Элизабет Бэр

Прах

Elizabeth Bear

DUST

Copyright ©2007 by Elizabeth Bear

Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов: Литературное агентство Дональда Маасса (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© М. Головкин, перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1

Свет из высокого окна

Знать все – это значит не все прощать, а всех презирать.

Квентин Крисп

В углу окна полупрозрачный паук плел паутину. Наметанный взгляд Риан заметил паука и то, как лучи света отражаются от его плетения. Но Риан не стала рвать нити и сметать паутину тряпкой. Она прижалась к стене между окном и дверью, словно паук, и затаила дыхание, молясь, чтобы ее не заметили, – ведь леди Ариан Конн и ее рыцари привели обнаженную пленницу из Двигателя.

Судя по ее цепям, пленница была благородных кровей. Их петли, похожие на растекшиеся капли ртути, извивались на ее запястьях. Это была древняя колония нанотеха, дорогая – дороже рубинов – и редкая, позволявшая бороться с любыми нежелательными трансформациями.

Никто не стал бы тратить такие цепи на плебея, когда подошли бы и дешевые прессованные. О высоком происхождении пленницы говорило и ее поведение; она шагала уверенно, бесстыдно, заставляя нанотех лететь по полу за ней, словно шелковые фестоны. Об этом же свидетельствовала и ее бело-голубая кожа цвета кислого молока.

Высокая худая девушка казалась почти бесполой; она не вызывала никаких эротических чувств, несмотря на то что на ее теле не было ничего, кроме цепей, потеков синей крови и слоя грязи. Если не считать подбородка и скул, широкими у нее были только мускулистые плечи и грудь. Даже ее голые ступни казались узкими и изящными.

Руки пленницы закрывали изгибающиеся цепи, но Риан решила, что они должны быть такими же. Более того, пленницу сопровождали полдюжины рыцарей Ариан; на абляционных панцирях висело лучевое оружие, а лица воинов были скрыты за темными щитками шлемов. Девушка – не старше чем Риан, но куда более величавая – принадлежала к одной из Семей.

Крутя в руках тряпку для полировки, Риан вернулась к другим горничным с верхнего этажа – и вздрогнула от неожиданности, когда ей на плечо легла ладонь Головы. Изогнув шею, Риан краем глаза заметила угловатый профиль Головы и длинные морщины, протянувшиеся вдоль его носа.

– Война будет? – прошептала она.

Голова стиснул ей плечо.

– А когда ее нет? Не бойся, девочка. Мы ниже солдат, нас это не касается.

Рот Риан округлился.

– А кто она тогда?

Ладонь Головы скользнула по плечу Риан и задела ее локоть.

– Это сэр Персеваль. Они хотят, чтобы в камере ее хорошо кормили.

Огненный взгляд закованной в цепи девушки пролетел по комнате, словно луч прожектора. Заметив его, Риан опустила голову.

Голова откашлялся.

– Ты справишься.

Уход за пленницей. Работа не для горничной с верхнего этажа. Работа не для простой девушки.

– Но…

– Тихо, – сказал Голова.

Слова у Риан все равно закончились – ведь когда девушка-рыцарь, сэр Персеваль, прошла мимо – спина прямая, подбородок задран, глаза расширены, – Риан вдруг увидела то, что не заметила раньше.

Из двух глубоких резаных ран между лопатками девушки по ее спине и хребту тянулись, словно что-то нащупывая, два лазоревых каната крови. Они извивались каждый раз, соприкасаясь друг с другом, словно колонны муравьев-разведчиков.

Их усилия были напрасны, ведь крылья, которые они искали, кто-то срезал под корень. И, судя по выражению лица Ариан, дочери лорда, которая шагала рядом с пленницей, то увечье останется с девушкой навсегда.

О ногу Ариан на каждом шаге шлепал антимеч, висевший у нее на поясе. Этот меч называли «Невинность», и он был очень древний.

Риан подняла руку ко рту и прокусила кожу до кости, а искалеченную демоницу из Двигателя повели по коридору, а затем вниз по лестнице, прочь.

Когда что-то защекотало кожу в ямке ключицы, поначалу Персеваль решила, что звенья серебряного ожерелья, которое она всегда носила на шее, изогнулись, облегая кость. Но затем она пришла в себя и вспомнила, что она в плену у Дома Власти и ожерелье отняли у нее вместе с одеждой. Тогда она подумала, что ее щекочет локон. Но когда она повернула голову, по ее шее и плечам ничего не скользнуло. Ее обрили: еще одно унижение, и далеко не худшее.

