженная борьба оппозиции против властей может только усилиться из-за отсутствия легальных возможностей политической борьбы, как это было в Бразилии. Но исправительная мотивация плохо подходит для вторичного использования теми же людьми, которые ее однажды сформулировали. Чтобы удержать власть, военным нужно предъявить обществу дополнительные аргументы, раскрывающие их планы на будущее, то есть политическую программу.

Такая программа необязательно должна иметь четкие идеологические контуры. Некоторые режимы просто ссылаются на гениальность своих лидеров, которые якобы способны интуитивно найти правильное решение любой проблемы, не сдерживая свой кругозор идеологическими шорами. Например, Мобуту Сесе Секо в Заире любил говорить, что он «не левый, не правый и даже не центрист». Наиболее заметные из латиноамериканских диктатур, бразильская и чилийская, тоже не утруждали себя формулированием идеологии. Но антикоммунизм сам по себе служит важным идейным ориентиром, так что принадлежность этих режимов к правому политическому крылу не подлежит сомнению. В более узком смысле, однако, они опирались на программы укрепления национальной государственности путем ускоренного капиталистического развития.

Идеи, связывающие в единый комплекс национально-государственное строительство, экономическое развитие и национальную безопасность, начали распространяться в Латинской Америке еще в 1930-х годах. В течение двух следующих десятилетий они продолжали развиваться, причем не только на региональной почве, но и в Соединенных Штатах. Там в их разработку внесли существенный вклад ведущие академические политологи вроде Джозефа Лапаломбары и аналитики, выполнявшие заказ американского военного ведомства. Это отразилось на стратегии США в Латинской Америке, сформулированной администрацией Джона Кеннеди в 1961 году в программе «Союз ради прогресса». Разумеется, работа в этом направлении продолжалась и в самой Латинской Америке.

Суть этого идейного комплекса такова. Латиноамериканские страны находятся в процессе создания национальных государств. Этот процесс еще не завершен. Главная причина торможения – экономическая отсталость, вследствие которой обостряются социальные противоречия, а это служит источником популярности левых идей и, стало быть, коммунистического проникновения как угрозы национальной безопасности. Это губительно сказывается на национально-государственном строительстве. Возникает порочный круг, разорвать который может политический курс, способный одновременно решать проблемы экономического развития и национальной безопасности. Такую политику и должны проводить военные режимы.

Почему именно они? Разве гражданские политики на такое неспособны? Отвечая на этот вопрос, идеологи военных режимов утверждали, что гражданские политики находятся в плену узкогрупповых (этнических или классовых) интересов, а потому не могут последовательно реализовать программы национального развития. Из тезиса о том, что процесс национально-государственного строительства не завершен, следовало, что наиболее конструктивную роль может сыграть институт, который опередил на этом пути все остальные и действительно стал воплощением единой национальной воли, своего рода плавильным котлом, в котором нивелируются все различия, продиктованные частными интересами. Отсюда остается один логический шаг до признания таким институтом вооруженных сил.

Эта риторика была благосклонно воспринята большинством правых латиноамериканских диктатур. Они делали основной акцент на реализации программ экономического развития, разработанных при участии авторитетных экспертов-экономистов. Такие программы довольно точно отражали преобладавшие на тот момент экономические доктрины. Установившийся в 1964 году в Бразилии режим в течение длительного времени проводил стратегию, разработанную и реализованную (на посту министра финансов) видным экономистом Антониу Нету. В основе этой стратегии лежали сравнительно низкий уровень зарплат, быстрый рост экспорта и приток иностранного капитала. Параллельно правительство инвестировало значительные средства в новые инфраструктурные проекты. Крупные государственные компании успешно осуществляли строительство сталелитейных и нефтехимических заводов, гидроэлектростанций и ядерных реакторов. Общепризнанно, что на первых порах эта политика была весьма эффективной, став основой так называемого бразильского экономического чуда.

Режим Аугусто Пиночета в Чили с 1975 года проводил экономическую политику, основанную на рекомендациях так называемых чикагских мальчиков – группы, состоящей из примерно 25 чилийских экономистов, получивших образование в рамках программы сотрудничества между Папским католическим университетом Чили и экономическим факультетом Чикагского университета, возглавляемым Милтоном Фридманом. Ключевые члены группы руководили министерством финансов страны с 1974 по 1982 год.

Реализованная «чикагскими мальчиками» стратегия была основана на «шоковой терапии», включавшей в себя прекращение бюджетного финансирования нерентабельных предприятий, резкое снижение заработной платы и сокращение государственных инвестиций. Одновременно привлекались в большом объеме иностранные инвестиции, устранялись протекционистские торговые барьеры и проводилась масштабная приватизация. Итоги этих реформ положительно оцениваются многими экономистами, так что выражение «чилийское чудо» тоже в ходу. Но есть и сторонники противоположной точки зрения, указывающие на то, что в результате «шоковой терапии» значительная часть чилийцев впала в нищету, а это в долгосрочном плане негативно сказалось на экономическом развитии.

Чудесная или нет, но экономическая политика Пиночета действительно вывела страну из кризиса и заложила основы устойчивого экономического роста. При этом надо подчеркнуть, что сами военные правители не вдавались в тонкости экономики, полагая ее сферой компетенции профессионалов. Поэтому не стоит считать Пиночета идейным отцом «неолиберализма», хотя сторонники свободно-рыночных реформ часто ссылались на чилийский опыт. Пиночет не был интеллектуалом. Правда, в 1960-х годах он написал книгу о геополитике, но критики обнаружили в этом опусе многочисленные признаки плагиата.

Высказывания лидеров правых военных режимов на политические темы вообще не отличались оригинальностью. В основном они касались тем развития, национального суверенитета и антикоммунизма. В левой прессе 1970-х годов, в особенности в советской пропаганде, эти режимы нередко характеризовались как фашистские, однако единственным основанием для такой оценки были их жестокие репрессии против оппозиции. Что было, то было. Но партийные режимы, существовавшие в 1930-х годах в Германии и Италии, имели структурные черты, которые латиноамериканским военным диктатурам совершенно чужды. Оговорюсь, что один элемент, который можно как-то подтянуть к итальянскому фашизму, – корпоративизм, то есть стремление государства к взаимодействию с узким кругом лицензированных им общественных организаций – все же присутствовал в практике этих режимов, но системообразующей роли не играл.

Если же выделить какую-то основную линию в представлениях военных о будущем стран, во главе которых они оказались, то она будет выглядеть примерно следующим образом. Демократические институты в странах Латинской Америки не сработали не потому, что демократия плоха, а из-за того, что сами эти страны в силу своей недоразвитости не были к ней готовы. Недоразвитость приводит к коммунизму. Если ее устранить, наладив нормальную капиталистическую экономику, то социальные основы коммунизма исчезнут и можно будет вернуться к демократическому правлению.

Политические решения, ведущие к достижению этой цели, лидеры режимов представляли себе по-разному. В Бразилии в условиях диктатуры большинство представительных институтов продолжало функционировать, хотя и в усеченном виде, что делает этот период в истории страны показательным случаем электорального авторитаризма. Пиночет, напротив, полагал, что до решения основных экономических задач восстановление политических свобод должно носить жестко дозированный характер. Но и он не отрицал необходимости восстановить демократию, пусть и в отдаленной перспективе. Более того, на излете военных режимов и в Бразилии, и в Чили наблюдалась либерализация, а переход к демократии в этих странах был довольно мирным, хотя и не увенчался теми результатами, к которым стремились диктатуры. Левые не ушли с политической арены и ныне стоят у власти в обеих странах. Далее нам еще предстоит рассмотреть опыт Бразилии и Чили более подробно.

Любопытно, что наибольшую склонность к идеологической риторике, которая не укладывалась в обычную латиноамериканскую модель, проявляли лидеры наименее успешного из военных режимов, установившихся в регионе в 1960-х годах, – так называемого режима аргентинской революции, просуществовавшего с 1966 по 1973 год и противопоставлявшего себя не только коммунизму, но и либеральной демократии западного образца. По мнению лидеров режима, она плохо согласовывалась с традиционными моральными и католическими ценностями аргентинского народа. В документе, озаглавленном «Акты революции», генералы заявили, что их ключевой целью была «консолидация наших духовных и моральных ценностей» и «защита нашей духовной традиции». Натиск культурных изменений, по их мнению, «вызвал нарушение духовного единства аргентинского народа, всеобщее отчуждение и скептицизм, апатию и утрату национального чувства». Этому надо было положить конец, создав в обществе «новый моральный консенсус». Под властью военных Аргентина была официально посвящена Непорочному сердцу Девы Марии.

Режим «аргентинской революции» уделял особое внимание не экономике (в налаживании которой он не преуспел), а культуре, особенно образовательной и молодежной политике. Была проведена масштабная чистка в университетах, которые рассматривались властями как рассадники чуждого влияния. Многим в Аргентине запомнились кампании этого режима против таких проявлений молодежной «аморальности», как бывшие тогда на пике моды мини-юбки, длинные волосы у юношей, пристрастие к современной музыке и авангардному кинематографу. Однако уже в 1970 году режим вступил в полосу кризиса, от которого так и не оправился, так что глубокого следа в истории страны эта эксцентриада не оставила. Но, конечно, в некоторых отношениях идеология «аргентинской революции» явно сближалась с фашизмом.

Еще дальше в этом идейном направлении зашел военный режим, существовавший в Греции с 1967 по 1974 год и известный как «режим полковников» (или, если использовать более эмоционально заряженное выражение той поры, «черных полковников»). Сами полковники называли свои действия революцией национального спасения. Офицерский переворот произошел на фоне избирательной кампании, по итогам которой ожидалось, что умеренно левые силы заметно расширят свое парламентское представительство и, возможно, войдут в правительство. Главным аргументом военных в пользу переворота послужила угроза прихода к власти тех, кого они совершенно несправедливо называли анархо-коммунистами.

В отличие от латиноамериканских современников, «черные полковники» поспешили разработать и принять на референдуме новую конституцию, которая определяла военных как защитников социального и политического порядка, тем самым легитимируя их политическую роль, и сурово ограничивала политические права граждан, а также выборных органов власти. Впрочем, выборы при «режиме полковников» не проводились, так что органов этих и не было. Идейные установки «режима полковников» можно описать как национализм, основанный на гордости за наследие Древней Греции и приверженности традиционным ценностям православия.

Эта комбинация была несколько парадоксальной. Указания на ее внутреннюю противоречивость вызывали у лидеров режима крайнее раздражение: например, один из высокопоставленных чиновников избил редактора журнала, в одной из статей отметившего, что гомосексуализм считался в Древней Греции нормальным явлением. Идеология режима не предполагала отказа от идеи демократии, которую его лидеры чествовали как греческое изобретение и, стало быть, один из бесчисленных подарков страны всему человечеству (они любили цитировать фразу Фридриха Ницше о том, что греки изобрели всё). Считалось, что после выполнения основной задачи режима, искоренения «анархо-коммунизма», представительные органы власти будут восстановлены. Но на решение самой этой задачи новый режим отводил немало времени, потому что в качестве условия «национального спасения» рассматривалось изменение «ментальности греков», а подобные задачи, ясное дело, не решаются в одночасье.

Один из идеологов режима, бывший марксист Георгиос Георгалас, называл главным источником скверны, поразившей западные демократии, потребительство (консьюмеризм). По его мнению, эта скверна уже затронула и душу греческого народа, но не бесповоротно: Греция осталась последним форпостом христианской цивилизации, который надо отстоять в непримиримой борьбе с чуждыми влияниями. Решение экономических проблем не рассматривалось как путь к выздоровлению нации. По мнению Георгаласа, стране предстояло пережить «длительный сеанс психотерапии», а это требовало пристального внимания к общественному сознанию и культуре, особенно молодежной. Как и в Аргентине, в Греции значительные усилия властей были направлены на искоренение внешних признаков «нездоровой ментальности» вроде длинных волос у юношей. Особую ненависть вызывали хиппи. Хотя среди самих греков их было не так уж много, «дети цветов» в заметном количестве приезжали из-за рубежа, привлеченные мягким климатом и расслабляющей атмосферой страны.

В общем, на культурном фронте «режим черных полковников» поставил перед собой немало задач, хотя выполнить их не успел из-за собственной неэффективности и недолговечности. Осенью 1973 года в стране начались массовые протесты, которые были подавлены с применением силы. Попытавшись вернуть себе авторитет за счет внешнеполитического успеха, в июле 1974 года греческая хунта активно способствовала попытке военного переворота, организованной на Кипре с целью создания «Эллинской Республики Кипр» и ее последующей аннексии. В ответ на это на остров вступили турецкие войска, заняв значительную его часть. Противодействовать им греческая хунта не смогла. Ее члены сошлись на том, что наступило время уступить власть гражданским, что привело к восстановлению в Греции демократии. Уже в январе 1975 года «черные полковники» оказались под судом. Большинство греков, заставших хунту в сознательном возрасте, вспоминают о ней как о дурном сне, но в стране действует и небольшая неофашистская партия «Золотая заря», для которой «режим черных полковников» служит предметом ностальгии. C 2019 года, когда эта партия набрала 2,9 % голосов, она не представлена в парламенте.

Программные установки военных режимов варьируются в широких пределах в зависимости от региона. Латиноамериканские военные режимы были преимущественно правыми, то же касается целого ряда стран в других регионах мира: Бангладеш, Индонезии, Пакистана, Таиланда, Того и Южной Кореи. Но даже в Латинской Америке были значительные исключения: в Перу в 1968 году военные пришли к власти под левыми лозунгами и провели радикальные социальные реформы, нацеленные, по их словам, на «уничтожение любых форм эксплуатации» и построение «общества социальной демократии». В Боливии в 1970–1971 годах тоже существовал недолговечный военный режим левой ориентации, который обещал строить нацию на четырех столпах: рабочих, ученых, крестьянах и военных. Что касается стран Ближнего Востока и Африки, то там преобладали левые военные режимы, прямо ставившие перед собой цель построения социализма.

Такая установка во многом избавляла военных лидеров от необходимости разрабатывать оригинальные программы общественного развития, поскольку основные идеи можно было позаимствовать из обширной литературы, порожденной социалистическим и рабочим движением, а также из практики коммунистических партийных режимов. Вопрос был лишь в масштабах такого заимствования. Как уже отмечалось на примере Народной Республики Конго, заимствование могло быть стопроцентным, что вело к полной имитации коммунистических режимов. Конечно, основатель конголезского режима и сам был идейным марксистом. В другой африканской стране, Дагомее, которую военный режим переименовал в Бенин, его лидер Матьё Кереку после захвата власти в 1972 году не проявлял никакого пристрастия к коммунистическим идеям, но в 1974 году неожиданно объявил о переходе страны на рельсы социалистического развития под знаменем марксизма-ленинизма.

Наблюдатели ретроспективно оценивают этот шаг Кереку как в основном прагматический, связанный с его стремлением политически ослабить традиционные элиты, дистанцироваться от Франции как бывшей колониальной державы и установить дружеские отношения с перспективой получения материальной помощи с Советским Союзом, который тогда как раз становился важным игроком на Африканском континенте. В течение нескольких лет Кереку действительно проводил реформы, соответствовавшие социалистической программе в той мере, в какой она хоть как-то согласовывалась с условиями Бенина. Уже к концу 1970-х годов эти реформы были в основном свернуты. Серьезной помощи от СССР получить не удалось, поскольку имитационный характер режима Кереку был очевиден даже для советских партийных боссов. Однако атрибутика коммунистического режима сохранялась еще в течение долгих лет.

Сходная и даже более ярко выраженная динамика наблюдалась в Сомали, где режим Мохамеда Сиада Барре тщательно имитировал советскую систему, рассчитывая на помощь СССР в достижении главной стратегической цели режима. А целью было объединение всех земель, населенных этническими сомалийцами, в единое государство под властью Сиада Барре. В решающий момент, когда Сомали действительно напала на Эфиопию с целью территориальных захватов, Советский Союз принял сторону последней. После этого симпатии сомалийского режима к марксизму-ленинизму резко ослабли, поскольку идеологию режима пришлось приспосабливать к предпочтениям новых главных союзников, консервативных монархий Аравийского полуострова.

Военный режим Бирмы (Мьянмы), пришедший к власти в 1962 году, тоже объявил своей целью построение социализма. Сделать иной идеологический выбор было бы затруднительно: на тот момент все политические партии Бирмы были левыми, вступая в разногласия лишь по вопросам тактики. Поэтому военные стремились подчеркнуть свое право на власть, заявив о себе как о наиболее последовательных социалистах. Однако в ситуации, сложившейся тогда в регионе, объявить официальной идеологией марксизм-ленинизм в советской или китайской версии значило тесно привязать себя к одной из этих держав и, стало быть, оказаться в состоянии конфликта с Соединенными Штатами. Бирманские военные стремились этого избежать, так что им пришлось разработать оригинальную версию социализма, органически сочетавшую марксистскую риторику с некоторыми положениями буддистского духовного наследия.

Результатом этой работы стала программная декларация режима «Бирманский путь к социализму», к которой по прошествии короткого времени был добавлен в качестве концептуальной основы пространный документ под глубокомысленным названием «Система взаимоотношений человека и окружающей среды». Если «Бирманский путь к социализму» не отличался особенной оригинальностью и содержал обычную для левых режимов того времени программу практических действий, то второй документ явно выделялся на фоне современной ему социалистической литературы.

Приведу выдержку, иллюстрирующую стиль этого замечательного документа, хотя некоторые фрагменты с использованием специфической буддистской терминологии мне пришлось сократить:

Когда мы смотрим на природу, мы видим три мира: материальный, животный и феноменальный. Материальный мир состоит из всей нашей материальной среды… Животный мир состоит из всех живых и разумных существ, таких как млекопитающие, птицы, рептилии и рыбы… Феноменальный мир состоит из всех процессов природы, проявленных в пространственно-временном континууме событий разума и материи, бесконечно взаимодействующих и упорядоченных: материя взаимодействует с материей, разум с разумом и материя с разумом.

Интересно, что это умствование действительно помогло бирманским военным идейно дистанцироваться и от Советского Союза, и от Китая. Впрочем, последствия длительного существования военного режима оказались столь катастрофическими, что, вероятно, перекрыли возможный ущерб от прямого участия в конфликтах того времени. Но на этом нам еще предстоит остановиться.

Различные локальные версии социалистической идеологии были не редкостью в 1960–1970-х годах, но их носителями служили, как правило, партийные режимы. В качестве примеров военных режимов, использовавших такого рода программную мотивацию, можно привести правительство Хуана Веласко Альварадо в Перу (1968–1975), а также режим на Мадагаскаре, первая же важная политическая декларация которого называлась «Хартия малагасийской социалистической революции». Эти режимы дистанцировались от коммунистической идеологии советского образца, и не только по тактическим соображениям, но и, как кажется, из-за искреннего интереса их руководителей к альтернативным левым идеям. Довольно заметное влияние на африканскую и даже мировую левую мысль оказали недолгие интеллектуальные поиски и политические эксперименты лидера военного режима Буркина-Фасо Тома Санкары, правившего в 1983–1987 годах.

Наиболее яркой версией локальной социалистической идеологии, принятой сразу несколькими военными режимами, был так называемый арабский социализм. Впрочем, важнейшей его составляющей была идея (отнюдь не левая) объединения всех народов арабского мира в единое национальное государство, которому предстоит войти в число ведущих мировых держав. Уже в 1930-х годах эта идея, известная как панарабизм, была дополнена представлением о том, что будущее единое арабское государство должно идти по пути, отличающемуся как от западного капитализма, так и от советского коммунизма. Этот особый путь и определялся как арабский социализм. Не составляет секрета, что довольно сильное воздействие на формирование этих идей оказала мимикрия под левизну, свойственная европейским крайне правым партиям того периода, включая германских нацистов.

Идеология арабского социализма в большой степени разрабатывалась в рамках Партии арабского социалистического возрождения (Баас), которая в дальнейшем приходила к власти в двух крупных странах, Ираке и Сирии, а затем была использована военными режимами этих стран для достижения своих политических целей. Сходных взглядов придерживались и некоторые лидеры, далекие от этой партии, – прежде всего Гамаль Абдель Насер в Египте и Муаммар Каддафи в Ливии. Евгений Примаков в одной из своих книг приводит характерное высказывание Насера: «Социализм – это инструмент, приспособленный для наших национальных условий и потребностей. Он не может рассматриваться в качестве основной философии или свода нормативных актов. Это только ветвь древа, именуемого национализмом». Отношение арабских социалистов к местному коммунистическому движению всегда было крайне враждебным даже на фоне того, что на международной арене они активно сотрудничали с Советским Союзом и порой получали от него большую помощь. Коммунистические партии этих стран настолько систематически и жестоко подвергались репрессиям, что почти повсеместно сошли на нет или, как в Сирии, влачили жалкое существование политических сателлитов, полностью подчиненных властям.

Программы строительства социализма, реализованные этими режимами, довольно сильно различались по масштабам национализации, аграрных реформ и иных элементов левой повестки дня. Все арабские социалисты на концептуальном уровне отвергали идею полного огосударствления экономики, поскольку считали ее несовместимой с традиционными ценностями ислама, к которым относится и уважение к частной собственности. Однако на практике масштабы государственного вмешательства могли быть и относительно скромными, и весьма значительными. Например, в 1970-х годах почти вся иракская экономика так или иначе контролировалась государством. В целом опыт экономического развития в условиях арабского социализма не был особенно удачным.

Но главной причиной краха этого идеологического проекта стал провал панарабизма. Все попытки объединить арабские страны в единое государство (а таких попыток в 1950–1970-х годах было несколько) оказались недолговечными и неудачными, поскольку сталкивались с полной неспособностью лидеров арабских социалистических режимов договориться об условиях объединения. Можно сформулировать и более общее заключение: хотя программная мотивация левого толка была свойственна многим военным режимам послевоенного периода, этот феномен канул в прошлое уже в 1980-х годах.

Глава 6

Устройство военных режимов

6.1. Проблемы институционализации военных режимов

Вопрос об устройстве военных режимов – это вопрос об их институтах. Как таковой он довольно сложен с теоретической точки зрения и не очень глубоко исследован, потому что тематика авторитарного институционализма вошла в политическую науку сравнительно недавно. Поэтому начну с короткого общего рассуждения, задающего рамки для понятийного анализа. Когда мы слышим слово «институты», то на ум приходят их видимые проявления: величественные правительственные здания, помпезные публичные мероприятия и мемориалы, посвященные национальным ценностям. По существу, однако, институты не материальны. Это правила игры, существующие в сознании игроков. Понятие институционализации, стало быть, относится к процессу формирования правил.

Институционализированный политический режим – это режим, при котором правила соблюдаются. Его логической противоположностью является описанное Томасом Гоббсом состояние «войны всех против всех». Не нужно быть нобелевским лауреатом по экономике, чтобы понять: правила полезны. Без них человеческая деятельность была бы хаотичной и непредсказуемой, а это плохо сказывается на ее эффективности. В каком-нибудь идеальном мире люди взаимодействовали бы исключительно по правилам. Но это, конечно, утопия. Правила есть всегда, но всегда актуален и вопрос о том, кто и каким образом способен их нарушить.