Руки Персеваль заковали в кандалы у нее над головой, и когда она перенесла на них вес тела, ощущения быстро вернулись к ней. Цепи не были холодными и твердыми, но могли растягиваться, словно смоченный маслом шелк. Сражаться с ними – все равно что с рекой, словно ребенку бороться со взрослым.

Но она все равно должна сражаться.

Она согнула руки в локтях, потянула за узы, за листы нанотеха, которые приковывали ее ноги к полу.

Ей было больно, хотя теперь ее вес уменьшился вдвое, хотя ее плечи были обстрижены и стали такими же голыми, как и ее голова. Гравитация в Доме Власти была высокой. Мышцы плеч и груди рефлекторно напряглись; раньше после этого движения прозрачная, нагретая кровью мембрана обхватила бы воздух, но сейчас Персеваль лишь ощутила, как повернулись обрубки костей в недавно зарубцевавшихся ранах.

Забытое щупальце крови, все еще разыскивающее отрезанное крыло, защекотало ей горло.

По крайней мере, здесь был свет – свет из высокого окна; теплый и пыльный, он падал на ее голову и плечи. Персеваль знала: он, как и ветерок, который гулял между прутьями решетки, нужен лишь для того, чтобы поиздеваться над ней, но она все равно считала это небольшой удачей. Если ей суждено умереть, то, по крайней мере, перед смертью она будет видеть солнца, и их сила напитает ее кости.

Она обхватила пальцами листы нанотеха, напряглась, чтобы сомкнуть онемевшие пальцы, стала сжимать и разжимать кулаки. Ощущения вернулись к ней – вместе с иголочками, покалывающими кожу, электрическими разрядами, бегущими по усмиренным нервам.

От усилий струпья на ранах треснули, и кровь снова потекла вдоль позвоночника, повторяя очертания ягодиц. Кровь была горячее солнечного света.

Она не будет плакать по крыльям. Здесь она вообще не будет плакать.

Она снова потянула за цепи и остановилась только тогда, когда до нее донеслось эхо шагов на лестнице.

Риан спускалась по спиральной лестнице, сделанной из поликарбоната; одним локтем она опиралась о стену, чтобы не потерять равновесие, поскольку в руках она несла поднос. Сквозь лестницу пролетал солнечный свет, и поэтому Риан отбрасывала тень на металлический пол в семи этажах под ней. Ее туфли позвякивали по ударопрочному пластику, и этот звон отражался от крыши и стен.

Пленница поймет, что Риан идет к ней, и на это, конечно, и был расчет.

У основания лестницы находился арочный дверной проем, а за ней – короткий коридор. Двери здесь не было: того, кто может вырваться из наноцепей, физические барьеры не остановят. Риан прошла мимо закрытого на ключ и защищенного ловушками пункта управления и оказалась в просторном, хорошо освещенном подземелье.

Персеваль висела на своих узах, словно марионетка, – голова опущена, пальцы обмякли. Она не шевелилась, но Риан показалось, что ее глаз быстро блеснул.

– Я принесла еду, – сказала Риан и поставила поднос на раскладывающуюся подставку у двери.

Она принесла пленнице кашу из приготовленной на пару квиноа с медом и соевым молоком и кувшин с мятным чаем. Простая пища, но питательная: сама Риан ела на завтрак то же самое, правда, сейчас еда уже немного остыла.

Риан взяла миску, прозрачную пластмассовую ложку и впитывающую салфетку и подошла к висящей на цепях пленнице, силуэт которой очерчивал падающий свет.

– Подними голову, – сказала Риан, стараясь, чтобы ее голос звучал сурово. – Я знаю, что ты не спишь.

К счастью, миска была прочной. Потому что когда пленница подняла голову, мигнула (ее глаза были такого же цвета, что и мятный чай, и столь же прозрачные) и сказала: «Привет, Риан», – служанка уронила миску.

Прах закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, стоявшего рядом с наколдованным огнем. Настоящий огонь, разумеется, здесь разводить нельзя; он – ужас, который сожрет незаменимый кислород и наполнит герметизированные пространства убийственным дымом, но мерцание, тепло и свет запрограммированной подделки подойдет Праху, ведь он сам – подделка.

Он положил ноги на стол и прислушался к ливню, который заливал крепостные стены. Вода текла по окнам из поликарбонатов, стекала в сделанные с предельной точностью примитивные водосточные желоба, собиралась на покрытых мхом камнях и грохотала, падая на покатые плечи дома Праха.

Над головой скрипело небо – видимо, где-то в чреве мира сломалась схема. Дождь, не соответствующий времени года, будет идти и дальше – до тех пор, пока кровь мира не залечит рану; анкор Праха омоет вода, которая, несомненно, сейчас нужна в дальних трюмах и доменах. Солнечный свет в ядро не проникал, если не считать того, который отражался от оснащенных длинными линзами и зеркалами каналов в коже мира, а вот воды было в избытке. Через небо Праха, извиваясь, текла половина рек мира.

Он вдохнул холодный воздух и улыбнулся. Дождь, омывающий его дом, щекотал его – воспоминание о ласковом прикосновении к коже, которая не испытывала ничего подобного уже несколько веков.

Он потерял значительную часть мира, когда утратил остальную часть себя, но все, что произошло здесь, он знал. Это знание он сохранил, хотя и изменился.

Зацепившись перстнем за карман серебристо-белого парчового жилета, Прах нащупал часы. Серебряная цепь под пальцами была холодной, словно дождь тек и сквозь них.

Когда Прах поднял часы к глазу, он не стал ни поднимать веко, ни обнажать кристалл. Ему не нужны были часы, ему не нужно было смотреть на них, ему не нужен был этот жест. Он знал время; оно текло внутри его с атомной четкостью. Но сама церемония тем не менее доставляла ему удовольствие.

– Скоро полночь, – сказал он, обращаясь к пустой комнате. Его голос зазвенел, отражаясь от каменных стен и тихих, сплетенных вручную ковров. Прах сел прямо, открыл глаза и убрал часы. Белые рукава раздулись, когда он встал и подошел к окну, где отраженный свет солнц храбро, но тщетно пытался пробиться сквозь толщу воды.

– Уже почти полночь, – сказал Прах и небрежно провел пальцем по запотевшему стеклу. Дом подался навстречу его ладони, отзываясь на ласку. – А еще столько дел.

Словно фокусник, он извлек из воздуха бокал бренди и покрутил его перед носом, втягивая в себя аромат напитка.

У бренди был острый аромат дождя – такой, какого у настоящего дождя не было, – и шоколада. Распыленные молекулы защекотали рецепторы Праха, и он с улыбкой сделал глоток.

Он разговаривал с дождем так, словно тот его слышит, хотя и знал, что мир давно оглох. Но у Праха была только память; все, что у него осталось, – это память и ритуал, а также склонность к театральным эффектам, доведенная до совершенства в ходе многовековой практики.

– Клянусь стихиями, клянусь десятью сторонами света, я не забыл. Меня зовут Иаков Прах, и я не забыл.

При желании Прах мог бы заглянуть за стену дождя, дотянуть свои органы чувств до кожи мира. Он мог бы удлиниться, расшириться, врасти в туман и подлесок, вцепиться невидимыми пальцами в прозрачную шкуру мира, добраться до точек за его пределами, до холодной и пустой тьмы, где горит свет звезд и временных солнц. Он мог погладить огромную, покрытую воронками шкуру, ее искореженные солнцезащитные козырьки и солнечные панели, старые раны и травмы, для ремонта которых просто не хватало ресурсов. Он мог бы дотянуться до многочисленных трюмов, анкоров и владений, до камер и хранилищ мира. Если ему не мешали, то в определенных местах он мог бы даже добраться до давно остывших двигателей и разорванных ядер реакторов, пройти сквозь жилища плебеев и аристократов во дворцы Двигателя и Власти. Но не все пути были открыты; часть из них ревностно охраняли его братья.

Однако он мог погладить по щеке отправленного в ссылку принца, и принцессу, которая станет капитаном, и закованную в цепи Персеваль в ее подземелье.

И об этом узнают только ангелы.

Но мир был огромен и в значительной части сломан; он уныло полз по орбите вокруг этих звезд. А Иаков Прах, как и мир, сейчас уже был совсем не таким, как прежде. Он мог бы сделать все это, если бы захотел, но это истощило бы его. А здесь были те, перед которыми он боялся демонстрировать свою уязвимость. Пока боялся.

2

Те, кто живут на тихих кухнях, знают всё

В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: «Я иду приготовить место вам.

И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я».

Евангелие от Иоанна 14:2

Часть молока и каши пролилась, когда Риан уронила миску. Еда забрызгала лодыжку Персеваль, и ее цепи выгнулись навстречу пище, готовые перейти к обороне. Но, попробовав пролитое на вкус, они отступили – и Персеваль невольно подумала о том, что произошедшее потрясло их и сбило с толку.

– Прости, – сказала Персеваль. – Я не хотела тебя пугать. Это мне, Риан?