Этот вопрос может показаться парадоксальным. С одной стороны, он способен вызвать недоумение: если правила можно нарушать, то зачем они вообще нужны? С другой стороны, остроумные люди любят козырять мыслью о том, что правила для того и нужны, чтобы их нарушать. Это не так. Правила создаются для того, чтобы их выполняли. Примеры «правил», которые невозможно выполнить, время от времени встречаются, и они-то как раз всегда рассчитаны на то, чтобы их нарушали те, кто хочет и может себе это позволить, а остальные просто держались подальше от сфер деятельности, регулируемых этими «правилами». Но хорошие правила – это не те, которые невозможно нарушить. Почти любая система социальной регуляции поддается взлому, если это кому-то очень нужно. К тому же правила, нарушение которых абсолютно никому не выгодно, бессмысленны: ведь тогда и нужды в них нет.

Хорошие правила – те, по поводу целесообразности взлома которых потенциальный нарушитель испытывает обоснованные, подкрепленные здравым анализом затрат и результата сомнения. Санкции за их нарушение могут перевесить возможную выгоду. Но практическое применение санкций находится в руках людей, обладающих властью, и для них соотношение затрат и результата не такое, как для многих других. Это особенно характерно именно для политики. Если отвлечься от феномена несостоявшихся государств, то в политике низкий уровень институционализации режима обычно проявляется таким образом, что правила не полностью распространяются на игроков, располагающих наибольшей властью, то есть на правителей. Чем меньше они ограничены правилами, тем больше склонны править по произволу, принимать и пытаться претворить в жизнь любые решения, которые приходят им в голову.

Режимы такого рода называются персоналистскими, то есть режимами личной власти. Именно они и являются противоположностью институционализированных режимов в рамках понятийного политического анализа. Эта тема уже затрагивалась мною в главе 1. Теперь остановимся на ней чуть подробнее. Разумеется, и в условиях персоналистского режима правитель не принимает все решения по личному усмотрению. Такое возможно лишь в малых сообществах, к числу которых современные государства не относятся, так что многие вопросы обречены на то, чтобы не привлекать внимания правителей. Свойства реальных персоналистских режимов можно описать следующим образом. Во-первых, правитель может принять любое решение по любому вопросу, который считает заслуживающим его внимания. Во-вторых, он может делегировать решение любого вопроса кому-либо из подданных, полагаясь на его лояльность и компетентность. В-третьих, он может отменить любое решение, принятое теми, кому он делегировал такие права, и вынести собственное.

Косвенным следствием этого является то, что персоналистские режимы отнюдь не чуждаются правил. Поскольку правитель не может уследить за действиями подчиненных, которые лучше него информированы о ситуациях в делегированных им сферах принятия решений, их деятельность необходимо регулировать правилами. Некоторые персоналистские режимы придают этому первостепенное значение. Скажем, нацистская Германия строила свой политический порядок на «фюрер-принципе», то есть на признании воли вождя как выражения национальной воли, не скованной никакими ограничениями. Но при этом в основополагающих документах государство описывалось как «корпорация, основанная на праве», то есть на системе кодифицированных формальных правил. Все преступления власти в нацистской Германии совершались по закону. И сегодня многие персоналистские диктатуры используют подобный легализм, пытаясь подвести убедительную правовую базу под любые решения лидеров.

Политические институты необязательно фиксируются в законах и иных официальных документах. В этом нуждаются лишь формальные институты. Другие политические институты, часто не менее важные, носят неформальный характер и функционируют как нормы взаимодействия, принятые и выполняемые в тех или иных сообществах. Неформальные институты слабее формальных, потому что предоставляют сильным игрокам возможность гораздо чаще использовать знакомые нам по фильмам про мафию фразы «я пересматриваю условия контракта» и «я делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться». Но нужно понимать, что полностью формализовать правила социального взаимодействия невозможно, и правители уж точно к этому не стремятся – именно по той причине, что такая полная формализация ограничила бы их свободу действий.

Персонализм нельзя устранить из политической жизни, и ему подвержены все политические режимы. Это прискорбное обстоятельство, потому что персонализм снижает эффективность государственного управления. Во-первых, он увеличивает вероятность ошибочных решений, поскольку они основываются на индивидуальных суждениях правителя, его заблуждениях и прихотях. Кроме того, подчиненные часто скрывают от начальника информацию об истинном положении вещей как из карьерных соображений (всем известно, что может ждать гонца, доставившего плохие новости), так и потому, что недостаточная информированность правителя подкрепляет их собственное информационное преимущество перед ним. Во-вторых, персонализм снижает вероятность исправления ошибочных решений, поскольку правители, которые их принимают, имеют все возможности настаивать на своей правоте, ведь возразить им некому. К тому же признание собственных ошибок несовместимо с образом мудрого и прозорливого правителя, важным для поддержания авторитета.

Демократия отличается от авторитарных режимов тем, что более эффективно противостоит персонализму. Этому служит несколько механизмов: сменяемость власти путем выборов, эффективное разграничение полномочий между ветвями власти, иногда – внутрипартийная подотчетность лидеров. Свой вклад вносят независимые суды и СМИ, хотя они могут существовать и в условиях авторитаризма. У авторитарных режимов, как партийных, так и монархических, есть менее действенные, но все же вполне реальные способы противостоять персоналистскому перерождению.

Вернемся наконец от общих рассуждений к более узкой, приземленной тематике книги и зададимся вопросом, как с этой точки зрения выглядят военные режимы. Популярный образ вооруженных сил как централизованной, иерархической структуры, действующей по принципу единоначалия, может создать впечатление, что военные режимы по своей природе более предрасположены к перерождению в персоналистские диктатуры, чем любые другие автократии. Но это впечатление обманчиво, потому что оно уводит от базовой характеристики любого политического режима: обстоятельств его прихода к власти. Как только та или иная группа военных начинает планировать заговор против действующего правительства, она немедленно выходит за рамки иерархической системы взаимоотношений военной корпорации и оказывается в системе координат, регулируемой в основном неформальными отношениями участников заговора. Ведь каждый из заговорщиков, вне зависимости от занимаемого им при действующем режиме положения, оказывается вовлеченным в противозаконное, уголовно наказуемое деяние.

Конечно, старая иерархия сохраняет некоторое значение. Это касается прежде всего элитных переворотов, которые вовлекают в орбиту антиправительственного заговора всех или почти всех видных военачальников. Положение Аугусто Пиночета как фактического лидера и символического первого лица военного режима было во многом обусловлено тем, что на момент переворота он был главнокомандующим, а в заговор оказались вовлечены почти все видные военачальники и руководители силовых структур. Даже в таких ситуациях единоличное лидерство не становится автоматическим приложением к высокой позиции в воинской иерархии. Претензии на него нужно оправдать как активным участием в подготовке переворота, так и последовательной деятельностью, направленной на поддержание лидерской позиции после прихода к власти. В подавляющем большинстве случаев сразу после прихода к власти военный режим функционирует как коалиция организаторов переворота, каждый из которых не только инвестировал в предприятие свои личные усилия и ресурсы, но и располагает возможностями защищать эти инвестиции, сохраняя тем самым свою политическую роль.

Именно поэтому первоначальная структура военного руководства почти всегда далека от полного единоначалия и имеет более или менее коллегиальный характер. Правящие органы военных режимов часто называют себя советами или, используя испанское слово, хунтами (это можно также перевести как «собрание» или «сессия»). Из-за сравнительно недавнего опыта Чили, а также некоторых других латиноамериканских стран исходный смысл этого слова в русском словоупотреблении почти стерся и оно фактически стало означать «реакционный репрессивный режим». Но в исходном варианте слово «хунта» всего лишь означает, что власть принадлежит не одному человеку, а группе, которая обсуждает решения и принимает их совместно – единогласно или большинством голосов.

Приведу пример, который уже упоминался в этой книге: Июльскую революцию 1952 года в Египте. Центральную роль в заговоре против монархии сыграл подполковник Гамаль Абдель Насер, возглавлявший подпольную организацию «Свободные офицеры». Участие в руководстве захватом власти другого члена организации, генерал-майора Мохаммеда Нагиба, было ограниченным. По большому счету ему была отведена роль прикрытия: король до такой степени доверял Нагибу, что тот уже во время переворота был назначен главнокомандующим. Он даже не вошел в первоначальный состав высшего органа власти, сформированного мятежниками, Совета революционного командования (СРК). Однако уже через пару дней Нагиб возглавил этот военный совет, а Насер стал его заместителем. Таким образом было учтено более высокое положение Нагиба в военной иерархии, хотя не менее важную роль сыграла его популярность в стране. Вскоре Нагиб был назначен премьер-министром, а затем, после того как в июне 1953 года монархия была формально упразднена, стал первым президентом республики.

После этого между Нагибом и Насером возникли серьезные разногласия, связанные с желанием Нагиба восстановить институты представительного правления, существовавшие при монархии (прежде всего парламент). Насер возражал, справедливо полагая, что это привело бы к демонтажу военного режима и, стало быть, к устранению его самого как политического игрока. В феврале 1954 года решением СРК Нагиб был смещен со всех постов. Далее последовала сложная интрига, в ходе которой некоторые другие члены военного совета – прежде всего придерживавшийся левых взглядов Халед Мохи эд-Дин – продемонстрировали Насеру свою силу, с помощью угрозы нового переворота добившись от него значительных уступок. Предполагались возвращение Нагиба в президентское кресло и роспуск СРК, а также переформатирование Египта в парламентскую республику. Пост премьер-министра в ней должен был занять Мохи эд-Дин, который оказался в шаге от того, чтобы фактически возглавить страну. Лояльные Насеру члены СРК выступили против такого варианта и поддержали своего лидера, полагаясь на собственные военные возможности. Оказавшись под угрозой ареста, Мохи эд-Дин был вынужден покинуть страну.

В результате этих драматических событий Насер окончательно, до конца своих дней, утвердился в качестве лидера Египта. Персоналистские черты его правления проявлялись все ярче. СРК был упразднен в 1956 году, его место занял Высший совет Вооруженных сил, орган с более широким составом и узкими полномочиями, в основном ограниченными понятием «защита национальной безопасности», в то время как политическое лидерство оставалось за Насером во главе имитационного партийного режима, который он создал. Но руководство этого режима сохраняло преемственность по отношению к СРК, бывшие члены которого продолжали играть центральную роль в структуре режима, так что элементы коллегиального управления сохранялись даже в последние годы жизни Насера.

После смерти Насера в 1970 году его преемником стал Анвар Садат, который был не только вторым по значению после Насера организатором Июльской революции, но и его ключевым союзником во время февральских событий 1954 года. А когда в 1981 году Садат пал от руки исламистов, страну возглавил другой выходец из военной среды, Хосни Мубарак. Таким образом, военный режим в Египте достиг такой степени консолидации, что смог решить ключевую для всех автократий проблему преемственности власти. Интересно, что даже после падения этого режима в 2011 году под ударами «арабской весны» Высший совет Вооруженных сил на некоторое время вновь стал органом политической власти. Вскоре в Египте опять установился военный режим, положив конец краткому и неудачному демократическому эксперименту 2012–2013 годов.

Динамика египетского военного режима иллюстрирует «золотой путь» режимов такого типа к долгосрочному выживанию. Этот путь включает в себя два основных момента: неформальную институционализацию высшего руководства, когда внутри него складывается система правил на уровне личных взаимоотношений между его членами, и формальную институционализацию режима в целом. Начну с первого момента. Иногда, как это и случилось в Египте, эта фаза становления режима сначала сопровождается острой борьбой за власть, в ходе которой окончательно определяется фигура лидера. Конечно, в итоге лидер может устранить всех остальных вождей переворота или свести их роль к политически ничтожной. Это прямая дорога к установлению сугубо персоналистского режима.

«Золотой путь» – иной. Он предполагает, что лидер режима оставляет за теми своими соратниками, которые продемонстрировали достаточную лояльность и компетентность, высокий уровень оперативной свободы, а также индивидуальные ресурсы, необходимые для того, чтобы эта свобода не оставалась пустым звуком. Тут уместно вспомнить, что силовые структуры подобны бюрократиям, и это сходство только усиливается, когда военные приходят в неспецифические для них сферы управления. А бюрократии, хотя и считаются образцом формального административного регулирования, всегда функционируют с опорой на неформальный фактор влияния, который в России принято называть «аппаратный вес». Подразумевается, что реальная роль управленца определяется не только его официальной должностью, но и местом, которое он занимает в нигде не зафиксированной, но понятной каждому инсайдеру иерархии в узком кругу управленцев на всех уровнях принятия решений, начиная с самого верха.

Со значительной долей упрощения степени неформальной институционализации военных режимов можно представить в виде линейной схемы, в середине которой находится «золотой путь». На одном конце линии расположены режимы, достигшие высшей степени персонализма. При таких режимах у нижестоящих руководителей нет ни оперативной свободы, ни собственных ресурсов, а аппаратный вес определяется исключительно «доступом к телу» лидера. Эту ситуацию хорошо иллюстрирует уже приводившийся пример режима Мобуту в Демократической Республике Конго (Заире).

На противоположном конце линии – режимы, в которых оперативная свобода отдельных членов хунты достигает уровня, практически исключающего эффективную координацию их действий, а принцип единоначалия соблюдается в минимальной степени. Примером может послужить один из военных режимов Аргентины – режим «процесса национальной реорганизации», существовавший с 1976 по 1983 год.

Разумеется, положение военного режима в той или иной точке этой линии определяется не только и не столько случайными факторами, сколько обстоятельствами его прихода к власти. На момент переворота в 1965 году Мобуту располагал как абсолютной монополией на власть внутри военной корпорации, так и значительным политическим влиянием. За его спиной был успешный переворот 1960 года, в ходе которого убили популярного первого премьер-министра Конго Патриса Лумумбу. После этого в стране установился режим, при котором слабый президент Жозеф Касавубу находился в серьезной зависимости от вооруженных сил. Эта зависимость только усугублялась тем обстоятельством, что после гибели Лумумбы страна вступила в длительный период гражданской войны, которую Мобуту удалось выиграть. Первый же политический кризис, поставивший Касавубу в уязвимое положение, создал благоприятные условия для военного переворота, у которого был единственный и неоспоримый лидер. У Мобуту не было хунты – он был сам себе хунта.

Однако личные качества лидера тоже играют некоторую роль. Мобуту отличался непреклонной волей к власти и зверской жестокостью по отношению ко всем, кто хотя бы теоретически мог бросить ему вызов. Эти свойства его характера иллюстрирует история одного из конголезских оппозиционеров Пьера Мулеле. Он придерживался маоистских взглядов и был одним из лидеров повстанческого движения, воевавшего против правительства на западе страны. После поражения повстанцев Мулеле бежал в Китай. Мобуту пригласил его в Конго, пообещав амнистию и даже восстановление в политических правах, но когда Мулеле вернулся, то был схвачен и публично замучен. Перед тем как убить его, ему вырвали глаза, отрезали гениталии, ампутировали одну за другой конечности. Понятно, что подобные эпизоды – а их было несколько – не прибавляли желающих бросить вызов Мобуту. Он правил долго, почти до самой смерти в 1997 году, и печально прославился беспрецедентной коррупцией. В конце его правления страна была вновь охвачена гражданской войной, отягощенной военной интервенцией нескольких соседних государств.

Когда к власти в Аргентине пришел режим «процесса национальной реорганизации», его главной заявленной целью была борьба с террористической угрозой, которую на тот момент представляло главным образом Перонистское движение Монтонеро (или просто «Монтонерос»), стремившееся к установлению в стране «христианского национального социализма». Перонизм включает в себя как левые, так и правые тенденции, и левизна «Монтенерос» тоже была весьма условной. Впрочем, в вооруженной борьбе участвовали и несколько групп марксистской ориентации. Повстанцы совершили серию громких террористических актов, действовали решительно и безжалостно. Параллельно нарастало не менее жестокое вооруженное насилие со стороны крайне правых групп, таких как Антикоммунистический альянс Аргентины.

Военные обвинили правительство страны, находившееся под контролем более умеренных перонистов, в отсутствии политической воли к пресечению терроризма, и взяли эту задачу на себя, организовав переворот, который не встретил сопротивления и носил элитный характер, поскольку в заговор было вовлечено все руководство вооруженных сил. В правящую хунту вошли главнокомандующий Хорхе Видела, который представлял сухопутные войска, а также командующие флотом и военно-воздушными силами. С начала и до конца существования режима его высшие руководители, а их за семь с лишним лет сменилось четверо, вели себя по отношению к другим военачальникам весьма толерантно, предоставляя им возможность поступать по собственному усмотрению. Это особенно ярко проявилось в реализации главной задачи режима – борьбы с терроризмом, причем в категорию террористов почти сразу попали не только участники вооруженных выступлений, но и многие оппозиционеры, которые не имели к ним никакого отношения. Тут отдельные военачальники действовали кто во что горазд. Например, в ВВС процветала практика похищения людей, которых затем сбрасывали с вертолетов над океаном.

Организованные режимом репрессии, вошедшие в историю как «грязная война», поражали не только размахом (по разным оценкам, число пострадавших варьируется от 22 000 до 60 000 человек), но и хаотичностью, абсолютным беззаконием и отсутствием координации между отдельными участниками. «Процесс национальной реорганизации» запомнился как одна из самых беспорядочных военных диктатур прошлого столетия. Терроризм удалось подавить, но с управлением страной этот режим не справился, не сумев преодолеть экономические проблемы Аргентины и развязав войну против Великобритании за Фолклендские острова, которую полностью проиграл. Лидеры режима потеряли поддержку даже в военной среде и были вынуждены согласиться на выборы для передачи власти гражданскому правительству.

Неформальная институционализация военных режимов помогает решить важную для них проблему интеграции гражданской бюрократии в новую структуру управления, которую надо создать после переворота. Эта проблема не слишком сложна. Правила взаимодействия, существующие в военной корпорации, близки гражданским управленцам просто потому, что они в своей повседневной деятельности руководствуются сходными принципами. Однако гражданским бюрократам необходимо понимать, какова иерархическая цепочка внутри нового политического руководства. Неконсолидированные военные диктатуры вроде «процесса национальной реорганизации» этого понимания не обеспечивают. Но некоторый минимум упорядоченности, достигаемый за счет неформальной институционализации, расставляет все по своим местам, так что сотрудничество между двумя управленческими секторами налаживается и носит вполне конструктивный для обеих сторон характер, вплоть до вхождения гражданских бюрократов в правящие хунты. Исходя из этих обстоятельств, в научной литературе латиноамериканские военные режимы 1960–1970-х годов часто называют авторитарно-бюрократическими.

Процесс интеграции военного и гражданского управленческих аппаратов усложняется, если между двумя этими сегментами существует значительная социальная и культурная дистанция. В 1980 году в Либерии произошел переворот, положивший конец господству узкой элиты, состоявшей из так называемых американо-либерийцев. Это потомки переселенцев из США, основавших Либерию в 1847 году, подчинив себе население, населявшее ее территорию. К моменту переворота американо-либерийцы по-прежнему занимали командные позиции как в политике, так и в армии, поэтому в заговоре против их режима участвовали военнослужащие по званию не выше старшего сержанта. Они же составили и хунту, Совет народного спасения.

Вскоре после переворота большинство членов прежнего правительства были казнены, но некоторые оказались незаменимыми, да и взамен казненных пришлось назначить выходцев из прежней элиты. Без них военные просто не справились бы с управлением страной. Однако взаимоотношения между двумя секторами управления, военно-политическим и гражданским, по-прежнему характеризовались не просто глубоким недоверием, но и взаимной ненавистью и презрением. Например, однажды члены хунты, присутствовавшие на заседании правительства, выгнали чиновников из здания и заставили сыграть с ними в футбол, что для пожилых и отнюдь не спортивных министров было тяжким и унизительным испытанием. Естественно, ни к чему хорошему такие взаимоотношения внутри аппарата государственного управления привести не могут. Система разладилась, что повлекло за собой самые плачевные последствия для населения (особенно для тех слоев, которые «революция сержантов» стремилась защитить). Уже в 1989 году Либерия погрузилась в серию длительных и кровавых гражданских войн.

6.2. Формальные институты

Однако пример Либерии нельзя признать типичным. Гораздо более универсальная проблема, с которой сталкиваются все без исключения военные режимы, состоит в том, что если они рассчитывают на длительное существование, то должны создать формальные институты, которые упорядочивают структуру управления и легитимируют новую власть в глазах населения и международного сообщества. О пользе таких институтов было достаточно сказано в начале этого раздела. Но идеального решения этой проблемы нет. Спектр вариантов широк.

В принципе, военный режим может, не жертвуя властью, создать более или менее имитационные институты, позаимствованные у любой формы правления, как авторитарной (то есть монархии или партийного режима), так и демократической. В последнем случае военные режимы приобретают электоральную составляющую и могут рассматриваться как один из видов электорального авторитаризма. Каждый из этих вариантов чреват собственными издержками и выгодами. Их обсуждению будут посвящены следующие разделы этой главы. Пока ограничимся анализом двух стратегий. При одной военные режимы остаются у власти, не прибегая ни к каким имитациям, а при другой пытаются возместить дефицит формальных институтов, изобретая оригинальные модели институционализации. Большой дистанции между этими стратегиями нет, потому что, как будет показано ниже, оригинальные модели обычно служат очень слабой маскировкой для военных режимов.

Самый простой способ институционализации состоит в том, что через короткое время после переворота его лидер просто объявляет себя новым руководителем страны, обычно с расширенными по сравнению с прежним конституционным порядком полномочиями. В некоторых случаях его провозглашают президентом, но можно обойтись и без этого: Якубу Дан-Юмма Говон, захватив власть в Нигерии в 1966 году, просто назначил себя главой государства, каковую должность и занимал в течение длительного времени. Самоназначенный лидер может формально распустить военный совет, продолжая опираться на кого-то из его бывших членов, которых назначает на высокие государственные должности. Часто, однако, хунта продолжает существовать в качестве официального органа власти во главе с лидером переворота. Когда в 1981 году Джерри Ролингс вторично пришел к власти в Гане, то оставался у власти еще почти 12 лет как председатель Временного совета национальной обороны, фактически исполняя обязанности главы государства.

Основная проблема такого способа формальной институционализации режима в том, что его нелегитимность прикрыта слишком слабо, буквально фиговым листком. А это создает стимул к борьбе против режима для оппозиции, и не столько гражданской, сколько внутри самих вооруженных сил. Ведь любой сколько-нибудь честолюбивый офицер может решить, что если нынешним лидерам удалось присвоить власть, опираясь на военную силу, то и у него получится. Поэтому возникает потребность представить военное руководство как находящееся в поиске новой модели государственного устройства, которая не только узаконит режим в глазах населения, но и покажет пример если не всему человечеству, то по крайней мере соседним странам. Обычно такие модели предполагали широкое вовлечение населения в политическую активность, направленную на поддержку режима и реализацию его программ, без создания институтов либеральной демократии.

Образцом служили общественные организации, созданные партийными режимами, особенно на Кубе и в Югославии (а кое-кому привлекательным казался и опыт «культурной революции» в Китае), хотя исторически более отдаленный опыт советской власти, как она была представлена в трудах Владимира Ленина и Льва Троцкого, тоже принимался во внимание. Тот же самый Ролингс, например, основой своей программы государственного строительства сделал создание Комитетов защиты революции, которые рассматривались как ключевое организационное звено – «приводной ремень» между военным руководством и его гражданскими сторонниками. Позднее этот опыт повторил Тома Санкара в Буркина-Фасо. В Перу при режиме Веласко Альварадо с теми же целями была создана «Национальная система в поддержку социальной мобилизации» (СИНАМОС). Как правило, режимы, избравшие эту стратегию, были левыми по своей идейной ориентации.

Однако было и показательное исключение. Мухаммед Айюб Хан, узурпировавший путем военного переворота власть в Пакистане в 1958 году и назначивший себя президентом (в дальнейшем он был избран на этот пост специально созданной для этой цели коллегией выборщиков), с самого начала объявил, что не считает западную модель демократии подходящей для развивающихся стран. Политические партии и выборные представительные институты были ликвидированы. Новую систему Айюб Хан назвал базовой демократией. Опорой режима должны были стать местные советы, в сельской местности состоявшие из состоятельных крестьян, а в городах – из представителей среднего класса. Это ничего не добавило к старой структуре управления, функционировавшей еще при британском владычестве, но сам термин «базовая демократия» звучал свежо и позволял режиму дистанцироваться от образа реакционной диктатуры, каковой он в действительности был. Авторитарные режимы вообще склонны к риторическим упражнениям на тему гармоничного сочетания твердой, целеустремленной власти в центре с полным самоуправлением на местах, и некоторые военные диктаторы тоже охотно прибегали к этому приему.

Пальму первенства в области изобретения оригинальных моделей государственности следует отдать Муаммару Каддафи. Как отмечено выше, его приход к власти в Ливии в 1969 году был результатом не столько его собственных усилий, сколько полной дискредитации действовавшей власти и медлительности конкурентов. Но в дальнейшем Каддафи проявил себя весьма способным политиком, и даже исходная слабость его команды пошла ему на пользу, потому что среди участников переворота отсутствовали сколько-нибудь заметные фигуры, способные бросить ему вызов. Состав Совета революционного командования, возглавившего страну, первоначально даже не был обнародован: упоминалось лишь имя Каддафи как его председателя. В дальнейшем он избавился от нескольких соратников по перевороту, но некоторые остались с ним до конца и продолжали играть важные политические роли. В целом Каддафи удалось решить проблему неформальной институционализации своего режима.

С формальной институционализацией дело обстояло сложнее. Первоначально, следуя египетскому образцу, Каддафи приступил к строительству режима, в котором СРК оставался высшим органом власти, но при этом была создана правительственная партия – Арабский социалистический союз. Судя по всему, Каддафи не был вполне удовлетворен этим опытом. В январе 1976 года был опубликован его главный теоретический и программный текст, озаглавленный «Зеленая книга» и представивший «третью всемирную теорию» (под первыми двумя подразумевались капитализм и коммунизм). Политическая составляющая этой теории в кратком изложении такова. Представительная демократия неспособна выразить истинную волю народа, а партийные режимы подменяют ее волей партии. Альтернатива – прямая демократия, осуществляемая непосредственно народом, объединенным в комитеты и конгрессы. Эти органы самоуправления народа должны составить костяк институциональной структуры совершенно нового государства – джамахирии, то есть государства масс.

Реализация этой доктрины не заставила себя ждать: уже в 1977 году Ливия была объявлена Социалистической Народной Ливийской Арабской Джамахирией. Это произошло как нельзя вовремя. Брать пример с Египта стало не с руки после произошедшего в 1978 году примирения египетского лидера Анвара Садата с Израилем, в результате которого Ливия (как и большинство арабских стран) порвала с Египтом все отношения и объявила Садата своим злейшим врагом. В этой ситуации Каддафи усмотрел окно возможностей, поскольку она, в сочетании с колоссальными доходами, которые Ливия получала от нефтегазового экспорта, позволила ему претендовать на роль лидера в общеарабских делах, то есть в борьбе против Израиля и США и за арабское единство, а то и больше: на роль лидера мировой революции.

Создание джамахирии сопровождалось шумной пропагандистской кампанией глобального масштаба. Одной из самых креативных находок было то, что обучающимся в западных странах ливийским студентам позволили захватывать посольства и создавать там «народные комитеты», что часто сопровождалось шумными акциями и инцидентами с участием местной полиции. Не заметить такое было трудно. Обращало на себя внимание и необычное политическое позиционирование Каддафи, который с 1979 года не занимал в Ливии никаких официальных постов, а именовался «братским вождем и руководителем революции».

В действительности государственное устройство Ливии было не таким оригинальным, как это пытался представить Каддафи. Хоть он и не занимал государственных постов, некоторые ключевые в любой стране позиции, в том числе должности главы исполнительной власти, верховного главнокомандующего и министра обороны, в структуре джамахирии отсутствовали. Соответствующие функции выполнял фактически именно Каддафи. Как в самой Ливии, так и во всем мире существовало полное понимание того, что он продолжал править страной и правил ею безраздельно.

Народные комитеты и конгрессы на всех уровнях создавались на базе формально распущенного Арабского социалистического союза и, будучи не очень эффективными органами власти, могли функционировать лишь в связке с профессиональной бюрократией и под неустанным руководством «братского вождя» и членов его неформальной военной коалиции. Любые попытки провести через эти органы какую-то альтернативную политическую повестку, не говоря уже о прямой оппозиционности, в зародыше пресекались спецслужбами. Полной фикцией эти органы не были: они и правда помогали вовлекать население в реализацию политики режима. Однако условием массового политического участия служила лояльность лидеру, так что ретроспективно Ливию времен Каддафи, особенно ближе к концу его правления, можно счесть ярко выраженной персоналистской диктатурой.

Справедливости ради надо добавить, что популярность Каддафи не только навязывалась населению пропагандой и репрессиями, но и была вполне естественной. Нефтегазовые доходы Ливии не полностью уходили на внешнеполитические авантюры, на которые Каддафи был весьма горазд (хотя, как я отмечал во введении, не все его начинания на региональной арене были деструктивными). Кое-что доставалось и населению страны, жизнь которого была получше, чем во многих арабских странах. Даже в 2011 году, накануне свержения и казни от руки повстанцев, у Каддафи оставалось достаточно сторонников как среди военных, так и в народе. Для его окончательного свержения западным странам пришлось прибегнуть к прямой военной интервенции.

Риторика военных режимов (как и других автократий), согласно которой те или иные институционализированные формы активности масс могут стать инструментом их политической мобилизации и гражданского участия, отчасти соответствует действительности, но лишь при выполнении двух условий. Во-первых, «народные» и «революционные» комитеты, если они действительно вписываются в структуру режима, нуждаются во внешней координации со стороны политического руководства, то есть (если мы говорим о военных режимах) со стороны военных. В Гане во время второго срока режима Джерри Ролингса репрессий было значительно меньше, чем в Ливии при Каддафи, но и там комитеты защиты революции функционировали в тесной связке с военными, которые осуществляли общее политическое руководство на всех уровнях.

Во-вторых, режим должен оставаться популярным, иначе любая активность масс начинает представлять для него опасность. Тот же Ролингс, который в основном поборол коррупцию и решил экономические проблемы Ганы, пользовался (даже после ухода из политики до самой своей кончины в 2020 году) такой любовью народа, что его называли младшим Христом и спасителем, и это, в отличие от многих подобных случаев, не было результатом пропаганды. Если эти условия не соблюдаются, то институциональные эксперименты военных режимов не приносят желаемых результатов. Созданная режимом Веласко Альварадо в Перу СИНАМОС довольно скоро выродилась в громоздкую и дорогостоящую бюрократическую структуру, которая не доставляла властям особых проблем, но и большой пользы не принесла, оставаясь придатком подконтрольного военным аппарата управления. А этот аппарат не очень успешно справлялся со своими задачами, особенно в области экономики, так что популярность режима и готовность масс его поддерживать скоро сошли на нет.

Конечно, важную роль в дискредитации режима сыграли и систематические крайне упорные действия правой оппозиции, которая, опираясь на свои организационные ресурсы, значительно превосходила СИНАМОС в способности к политической мобилизации. Репрессивный режим легко подавил бы оппозицию, но вопреки отнюдь не вегетарианским нравам перуанских вооруженных сил, известным нам из произведений Марио Варгаса Льосы, режим Веласко Альварадо не был особенно репрессивным. В итоге он пал, сменившись значительно более консервативной военной диктатурой, при которой СИНАМОС была демонтирована, хотя на словах новый режим не отказывался от программы «перуанского социализма».

Еще более плачевно закончился недолговечный эксперимент по внедрению прямой демократии, проведенный левонастроенным лидером военного режима Боливии Хуаном Хосе Торресом в 1970–1971 годах. Попытка Торреса опереться на Народную ассамблею, в которую в инициативном порядке вошли представители «пролетариата», привела к его конфликту с левыми политиками троцкистского толка, которые стремились превратить этот орган в альтернативное правительство по образцу Петроградского совета 1917 года. Ситуация в стране дестабилизировалась. Вскоре правый военной переворот положил конец и режиму Торреса, и троцкистским инициативам.

Теперь мы можем подвести предварительные итоги анализа военных режимов, используя количественную информацию об их институциональных решениях. Для представления сводных данных я использовал выборку из таблицы 2, но не полностью, а в усеченном виде: были учтены лишь режимы, просуществовавшие более пяти лет, поскольку для менее долговечных режимов вопрос о формальной институционализации стоит не очень остро. В результате остались 76 режимов.

Каждый из режимов нужно было отнести к одной из четырех категорий институционализации. Три из них очевидны: это монархия, партийная и электоральная автократия. Четвертая категория, разбору которой был в значительной части посвящен анализ выше, это ситуация, когда режим не имитировал чуждые ему институциональные формы, а институционализировался либо в собственном качестве – как военный, либо в особой форме, изобретенной специально для этой цели (как в Ливии при Каддафи). За неимением лучшего термина обозначу все подобные формы институционализации как аутогенные. В науках о жизни термин «аутогенный» как раз и относится к явлениям, которые так или иначе образуются внутри организма, а не привносятся в него извне (от греческого autogenes – самозарождающийся).

Разумеется, изначально – как правило, в течение первых двух-трех лет – все военные режимы носят аутогенный характер. Я не использовал эту категорию в тех случаях, когда такие фазы были короткими и самими режимами расценивались как переходные. Таким же подходом я руководствовался, если институциональная форма режима менялась – обычно под давлением политической среды – незадолго до его падения. При этом часто режимы меняли институциональные формы, так сказать, в середине пути. Ведь для военного режима его институциональное оформление вторично, и сменить его без изменения внутреннего содержания не составляет труда. Для решения этой методологической проблемы я представляю результаты подсчетов в трех видах: 1) вынося каждый из типов перехода от одной институциональной формы к другой в отдельную категорию; 2) фиксируя основные институциональные формы, которые режимы принимали в начале своего существования; 3) фиксируя их основные институциональные формы в конце пути. Переходы к демократии в этих данных не учтены, поскольку речь идет исключительно о режимах, сохранявших авторитарный характер.

Таблица 6. Распределение военных режимов по типам формальной институционализации (1945–2010)

Результаты подсчетов представлены в таблице 6. Данные показывают, что доля военных режимов, не использовавших внешние по отношению к ним формы институционализации, весьма значительна и в начале существования военные режимы часто были аутогенными. Многие таковыми и оставались, особенно в случаях, когда они сразу приобретали персоналистский характер. В главе 2 я уже приводил пример Иди Амина в Уганде, забота которого об институтах сводилась к присвоению все новых и новых титулов, подчеркивавших его право на абсолютную власть. Случаев имитации партийных режимов тоже немало. Категория монархий почти пустая. Она включает в себя главным образом военные режимы Таиланда. Наиболее предпочтительной формой для военных у власти, особенно в конце существования режимов, был электоральный авторитаризм. Это во многом связано с тем, что заключительные фазы целого ряда режимов пришлись на 1990-е годы, когда имитация партийных режимов уже не приносила никаких политических дивидендов, в то время как электоральные авторитарные режимы часто рассматривались их западными спонсорами как молодые и многообещающие демократии.

Глава 7

Имитационные институты

7.1. Имитация партийных режимов

В течение всей второй половины XX века партийные режимы были если и не самыми распространенными, то, безусловно, самыми заметными типами авторитарного правления. Они существовали в двух странах, каждая из которых бросала серьезный вызов либеральной демократии как в идеологическом плане, так и своими практическими действиями на международной арене: в СССР и Китае. Неудивительно, что партийный режим рассматривался многими военными правителями не только как приемлемая институциональная форма, но и как весьма престижная и к тому же апробированная. Надо отметить, что идея однопартийной диктатуры достаточно проста и в некоторых случаях военные режимы приходили к ней самостоятельно, без влияния советского опыта. Скажем, в Доминиканской Республике единственной легальной партией с 1931 по 1961 год (с небольшим перерывом в конце 1940-х годов) была Доминиканская партия, служившая политическим инструментом диктатуры Рафаэля Трухильо. Некоторое воздействие на латиноамериканские режимы в то время оказывал опыт нацистской Германии и Италии. Однако не подлежит сомнению, что своей популярностью среди военных режимов идея партийной институционализации была в решающей мере обязана контексту холодной войны.

Основная проблема, с которой сталкиваются военные режимы, делающие такой институциональный выбор, состоит в том, что когда военные приходят к власти, то своей партии у них нет. Иногда у них нет вообще никакой политической организации, которая выходила бы за рамки военной структуры. Чаще организация создается как инструмент подготовки переворота, но действует в глубоком подполье и обычно объединяет участников заговора не как приверженцев определенной политической программы (если не считать таковой просто идею свержения действующих властей), а как обладателей тех или иных ресурсов, которые можно задействовать для захвата власти. Например, организация «Свободные офицеры» в Египте на момент захвата власти включала в себя людей с самыми разными взглядами на перспективы общественного развития – от радикальных исламистов до коммунистов. Успешно сосуществовать в рамках заговора эти люди были вполне способны, но в рамках партии – вряд ли.

Поэтому очевидно, что если военная диктатура хочет институционализироваться как партийный режим, то ей надо обзавестись партией. Эту проблему можно решить, просто создав с нуля, под ключ, партию, опирающуюся исключительно на собственные ресурсы режима. Есть и другой вариант: использовать уже существующую партию, подчинив ее военному руководству. Эти два полярных способа партийной институционализации задают теоретический спектр возможностей, доступных военным режимам, так что реальные варианты обычно лежат где-то посередине. В реальности случаев, когда военным диктатурам удавалось подчинить себе сколько-нибудь влиятельные партии, немного. Причина проста: собственные ресурсы таких партий обычно довольно велики, и поэтому в тандеме с партийными политиками первенство военных далеко не гарантировано. Как свидетельствует уже проанализированный опыт Афганистана, итогом сотрудничества может стать не имитационный, а самый настоящий партийный режим. Этого военные, естественно, стремятся избежать.

Тем не менее стратегия военных режимов, основанная на захвате готовых партий, иногда приносила плоды. В качестве примера можно привести события первой половины 1960-х годов в Алжире. Независимость от Франции эта страна завоевала в 1962 году путем длительной вооруженной борьбы, которая велась под руководством партии, назвавшейся Фронтом национального освобождения (ФНО). В ходе борьбы сформировались национальные вооруженные силы, которые во время восстания подчинялись партии. Однако сам ФНО, как это часто бывает с политическими организациями, приходящими к власти вооруженным путем, после победы стал ареной схватки между различными внутрипартийными течениями, опиравшимися на приобретенные ими в ходе войны за независимость ресурсы.

Еще до признания Францией независимости Алжира в руководстве ФНО развернулась ожесточенная борьба между премьер-министром Бен Юсефом Бен Хеддой и одним из лидеров партии Ахмедом Бен Беллой. Решающую роль в победе Бен Беллы сыграла поддержка армии и ее командующего, Хуари Бумедьена, который в результате стал вторым лицом в государстве. Бен Белла не был успешным руководителем. Будучи социалистическим экспериментатором (как он сам говорил, «Кастро мне брат, Насер – учитель, а Тито для меня образец»), он проводил крайне авантюрную экономическую политику, вдобавок вступил в вооруженный конфликт с политическими представителями многочисленного этнического меньшинства, берберов, и испортил отношения с мусульманским духовенством.

Воспользовавшись слабостью президента, Бумедьен в 1965 году легко захватил власть и до 1976 года правил как лидер военной хунты, Революционного совета. ФНО продолжал существовать, постепенно подпадая под полный контроль военных, и в итоге Бумедьен счел возможным полностью институционализировать свой режим как партийный. Он созвал однопартийный парламент и получил мандат президента как кандидат от ФНО на безальтернативных выборах. Фактическая власть оставалась в руках неформальной военной коалиции, которую возглавлял Бумедьен. После его смерти в 1978 году различные внутрипартийные группы пытались изменить эту ситуацию в пользу ФНО, но кандидатура преемника была определена высшими военными руководителями, которые возвели на президентский пост наиболее высокопоставленного военачальника, Шадли Бенджедида. Он оставался во главе алжирского государства до 1992 года, когда не справился с исламистским мятежом и ушел в отставку, опять-таки под давлением военных.

Сознавая колоссальный политический потенциал вооруженных сил, некоторые политические партии стремятся проникнуть в армию с целью использовать ее для захвата власти. Такую стратегию в течение длительного времени проводила Партия арабского социалистического возрождения в нескольких арабских странах, но наиболее успешно – в Сирии и Ираке, где баасистам и правда удалось установить партийные режимы. Зигзаги политической истории этих двух стран настолько причудливы, что я воздержусь от подробного ее пересказа, тем более что эта тема хорошо освещена в доступных на русском языке книгах Георгия Мирского. Ограничусь краткой иллюстрацией на примере Сирии.

В 1963 году Баас впервые пришла к власти в Сирии путем военного переворота, в результате которого во главе страны формально оказался Национальный совет революционного командования, состоявший как из военных, так и из гражданских представителей нескольких партий. Однако реальная власть была сосредоточена в руках более узкой группы офицеров, составлявших Военный комитет партии Баас. Первоначально этот орган признавал авторитет общепартийного руководства, но постепенно начал выходить из-под контроля, хотя борьба за власть все еще происходила в партийных рамках. В 1966 году конфликт в руководстве партии вылился в новый переворот, который возглавили представители младшего поколения баасистов Салах Джадид и Хафез Асад. Первый, формально занимая лишь партийный пост, с 1966 по 1970 год был фактическим лидером страны. Второй стал министром обороны и постепенно консолидировал контроль над вооруженными силами.

Вскоре между двумя лидерами начали обостряться разногласия, связанные как с радикализмом Джадида, который все больше склонялся к марксистской идеологии, так и с его внешнеполитической стратегией, направленной на противостояние не столько с Израилем, сколько с консервативными арабскими монархиями. Асад придерживался преимущественно националистических взглядов и считал главным врагом арабов еврейское государство. В 1970 году Асад сверг Джадида путем переворота, который опирался уже исключительно на военную силу. Поскольку фракция Баас, поддерживавшая Асада, была численно небольшой и слабой, новое руководство подвергло ее широкомасштабной чистке, в ходе которой она утратила политическую самостоятельность и превратилась в инструмент военного режима, фактически установившегося в стране. В дальнейшем власть в Сирии перешла к сыну Асада Башару, в правление которого, особенно после попытки его свергнуть во время событий «арабской весны», самостоятельная политическая роль Баас окончательно сошла на нет. В Ираке Баас тоже приходила к власти, но в итоге, как и в Сирии, была подчинена военному режиму Саддама Хусейна. Иракская секция Баас ушла в небытие вместе с этим режимом, будучи полностью разгромленной американской оккупационной администрацией.

Приведенные здесь примеры как будто свидетельствуют о том, что задача недружелюбного поглощения существующих политических партий вполне по силам военным режимам. Конечно, партийные политики не всегда сдаются без боя. Ключевым фактором успеха военных в Ираке и Сирии было установление контроля над важными сегментами партии Баас еще до переворотов. Стратегия партии, направленная на проникновение в вооруженные силы, в конечном счете обернулась проигрышем. Но такие ситуации возникают довольно редко. Если же военные просто пытаются привлечь партийных политиков к обслуживанию режима, не располагая внутрипартийным влиянием, то баланс сил оказывается не таким однозначным: на стороне военных вооруженная сила, но на стороне политиков такие ресурсы, как партийная организация, опыт участия в массовой политике и ясные программные установки. В этих условиях военным разумно не полагаться на существующие партии, а уничтожать их. В итоге в распоряжении режима оказываются в лучшем случае организационные осколки старых партий, а собственную партию все же приходится создавать с нуля.

Хорошей иллюстрацией этого тезиса является довольно неприглядный опыт имитации партийного режима в Эфиопии. Военный режим в этой стране пришел на смену архаичной, полуфеодальной монархии, которую возглавлял последний император Хайле Селассие. Об экономических проблемах, постигших страну в 1972–1974 годах, можно было бы написать довольно пространный текст, упомянув и инфляцию, и безработицу, но достаточно одного факта: за два года от голода в Эфиопии умерло около 200 000 человек. В течение длительного времени вооруженные силы были главной опорой монархии. Однако в январе 1974 года в окраинных гарнизонах страны произошли бунты, вызванные задержкой выплаты денежного довольствия и плохими условиями жизни военнослужащих. Одновременно в городах начались массовые студенческие протесты и забастовки рабочих.

Хотя Хайле Селассие пытался урегулировать ситуацию, пообещав провести кое-какие реформы и назначив премьер-министром умеренно либерального политика, дестабилизация в стране нарастала, а брожение в военной среде привело к формированию большой группы армейских офицеров и других силовиков среднего и низшего командного звена, стремившихся к смене режима. Высшее командование силовых структур было практически лишено полномочий и не оказало сопротивления. В июне 1974 года образовалось новое военное руководство, Координационный комитет вооруженных сил, полиции и территориальной армии, который стал известен под названием Дерг, что на амхарском языке означает просто «комитет». Постепенно Дерг, располагая военной силой, установил фактический контроль над императорским правительством, которое принуждал к исполнению собственных решений, а не решений императора. В сентябре 1974 года Дерг сместил премьер-министра и захватил власть, учредив Временный военный административный совет. Император был смещен и заключен под стражу.

Как ясно из вышеизложенного, Дерг, в отличие от многих других военных хунт, не был продуктом заговора. Он сформировался в условиях, когда старый режим уже рушился. Поэтому и обычный принцип распределения власти внутри хунты, предполагающий выдвижение на лидерские позиции наиболее активных и обладающих наибольшими личными ресурсами участников переворота, не соблюдался. Напротив, был применен принцип широкого представительства, чтобы подчеркнуть единство силовиков перед лицом старого режима. В первоначальный состав Дерга в более или менее инициативном порядке вошли по несколько представителей каждого силового подразделения, так что первоначальное число его членов превысило сотню. Понятно, что столь многочисленный орган нуждался в координации и прежде всего в постановке целей, поскольку у большинства членов Дерга не было ясного представления о стратегии переворота. Роль творца такой стратегии взял на себя офицер, который ранее ничем не выделялся на фоне остальных, – майор Менгисту Хайле Мариам. После создания Дерга и до его прихода к власти Менгисту был председателем этого органа.

Это был человек довольно скромного происхождения, сделавший успешную, но отнюдь не блестящую военную карьеру при императорском режиме. До своего неожиданного восхождения к вершинам власти он не проявлял особого интереса к политике. В новой роли ему нужно было сформулировать идею, за которой пошли бы другие члены Дерга. При этом Менгисту многое позаимствовал у двух организаций, сыгравших наиболее заметную роль в протестной и забастовочной активности 1974 года: Эфиопской народно-революционной партии (ЭНРП) и Всеэфиопского социалистического движения (ВСД). Обе они стояли на марксистско-ленинских позициях, а благодаря их ведущему участию в массовых выступлениях радикальные социалистические идеи приобрели в Эфиопии значительную популярность. Это не могло ускользнуть от внимания рядовых членов Дерга. Сами они были далеки от идейных исканий, но ценили возможность выдвинуть из своей среды настоящего идеолога, человека со стратегическим видением.