Девочка замялась, глядя во все глаза на Персеваль. Она была маленькой, хрупкой, с изящными чертами лица. Безумная пена ее вьющихся черных волос была обрезана на уровне плеч и собрана воедино с помощью дешевых, но симпатичных заколок – пластмассовых паучков с цветными глазами. Паучки сплели между собой прозрачную сетку для волос.

Девочка была совсем не похожа на мать, но, с другой стороны, кто вообще на нее похож?

– Это тебе, – выдавила она и нагнулась за миской. К счастью, миска не перевернулась.

Она подняла с пола и ложку, а затем вытерла ее подолом бурой блузки. Как будто сейчас Персеваль могла расстроить грязная посуда.

Когда Риан снова посмотрела на Персеваль, та развела руки в стороны, демонстрируя свою беспомощность. Персеваль, закованная в цепи, не могла есть самостоятельно: напряжение, словно жидкое пламя, текло по ее шее и плечам, и это причиняло ей даже больше боли, чем отсутствие крыльев. «Ариан Конн», – сказала себе Персеваль и почувствовала себя немного глупо. Она не выйдет на свободу и не сможет сразиться с леди Ариан, даже если произнесет ее имя хоть тысячу раз.

И в любом случае Ариан – старшая из живых и общепризнанных дочерей Аласдера Конна, который был Командором с тех пор, как умер последний Капитан. Почти пятьсот лет, почти с тех пор, как закончилось движение. Она – птица совсем другого полета.

Вот только здесь – совсем без присмотра – оказалась эта девочка Риан; ее, похоже, без какой-либо задней мысли отправили прислуживать Персеваль. Для нее, инженера из Дома Двигателя, это было настоящее чудо. Возможно, даже здесь, во Власти, у нее есть друг.

Персеваль встала на подушечки стоп, чтобы уменьшить давление на руки.

– Я накормлю тебя, – сказала Риан, словно заметив жест Персеваль.

Она зачерпнула ложкой кашу и подняла ее – Персеваль нужно было лишь сдвинуть подбородок вперед, чтобы добраться до еды.

Разумеется, в кашу могли что-то подмешать, но, с другой стороны, ее же заковали в наноцепи. Если они хотят допросить, отравить или убить ее, в их распоряжении есть более простые методы.

И Персеваль не сомневалась в том, что эти методы будут использованы.

Даже после такого небольшого движения ей захотелось охнуть от боли, но она заставила себя лишь слегка зашипеть. Но Риан это заметила и, скормив Персеваль ложку каши, обошла вокруг нее, чтобы посмотреть на ее спину.

Отсутствие одежды не заставляло Персеваль ощущать свою наготу, но сейчас, когда служанка из Дома Власти глазела на ее обрубки, Персеваль действительно почувствовала себя униженной. Она все равно вздернула голову и прожевала кашу, прежде чем ее проглотить. Распаренные зерна затрещали у нее на зубах. У меда был цветочный вкус. «Тимьян и лаванда», – подумала она.

Какое счастье, что Риан к ней не прикоснулась. Но, судя по ее голосу, ей этого хотелось.

– Почему твои раны не зажили?

Персеваль содрогнулась, словно слова Риан были рукой, которая провела по щетине на ее затылке.

Ее раны не зажили, потому что мысль об исцелении была ей ненавистна. Она не могла признаться себе в том, что больше никогда не будет летать. А это был самый жуткий вид глупости.

Ей не нужно было закрывать глаза, чтобы исцелить себя. Она просто дотянулась до симбиотической паутины, которая тянулась через ее мозг, текла по ее венам, сплелась с плотью и мускулами. Силой воли Персеваль заставила раны заживать.

Она ощутила покалывание и зуд; она почувствовала, как извиваются корочки, как растут клетки, как закрываются раны.

Она позволила цепям снова принять на себя ее вес, хотя при этом у нее закружилась голова от боли. Процесс исцеления лишил ее сил.

Риан все еще стояла у нее за спиной. Персеваль представила себе Риан, которая, открыв рот от удивления, смотрит на то, как затягиваются глубокие раны, нанесенные антимечом. Персеваль подумала о том, может ли она на самом деле ощутить спиной тепло ладони – или же она лишь просто нафантазировала себе, что Риан хочет коснуться ее и едва сдерживается.

В любом случае сейчас Персеваль отчаянно нуждалась в пище.

– Кашу, – сказала она, и Риан, ахнув, забормотала извинения и поспешно взяла ложку и миску.

Персеваль съела все и выпила чай. А когда Риан уже уходила, Персеваль выпрямилась и натянула цепи. Будь у нее крылья, они бы сейчас развернулись, поддерживая равновесие…

Но вместо этого нежная новая кожа треснула, и по ее спине снова потекли тонкие, словно перья, струйки крови.