Конечно, Менгисту не достиг бы такого успеха, если бы не смог убедить коллег по Дергу в своих лидерских качествах. Харизматичность Менгисту, обладающего незаурядным даром демагога и манипулятора, отмечали многие наблюдатели. Позднее на первый план вышло другое его качество: крайняя жестокость. Достаточно упомянуть, что через несколько месяцев после свержения Хайле Селассие был убит, а его труп сброшен в отхожую яму, откуда скелет был извлечен более чем через 20 лет. Ходили упорные слухи, что в роли цареубийцы выступил лично Менгисту, хотя сам он это всегда отрицал.

После прихода Дерга к власти его члены сначала избрали главой военачальника чином выше, чем Менгисту, последнему досталась должность первого заместителя председателя. Уже в ноябре 1974 года верные Менгисту солдаты убили председателя, а в феврале 1977 года прямо на заседании Дерга такая же участь постигла его преемника. Впрочем, его власть была уже фиктивной, потому что он почти во всем подчинялся Менгисту. Но и это не помогло. Менгисту хотел безраздельной власти и получил ее, наконец-то и формально возглавив Дерг, который официально объявил страну Социалистической Эфиопией. Менгисту все более последовательно декларировал свою приверженность коммунистической идеологии и соответствующей модели государственного устройства с партией во главе. Но с теми коммунистами, которые на тот момент действовали в Эфиопии, отношения у военного режима не заладились.

ЭНРП почти сразу после прихода Дерга к власти отказалась с ним сотрудничать, обвинив Менгисту в том, что под прикрытием идей социализма он стремился установить в стране «фашистскую диктатуру». Стремление Менгисту к установлению диктатуры было вполне очевидно, но верно и то, что Дерг действительно начал реализовывать широкомасштабные реформы (прежде всего аграрную), которые давно назрели в Эфиопии. Ключевую роль в конфликте между ЭНРП и Дергом сыграли претензии ЭНРП на роль руководящей партии, которые Менгисту совершенно не собирался удовлетворять. Отношения между Дергом и партией скоро обострились до такой степени, что между ними началось вооруженное противостояние. ЭНРП организовала серию нападений на чиновников режима, включая самого Менгисту. В ответ на это Дерг организовал против ЭНРП кампанию «красного террора», которая отличалась исключительной жестокостью (по разным оценкам, погибло от 10 000 человек до почти 1 миллиона) и скоро распространилась на всех оппозиционно настроенных граждан независимо от их связи с ЭНРП. Сама партия, понеся тяжелые потери, ушла в глубокое подполье.

Вторая заметная коммунистическая организация, ВСД, пыталась вписаться в новый режим и сыграть роль если не правящей партии, то идеологического штаба Дерга. В течение некоторого времени Менгисту привечал лидеров движения, но в дальнейшем счел их претензии чрезмерными. Вскоре после начала «красного террора» ВСД лишилось политического влияния и было вытеснено в подполье. Остальные эфиопские коммунистические группы (приведу красочные названия некоторых: «Революционная борьба угнетенных Эфиопии», Марксистско-ленинская революционная организация, «Революционное пламя») были слабыми и маловлиятельными. Поэтому в течение какого-то времени Менгисту пришлось обходиться без партии. Но партия была ему нужна хотя бы по той причине, что без нее коммунистическая природа режима оставалась под вопросом с точки зрения его главного спонсора, СССР. К тому времени советская поддержка стала важным фактором выживания Дерга. В частности, сомалийское вторжение в Эфиопию удалось преодолеть исключительно за счет участия кубинских войск, а также военных поставок и «советников» из СССР.

В декабре 1979 года было найдено паллиативное решение проблемы. Роль партии в течение какого-то времени должна была играть Комиссия по организации партии трудящихся Эфиопии (КОПТЭ), которую возглавил сам Менгисту. Из десяти других членов исполкома КОПТЭ шестеро были военными и лишь четверо – гражданскими, профессиональными марксистами, наиболее влиятельным среди которых был перебежчик из ВСД. Роль гражданских членов КОПТЭ была скромной и сводилась в основном к организации пропагандистской работы. Как центральная, так и региональная структура организации находилась под полным контролем военных, которые к тому времени вытеснили бюрократов, унаследованных у монархического режима, со всех сколько-нибудь значимых управленческих позиций.

В 1984 году на базе КОПТЭ была создана Рабочая партия Эфиопии, а в 1987 году она формально стала правящей партией. Надо признать, что имитация партийного режима в Эфиопии была довольно убедительной. Фактически, однако, власть оставалась в руках военных и лично Менгисту, режим которого к тому времени приобрел черты персоналистской диктатуры. В 1990 году, когда советская помощь прекратилась, Менгисту официально объявил об отказе от социалистического пути развития. Вскоре после этого режим пал под ударами вооруженных сепаратистских движений, которые захватили столицу. Менгисту удалось бежать из Эфиопии в Зимбабве, где он прожил долгую и, насколько можно судить со стороны, вполне счастливую жизнь. Подводя итог, можно сказать, что эфиопский эксперимент оказался долгим и кровавым, но связано это было со спецификой ситуации, в которой формирование правящей неформальной коалиции сопровождалось ожесточенной борьбой. К тому же конкуренция за выбранную режимом идеологическую нишу с враждебными ему силами была острой, а задачи, стоявшие перед военным режимом, требовали довольно глубоких социальных изменений.

Значительно более простой путь партийного строительства избрал военный режим Бирмы, пришедший к власти в 1962 году с программой «Бирманский путь к социализму», которая предполагала создание новой правящей партии. О привлечении к ее строительству существовавших на тот момент левых организаций не могло быть и речи: переворот 1962 года был организован непосредственно против одной из них, Антифашистской лиги народной свободы, а вторая, Коммунистическая партия Бирмы, вела против военных партизанскую войну с некоторыми шансами на успех. Поэтому при строительстве своей партии, названной Партией бирманской социалистической программы (ПБСП), военные с самого начала взяли дело в свои руки.

В течение нескольких лет полноценными членами ПБСП считались только представители высшего военного руководства. Кандидатов в члены партии оказалось заметно больше, но и эта привилегия была зарезервирована преимущественно за военными. Гражданские лица допускались лишь на низший уровень, получая статус «друга партии». Даже после отмены этой многоступенчатой системы аппаратчики ПБСП были в большинстве своем военными, а гражданских в высшем эшелоне партии представлял лишь один профессиональный юрист, занимавшийся подготовкой официальных документов.

Однако участие гражданских лиц в партии было все же важно для режима. В отличие от Эфиопии, где старая бюрократия была разгромлена и сохранилась лишь на низовом уровне, в Бирме военные не могли – да и не хотели – занять все должности среднего административного звена. Уже в 1970-х годах ПБСП в основном слилась с бюрократическим аппаратом. Членство в партии, предполагавшее идеологическую приверженность ее целям, было ключевым условием управленческой карьеры. С начала 1970-х годов все государственные служащие, включая не только чиновников, но и врачей, учителей, ученых и менеджеров национализированных предприятий, были обязаны проходить трехмесячную политическую подготовку (а также одновременно базовую военную подготовку) в партийной школе, размещенной в военных казармах.

При этом идеологические цели партии постепенно размывались. «Бирманский социализм» привел страну к деградации экономики и обнищанию населения, и даже руководство военного режима все больше отходило от рационального взгляда на мир в сторону религиозного мистицизма. Достаточно сказать, что в первой половине 1980-х годов никакие решения лидера режима Не Вина не принимались без консультации с астрологами. В 1988 году после массовых студенческих выступлений, подавленных вооруженными силами, Не Вин был отстранен от власти новой военной хунтой. ПБСП отказалась от своей «социалистической программы» и была преобразована в Партию национального единства с весьма консервативными установками. Она и по сей день в рамках учрежденной режимом модели электорального авторитаризма играет некоторую маргинальную роль в политике Мьянмы в качестве одной из партий – сателлитов режима.

Пример Бирмы в большей степени, чем Эфиопии, иллюстрирует ту ограниченную, но все же вполне реальную пользу, которую военный режим может извлечь из имитации однопартийности. С одной стороны, это, конечно, легитимация. С другой – это интеграция гражданских чиновников в структуру режима. Разумеется, если бюрократам после переворота удается сохранить свои места в аппарате управления, то они, как правило, и без партбилета лояльны военным властям. Но закрепление лояльности путем совмещения административных должностей с партийными, предполагающими готовность воспроизводить риторику режима, полезно само по себе даже для консервативных диктаторов, реальные цели которых сводятся к политическому выживанию. Часто основной идеологией становится национализм, особенно в сфере культурной политики и образования.

Например, режим Мобуту Сесе Секо в Заире был официально партийным. Это была стопроцентная имитация: Национальное революционное движение (НРД) не только включало в себя управленческий аппарат, но и в принудительном порядке записывало в свой состав всех граждан страны с рождения. Иными словами, партия в буквальном смысле совпадала с государством, а потому большинство собственно партийных функций не могла выполнять по определению. Даже в этих условиях актив НРД активно занимался идейно-воспитательной работой. Под руководством партии было проведено несколько кампаний, преследовавших цель насаждения «африканской подлинности». Например, всем жителям страны присваивались местные имена взамен европейских (пример подал сам Мобуту), а также мужчин заставляли отказываться от европейского костюма в пользу так называемого абакоста, что должно было символизировать разрыв с колониализмом. Ничего специфически африканского в абакосте не было. Больше всего он походил на френч Мао Цзэдуна. Ныне подобным образом одевается российский телеведущий Владимир Соловьев. Очевидно, Мобуту находил эту одежду привлекательной, да она и правда в своем роде стильная. Разумеется, на фоне других деяний персоналистской диктатуры Мобуту эти кампании выглядят невинным капризом.

Другие африканские военные режимы, имитировавшие однопартийность, преследовали более тривиальные цели. Созданная Матье Кереку марксистско-ленинская Партия народной революции Бенина вполне справилась с интеграцией военного и гражданского управленческих аппаратов и мирно ушла в небытие после того, как сам же Кереку инициировал свободные выборы. Военный диктатор Того Гнассингбе Эйадема придерживался весьма консервативных взглядов и против наследия колониализма не боролся. Поэтому он во всех деталях, вплоть до названия, смоделировал свою партию, Объединение тоголезского народа, по образцу голлистского движения во Франции. В дальнейшем эта партия формально отказалась от монополии на власть, но осталась инструментом режима после его перехода от имитации однопартийности к электоральному авторитаризму. В целом можно констатировать, что партии довольно успешно справлялись с практическими задачами, которые перед ними ставили военные режимы. Однако спектр этих задач был ограниченным, так что и польза от имитационной деятельности такого рода была скромной. По сути, дистанция между аутогенной и партийной формами институционализации военных режимов невелика.

7.2. Мягкий электоральный авторитаризм

Электоральный авторитаризм – это авторитаризм, который имитирует демократию путем использования институтов, внешне напоминающих демократические. Они могут быть унаследованы у предыдущего режима или созданы заново. Центральное место среди этих институтов занимают несвободные выборы, то есть такие, которые в обычных условиях, при отсутствии масштабного политического кризиса, могут выиграть только те, кто уже обладает властью. Такие результаты достигаются за счет большого количества манипуляций, но главным средством служит ограничение политической конкуренции. К выборам допускаются только те силы, которые, по оценке властей, не представляют для них реальной угрозы.

Само наличие такой более или менее контролируемой оппозиции, какой бы ничтожной она ни была, служит признаком, отличающим электоральные автократии от партийных режимов. Грань между этими двумя типами может быть тонкой, особенно в ситуациях, когда после выборов власть неизменно остается в руках одной и той же партии (а так оно, как правило, и бывает). Сами электоральные авторитарные режимы обычно подчеркивают свое сходство с демократией, а иногда претендуют на то, что они и есть настоящие демократии. В оправдание этого пропагандистского тезиса такие режимы приводят два наиболее распространенных аргумента: во-первых, они лучше «старых» демократий обеспечивают политическую и социальную стабильность, то есть являются более эффективными; во-вторых, они соответствуют национальным традициям своих стран. Эти два аргумента могут использоваться как по отдельности, так и вместе.

Электоральные автократии сильно различаются по уровню имитационности, причем в случае военных режимов различия особенно заметны. Начнем со сравнительно мягких вариантов, когда уровень имитационности не зашкаливает, так что выборы открывают некоторый простор для выражения предпочтений граждан. Непрямые военные режимы являются электоральными по определению, при этом до такой степени, что военные, сохраняя за собой контроль над принятием основных политических решений, позволяют гражданским политикам чередоваться у власти путем выборов. Им предоставляется довольно широкая оперативная свобода в повседневном управлении. Военные следят преимущественно за тем, чтобы власть не попала в неправильные, с их точки зрения, руки, ограничивая участие в выборах «опасных радикалов» и подвергая их репрессиям.

При этом сам принцип чередования у власти иногда соблюдается с последовательностью, которой могли бы позавидовать многие демократии. Например, военный режим, существовавший в Гватемале с 1963 года, когда произошел очередной переворот, до конца 1990-х годов, был в высокой степени репрессивным и крайне далеким от демократических принципов. Но при этом в течение десятилетий продолжала действовать конституционная норма, согласно которой один человек не мог занимать президентский пост более четырех лет. Это довольно радикальное по мировым меркам ограничение служило гарантией против персоналистского перерождения режима, что облегчало взаимодействия внутри правящей военной коалиции и снижало ее внутреннюю конфликтность. Каждая влиятельная группа имела свою долю власти как на неформальном уровне, в рамках взаимоотношений между членами руководства, так и формально, поскольку на выборах отдельные участники правящей коалиции могли поддерживать разные партии. Гватемальские выборы не были идеальными с точки зрения честности при подсчете голосов, но и тотальная фальсификация их результатов в таких условиях была военным не с руки.

В 1966 году военные не стали препятствовать избранию и вступлению в должность кандидата от идеологически умеренной Революционной партии Хулио Мендеса, который выиграл выборы у представителя партии, прямо ориентированной на военную верхушку. Мендес не обманул ожиданий военного руководства. При нем репрессии приняли характер массового террора, направленного против начавшегося в стране повстанческого движения, организованного несколькими партиями левого и крайне левого толка. Левые взялись за оружие не из экстремизма, а потому, что были поставлены вне закона. К тому же организованный властями террор затронул отнюдь не только вооруженную оппозицию. По оценке независимых наблюдателей, только в 1966–1968 годах жертвами репрессий стали от 3000 до 8000 человек, среди которых реальных участников вооруженной борьбы против правительства было не более 300. Сервильность Мендеса по отношению к военным была так велика, что он не возражал против преследований членов собственной партии и, как утверждают некоторые наблюдатели, дал согласие на убийство своего двоюродного брата, который был коммунистом.

В дальнейшем президентские выборы в Гватемале обычно выигрывали более прямые ставленники военной верхушки, которые зачастую и сами были карьерными генералами. Выборы проходили в условиях высокой конкуренции и приводили к смене не только президента, но и партий в составе побеждающих коалиций. При этом репрессивность режима только нарастала. Вялотекущая гражданская война, начавшаяся в 1960-х годах, в течение следующих десятилетий приобрела широкий размах и в 1980-х привела к применению правительственными войсками тактики выжженной земли. Но и левое движение постепенно радикализировалось, как это часто бывает с повстанческими организациями, и тоже не отличалось вегетарианскими нравами. Лишь ближе к концу прошлого столетия стороны конфликта пришли к выводу о невозможности продолжать военные действия. В 1996 году военная верхушка и коалиция повстанческих движений договорились о компромиссе. Левые отказались от вооруженной борьбы, получив взамен легализацию в качестве полноправной политической партии, а вместе с этим и право участвовать в выборах.

Непрямым военным режимам нет нужды создавать имитационные демократические институты, потому что они используют конституционные нормы, уже сформировавшиеся в условиях демократии или (чаще всего) электорального авторитаризма. Не нуждаются такие режимы и в создании новых партийных систем. Отдельные группы военных могут активно участвовать в создании партий, как это и произошло в Гватемале, где таким образом были созданы две организации, представители которых чаще всего занимали президентский пост, – Институционно-демократическая партия и Движение национального освобождения. Однако эти партии просто вписались в существовавшие модели межпартийной конкуренции, не меняя эти модели структурно.

Прямые военные режимы обычно сталкиваются с необходимостью выбрать институциональное устройство, которое максимально походило бы на демократию и в то же время соответствовало природе режима. В широком смысле выбор институционального дизайна – это выбор между тремя базовыми моделями: парламентской, президентской и полупрезидентской. Можно привести примеры авторитарных режимов, использующих парламентскую институциональную форму (скажем, Сингапур), но военным режимам такая практика чужда. Причина очевидна: парламентаризм, настоящий или имитационный, может функционировать лишь при наличии сильных политических партий, но у военных режимов в начале их существования обычно нет собственных партий, которые могли бы представлять их на выборах.

Президентская система дает военным у власти то очевидное преимущество, что на решающих (президентских) выборах она позволяет лидеру обойтись без собственной партии, то есть выдвигаться в качестве независимого кандидата либо опираться на поддержку партий, перед которыми он после выборов не будет нести никакой ответственности. Парламентская система таких возможностей не дает. Именно поэтому военные режимы обычно существуют в форме президенциализма. Иногда они выбирают полупрезидентскую систему, то есть такую, при которой президент избирается напрямую, но парламент участвует в формировании органов исполнительной власти. В этом случае военные лидеры заботятся о том, чтобы у обслуживающих их интересы партий было большинство парламентских мест, так что практическая разница между президентской и полупрезидентской системами в условиях автократии невелика.

Бывает и так, что военные лидеры опасаются участвовать в выборах напрямую, поскольку не имеют опыта публичной политики и желания этому учиться. Второстепенные, но влиятельные участники правящих военных коалиций, если они есть, тоже могут относиться к прямым президентским выборам без энтузиазма, справедливо полагая, что наличие выбранного напрямую лидера режима смещает баланс сил внутри коалиции в его пользу. Выход из этой ситуации – институциональный дизайн, известный как ассамблейно-независимая система и заключающийся в том, что президента избирает парламент или состоящая преимущественно из его членов коллегия выборщиков (на этом функции парламента по формированию исполнительной власти исчерпываются, и глава государства приобретает полные президентские полномочия). В демократиях такой институциональный дизайн встречается крайне редко, да и среди авторитарных режимов не особенно часто, но он был применен в трех важных странах, на которых мы остановимся: Бразилии, Индонезии и Южной Корее.

Партийные системы, если они существуют на момент прихода военных к власти, тоже подвергаются глубоким трансформациям. Ключевая характеристика любой партийной системы – так называемая фрагментация, то есть количество важных политических партий. Если их много, то фрагментация высока. Эта характеристика определяет, нужны ли для нормального функционирования системы межпартийные коалиции, и именно поэтому она важна. Очевидно, что партийные системы авторитарных режимов, предполагающих политическую монополию, должны стремиться к минимальной фрагментации.

В таблице 7 приводятся данные о количестве важных партий в демократиях и авторитарных режимах разных типов, основанные на вычислениях, сделанных для моей англоязычной книги «Авторитарные партийные системы». В качестве индикатора используется эффективное число партий (в моей математической формулировке). Информацию об этом довольно простом индексе можно легко найти в специализированных публикациях. Здесь достаточно сказать, что с помощью математической трансформации данных индекс позволяет определить количество важных партий, которые получают относительно большие доли голосов избирателей или мест в парламенте, в отличие от общего числа участвующих в выборах партий. Ведь оно и в условиях авторитаризма иногда бывает весьма значительным – например, в результате допуска к ним большого числа спойлеров, но никаких реальных последствий для системы это не влечет. Представленные в таблице расчеты проводились по долям парламентских мест. В качестве единиц наблюдения использовались отдельные выборы.

Таблица 7. Фрагментация партийных систем в зависимости от типа режима

Конечно, при взгляде на эти данные в первую очередь бросается в глаза необычно высокий даже по сравнению с демократиями уровень фрагментации в монархиях. Хотя здесь мы не станем подробно обсуждать особенности этого редкого по нынешним временам типа автократии, опыт монархий полезен для понимания того, что происходит с фрагментацией партийных систем при военных режимах. В монархиях объем формальных и фактических полномочий главы исполнительной власти лишь в скромной степени зависит от количества партий в парламенте, ведь правительство формируется без согласия законодателей. В то же время фрагментированный парламент может быть выгоден монарху, поскольку повышает его оперативную свободу по отношению к партийным политикам и помогает подключить их к обслуживанию правительственной повестки. Именно так и происходит в Марокко и (в несколько менее выраженном виде) в Иордании.

То же самое возможно и при военном режиме в электоральной форме. В тех случаях, когда глава режима избирается на прямых президентских выборах, он может участвовать в этих выборах как независимый кандидат или при поддержке коалиции. Отсутствие постоянной связи с какой-то определенной партией идет такому лидеру только на пользу, поскольку, с одной стороны, ослабляет его ответственность перед партийными политиками, а с другой – позволяет представить себя как общенационального лидера, стоящего выше межпартийных разногласий.

В качестве примера можно привести военный режим, установившийся в Алжире в ходе гражданской войны 1992–2002 годов и достигший консолидации после разгрома вооруженного исламистского восстания. Военные предпочли не отказываться от услуг старой правительственной партии, Фронта национального освобождения, но дополнили свою парламентскую базу поддержки двумя новыми: Национальным демократическим объединением и Движением за мирное общество. В результате алжирская партийная система оказалась сильно фрагментированной, но при этом осталась надежной опорой режима. Довольно высок уровень фрагментации и при непрямых военных режимах.

Впрочем, чаще военные режимы поддаются соблазну, общему для всех электоральных автократий, и все-таки выбирают в качестве опоры какую-то одну партию, а затем стремятся любыми средствами обеспечить ей парламентское большинство, желательно с большим перевесом. Отсюда и цифры в таблице 7: у военных режимов фрагментация партийных систем заметно выше, чем у невоенных автократий, но значительно ниже, чем у монархий.

Рассмотрим модель электоральной политики, практиковавшуюся важным военным режимом, существовавшим в течение длительного времени в Бразилии. В дальнейшем нам предстоит вернуться к нему. Здесь я остановлюсь лишь на периоде существования устойчивой авторитарной партийной системы.

Происхождение и цели бразильского военного режима, пришедшего к власти после свержения умеренно левого президента Жуана Гуларта, который представлял Бразильскую трабальистскую партию, уже упоминались в этой книге. Этот режим выделяется на фоне других военных автократий тем, что очень быстро и вполне успешно достиг как неформальной, так и формальной институционализации. Лидеры переворота договорились о том, что никто из них не должен занимать президентское кресло более одного срока и что выбирать президента будет коллегия выборщиков, состоящая из депутатов двух палат парламента (конгресса). Позднее к выборщикам добавилось некоторое количество депутатов региональных собраний и других избираемых лиц местного уровня.

Договоренность о сменяемости власти была неформальной, ведь кандидата на президентский пост выдвигали сами военные. Но именно в таком виде правила были закреплены в конституции страны. Уже в 1966 году состоялись первые в условиях военного режима парламентские выборы, и в дальнейшем в течение всего авторитарного периода система справлялась с передачей власти от одного военного лидера к другому. При этом власть оставалась в руках узкой группы военачальников. Все президенты Бразилии, избранные в период диктатуры, сыграли важные роли в организации переворота 1964 года, хотя некоторые участники заговора в дальнейшем перешли в оппозицию. Но это, как мы уже знаем, обычная история для любого военного режима.

На первых порах бразильский военный режим носил весьма жесткий репрессивный характер. Этим особенно отличалось правление Эмилиу Медиси, избранного на пост президента в 1969 году. На конец 1960-х и первую половину 1970-х годов приходится пик борьбы против коммунистической угрозы, что было, как мы помним, важнейшей заявленной целью военного режима. До переворота вооруженная активность бразильских левых была минимальной. В 1967 году маоисты попытались поднять индейцев Амазонии на восстание против властей, организовав так называемую Арагуайскую герилью. Эта попытка закончилась провалом.

В городах Бразилии возникло большое количество групп, преимущественно марксистского толка, использовавших террористическую тактику. Но все эти группы оказались раскрыты и разгромлены властями с применением пыток и массовых внесудебных расправ. К 1974 году вся повстанческая активность была полностью подавлена. Некоторые ее участники в дальнейшем вернулись в политику, но уже без оружия в руках. Скажем, Дилма Русеф в 1970 году подверглась аресту и пыткам за участие в террористической организации. Дальнейшая политическая карьера Русеф протекала уже в рамках легальных политических партий и привела ее в 2011 году на пост президента Бразилии. Ныне она возглавляет банк БРИКС.

Террористические действия повстанцев не снискали поддержки у большинства бразильского населения, вовсе не желавшего переживать кровавую гражданскую войну. Антикоммунистические настроения активно подогревались пропагандой, которая при Медиси приобрела широкие масштабы и не допускала критики и оппонирования, поскольку СМИ подвергались суровой цензуре. Нельзя не отметить и то, что экономическая политика режима была весьма успешной. Именно на период правления Медиси пришлось «бразильское экономическое чудо» со среднегодовым ростом ВВП около 10 %.

Во второй половине 1960-х годов была создана новая бразильская партийная система. Устранение левых из бразильской электоральной политики являлось важной целью переворота, но от выборов военные не отказались. Более того, они предприняли серьезные усилия по привлечению к функционированию режима той части бразильского политического класса, которая не была подвержена коммунистическому влиянию. В Бразилии к тому времени сформировалась система относительно честного подсчета голосов и соответствующая организационная инфраструктура. Демонтировать ее военные не стали. Вместо этого они просто отсекли «нежелательные элементы» от выборов путем создания искусственной партийной системы, в которой были всего две партии: правительственный Альянс национального обновления (Aliança Renovadora Nacional, или АРЕНА) и умеренно оппозиционное Бразильское демократическое движение (БДД). В этих партиях собрались все бразильские политики старой формации, которых устраивали предложенные правила игры. Как работала эта система, можно понять по результатам выборов 1966–1978 годов, представленным в таблице 8.

Таблица 8. Результаты выборов Палаты депутатов Национального конгресса Бразилии (1966–1982), в процентных долях мест

Как видно из таблицы, в 1982 году система изменилась. Этому предшествовала серия событий, связанных с политическими играми внутри правящей военной коалиции. В 1973 году Медиси назвал своим преемником Эрнесту Гайзела, о котором было известно, что он выступал за смягчение режима. Это вызвало недовольство у некоторых военных лидеров, считавших необходимым продолжать придерживаться жесткой линии. Однако они проиграли, так как Гайзел получил решающую поддержку своего старшего брата, министра армии, и другого видного лидера режима, Жуана Фигейреду. После избрания на пост президента в 1974 году Гайзел столкнулся с экономическими проблемами, поскольку к тому времени потенциал «экономического чуда» в основном оказался исчерпан. Продолжать старую стратегию роста можно было лишь за счет внешних заимствований, а это не лучший путь. Популярность властей, как явствует из результатов выборов 1974 и 1978 годов, заметно снизилась. В действительности в обоих случаях АРЕНА лишь ненамного опередила БДД. Между тем контроль над конгрессом был необходим для поддержания режима.

Гайзел, в соответствии со своими первоначальными намерениями, пытался восстановить популярность режима, сокращая репрессии и постепенно расширяя гражданские свободы. Этот период вошел в историю Бразилии под названием «абертура» («открытие»). Идея частичной либерализации не противоречила исходным намерениям военного режима, с самого начала заявлявшего, что после решения проблем национальной безопасности страна должна вернуться к «здоровой» демократии (то есть защищенной от угрозы коммунизма). Эту политику продолжил Фигейреду, который в 1979 году сменил Гайзела в президентском кресле. В результате либерализации в Бразилию вернулись относительная свобода слова и независимые профсоюзы. На их базе позднее сформировалась легализованная в 1982 году левая организация, Партия трудящихся. В дальнейшем ей предстояло сыграть важную роль в истории страны, но в начале 1980-х годов электоральный потенциал партии был скромным и она не слишком угрожала режиму на выборах.

Легализация Партии трудящихся была частью более широкой стратегии реформирования партийной системы страны, которую проводил Фигейреду. С одной стороны, эта стратегия не расходилась с общим направлением либерализации режима. С другой – в рамках искусственной двухпартийности потеря правительственной партией большинства в конгрессе, которая казалась почти неизбежной, автоматически отдала бы парламентский контроль – а вместе с ним и президентский пост – в руки БДД. Поэтому наряду с БДД и АРЕНА (который по этому случаю был переименован в Демократическую социальную партию) к выборам было решено допустить пользовавшуюся остаточным влиянием в стране Бразильскую трабальистскую партию (БТП), представитель которой был свергнут военными в 1964 году.

При этом режим все еще пытался сохранить контроль над ситуацией, признав право на название БТП за правой и в целом лояльной к нему группировкой. Но репутация этой группировки не открывала ей пути к электоральному успеху, а значит, она не могла предотвратить переход большинства мест к Бразильскому демократическому движению. Поэтому властям пришлось признать и созданную более влиятельными умеренно левыми политиками Демократическую трабальистскую партию. Выборы 1982 года показали, что стратегия режима в целом была успешной. Ни одной из прежних партий не удалось получить большинства мест, но контроль над конгрессом ускользнул от демократов. Таким образом, на короткое время реформа партийной системы способствовала сохранению режима.

7.3. Жесткий электоральный авторитаризм

Обратимся теперь к не менее важному военному режиму, вставшему на путь электорального авторитаризма, – диктатуре Сухарто, де-факто существовавшей в Индонезии в 1965–1988 годах (на всякий случай поясню, что многие народы этой страны допускают наличие у человека только одного имени, без деления на имя и фамилию). В Индонезии электоральный авторитаризм реализовался в весьма жестком варианте. Экстремально жестким я его не назвал бы: бывали режимы, при которых откровенно имитационный характер выборов еще больше бросался в глаза. Но логику манипуляций, ведущих к деградации электорального механизма, индонезийский случай иллюстрирует весьма красноречиво.

До сих пор режим Сухарто не упоминался в этой книге, так что следует сказать несколько слов о его происхождении. Это многое объяснит в траектории индонезийского авторитаризма. В ходе борьбы Индонезии за независимость от Нидерландов, которой в какой-то степени способствовала японская оккупация во время Второй мировой войны, сформировались основные политические силы страны. Помимо националистов, во главе которых стоял Сукарно, пользовавшийся наибольшим авторитетом, это были умеренные исламисты, коммунисты, а также армия страны, созданная на основе сформированных при японцах отрядов самообороны. Вооруженные силы с самого начала не стояли в стороне от политики и постепенно наращивали свое влияние. Взаимоотношения между этими основными и многими второстепенными политическими силами были крайне запутанными и порождали хроническую нестабильность. Во второй половине 1950-х годов Сукарно узурпировал власть. В дальнейшем он был объявлен пожизненным президентом. Так в Индонезии установился авторитарный режим, который его создатель предпочитал именовать направляемой демократией.

В соответствии с замыслом «направляемой демократии» Сукарно предложил всем трем основным политическим силам, а также армии оставаться на политической арене при условии лояльности президентской власти. Но глава государства оставил за собой право принимать основные решения и определять пределы влияния трех основных партийных сил в рамках концепции «Насаком» (националисты, исламисты, коммунисты). На деле принцип «всем сестрам по серьгам» соблюдался не очень последовательно. Основную угрозу Сукарно видел в исламистах. Кроме того, он очень опасался армии, систематически проводил чистки офицерского корпуса и пытался насадить довольно странную модель трехпартийного политического контроля, которую называли насакомизацией. Это вызвало у большинства военных крайнее раздражение. В то же время Сукарно проводил весьма агрессивную внешнюю политику, намереваясь захватить соседнюю Малайзию, а затем и реализовать более широкие планы, возглавив вместе с Мао Цзэдуном мировую революцию. Поэтому Индонезия активно наращивала боевой потенциал, создавая гигантскую военную машину, а это увеличивало политический потенциал вооруженных сил.

Уже к началу 1960-х в фаворе у Сукарно оказалась Компартия Индонезии (КПИ). Это была крупная и сильная организация, объединявшая не менее 2 миллионов человек и проникшая во все слои общества. В КПИ записывались целыми деревнями. Насакомизация позволила партии проникнуть и в некоторые сегменты вооруженных сил. К этому армейское руководство относилось с большим и обоснованным беспокойством. 1 октября 1965 года группа ориентированных на КПИ офицеров обвинила военное руководство в намерении свергнуть Сукарно и заявила, что пресекает этот заговор и берет президента под свою защиту. В ходе выступления, имевшего все признаки попытки военного переворота, были убиты несколько высокопоставленных военачальников. Командование армии, которое де-факто принял на себя командующий сил стратегического резерва Сухарто, легко подавило мятеж. Под давлением военных Сукарно был вынужден фактически отказаться от власти, а в марте 1966 года Сухарто и формально получил президентские полномочия. Бывший президент и несостоявшийся лидер мирового переустройства вопреки своему статусу «отца нации» был помещен под домашний арест в маленьком доме под Джакартой, где и скончался – говорят, от голодного истощения.

О событиях 1965 года до сих пор ведутся споры. Официальная версия индонезийских властей состояла в том, что мятеж был подготовлен и организован руководством КПИ. Ныне большинство ученых придерживается версии, что заговорщики действовали по собственной инициативе, но некоторые лидеры КПИ были осведомлены о заговоре. Есть и теория, согласно которой в роли не то провокатора, не то непосредственного организатора попытки переворота подспудно выступил сам Сухарто. Так или иначе, в итоге именно он оказался главным бенефициаром событий. Уже в октябре 1965 года он получил пост главнокомандующего и начал антикоммунистическую чистку, в ходе которой были убиты не только лидеры КПИ, но и значительная часть ее членов. По более или менее общепринятой оценке, количество убитых составило от 500 000 до 1 миллиона, что делает эту кампанию одной из самых кровавых, на грани геноцида, репрессивных акций прошлого столетия.

В ходе репрессий Сухарто окончательно упрочил свое положение лидера индонезийской армии, которая фактически пришла к власти, и, соответственно, главы государства. В правящей военной коалиции не было никого, кто оспаривал бы его верховенство. Вскоре режим приобрел все признаки персоналистской диктатуры. Оставалось лишь институционализировать новый порядок. Как уже отмечалось, Сухарто счел подходящим государственное устройство, при котором он получал президентский мандат из рук избранного напрямую парламента. Таблица 9 показывает результаты авторитарных выборов в Индонезии с 1971 года, когда они были проведены впервые после установления нового режима, до последних, состоявшихся незадолго до его падения.

Таблица 9. Результаты выборов Совета народных представителей Республики Индонезия (1971–1997), в процентных долях выборных мест

Разумеется, для правильного понимания этих данных сперва нужно разобраться, что такое Голкар. При Сукарно прямые парламентские выборы не проводились с 1955 года: система «направляемой демократии» их не предусматривала. Однако общенациональное представительство все же существовало, и организовано оно было по схеме, которую Сукарно с некоторыми изменениями позаимствовал из Китая. Парламент формировался по принципу кооптации, предполагавшему участие, с одной стороны, партий в рамках концепции «Насаком», а с другой – так называемых функциональных групп: общественных организаций, призванных представлять разные слои общества. Сукарно неохотно признавал таковыми организации, уже действовавшие под руководством партий (прежде всего исламистов, но также и коммунистов). Формально функциональные группы были независимыми, но фактически подчинялись военным. Это было связано с тем, что шла подготовка к войне, индонезийская армия и военно-промышленный комплекс играли важную роль в экономической жизни страны, что делало необходимым их взаимодействие с профсоюзами и иными общественными ассоциациями.

После событий 1965 года военный режим собрал подавляющее большинство этих организаций в «Объединенный секретариат функциональных групп», более известный как Голкар (индонезийская аббревиатура названия). Подавляющее большинство руководящих постов в этой партии заняли военные. Вероятно, в 1971 году при апробации новой системы Сухарто испытывал некоторое беспокойство по поводу возможных итогов выборов и счел нужным «подстелить соломку», зарезервировав 100 из 460 мест за назначенными депутатами. Все они представляли Голкар, и не менее 75 должны были быть военными. В дальнейшем это положение сохранялось в индонезийском избирательном законодательстве, хотя количество выборных напрямую представителей было в 1980-х годах увеличено до 500.

Но, как показывают данные в таблице (а они относятся только к выборным местам), в этой предосторожности не было нужды. Основным инструментом электорального успеха «партии власти» было то, что мы назвали бы административной мобилизацией избирателей. Составлявшие основу Голкара общественные организации проникали во все поры общества и контролировали поведение своих членов на избирательных участках и процесс подсчета голосов. То, что результаты голосования при Сухарто были фальсифицированными, признавали, пожалуй, все наблюдатели, если не считать тех, которые прямо обслуживали режим.

Конечно, система электорального авторитаризма не могла обойтись без контролируемой оппозиции. С одним из трех элементов упраздненной системы «Насаком», националистами, у военных не было особых проблем. После отстранения Сукарно от власти этот сегмент индонезийского политического спектра был полностью дезориентирован и легко попал под контроль военных. Есть обоснованное мнение, что националисты (позднее переименованные в демократов) во время выборов порой получали скрытую поддержку от властей, которые не хотели, чтобы индонезийская электоральная политика выглядела как лобовое противостояние между Голкаром и исламистами. В мусульманской стране это было бы плохим позиционированием.

Сами исламисты были потенциально опасными для режима участниками выборов. Крупнейшие организации этого толка, Нахдатул Улама (что на русский обычно не совсем точно переводят как «Союз мусульманских богословов») и Партия индонезийских мусульман, были вынуждены поддержать новый порядок, а первая из них даже с некоторым энтузиазмом участвовала в антикоммунистической чистке. Наиболее авторитетные лидеры исламистов были исключены из этих партий. И все же выборы 1971 года показали, что у них оставался некоторый электоральный потенциал. Это указывало на проблему, которую индонезийские власти окончательно решили в 1980-х годах (хотя первые шаги были предприняты раньше: в 1973 году самый влиятельный и несговорчивый лидер Нахдатул Улама погиб при весьма странных обстоятельствах во время паломничества в Мекку).

Следующим шагом в построении жестко регулируемой партийной системы стало принятое в 1973 году и сразу же воплощенное в жизнь решение объединить все партии, кроме Голкара, в две новые. Все мусульманские организации были слиты в Партию единства и развития (ПЕР). Националистов должен был представлять сам Голкар, поэтому националистические партии объединили в Индонезийскую демократическую партию (ИДП). Ее политику мы в России, вероятно, назвали бы «системный либерализм». ПЕР довольно сильно выступила на выборах 1977 и 1982 годов, так что правительству пришлось сделать второй шаг: руководство партии принудили сделать серию заявлений, которые, по сути, сводились к полному принятию исламистами идеологии режима. Остававшиеся в партии влиятельные религиозные деятели покинули ее, чтобы сосредоточиться на работе в сферах культуры и религиозного просвещения. После этого, как явствует из результатов выборов, угроза со стороны исламистов миновала. Ко времени последних в условиях диктатуры выборов, состоявшихся в 1997 году, режим успел разгромить начавшую было набирать очки ИДП, в результате чего влияние ПЕР вновь возросло. И все же эти выборы стали самыми успешными для Голкара за все время правления Сухарто.

Жесткий вариант электорального авторитаризма с полным контролем дозволенной оппозиции практически выводит выборы за рамки политической повестки дня, отводя им преимущественно символические функции. Но это не значит, что создаваемые в таких условиях институты обязательно оказываются фиктивными. Об этом свидетельствует неожиданный крах режима Сухарто, произошедший буквально через несколько месяцев после триумфальных для него выборов, последних проведенных в условиях авторитаризма.

В 1997 году разразился азиатский экономический кризис, отголоски которого дошли до России годом позже в виде так называемого дефолта. В Индонезии последствия проявились быстрее и были сильнее. Экономика страны оказалась на грани развала. Это сильно отразилось на условиях жизни и настроениях населения. В мае 1998 года в Индонезии начались массовые волнения. Некоторые из их участников (в первую очередь студенты) вышли на улицы с политическими лозунгами, требуя смены режима, но для значительной части протестующих главным врагом оказались этнические китайцы, которых разгневанный народ винил во всех бедах. Это было, конечно, естественным следствием длительного отсутствия реальной политической повестки. Начались погромы и грабежи.

Сухарто распорядился подавить беспорядки, но главнокомандующий армией Виранто отказался исполнить приказ. К сожалению, известно об этом только с его собственных слов, но рассказ выглядит правдоподобным. С одной стороны, медлительность Виранто говорит сама за себя. С другой стороны, налицо ее мотив: к концу 1990-х годов у индонезийских военных осталось мало оснований считать Сухарто собственным лидером. По мере превращения режима в персоналистскую диктатуру Сухарто все чаще назначал на высшие государственные позиции родственников и друзей, которые не имели к армии никакого отношения. Той долей власти, которой военные по-прежнему пользовались (а она была немалой), они были обязаны уже не Сухарто, а Голкару. Хотя выборы в Индонезии были фиктивными, Голкар оставался вполне реальной и весьма мощной организацией. Его аппарат имел все основания рассчитывать на то, чтобы и после Сухарто остаться влиятельной силой.

Убедившись, что защищать его режим некому, Сухарто ушел в отставку. Во главе государства встал назначенный им вице-президент из числа личных друзей. При нем режим, пользуясь полной поддержкой Голкара в парламенте и не встретив противодействия со стороны военных, пережил серьезную либерализацию. Восстановление свободы ассоциаций привело к тому, что в 1999 году в парламентских выборах приняли участие 48 партий. Голкар вышел на первое место с 33,7 % голосов, однако собственного кандидата в президенты правительственная партия выдвигать не стала, а поддержала лидера умеренных исламистов. В дальнейшем выборы президента в Индонезии стали проводиться напрямую. Демократия победила, но Голкар по-прежнему остается одной из важнейших партий. С 2004 года в правительстве Индонезии, которое почти всегда строится на коалиционной основе, лишь в течение краткого промежутка времени в 2014–2016 годах не было представителей Голкара.

Глава 8

Завершение военных режимов

8.1. Режимные трансформации

В молодости у меня был знакомый, собравший коллекцию книг, которые называл краховой литературой. Отбор в эту коллекцию велся по характерным в советские времена названиям: «Крах российской монархической контрреволюции», «Фиаско футурологии», «Провал английской политики в Средней Азии и на Среднем Востоке» и т. д. В названии этой главы я использовал менее эмоциональное, но близкое по смыслу слово «завершение» исключительно по той причине, что любые режимы, и военные тоже, иногда отнюдь не считают катастрофой свой уход в небытие. Бывает, что один режим сменяет другой по итогам довольно напряженных, но не анонсированных переговоров, о содержании которых широкая публика может узнать лишь по прошествии времени. А бывает и так, что действующий лидер начинает преобразования, которые приводят к изменению режима, и остается после этого у власти. У такого лидера есть все основания считать это изменение вовсе не крахом, а большим достижением.

Как бы ни происходила трансформация политического режима, внимание аналитиков часто бывает приковано к тому, что называют объективными причинами. Набор таких причин, упоминаемых в научной литературе и особенно в публицистике, довольно обширен. На первом месте обычно стоят трудности, переживаемые экономикой страны в силу ошибочной политики действующего руководства или не зависящих от него обстоятельств (например, крайне неблагоприятной международной рыночной конъюнктуры). Кроме того, часто указывают на проблемы, возникающие в условиях, когда с экономикой все в порядке, но какие-то действия руководства вызывают недовольство у населения и дестабилизируют ситуацию. Это могут быть неудачные социальные реформы, ограничение политических свобод, жестокость либо неэффективность правоохранительных органов или, скажем, действия, приводящие к межэтническим конфликтам. Перечисление можно продолжать долго. Наконец, считается, что стимулом к изменениям могут послужить внешнеполитические провалы, особенно неудачные войны.

В этом списке, как правило, отсутствует фактор, объективнее которого не придумаешь: недееспособность или смерть действующего лидера. Ведь болезни, старение и смерть даже не социальные, а природные явления. Между тем для любого режима уход лидера в небытие чреват серьезными политическими пертурбациями. Демократии справляются с ними сравнительно легко, выдвигая на высший пост вице-президента, проводя досрочные выборы или предлагая парламенту голосовать за кандидатуру нового премьера. Для авторитарных режимов это более серьезная проблема, но и они зачастую справляются с ее решением. У монархий есть порядок престолонаследия, у партийных режимов – уставы. Чем больше авторитарный режим перерождается в персоналистскую диктатуру, тем вероятнее, что после смерти лидера он падет. Скажем, партийный режим Ахмеда Секу Туре в Гвинее просуществовал с 1958 до 1984 года и казался вечным. После смерти лидера он не продержался и месяца. Но бывают исключения, о чем свидетельствует опыт персоналистских автократий Центральной Азии, Туркменистана и Узбекистана. Военным режимам часто приходится принимать решения о выборе преемника неформально, в узком правящем кругу, и это несколько осложняет проблему.

В том, что каждый из объективных факторов может сократить срок существования политического режима, сомневаться не приходится. Однако есть множество примеров того, что эти факторы или даже их комбинации срабатывают таким образом далеко не всегда. Режимов, в течение долгих лет или даже десятилетий выживавших вопреки экономическому развалу или стагнации, так много, что все и не перечислишь, но стоит упомянуть современные Венесуэлу и Зимбабве. В политической науке есть даже теория «трагического великолепия», согласно которой авторитарные режимы некоторых типов не только легко переживают экономические трудности, но и умеют извлекать из них политические выгоды. Один из режимов-долгожителей существует в Северной Корее, где жизнь тяжела из-за безумной модели управления и пренебрежения властей к элементарным потребностям граждан. Что касается внешнеполитических провалов, нельзя не упомянуть вторжение иракских войск под командованием Саддама Хусейна в Кувейт в 1990 году, которое закончилось унизительным и болезненным поражением. Режим Саддама его пережил и просуществовал до 2003 года, а без внешней интервенции, вероятно, просуществовал бы и дольше.

Я думаю, что повышенное внимание к так называемым объективным факторам во многом является рудиментом марксистского подхода, особенно в России, где старшее поколение изучало марксизм в его детерминистической версии в советских вузах. Это восприятие, даже если было неприязненным, оказалось удивительно прочным. Сами-то основоположники марксизма-ленинизма не особенно фиксировали внимание на объективных предпосылках революции, хотя и признавали их важность. Как только речь заходила о реальных политических событиях, будь то установление наполеоновского режима во Франции или российские революции, на первый план в их рассуждениях выходили стратегии и действия политических игроков. Во всяком случае для Владимира Ленина на пике его политической карьеры в 1917–1919 годах именно эти действия, а вовсе не объективные факторы определяли исход политических процессов.

Как я уже говорил, смена политического режима – это политический процесс. Если использовать для его описания метафору с черным ящиком, то объективные факторы могут, подобно молотку, бить по стенкам ящика с режимом так, что все трясется. Но тех, кто внутри, эти удары и тряска могут либо побудить к действиям, либо нет. Все зависит от личных качеств, установок и особенно действий участников процесса. Значительный вклад в формирование такого подхода к политическим переменам внесла теория переходов к демократии, так называемая транзитология, в разработке которой ведущую роль сыграли работавшие в США политологи Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер. В рамках этой теории авторитарная правящая группа и противостоящая ей демократическая оппозиция рассматриваются как участники игры, результатом которой могут стать как демократизация, так и сохранение авторитаризма.

Одним из ключевых понятий транзитологии стал концепт «раскол элит», который означает, что в ходе игры оба лагеря – и правящая группа, и оппозиция – усложняются и в них появляются умеренные группы, стремящиеся к компромиссу, – «голуби». Им противостоят радикальные группы – «ястребы», для которых политический процесс – игра с нулевой суммой, ведущая к полной победе одних и поражению других. О’Доннелл и Шмиттер теоретизировали, что если в процессе трансформации преобладают «голуби» и достигается компромисс («пакт») между двумя сторонами, то результатом становится устойчивая демократия, а если верх одерживают «ястребы», то процесс приводит либо к сохранению авторитаризма, либо к неустойчивой и обратимой демократизации. Применение транзитологического подхода к демократизациям 1970–1980-х годов давало довольно убедительные результаты. Однако события в СССР и странах Восточной Европы явно не вписывались в транзитологическую картину мира, и это серьезно ее дискредитировало.

По моему мнению, основная проблема транзитологии состояла в том, что она, основываясь на географически узкой базе наблюдений и стремлении ее создателей к ценимой в англоязычной науке parsimony, теоретической компактности, представила процессы политической трансформации излишне схематично. Хотя в центре внимания транзитологов были военные режимы, сегодня, по прошествии почти 30 лет, их динамика кажется более сложной, – о других режимах и говорить не приходится. В то же время военные диктатуры остаются объектами, изучение которых чрезвычайно полезно для общего понимания трансформаций. Ниже я попытаюсь концептуализировать политические изменения, уже не ссылаясь на транзитологию и ее понятийный ряд. Тем важнее подчеркнуть, что мой подход опирается на построения О’Доннелла и Шмиттера.

Я полагаю, что в общем виде участников политической трансформации можно представить в виде четырехуровневой пирамиды, как на схеме 2. На самом верху находятся два уровня, представляющие узкую правящую группу: лидера и его ближайших союзников. В случае военного режима это может быть как хунта, так и лишенный институционального оформления коллектив, связанный в основном неформальными отношениями. Последнее, конечно, не исключает того, что у отдельных членов узкой правящей группы могут быть формальные должности.

Схема 2. Потенциальные участники процесса политической трансформации

Третий сверху уровень – это широкий правящий класс, который часто называют политической элитой. Состав этого класса в сравнительной перспективе сильно варьируется. Скажем, при партийных режимах его костяк образован партийным аппаратом и примыкающим к нему слоем так называемой номенклатуры. При военном режиме это, естественно, вооруженные силы и иные силовые структуры. Также в правящий класс могут входить гражданская бюрократия, экономические бенефициары режима, работники обслуживающих его СМИ и других идеологических сфер и подконтрольные властям политики. Четвертый сверху уровень – это неподконтрольные режиму (внережимные) игроки – если они есть, что бывает не всегда. Однако перемены в стране способны их породить в самое короткое время. Перемены часто сопровождаются политическим пробуждением масс, и это делает актуальным политическое руководство их действиями. Даже в самой «зачищенной» среде реальная оппозиция режиму может появиться буквально ниоткуда, с улицы. Чаще, впрочем, руководство ею берут на себя лидеры, уже обладающие политическим опытом и репутацией.

Важно иметь в виду, что данная схема в условиях стабильного функционирования режима может представать перед наблюдателями в сильно усеченном виде. В персоналистских авторитарных режимах до поры до времени имеет значение, по сути дела, один лишь лидер, который держит в абсолютном подчинении как других членов узкой правящей группы, так и правящий класс, обрекая их на пассивность. Но даже в таких сравнительно редких ситуациях изменение режима все же возможно. С одной стороны, дать старт трансформации может сам лидер. Это сделал в СССР Михаил Горбачев, хотя его режим не был вполне персоналистским. С другой стороны, бывают ситуации, когда репрессивный аппарат режима не в состоянии справиться с массовыми выступлениями, которые начинаются спонтанно, но вскоре выносят на поверхность ранее не очень заметных или устраненных с политической арены внережимных игроков. Иногда их просто выпускают из тюрем. Это классический сценарий революции как «праздника угнетенных», хотя многим свидетелям таких праздников бывает не до веселья.

Как внутри каждого уровня пирамиды, так и между ними могут возникнуть разногласия, способные привести к смене режима. Строгая наука комбинаторика могла бы подсказать общее количество вариантов таких разногласий. Однако многие из них в реальности встречались бы редко, некоторые не встречались бы вовсе, а какие-то были бы слишком простыми. Например, нет особого смысла логически моделировать переход к демократии в Испании после смерти Франсиско Франко, поскольку серьезных игроков, выступавших против демократизации, там просто не было. Для реконструкции наиболее вероятных последовательностей из числа тех, которые посложнее, допустим, что лидер режима не является инициатором перемен и что все игроки низшего уровня пирамиды поддерживают идею смены режима. Оба этих допущения не вполне реалистичны. Бывает, что консервативные фракции действующего руководства опираются на поддержку внесистемных игроков, которые борются не против режима, а за увеличение собственного политического веса или интеграцию с правящим классом. Однако такие стратегии обычно оказывают весьма скромное воздействие на процессы политической трансформации.

Серьезные внережимные игроки, если они появляются на политической арене, естественным образом стремятся к смене режима. У них просто нет стимулов придерживаться иной стратегии. Но появляются они далеко не всегда. Смена режима может произойти в результате процессов, протекающих исключительно на верхних уровнях пирамиды и в ходе их взаимодействия. В этом случае мы можем выделить несколько вероятных сценариев, которые ведут к смене режима (обычно они развертываются более или менее стихийно, так что сценариста нет).

Во-первых, возможен сценарий, при котором все или наиболее влиятельные члены правящей группы выступают против лидера. Во-вторых, против правящей группы, сплотившейся вокруг своего лидера, может выступить более широкий правящий класс в целом или его наиболее важный сегмент (в случае военного режима это, конечно, силовики). В-третьих, внутри самого правящего класса может произойти конфликт, в результате которого создается союз правящего класса с близкими ему по установкам сегментами правящей группы. Без такой синергии у членов правящей группы обычно недостает ресурсов, необходимых, чтобы бросить вызов лидеру.

В-четвертых, возможны несколько ситуаций, при которых те или иные субъекты, принадлежащие к верхним уровням пирамиды, вступают во взаимодействие с внережимными игроками. Собственно говоря, к таким сценариям и относится транзитологический концепт «раскола элит». Этот концепт действительно отражает процессы трансформации в том виде, в каком они протекали в большинстве латиноамериканских стран. Проблема с ним состоит исключительно в том, что он оставляет все остальные сценарии за рамками анализа. Это и сделало транзитологию неприменимой к анализу восточноевропейских событий конца 1980-х – начала 1990-х годов. В современных условиях транзитологические сценарии по-прежнему возможны, но шансов на успех у них меньше, чем это было в Латинской Америке 1980-х годов. Наученные опытом автократы не склонны повторять ошибок своих предшественников. Однако нейтрализовать все риски, вытекающие из различных моделей смены режима, под силу немногим из них.

8.2. Причины недолговечности военных режимов

Наиболее очевидный и общеизвестный факт, который отличает военные режимы от иных типов автократии, состоит в том, что они недолговечны. Сделать этот вывод из имеющихся данных о продолжительности режимов несложно, и в данной книге он был обоснован в главе 2. Конечно, некоторые военные режимы вполне успешно выживают в течение десятилетий, причем за счет использования разных механизмов – от институционализации режима, снижающей его персоналистскую составляющую, до значительного усиления этой составляющей, делающего сопротивление диктатуре практически невозможным. Однако среди военных режимов все же долгожителей меньше, чем среди партийных режимов и монархий. Имеющиеся в нашем распоряжении данные не позволяют сделать такой же вывод из сравнения военных режимов с персоналистскими диктатурами электорального происхождения. Кажется, что последние могут быть весьма долговечными, но доступных наблюдений слишком мало.

Теперь пора выделить причины недолговечности военных режимов, которые, в общем, ясны из проделанного в этой книге анализа. Главная причина состоит в том, что узкие правящие группы военных режимов, как правило, полагаются на неформальные средства институционализации в большей степени, чем другие автократии. Обычно каждый из участников военного заговора приходит в круг заговорщиков со своими ресурсами и в течение какого-то времени, иногда длительного, их удерживает. Особенно ярко это проявляется при коллективном руководстве в военных хунтах. Соответственно, в этих правящих группах обычно присутствуют игроки, располагающие достаточными возможностями для смены режима. Изменить эту ситуацию может лишь эволюция режима в направлении персоналистской диктатуры, но она сама по себе повышает конфликтность внутри режима и снижает его эффективность. В действительности именно тот момент, когда устанавливается соотношение между неформальной институционализацией и персонализмом в структуре военного режима, обычно оказывается наиболее опасным в его истории.

Эти обстоятельства значительно облегчают реализацию первого из перечисленных в предыдущем разделе сценариев режимной трансформации – смещения лидера другими членами правящей группы. Иногда через короткое время после этого происходят фундаментальные политические изменения. Показателен случай режима Хуана Веласко Альварадо в Перу. Его режиму в соответствии с заявленной левой политической программой удалось провести в стране ряд назревших преобразований, особенно в сферах сельского хозяйства, защиты прав коренного населения и трудового законодательства. В первой половине 1970-х годов страна показывала весьма высокие темпы роста ВВП. В то же время обострились экономические проблемы, выразившиеся в высокой инфляции, безработице и нехватке ряда продуктов питания. Ситуацию осложняла тяжелая болезнь лидера.

В августе 1975 года Франсиско Моралес Бермудес, ближайший сподвижник Веласко Альварадо и член его узкого круга, занимавший к тому же посты премьер-министра и министра обороны, выступил в городе Такна на юге страны с речью, в которой предложил лидеру режима уйти в отставку. Сразу после этого Моралес Бермудес назначил членов хунты, а та единогласно избрала его новым президентом. Состав высшего военного руководства при этом изменился незначительно, поскольку все видные военачальники поддержали переворот. Конечно, некоторые опасения у его организаторов были, о чем и свидетельствует их решение огласить свою декларацию в отдаленном от столицы провинциальном городе вопреки обычной практике силового захвата власти. Но вскоре столичный гарнизон поддержал отстранение Веласко Альварадо. На средних и низших этажах военной иерархии у него было немало сторонников, но они не смогли выступить против практически единодушного решения правящей группы о его отстранении. Смена режима была бескровной. В дальнейшем Моралес Бермудес провел основательную чистку армии, устранив таким образом угрозу нового переворота. Но удержать власть надолго военный режим не смог и уже в 1980 году уступил ее демократически избранному руководству.

Военные режимы, установленные в результате элитных переворотов, обычно более долговечны, чем возникшие вследствие офицерских путчей. Оно и понятно: чем ниже статус организаторов переворота в военной иерархии, тем шире круг офицеров, способных устроить новый переворот. Исключения из этого правила бывают. Например, в 1980 году в Суринаме произошел военный переворот, организованный группой сержантов во главе с Дези Баутерсе. Его диктатуре удалось удержаться до 1988 года. У Баутерсе был несомненный политический дар в сочетании с решительностью и жестокостью. Это и позволило ему в 1980–1987 годах подавить несколько покушений на власть, организованных самыми разнообразными военными группировками – от крайне правых до крайне левых, причем одна из этих попыток привела к тяжелым боям в столице страны. Потом Баутерсе разгромил повстанческое движение, возглавляемое его бывшим телохранителем. Понятно, что такие испытания способны пережить немногие политические лидеры. Таланты Баутерсе получили дополнительное подтверждение, когда в 2010 году он был избран президентом страны уже на демократических выборах.

Вторая причина недолговечности военных режимов состоит в том, что многие из них приходят к власти с ограниченными целями, в которые входят борьба с коррупцией и защита национальной безопасности. Вторая из этих целей еще может как-то выглядеть стратегической, но в общественном восприятии обе носят краткосрочный характер. Как свидетельствует пример первого режима Джерри Ролингса в Гане, есть легкий способ побороть коррупцию – пусть и жестокий, но весьма наглядный: отстранить коррупционеров от власти и примерно их наказать. Дальше все зависит от того, как поведут себя лидеры нового режима и те чиновники, которые сохранили должности. Если коррупция продолжается, то вина за нее естественным образом возлагается на действующие власти. Ведь тогда можно сделать вывод, что режим не справился с задачей, решение которой объявил смыслом своего существования. Имеет значение и то, насколько им были выполнены другие обещания.

Наглядным примером может послужить случай Якубу Дан-Юмма Говона, который был военным диктатором Нигерии в 1966–1975 годах. Говон пришел к власти в результате второго за год переворота, причем лидеры первого собственной главной целью провозгласили борьбу с коррупцией. Обильную дань этой теме отдавал в своей риторике и сам Говон. В действительности оба переворота были связаны с обострением межэтнических и межконфессиональных отношений в стране. Вскоре после прихода Говона к власти началась гражданская война, вызванная попыткой преимущественно христианской (в отличие от востока и севера, где придерживаются ислама) богатой нефтью восточной части страны отделиться и создать независимое государство Биафра. Эту чрезвычайно кровопролитную войну (по разным данным, ее жертвами стали от 700 000 до 3 миллионов человек) Говон выиграл, восстановив государственное единство Нигерии. По окончании войны он подтвердил свое данное ранее обещание передать власть гражданскому правительству в 1976 году. После этого в экономике страны произошел заметный рывок, хотя заслуга властей тут была невелика: основную роль сыграл стремительный рост международных рыночных цен на нефть, вызванный ближневосточным кризисом.

Приток нефтедолларов сыграл с режимом Говона злую шутку. Коррупционные соблазны стали настолько сильными, что многие члены правящей группы втянулись в незаконные схемы личного обогащения, которые привели к судебным разбирательствам и привлекли к проблеме общественное внимание. Стало ясно, что справиться с коррупцией режим Говона не в состоянии. Хотя личное участие лидера в коррупционных схемах доказать не удалось, власть была серьезно дискредитирована. Масла в огонь подлило то, что в 1974 году Говон взял назад свои слова о намерении в скором времени уступить власть, объясняя это тем, что общество еще не продемонстрировало «умеренности и самоконтроля в достижении частных целей». На фоне коррупционных скандалов, в которых обвиняли его самого, эта формулировка звучала двусмысленно.

Правящей группой был организован заговор против действующего лидера. В 1975 году произошел переворот, подготовленный близким другом Говона. Любопытно отметить, что после потери власти Говон покинул Нигерию и, будучи сравнительно молодым человеком в возрасте слегка за 40, поступил в британский Уорикский университет, где получил докторскую степень по политологии. В дальнейшем он вернулся на родину, но ученым не стал и от активной политической деятельности отказался, занявшись нефтяным бизнесом.

За свержением Говона последовал довольно длительный период неразберихи, во время которого произошла еще одна попытка переворота, на этот раз организованная дальним родственником бывшего президента, офицером по имени Бука Сука Димка. В итоге все же установился относительно стабильный военный режим во главе с Олусегуном Обасанджо, видным членом сформированного еще в 1966 году руководства страны. В 1979 году он передал власть гражданскому правительству. Впрочем, до перехода Нигерии к демократии оставались десятилетия, в течение которых страна пережила еще несколько гражданских авторитарных режимов и военных диктатур, да и сегодня нигерийская демократия выглядит очень хрупкой.

Примерно так же обстоит дело и со второй популярной среди военных режимов целью прихода к власти: обеспечением национальной безопасности (часто это формулируется как преодоление террористической угрозы). Опыт нескольких латиноамериканских стран – Аргентины, Бразилии, Уругвая – свидетельствует, что иногда эта цель достигается быстро, пусть и ценой применения весьма жестоких методов. При этом в отличие даже от антикоррупционных кампаний, итоги которых могут быть довольно спорными, здесь результат всегда налицо. Террористические действия либо есть, либо их уже нет, и это очевидно для любого наблюдателя. Надо заметить, что хотя политический террор почти никогда не находит широкой общественной поддержки и борьба против него не чревата для власти репутационными издержками, проявленная режимом жестокость тоже не остается без внимания общественности. Общий итог антитеррористических действий часто воспринимается массами и правящим классом как «плюс на минус».

Но тогда правителям, если они хотят и дальше оправдывать свое пребывание у власти борьбой за национальную безопасность, нужно подбирать новые аргументы. И тут у режимов любого типа, но в особенности военных (что легко понять), возникает искушение, которое кажется очень привлекательным: затеять маленькую победоносную войну. Режим «процесса национальной реорганизации» в Аргентине претерпел за свою недолгую историю, с 1976 по 1983 год, немало политических пертурбаций. Террористическую угрозу он устранил, но больше похвастаться было нечем. К 1981 году во главе хунты оказался уже третий лидер, Леопольдо Фортунато Галтьери, который менее чем через год нашел-таки волшебное средство продлить долголетие режима, попытавшись отвоевать у Великобритании Фолклендские острова.

Война встретила поддержку в стране, жители которой всегда считали острова, которые там называют Мальвинскими, принадлежащими Аргентине по полному историческому праву. На первых порах операция действительно была успешной. Аргентинский десант высадился на островах и после короткого боя вынудил капитулировать находившийся там небольшой британский гарнизон. Популярность режима резко пошла вверх. Видный оппозиционный публицист писал: «В Аргентине борется не военная диктатура. Это весь народ, ее женщины, ее дети, ее старики, независимо от их политических убеждений. Противники режима, подобные мне, борются за наше достоинство, борются за то, чтобы устранить последние остатки колониализма. Не заблуждайтесь, Европа, за Мальвинские острова борется не диктатура; это вся нация».

Оглядываясь назад, можно сказать, что фолклендская операция была авантюрой. Британские вооруженные силы значительно превосходили аргентинские по боевому потенциалу, так что Галтьери мог рассчитывать только на то, что противник смирится с поражением. Голоса в пользу такого решения раздавались и в самой Великобритании, но премьер-министр Маргарет Тэтчер рассудила иначе. На то, чтобы вернуть острова под свой контроль, у британцев ушло чуть более трех месяцев. В ходе боевых действий Аргентина потеряла свыше 600 жизней солдат и много военной техники. Более 10 000 аргентинцев попали в плен. Это была полная катастрофа. Режим, заявлявший, что национальная безопасность является его приоритетом, в итоге подорвал ее, ввязавшись в провальную войну. Это были вынуждены признать и сами аргентинские военные. После окончания боевых действий Галтьери был отстранен ими от власти, а вскоре хунта добровольно уступила власть гражданским политикам.

Еще раз подчеркну: само по себе военное поражение необязательно ведет к смене режима. Например, его пережила иракская диктатура Саддама Хусейна, попытка которого захватить Кувейт в 1990 году по общей канве событий очень напоминала фолклендскую авантюру. Правда, поражение Ираку нанес не сам Кувейт, а международная коалиция во главе с США, но Хусейн остался у власти. В отличие от режима Галтьери, иракская диктатура была консолидированной. Второстепенные фигуры внутри правящей группы не имели никакой возможности сместить провалившегося диктатора. К тому же национализм Саддама носил широкий программный характер, вовсе не сводясь к защите национальной безопасности.

Иракская пропаганда концентрировалась не на поражении, а на том, что «искусственное образование», как Саддам характеризовал Кувейт, было наследием колониализма. Поэтому и нападение на Кувейт было не захватнической операцией, а битвой, в которой Ирак выступал как знаменосец арабской нации в ее борьбе против всех империалистических сил и «однополярности», порассуждать о которой Саддам был весьма горазд. Эту битву, вынуждены были признавать пропагандисты, Саддам проиграл, но, добавляли они, проиграл с честью, подтвердив свою репутацию лидера всемирно-исторического масштаба. Настоящая война еще впереди. В этом они оказались правы, хотя и не совсем так, как рассчитывали. В результате следующей войны, которую Саддам, правда, не начинал, он все-таки лишился власти.

В этом смысле национализм полезнее левизны в качестве базовой идеологии военного режима сразу после прихода к власти. Национализм вечен, а строительство социализма, хотя и может продолжаться десятилетиями, обычно приводит к плачевным последствиям. Показателен пример Бирмы, которая после падения военного режима, установившегося в 1962 году, была переименована в Мьянму. К 1988 году экономика страны находилась в состоянии полного развала. О характере социализма, построенного более чем за 25 лет военного правления, лучше всего свидетельствует то, что главным инструментом экономической политики в стране к этому времени стали конфискационные денежные реформы, при которых крупные купюры объявлялись недействительными. В обращение выпускались купюры других высоких номиналов, одобренных лидером режима Не Вином после консультаций с астрологами (например, 45 и 90 кьятов в 1987 году). Но обменять старые купюры на новые в 1985 году можно было лишь за четверть номинала, а в 1987 году возможности обмена вообще не было. Деньги просто аннулировались. Так правительство боролось с обычной для плановой экономики проблемой денежного навеса. Если учесть, что не только у населения, но и у значительной части бизнеса деньги хранились в наличных, то последствия пояснять не нужно.

В 1988 году население, подвергнувшееся такому грабежу дважды подряд, вышло на улицы. Сколько-нибудь организованную политическую оппозицию режим искоренил, если не считать вооруженных сепаратистов, продолжавших сражаться на окраинах страны. В качестве организаторов демонстраций выступили главным образом студенческие ассоциации. Во главе движения оказалась Аун Сан Су Чжи, дочь основателя современного бирманского государства. Во время студенческих выступлений Не Вин подал в отставку, уйдя с поста председателя Партии бирманской социалистической программы и в прощальной речи фактически призвав военных подавить протестное движение силой. Это не заставило себя ждать. Покончив с протестами, руководство вооруженных сил ликвидировало всю атрибутику имитационного партийного режима, взяло власть в свои руки и создало новую хунту, Государственный совет мира и развития. В дальнейшем Мьянме предстояло проделать сложный путь развития, включая попытку демократизации в 2015–2021 годах. На какой-то период Аун Сан Су Чжи стала самым влиятельным человеком в стране, но ныне она под стражей, а военные снова у власти. В Мьянме идет вялотекущая гражданская война.

Оба охарактеризованных выше фактора, ведущих к падению военных режимов, вовсе не обязательно заставляют военную корпорацию отказаться от власти. Часто на смену одному военному режиму приходит другой, претендующий на то, что лучше справится с государственным управлением. Данные, представленные в таблицах 1 и 2, довольно красноречиво показывают, что военные перевороты в некоторых странах происходят буквально сериями.

Однако есть еще одна причина недолговечности военных режимов. Она вытекает из специфики военной корпорации по сравнению с правящими группами и классами других авторитарных режимов. Демонтаж монархии часто сопровождается значительным ущербом для социального статуса лиц и групп, служащих ее опорой. Есть примеры того, что при распаде партийного режима его номенклатура существенно выигрывала в имущественном отношении (так случилось почти во всех странах Восточной Европы и бывшего СССР), но властью она при этом все же как минимум делилась, а иногда и несла серьезные издержки, которые влечет за собой правосудие переходного периода. А ведь не исключены и такие радикальные меры, как широкомасштабная люстрация. Проблемы, возникающие при этом у довольно широких слоев правящего класса, в общем виде сводятся к тому, что при новом политическом режиме они уже не могут занимать свою прежнюю социальную нишу. Это не значит, что они неспособны адаптироваться к новым условиям, но для адаптации им придется приложить серьезные усилия.

В этом отношении военные как корпорация находятся в особом положении. Без армии и силовых структур не может обойтись ни одно государство, и вариант, при котором эти структуры просто ликвидируются и заменяются новыми, не то чтобы абсолютно нереален, но технически сложен, особенно в более или менее крупных странах. Военные как правящий класс знают, что если они откажутся от власти, за ними все же останется их профессиональная ниша в социальной системе. К тому же далеко не на всех военных можно возложить ответственность за преступления, совершенные за время нахождения у власти, если такая ответственность вообще наступает. И даже те, кто заслуженно боится понести ответственность, рассчитывают на то, что смогут ее избежать, потребовав иммунитет от уголовного преследования в качестве условия отказа от власти. Подобные иммунитеты, или «гарантии», обильно фигурируют в транзитологической литературе, посвященной латиноамериканским переходам к демократии.

Если военные отказываются от власти как класс, то это само по себе означает, что на смену военному режиму не придет другой режим такого же типа. Но выбор других вариантов крайне узок и, по существу, сводится только к установлению демократии. Военные режимы успешно имитируют однопартийность, но представить себе ситуацию, в которой лидер режима добровольно ограничил бы свою власть в пользу партийной иерархии, теоретически сложно, а в реальности такого никогда не было.

Монархия сложна для имитации: когда эксцентричный правитель Центрально-Африканской Республики (ЦАР) Жан Бедель Бокасса на излете своей власти стал императором, это никак не изменило характера его персоналистской автократии. Даже после его пышной коронации в стране продолжалась имитация партийного режима. Официальный титул новоявленного монарха звучал так: «Император Центральной Африки по воле центральноафриканского народа, объединенного в национальную политическую партию МЕСАН». Царствовал он недолго. Фатальную роль сыграло то, что Бокасса вызвал недовольство властей Франции: ранее они его поддерживали, но теперь находили это слишком обременительным для собственной репутации. Либеральному французскому президенту Валери Жискар д’Эстену было трудно сохранить лицо, имея на своем внешнеполитическом балансе Бокассу, среди злодеяний которого был, например, расстрел демонстрации детей, протестовавших против введения обязательной школьной формы. К тому же непочтительность Бокассы по отношению к бывшей метрополии дошла до того, что он начал искать новых союзников среди коммунистических режимов, завел друзей в лице румынского правителя Николае Чаушеску и северокорейского Ким Ир Сена и пытался получить помощь от Ливии (ради чего на короткое время принял ислам) и от СССР.

В 1979 году Бокасса был свергнут отрядом французских коммандос, которые прибыли в Центральную Африку, по словам их командиров, для защиты дипломатических миссий. Приведенное к власти с помощью французов правительство отдало экс-императора под суд. Он был приговорен к смертной казни за многочисленные преступления, в число которых каннибализм не вошел лишь по той причине, что в ЦАР он квалифицировался как гражданско-правовой проступок, а не уголовное деяние. Потом смертную казнь заменили на пожизненный срок. Незадолго до смерти Бокасса был освобожден из тюрьмы, проведя там более 12 лет.

Если же военный режим имитирует демократию, то отказ военных от власти по определению означает, что демократия утрачивает имитационный характер. Выборы, которые проходили со свойственными электоральному авторитаризму ограничениями, становятся свободными. На таких выборах, как нам предстоит убедиться, вполне может одержать победу лидер бывшего военного режима. Но теперь он становится политиком и, сохраняя персональную власть, одним из участников демократического процесса. Однако пути от военного режима к демократии далеко не исчерпываются этим сравнительно редким вариантом. Обсудим это в следующей главе.

Глава 9

Военные режимы и демократия

9.1. Разнообразие путей от военного режима к демократии

Плохая репутация военных режимов в демократических кругах связана с тем, что некоторые латиноамериканские перевороты 1960–1970-х годов носили явно антидемократический характер. По большому счету такая репутация не вполне справедлива. Это показывает мой количественный анализ режимов, на смену которым пришли перечисленные в таблице 2 военные диктатуры. Результаты анализа представлены в таблице 10. Отмечу, что демократии для этого анализа были идентифицированы на основе индекса электоральной демократии по базе данных V-Dem, которая, как кажется, превосходит по точности другие доступные инструменты такого рода. При этом для определения демократий я использовал очень низкий количественный порог отсечения, проведя черту по отметке 0,400. Это значит, что некоторые режимы, которые при подсчетах были признаны электоральными демократиями, при использовании более высокого порога оказались бы авторитарными режимами.

Как видно из таблицы, демократии становились жертвами вмешательства военных в политику сравнительно редко. Чаще всего одни военные режимы сменялись другими. На втором месте стоят электоральные персоналистские режимы. Партийных режимов тоже довольно много, но надо отметить, что это не устойчивые режимы вроде коммунистических. В таблице зафиксированы главным образом смены режимов в африканских странах, где сразу после деколонизации и проведения первых относительно свободных выборов вводились запреты на деятельность оппозиции, следствием чего и становилась однопартийность.

Таблица 10. Режимы, на смену которым приходили военные диктатуры (1945–2010)

Разумеется, в рамках тематики, заданной заголовком этой главы, важнее определить, какие режимы приходят на смену военным. Ответить на этот вопрос так же точно, как на предыдущий, невозможно, потому что военные режимы продолжают существовать и возникать и их будущее нам неизвестно. Однако можно подсчитать долю стран, которые, пережив военные диктатуры в тот или иной момент своей истории с 1945 года по настоящее время, на данный момент являются демократиями. При подсчетах, произведенных с использованием тех же данных, что и при анализе выше, эта доля составила почти половину: 29 из 60. В Латинской Америке доля демократий в странах, где когда-то были военные режимы, ныне составляет 84,2 %, в Африке – 36,7 %, а в Азии – всего 18,2 %. Такой разрыв может показаться удивительным, но надо учесть, что в Азии политические режимы в целом были в 1960–1970-х годах гораздо стабильнее, чем в других двух регионах, а военный переворот сам по себе является следствием хронической нестабильности, которая редко сопутствует демократии. Да и число стран Азии, где военные приходили к власти, сравнительно невелико.

Из приведенных выше данных можно заключить, что переход от военного режима к демократии – событие отнюдь не редкое, хотя и далеко не гарантированное. Рассмотрим варианты политической динамики, которые ведут к демократическим исходам. Эти варианты многообразны. Некоторые из них поддаются описанию лишь с помощью сложного инструментария, представленного на схеме 2. Такие модели будут проанализированы на нескольких примерах во втором разделе этой главы. Сейчас сосредоточимся на более простых вариантах, хотя событийная канва и в этих случаях может быть весьма замысловатой.

Разумеется, в разговоре о военных режимах и демократии невозможно обойти вниманием португальскую «революцию гвоздик» 1974 года, итогом которой стало свержение авторитарного режима Антониу ди Салазара – персоналистской диктатуры с абсолютно имитационной электоральной составляющей. Тяжелая болезнь, а затем и кончина Салазара привели к власти Марселу Каэтану, который в целом следовал линии основоположника режима, но, конечно, заметно уступал ему по объему персональных ресурсов. Итог десятилетий авторитаризма был печальным: длительная экономическая стагнация сделала Португалию беднейшей из западноевропейских стран, а война за сохранение африканских колоний зашла в тупик.

В этих условиях некоторые высокопоставленные генералы, такие как начальник генерального штаба Франсишку да Кошта Гомиш и губернатор Португальской Гвинеи Антониу ди Спинола, начали проявлять признаки нелояльности к режиму. Однако инициативу в организации переворота взяли на себя не они, а подпольное «Движение вооруженных сил» (ДВС), в основном состоявшее из офицеров в капитанском звании. Совершенный ими в апреле 1974 года переворот не встретил вооруженного сопротивления и прошел при полном одобрении подавляющего большинства граждан страны. Участники ДВС создали Хунту национального спасения. Формальным лидером нового режима стал Спинола. Было сформировано правительство, в которое вошли представители ранее запрещенных или новообразованных партий, включая консервативную Народно-демократическую партию (НДП) и Португальскую коммунистическую партию (ПКП).

Спинола с самого начала заявил, что его целью был созыв Учредительного собрания с последующим переходом к демократии. Подавляющее большинство членов ДВС эту цель разделяли. Вряд ли они желали установления новой диктатуры в стране, уставшей от десятилетий автократического правления. Но вскоре выяснилось, что у организаторов переворота была и другая, левая повестка. Многие историки объясняют это тем, что участие в войне против антиколониальных движений, которые почти все стояли на марксистских позициях, индоктринировало самих португальских военных по принципу «с кем поведешься, от того и наберешься». Сыграло свою роль и то, что наиболее эффективной подпольной партией, выжившей при режиме Салазара, была ПКП. Сочувствовавший ей представитель левого крыла ДВС полковник Вашку Гонсалвиш вскоре после переворота был назначен премьер-министром Португалии. Потом сменились несколько составов правительства, но Гонсалвиш оставался премьером до конца августа 1975 года.

Придерживавшийся весьма консервативных взглядов Спинола в левую программную ориентацию не вписывался. В сентябре 1974 года ДВС отстранило его от власти. Председателем Хунты национального спасения стал генерал Кошта Гомиш. Левые взгляды были ему чужды, но зато он находился в хороших отношениях с Гонсалвишем. Не отказываясь от перехода к демократии как главной цели, Кошта Гомиш в то же время не противодействовал политике левого крыла, которое в марте 1975 года, подавив предпринятую консервативно настроенными офицерами попытку переворота, взяло верх в составе хунты.

Под новым названием «Революционный совет» военное руководство приступило к строительству социализма в рамках стратегии, намеченной Гонсалвишем. В промышленном и банковском секторах была проведена широкомасштабная национализация, сопровождавшаяся введением рабочего самоуправления на предприятиях. Латифундии, которые преобладали в сельскохозяйственном секторе на юге страны, были экспроприированы и переданы в распоряжение крестьянских коллективных хозяйств. Экономические последствия этих мероприятий, проведенных стремительно и довольно хаотично, были плачевными и, по мнению многих экономистов, в долгосрочной перспективе оказали негативное влияние на португальскую экономику.

Не лучше были и политические последствия. Многие португальцы считали, что страна двигалась если не к коммунистической диктатуре, то к гражданской войне, поскольку и крайне левые, и крайне правые начали вооружаться и готовиться к активной борьбе. Ожидалось также, что вмешается НАТО, в котором Португалия продолжала состоять. Но главное то, что коммунизм не вызывал симпатий у большинства населения. Это показали итоги выборов в Учредительное собрание, состоявшихся в апреле 1975 года. На этих выборах ПКП получила всего 12,5 % голосов. На первое место вышла Португальская социалистическая партия (ПСП), стоявшая на позициях социал-демократии (37,9 %), на второе – консервативная НДП (26,4 %). Социалистический курс правительства явно не согласовывался с итогами выборов. Летом 1975 года партии – победительницы выборов, ПСП и НДП, перешли в оппозицию.

В то же время сторонники социализма в руководстве ДВС занимались поисками альтернативной политической модели для Португалии. Наиболее заметный из них, Отелу Сарайва де Карвалью, придерживался довольно мутных, но в целом крайне левых взглядов и в качестве примера для португальской революции рассматривал Кубу. Поклонники называли этого весьма фотогеничного деятеля «португальским Че Геварой». И все же большинство членов ДВС, даже левые, не были готовы к отказу от демократизации. В военном руководстве начались конфликты, вылившиеся в попытку переворота, предпринятую сторонниками Сарайвы де Карвалью в ноябре 1975 года. Она потерпела провал. В составе ДВС верх взяло правое крыло, отстранившее Гонсалвиша от власти. В апреле 1976 года Учредительное собрание приняло новую конституцию, в которой социалистическим целям революции отводилось сугубо символическое место. На основе этой конституции были проведены сначала парламентские выборы, по итогам которых ПКП сползла уже на четвертое место по популярности в стране, а затем и президентские. В них участвовал Сарайва де Карвалью, но проиграл с разгромным счетом. Еще хуже выступил кандидат от ПКП. Португалия завершила переход к демократии.

Случай Португалии представлен здесь довольно схематично. В действительности события 1974–1976 годов были такими насыщенными, что могли бы послужить основой для хорошего сериала в жанре политического триллера, причем сценарного материала хватило бы на несколько сезонов. Однако с теоретической точки зрения португальский случай не особенно интересен. Вся его сложность вытекает из того, что у членов узкой правящей группы сосуществовали две не вполне совместимые программные установки: на строительство социализма и на переход к демократии. При этом у хунты не было явного лидера, который мог бы сделать окончательный выбор. Компромиссная линия Кошта Гомиша не помогала. Проблема разрешилась в борьбе между разными идеологическими фракциями ДВС.

Если бы вскоре после переворота возобладала линия Спинолы, то вполне возможно, что Португалия перешла бы к демократии сразу по завершении выборов Учредительного собрания. Но даже если отказаться от такого предположения, остается очевидным, что исход переходного процесса в Португалии был разрешен на уровне взаимоотношений внутри узкой правящей группы в результате победы одной из двух соперничавших повесток дня. Нет сомнения в том, что определенную роль сыграли и другие участники политического процесса: политические партии, избиратели с их электоральными предпочтениями. Но при ином раскладе сил внутри хунты военные вполне могли пренебречь этим влиянием, к чему и вела линия Сарайвы де Карвалью. В то же время таких сложностей просто не возникло бы, если бы переход к демократии с самого начала был единственной целью военного режима.

Переход к демократии нечасто становился краткосрочной целью военных у власти. Обычно это были борьба с коррупцией и обеспечение национальной безопасности. Правда, надо оговориться, что если цель демократизации ставится и реализуется быстрее, чем в Португалии, то и сам факт существования военного режима с трудом поддается фиксации, потому что такая стратегия подпадает под категорию захвата власти для других.

В качестве примера можно привести режим, существовавший в Нигерии чуть более 11 месяцев в 2010–2011 годах. На момент переворота у власти находился Мамаду Танджа, избранный на этот пост в 1999 году на относительно демократических выборах. Он представлял партию, которая была правящей в рамках авторитарной партийной системы, созданной при предыдущем военном режиме, но затем адаптировалась к конкурентным условиям. К концу правления Танджи в его политике возобладали авторитарные тенденции. Вопреки конституции, он стремился к продлению своих полномочий на третий срок. Законным путем это сделать не удалось. В 2009 году Танджа, распустив сначала парламент, а затем и конституционный суд, утвердил свое право на дальнейшее нахождение у власти собственным указом. Диктаторский характер режима стал очевидным.

На это группа офицеров во главе с командиром столичного гарнизона Салу Джибо ответила военным переворотом, в результате которого в феврале 2010 года к власти пришла хунта с красноречивым названием «Высший совет по восстановлению демократии». Хотя демократизация как цель не оспаривалась никем из членов совета, некоторые из них считали, что переходный период может оказаться длительным и занять два-три года. Однако 2010 год не был благоприятным для переворотов в Африке ввиду международных обстоятельств, описанных во вводной главе этой книги. Под сильным давлением со стороны ООН, Африканского союза и ряда влиятельных стран Джибо согласился на проведение новых президентских выборов уже в январе 2011 года, после чего уступил власть избранному президенту. Надо отметить, что в 2020-х годах нигерийским военным было бы гораздо проще остаться у власти. Об этом свидетельствует пример Мали, власть в которой с 2020 года находится в руках военных во главе с Ассими Гоита. Этот режим с самого начала заявлял о своем намерении вернуть страну к демократии и несколько раз назначал выборы, но они все время откладывались. Международные организации утратили возможность как-то на это влиять.

Надо оговориться: если военные добровольно соглашаются передать власть гражданской администрации, то это не означает, что результатом обязательно будет демократия. В 1968 году в Сьерра-Леоне произошел «переворот сержантов», направленный против высшего военного руководства, которое годом ранее не допустило к власти избранного на демократических выборах премьера Сиаку Стивенса и сформировало правящую хунту. Свергнув ее, младшие офицеры, которых возглавил бригадир Джон Амаду Бангура, практически сразу передали власть Стивенсу. Однако тот, став наконец премьером, начал стремительно сворачивать политические свободы и в результате установил в стране однопартийный режим. Бангура попытался пресечь эту тенденцию и подвергал ее резкой критике, но в 1970 году был арестован и приговорен к смертной казни по обвинению в антиправительственном заговоре. Его останки были залиты концентрированной кислотой и захоронены в неизвестном месте, поскольку Стивенс опасался, что могила Бангуры станет объектом поклонения.

В некоторых случаях инициаторами изменения режимов оказываются их лидеры, которые достаточно сильны, чтобы убедить в правильности такого решения других членов узкой правящей группы. Подобные процессы особенно широко наблюдались в Африке в конце 1980-х – начале 1990-х годов. Их исходы разнообразны, что мы видим на примере трех режимов, которые я уже упоминал: Джерри Ролингса в Гане, Матье Кереку в Бенине и Дени Сассу-Нгессо в Конго. Ролингс, пользовавшийся в стране большой популярностью, в начале 1990-х годов трансформировал созданную им сеть мобилизационных институтов, комитетов защиты революции, в политическую партию и при ее поддержке в 1992 году легко выиграл свободные президентские выборы. Он оставался президентом в течение двух положенных сроков, а потом передал власть представителю другой партии, победившему на выборах. Ныне Гана считается одной из наиболее успешных африканских демократий.

На такой же исход рассчитывал, вероятно, Кереку в Бенине, когда в 1989 году отказался от марксистско-ленинской идеологии и анонсировал переход к демократии. В 1991 году он и правда провел свободные президентские выборы, но проиграл их – отчасти по той причине, что обслуживавшая его ранее Партия народной революции была абсолютно имитационной и адаптироваться к новым условиям не смогла. Однако из политики Кереку не ушел. Активно занявшись реорганизацией рядов своих сторонников, в 1996 году, на следующих выборах, он взял реванш и вернулся в президентское кресло уже демократическим путем. Как и Ролингс, он оставался президентом в течение двух положенных сроков. Демократия в Бенине более проблемная, чем в Гане, но в целом это тоже успешный случай перехода. Другой оборот события приняли в Конго – об этом я подробно рассказывал в главе 1. Сассу-Нгессо, проиграв свободные выборы, через несколько лет вернул себе власть вооруженным путем и восстановил таким образом военный режим. Этот режим существует по сей день в институциональной оболочке электорального авторитаризма.

Обращает на себя внимание, что и Кереку, и Сассу-Нгессо решились на проведение свободных выборов в расчете на собственную популярность и накопленные организационные ресурсы, но ошиблись в своих ожиданиях. Такое иногда случается и с устойчивыми режимами, у которых нет никаких стимулов к демократизации. В политологии есть даже небольшой корпус литературы на тему «демократизация по ошибке». Диктаторы, и далеко не только военные, часто сильно переоценивают народную любовь к себе. Ведь достоверной информации об этом мало, а непосредственные подчиненные склонны к лести. Некоторых из правителей это приводит к ошибкам, которые стоят им власти.

Приведу пример. Яйя Джамме захватил власть в Гамбии путем военного переворота в 1994 году, будучи 29-летним лейтенантом. Он легко отстранил от власти других младших офицеров, участвовавших в перевороте, и сразу же стал налаживать систему электорального авторитаризма, которую довел почти до совершенства. Для стороннего наблюдателя Гамбия выглядела как идеальная демократия, в которой популярный президент набирал большинство голосов, но не подавляющее, обычно менее 60 % при участии неизменного «номера два», которому отводилось порядка 30 %, и еще трех-четырех кандидатов. Щедрым выглядело и представительство контролируемой режимом оппозиции в парламенте страны. Настоящую оппозицию, как и свободную прессу, Джамме систематически искоренял.

С середины 2000-х годов Джамме перестал стесняться на выборах. Его доля голосов с каждым разом увеличивалась. Убедившись, что все в стране под его контролем, он начал совершать эксцентричные поступки, свойственные лидерам персоналистских диктатур. Не буду здесь перечислять все, упомяну лишь, что Джамме инициировал охоту на ведьм, причем в буквальном смысле: по мнению диктатора, в стране развелось слишком много злых волшебников, которые извели колдовством его любимую тещу. При этом сам Джамме утверждал, что может вылечить от СПИДа и астмы травяными отварами. В какой-то момент он собирался принять королевский титул, но потом отказался от этой идеи.

К очередным президентским выборам, которые состоялись в декабре 2016 года, вечному «номеру два» было уже под 70, и Джамме подобрал себе нового символического соперника, риелтора Адаму Бэрроу. Это была ошибка, потому что Бэрроу вышел из-под контроля и, воспользовавшись самоуверенностью Джамме и его нежеланием вникать в предвыборные тонкости, сумел грамотно организовать кампанию, проконтролировать подсчет голосов и выиграть выборы. Ошеломленный Джамме признал этот результат, но затем передумал. Однако было уже поздно. Население вышло на улицы. Региональный блок ЭКОВАС, у лидеров которого выходки Джамме уже давно вызывали раздражение, организовал военную интервенцию, и в результате Бэрроу занял-таки президентский пост. Впрочем, следует признать, что «демократизация по ошибке» – редкое явление. Обычно лидеры электоральных авторитарных режимов впадают в противоположную крайность, подстилая соломку даже на тех электоральных мероприятиях, результаты которых не сулят неожиданностей.

В заключение остановлюсь еще на одном необычном, но, в сущности, простом способе перехода от военного режима к демократии. Военные режимы обычно одерживают верх над вооруженной оппозицией. Однако иногда, особенно если повстанцам удается установить длительный контроль над какой-то частью страны, конфликты такого рода заходят в тупик и начинают обходиться властям слишком дорого. Тогда те вступают в переговоры с мятежниками, и если переговоры завершаются примирением, то за отказ от вооруженной борьбы повстанцы получают право на полноценное участие в политическом процессе. А это означает снятие политических ограничений и, стало быть, установление демократии.

Именно так закончились непрямые военные режимы в Сальвадоре, где в 1992 году Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти согласился сложить оружие в обмен на демократические преобразования, и в Гватемале, где четыре годя спустя мирный процесс завершился подписанием договора между правительством и коалицией повстанческих движений «Гватемальское национальное революционное единство». В обеих странах эти соглашения положили конец диктаторскому правлению. И также в обеих странах эти левые движения, придерживавшиеся во время вооруженной борьбы весьма радикальных взглядов, не преуспели в общественном переустройстве после демократизации. Чаще всего они проигрывали выборы, а если и выигрывали, то лишь после перехода на умеренные позиции.

9.2. Сложные процессы демократизации

Обратимся теперь к более сложным процессам демократизации, в которых задействован широкий круг игроков, как на схеме 2. Для внережимных акторов условия участия в политическом процессе гораздо более благоприятны, если завершению военного режима предшествует его либерализация, происходящая еще в рамках авторитарного порядка. Именно этим характеризуются случаи Чили и Бразилии, которые, собственно, и послужили важными источниками наблюдений при формировании транзитологического подхода. Предыстории переходов к демократии в этих странах ранее уже были рассмотрены. Поэтому данная глава во многом строится по принципу «а вот что было потом», известному нам из немецкого фильма про бегущую Лолу.

Как мы помним, режим Аугусто Пиночета в Чили с самого начала не отказывался от демократической перспективы, однако откладывал ее на длительный срок, в течение которого чилийское общество должно было подготовиться к возвращению выборной власти. До этого страна должна была обходиться без представительных институтов, а власть – оставаться в руках хунты. В качестве первого шага в этом направлении чилийские власти организовали в 1980 году конституционный референдум, на котором избиратели, впервые за долгий срок приглашенные к урнам для голосования, одобрили новый основной документ более чем двумя третями голосов при явке, превысившей 90 % (правда, для зарегистрированных избирателей голосование было обязательным).

Новая конституция определенно не была образцовой с точки зрения высоких демократических стандартов. Она предусматривала очень большой объем президентских полномочий, включая право назначать досрочные парламентские выборы. Некоторые из явно антидемократических положений документа были уже на этапе демократизации отменены путем референдума, однако любопытно отметить, что в целом эта конституция и сегодня остается в силе. Если кто-то из граждан Чили голосовал за проект, надеясь, что положительный исход референдума открывает хоть какой-то путь к демократии, то он не ошибся. Оппозиционно настроенными наблюдателями были задокументированы случаи нарушений – главным образом многократное голосование чиновников. Фальсификации при подсчете голосов тоже отмечались. В целом, однако, нарушения не были значительными.

Главный подвох принятого в 1980 году документа, как это часто бывает в авторитарных конституциях, содержался во временных и переходных положениях. Согласно этим положениям, Пиночет до 1988 года оставался президентом страны. Хунта сохранялась в качестве законодательного органа. Затем власть должна была перейти к президенту, утвержденному на восьмилетний срок еще одним референдумом. Причем именно референдумом, а не выборами: кандидата на президентский пост могла выдвинуть только хунта, и никто не сомневался, что таким кандидатом мог стать лишь сам Пиночет. Однако главным краткосрочным эффектом после вступления новой конституции в действие в 1981 году стала частичная легализация оппозиционных партий.

После переворота 1973 года все левые партии Чили, поддерживавшие правительство Сальвадора Альенде, были немедленно запрещены. Деятельность правых партий была сначала «приостановлена на неопределенный срок», а затем, в 1977 году, тоже запрещена. Даже после принятия конституции Пиночет довольно долго противился восстановлению партийной системы. Но конституция к этому обязывала, и в 1987 году хунта все же издала новый закон, согласно которому сохранялся запрет на деятельность партий, придерживавшихся «тоталитарных» (то есть коммунистических и социалистических) идеологий. Остальные получили право на легальное существование.

Этим немедленно воспользовались Христианско-демократическая партия (ХДП), которая до переворота была крупнейшей в Чили, и Радикальная партия. Обе до хунты считались центристскими. Разумеется, не нашлось препятствий к возобновлению деятельности правых партий, главной из которых ранее была Национальная партия. Она и правда возобновила деятельность, однако повестка старого консервативного либерализма в Чили была исчерпана. Представлять военный режим на политической арене охотно взялись новые правые силы: партии «Национальное обновление» и «Независимый демократический союз».

Левые партии, естественно, оказались в более сложной ситуации, усугубившейся тем, что за годы диктатуры чилийский левый лагерь стал еще более фрагментированным, чем во времена Альенде. Значительная часть актива выступала против любого участия в одобренной режимом деятельности, надеясь когда-нибудь покончить с хунтой вооруженным путем или организованными выступлениями рабочего класса. Однако из попыток такого рода ничего не вышло. В 1987 году значительная часть бывших социалистов, а также левых либералов, христианских демократов и даже коммунистов объединилась в Партию за демократию, которая тогда рассматривалась ее членами как «инструментальная организация», созданная исключительно для участия в политике в условиях введенных режимом ограничений.

Цель политического участия на тот момент была очевидной: нанести Пиночету поражение на предстоявшем референдуме, который, по планам властей, должен был надолго оставить за ним президентский пост. Пиночет, как кажется, не особенно опасался иного исхода. В конце 1987 года только что легализованная оппозиция казалась раздробленной и политически бессильной, едва ли способной что-то противопоставить колоссальным ресурсам режима. Однако уже в феврале 1988 года основные силы оппозиции объединились в специально созданную под референдум структуру, которая получила название «Согласие партий за демократию». Вопреки ожиданиям режима, в нее вошли легализованные партии разных идеологических направлений: умеренно правые (ХДП и Радикальная партия), левые (Партия за демократию), а также большое количество мелких групп. На практике к коалиции примкнули и активисты партий, остававшихся в подполье. Уже к лету 1988 года было ясно, что «Согласие» стало не только самой заметной, но и самой эффективной силой в кампании референдума, образовав ядро коалиции «Нет».

Коалиция «Да», поддерживавшая Пиночета, на этом фоне выглядела блекло. Она состояла из новообразованных партий, многие лидеры которых вообще не имели опыта конкурентной политики, а также из фиктивных организаций, создающих впечатление поддержки режима в разных социальных слоях. Были и спойлеры, пытавшиеся склонить оппозиционных избирателей к порче бюллетеней. Любопытно, что для этой цели была даже зарегистрирована организация под названием Чилийская социалистическая партия. Но эти уловки не помогали. Постепенно становилось ясно, что исход референдума не предрешен. Конечно, Пиночет мог изменить ситуацию, подвергнув оппозицию новой волне репрессий либо организовав массовую фальсификацию результатов. И то и другое режиму было под силу. Однако реализовать такую стратегию можно было лишь с согласия всех членов хунты, состоявшей из четырех командующих родами войск. А неформальные правила, установленные в 1973 году, не позволяли Пиночету просто принудить военачальников принять нужное ему решение. Все они выступали за соблюдение правил, определенных в конституции 1980 года.

Состоявшийся в октябре 1988 года референдум завершился решительной победой кампании «Нет», которая получила поддержку 60 % избирателей. Пиночет не был вполне готов смириться с поражением, но сделать ничего не смог. Сначала корпус карабинеров (это внутренние войска), начальник которого входил в хунту, отказался разогнать праздновавших победу демонстрантов. Затем Пиночет запросил у хунты чрезвычайные полномочия для ввода войск в столицу, но получил отказ, который в весьма резкой форме сформулировал командующий ВВС. Результаты референдума были официально признаны хунтой.

Согласно временным положениям конституции, Пиночет, проиграв референдум, занимал президентской пост в течение года. После этого он еще 10 лет оставался главнокомандующим. Это смягчило опасения по поводу перехода к демократии, которые, естественно, испытывали многие чилийские военные. Не остались внакладе и политические союзники Пиночета вне вооруженных сил: принятая хунтой манипулятивная избирательная система, которая еще долго применялась в Чили, обеспечивала правым партиям довольно щедрую долю мест в парламенте. Но выборы, состоявшиеся в 1989 году, выиграли внережимные игроки. Чили перешла к демократии. Решающую роль в этом процессе, как мы видели, сыграло согласие членов узкой правящей группы и правящего класса в целом принять успех внережимных игроков. Оказавшись в изоляции, диктатор лишился власти.

Бразилия к началу 1980-х годов зашла по пути либерализации гораздо дальше, чем Чили. В стране уже были легализованы все оппозиционные партии, за исключением коммунистов. Эти партии не находились под контролем режима и выступали за демократизацию, но при этом уже вошли в структуры власти в качестве полноправных участников. Как отмечалось в главе 7 этой книги, по результатам национальных выборов 1982 года правительственная партия ДСП утратила большинство в нижней палате конгресса. Тогда же военный режим разрешил прямые выборы глав исполнительной власти на региональном уровне, губернаторов, в результате чего важнейшие территории, включая Рио-де-Жанейро, перешли под контроль оппозиции – Партии бразильского демократического движения (ПБДД) и Демократической трабальистской партии (ДТП). На низовом уровне росло влияние независимых профсоюзов, действовавших под политическим руководством Партии трудящихся.

Другое принципиальное отличие от Чили состояло в том, что у бразильского военного руководства не было лидера, который стремился бы удержать власть в своих руках. Избранный на президентский пост в 1979 году Жуан Фигейреду должен был отойти от верховной власти в 1985 году в порядке сменяемости, которая неукоснительно соблюдалась режимом в течение всего его существования. Избрание кандидата, находившегося под контролем военных, казалось гарантированным, поскольку в коллегии выборщиков, сформированной на основе избранного в 1982 году парламента, у ДСП было большинство за счет членов верхней палаты и региональных представителей. Наблюдатели событий в Бразилии сходятся на том, что военное руководство отнюдь не собиралось упускать бразды правления. Демократизация не была добровольным выбором властей.

В 1983–1984 годах оппозиция – как ее основные политические партии, так и общественные организации – развернула кампанию за прямые президентские выборы. Привлечению масс к участию в кампании во многом способствовало то, что у населения к тому времени появились серьезные претензии к экономической политике военного руководства. Достаточно сказать, что инфляция в 1983 году составила 293 %. Недовольство рабочих, которые обычно страдают от инфляции больше других слоев общества, сделало Партию трудящихся ключевым игроком в кампании за прямые выборы, которая проходила в форме демонстраций и забастовок. Бастовали по меньшей мере 2 миллиона человек. Кампания не вызвала массовых репрессий со стороны властей, но и не привела к уступкам с их стороны. Прямые выборы так и не были восстановлены. Думаю, возможность проиграть выборы пугала военных, особенно на фоне роста влияния Партии трудящихся.

Компромиссным кандидатом стал Пауло Малуф, которого ДСП выдвинула на пост президента. Он был профессиональным политиком, а не военным, хотя с многими членами руководства поддерживал тесные дружеские отношения. В течение многих лет Малуф был губернатором одного из важнейших штатов, Сан-Паулу, и имел опыт руководства на федеральном уровне. Осознав, что шансов на восстановление прямых выборов нет, оппозиция сосредоточилась на борьбе за большинство в коллегии выборщиков, которую незадолго до этого справедливо рассматривала как антидемократический институт. Кандидатом в президенты от оппозиции стал лидер ПБДД Танкреду Невис, опытный политик, успевший даже поработать премьер-министром при последнем избранном до переворота президенте Бразилии Гуларте.

Исход голосования, состоявшегося в январе 1985 года, определила перешедшая на сторону Невиса большая группа депутатов конгресса и, стало быть, членов коллегии выборщиков, которые выдвигались по спискам правительственной партии. Она отделилась от ДСП и объявила о создании новой партии, получившей название «Либеральный фронт». Возглавлял эту группу Жозе Сарней. О масштабах его влияния в правящих кругах свидетельствует хотя бы то, что в течение многих лет он был лидером правительственной партии АРЕНА, предшественницы ДСП. Невис и Сарней договорились, что в случае успеха первый станет президентом, а второй – вице-президентом. Программа тандема предусматривала полный возврат к демократии. В военном руководстве не было единой стратегии, и это отчасти объясняет, почему военные ничего не предприняли, чтобы помочь Малуфу заручиться поддержкой большинства. Коллегия выборщиков избрала Невиса президентом с колоссальным перевесом: 480 голосов против 180.

Далее события приняли неожиданный оборот. Выборы состоялись 15 января, а 14 марта, за день до инаугурации, Невис попал в больницу. В следующем месяце он скончался от инфицированной доброкачественной опухоли (лейомиомы). Невис был пожилым и не очень здоровым человеком, так что в Бразилии конспирологические теории в духе «кому это было выгодно» по поводу его смерти развивают немногие. Конечно, у военных лидеров приход к власти Сарнея, который был их давним партнером, должен был вызвать вздох облегчения. Однако, став президентом, совместную с Невисом программу Сарней выполнил. Военный режим прекратил свое существование.

Этот итог не был предрешенным. К нему привели не только описанные выше стратегии политических игроков, но и их оформившиеся в ходе взаимодействия интересы. Лидеры режима, личные ставки которых в этой игре были не очень высоки, не стали бороться за его сохранение. Демократизация устраивала широкий правящий класс. Военные среднего и низшего эшелонов рассчитывали продолжить свою профессиональную карьеру в более благоприятных экономических условиях, на возвращение которых можно было надеяться после демократизации. Политики, включая тех, кто ранее работал на военный режим, легко нашли свое место в новом политическом контексте. К тому же вследствие либерализации режима грань между правящим классом и внережимными игроками к моменту демократизации в основном стерлась.

Рассмотренный ранее в этой книге случай Индонезии показывает, что демократизацию часто инициируют игроки, так или иначе принадлежащие к числу бенефициаров прошлого режима. Перелом наступает, когда под давлением обстоятельств они приходят к выводу, что демократия им необходима для политического выживания, и не хотят идти на дно вместе со старым порядком. Но и роль внережимных сил может быть значительной. Примером может служить другая азиатская страна, Южная Корея. В 1961 году в результате военного переворота к власти там пришел генерал-майор Пак Чон Хи. Его режим за короткое время достиг высокого уровня неформальной, а затем и формальной институционализации. Это был один из самых успешных авторитарных режимов своего времени: за почти два десятилетия его существования страна совершила колоссальный экономический рывок, войдя в число развитых индустриальных экономик.

Принятая при Паке модель электорального авторитаризма к 1970-м годам стала абсолютной. Этому способствовала конституция 1972 года, которая отменила прямые президентские выборы и ограничение на число президентских сроков и вверила избрание главы государства специальной коллегии, правила формирования которой полностью исключали возможность не только победы оппозиционного кандидата, но даже и его участия в «выборах». В 1979 году, вскоре после очередного продления власти Пака, начались студенческие демонстрации с требованием перехода к демократии, которые переросли в беспорядки с нападениями на полицейские участки и госучреждения.

Вероятно, дело могло закончиться силовым подавлением беспорядков, к чему диктатор был всегда готов. Однако произошло нечто неожиданное: 26 октября 1979 года Пака прямо во время совместного обеда в помещении Корейского центрального разведывательного управления застрелил директор этой организации. Причины этого необычного поступка до сих пор не вполне ясны, но кажется, что спецслужбист, обеспокоенный перспективой потери своего поста, совершил его в состоянии стресса. После естественной в такой ситуации неразберихи власть в стране захватил другой генерал, Чон Ду Хван. Как это повлияло на настроения студентов, вполне описывает фразеологизм «подлить масла в огонь».

В мае 1980 года беспорядки в городе Кванджу переросли в вооруженное восстание. При его подавлении погибли сотни, если не тысячи протестующих. Так южнокорейский режим, и ранее не особенно вегетарианский, стал настоящей кровавой диктатурой. И этого корейцы Чон Ду Хвану не простили. В мае 1987 года к студентам присоединились многие другие граждане, так что общее число участников массовых акций перевалило за 1 миллион. В итоге военные просто сдались. Уже в июне они объявили о восстановлении прямых президентских выборов и иных гражданских и политических прав. Эти обещания не остались пустыми. В 1993 году Южная Корея перешла к демократии.

Независимо от возможностей внережимных игроков и их роли в процессе трансформации режима, одну задачу они не могут переложить на правящий класс. Это создание общественного климата, при котором идею сменяемости власти поддержали бы широкие слои населения. При этом важна общая приверженность демократии не как идеалу, а как практике, реализуемой в имеющихся условиях.

Завершу этот раздел кратким примером неудачной демократизации. В Египте военный режим пал в феврале 2011 года после десятилетий стабильного электорального авторитаризма. Непосредственной причиной послужили массовые протесты, организованные разнообразными внережимными силами. В их числе были исламисты, которые в последние годы режима являлись ведущей силой оппозиции, а также либералы и левые. После довольно упорных попыток подавить оппозицию военные сдались и, сместив лидера режима Хосни Мубарака, согласились на проведение в 2012 году свободных президентских выборов, на которых победил кандидат от исламистов Мухаммед Мурси. Однако уже в конце года политики либерального и левого крыла начали кампанию уличных протестов против нового президента, обвиняя его в намерении установить в стране исламистскую диктатуру. Мурси не был идеальным демократом, и я не могу исключить, что подозрения в его адрес были обоснованными. Однако военные использовали волнения как повод свергнуть Мурси и восстановить авторитарный режим. Возможно, если бы сторонники демократии в Египте были более последовательными и проявили уважение к воле народа, выраженной на выборах, то военные не вернулись бы к власти.

Заключение

Подводя итоги, сравним военные режимы с другими формами авторитарного правления по нескольким важным параметрам. При этом я отойду от распространенной оценки военных режимов как главных врагов демократии. Мы уже видели, что эти оценки не совсем справедливы. В сравнительной перспективе очевидно, что главными противниками демократии в XX веке были партийные режимы, а в новом столетии эту роль взяли на себя персоналистские электоральные режимы.

Экономическую эффективность военных режимов, то есть их способность проводить разумную в имеющихся обстоятельствах экономическую политику, многие их критики оценивают скептически. Обычно скепсис вызван тем, что военные склонны к бюрократизму и регламентации, сдерживающим инициативу бизнеса и предприимчивость населения. Это действительно так. Но в целом упреки в адрес военных режимов в экономической неэффективности мне трудно признать вполне справедливыми. В активе таких режимов есть целый ряд «экономических чудес»: бразильское, чилийское, южнокорейское.

Разумеется, военные – не экономисты, но именно это побуждает их формулировать экономическую политику, опираясь на профессионалов, так что итогом иногда оказываются вполне здравые решения. Конечно, есть примеры идеологически мотивированных стратегий – например, «бирманский путь к социализму», – которые привели военных у власти к колоссальным провалам. Но другие авторитарные режимы тоже не отличаются особой экономической эффективностью. Монархия может привести общество к застою на долгие десятилетия, как в Эфиопии. Безумные экономические эксперименты партийных режимов слишком широко известны, чтобы рассматривать их здесь подробно. Плохо справляются с экономикой, по многим оценкам, и персоналистские электоральные автократии. Хотя они к экспериментам не склонны, свойственное им стремление к балансу между максимизацией ренты (в частности, коррупционной) для правящего класса и поддержанием лояльности в электорате ведет к замедлению экономического развития.

Военные режимы часто подвержены коррупции. Это объясняется тем, что после прихода военных к власти у них появляется необходимость интегрировать гражданскую бюрократию в структуру режима. И если страна уже подвержена коррупции, то военные скоро перенимают нормы, устоявшиеся в управленческом аппарате. А поскольку политические механизмы пресечения нарушений в условиях авторитаризма отсутствуют, противостоять этой тенденции военные режимы не могут, да и не хотят. Это происходит даже вопреки тому, что именно борьба с незаконным обогащением власть имущих зачастую служит главным аргументом, оправдывающим приход военных к власти. Тем не менее на первых порах антикоррупционные кампании военных часто оказываются успешными. В целом военные режимы подвержены этому пороку в большей степени, чем партийные диктатуры, но ничем не выделяются в сравнении с остальными автократиями.

Военные режимы неплохо справляются с достижением другой цели, которую нередко ставят перед собой: преодолением террористической опасности. Зачастую обществу приходится платить за это большой кровью. Если же вооруженная антиправительственная борьба становится массовой, то бескомпромиссность военных оборачивается тем, что гражданские войны затягиваются на десятилетия, как это было в Гватемале и Сальвадоре.

В актив военным режимам можно записать то, что они редко проявляют повышенную агрессивность на международной арене или становятся инициаторами войн против других государств. Возможно, это связано с тем, что военные лучше других понимают, какова реальная цена боевых действий. Скажем, перуанский правитель Веласко Альварадо вынашивал планы войны против соседней Чили, чтобы отвоевать у нее потерянные в XIX веке территории, но напасть так и не решился, хотя исторические претензии к Чили выглядели обоснованными, а аналитики того времени оценивали шансы Перу на победу как почти стопроцентные.

В тех случаях, когда слабые военные режимы, вроде греческого и аргентинского, решались на эскалацию в целях улучшения своих внутриполитических позиций, они терпели катастрофический провал. Угандийский режим Иди Амина в 1978 году, уже находясь на грани краха, напал на соседнюю Танзанию с целью захватить часть ее территории. Танзанийские войска легко разгромили врага даже при том, что на помощь Уганде пришли вооруженные силы ее союзников – Ливии и Организации освобождения Палестины. После этого режим пал, потому что остался без армии, которая могла бы защитить его от вооруженных повстанцев, поддержанных Танзанией. В общем, можно заключить, что военные режимы обычно нападают на другие страны лишь тогда, когда считают войну лучшим средством остаться у власти. Но это свойственно всем автократиям.

Силовая природа военных режимов заставляет заподозрить их в повышенной репрессивности. И действительно, их плохая репутация во многом связана с тем, что они жестоко расправлялись с политическими оппонентами и подавляли массовые антиправительственные выступления с помощью оружия. Индонезийская резня 1965 года навсегда останется одним из самых трагических событий в истории человечества. Нельзя не упомянуть и массовое истребление армян в Турции, организованное в 1915 году «младотурецким» военным режимом, который не стал предметом анализа в этой книге из-за ее хронологических ограничений. Однако здесь военным режимам все же далеко до партийных диктатур, для которых массовые репрессии были скорее нормой, чем исключением. На совести партийных режимов – холокост и гибель значительной части населения Камбоджи во время правления там «красных кхмеров» в 1970-х годах.

Военные режимы мало чем выделяются на фоне других разновидностей авторитаризма. Главное преимущество, которое, на мой взгляд, можно им приписать, – то, что они реже деградируют до персоналистской диктатуры, при которой все пороки автократии проявляются особенно ярко. Конечно, случаи такого рода бывали, как свидетельствует опыт Заира при Мобуту, Индонезии при Сухарто или Уганды при Иди Амине. Но все же военные режимы чаще, чем авторитарные режимы других типов, сохраняют элементы коллегиального руководства. К тому же военные режимы относительно недолговечны, и это, если выражаться на IT-сленге, не баг, а фича. Как показывает проделанный в этой книге анализ, наиболее вероятны два выхода из военного режима: установление нового военного режима или демократизация. Элементарная логика подсказывает, что если эти режимы недолговечны, то и шансы на демократизацию выше, чем в тех автократиях, которые задерживаются на десятилетия. Но в каждом конкретном случае эти шансы – не пятьдесят на пятьдесят. Какой из этих путей будет избран, определяет политическая борьба.

Notes

1

Голосов Г. В. Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе. – М.: Рутения, 2024.

Content

Григорий Васильевич Голосов
Власть в погонах: Военные режимы в современном мире

Введение

Чем интересны военные режимы

Об этой книге

Глава 1 Что такое военный режим

1.1. Режимы и страны

1.2. Власть и влияние

1.3. Власть для себя или для других?

Глава 2 Хронология и география

2.1. Военные в политических ролях: истоки

2.2. Мировые войны и колониальные армии

2.3. Современные военные режимы: что, где, когда

Глава 3 Как предотвращают военные перевороты

3.1. Либеральная модель гражданского контроля

3.2. Гражданский контроль и авторитаризм

3.3. «Модель проникновения»

Глава 4 Военный переворот и правящая коалиция военного режима

4.1. Военные перевороты в сравнительной перспективе

4.2. Технология успешного переворота

4.3. Как проваливаются перевороты

Глава 5 Цели военных у власти

5.1. Зачем военные захватывают власть

5.2. Краткосрочные цели

5.3. Долгосрочные цели и программы

Глава 6 Устройство военных режимов

6.1. Проблемы институционализации военных режимов

6.2. Формальные институты

Глава 7 Имитационные институты

7.1. Имитация партийных режимов

7.2. Мягкий электоральный авторитаризм

7.3. Жесткий электоральный авторитаризм

Глава 8 Завершение военных режимов

8.1. Режимные трансформации

8.2. Причины недолговечности военных режимов

Глава 9 Военные режимы и демократия

9.1. Разнообразие путей от военного режима к демократии

9.2. Сложные процессы демократизации

Заключение

Notes