Риан, дрожа, поднималась по лестнице. Пустая миска дребезжала на пластмассовом подносе, а обувь щелкала по прозрачным ступенькам. Эхо – летящее по коридорам, в которых царила странная тишина, – возможно, было отзвуком голоса Персеваль, словно пленница звала ее: Риан, Риан, Риан.

Когда Риан принесла грязную миску на кухню, Голова учил Роджера руководить работой посудомоек. Роджер был худощавым и темноволосым мужчиной с крючковатым носом и ямочкой на подбородке – полная противоположность коренастому мускулистому Голове. Голова поднял взгляд, когда Риан зашла на кухню, и быстрым движением пальцев приказал ей подойти. Слегка потеснив Роджера, Риан наклонилась, чтобы спустить посуду в посудомойки: розовые и пенистые, они потянулись вверх, чтобы смягчить падение предметов и покрыть их моющим раствором.

Голова шагнул к Риан и ущипнул ее за щеку, чтобы она улыбнулась.

– Отчего тревожна?

Странно, что он шутит, ведь он сам казался взволнованным. Но таким был Голова. Если верить ему, он служил кастеляном и домоуправителем семьи Коннов с тех самых пор, как Тристен и Эфре были малышами в ползунках.

Возможно, что Власть выросла вокруг него, словно дом – вокруг конька крыши.

У Головы не было необходимости подтверждать свою власть с помощью ударов и увещеваний. А сирота Риан не знала человека, которому она доверяла бы больше, чем ему.

– Голова, она знала мое имя.

Голова зацокал языком и коснулся локтя Роджера, чтобы привлечь его внимание к посудомойкам: они обрабатывали один и тот же участок снова и снова, застряв в петле обратной связи.

– Говорят, демоны знают кучу всего, – сказал Голова, не глядя на Риан. – А если то, что выползает из Двигателя, – не демоны, значит, в мире их нет.

Риан фыркнула, и вот за это удостоилась косого взгляда.

– У вас есть точка зрения, мисс Риан?

– Нет, Голова.

Но Голова быстро улыбнулся, и, прежде чем снова посмотреть на обшарпанные носы своих ботинок, Риан улыбнулась в ответ. А затем Голова засунул руку в карман и протянул Риан сжатый кулак.

Но на подставленные ладони Риан лег не подарок, а смятая полоса черного крепа.

– Пока ты была в подземелье, Командор ударил леди Ариан из-за пленницы, – сказал Голова, – и принцесса приказала принести точильный камень. Тебе стоит приготовиться.

* * *

Услышав звуки шагов, Риан отступила в тень галереи, крутя тряпку в руках. Тряпка была слегка засаленная, и от нее пахло лимонным маслом.

Если бы она закрыла глаза и прижалась к стене, то могла бы убедить себя, что чувствует этот аромат, а не едкий, похожий на запах машинного масла, аромат благородной крови. Она могла бы убедить себя, что золотисто-черная рама из железного дерева, в которую вставлен портрет Командора – старого Командора, – достаточно глубока, чтобы не только закрыть тенью изображение Аласдера I, но и спрятать ее, Риан.

Картину еще не украсили черной лентой, хотя противостояние назревало уже давно. Свежевыглаженную полосу крепа Риан засунула за пояс за спиной, а в кармане ее фартука уже лежал молоток и шестнадцать длинных гвоздей.

Восемь из двадцати портретов в галерее – принцев Тристена, Сета, Финна, Ниалла, Гюнтера и Барнарда, а также принцесс Эфре и Авии – уже пересекали символы смерти. Тристен и Эфре были старшими, и Эфре погибла на войне с Домом Двигателя еще до рождения Бенедика и Ариан. О них сложили песни, и часть из них Риан знала. Они были не только братом и сестрой, но и любовниками, и Тристен умер совсем недавно, хотя и ушел еще до того, как Риан появилась на свет. Значит, без своей возлюбленной он прожил несколько веков. Плебейка Риан, которая могла рассчитывать в лучшем случае на сто лет жизни, подумала о том, каково ему было. Можно ли найти другую любовь? Или ты просто страдаешь в одиночестве, как поется в песнях?

Ей показалось, что это слишком пафосно.

На девяти из остальных двенадцати портретов, еще не снабженных черными метками, улыбались или хмурились Бенедик, Ариан, Ардат, Дилан, Эдмунд, Джефри, Аллан, Челси, Оливер. Риан больше всех нравился Оливер, и его раму она полировала с особым тщанием. Последние три портрета были приколочены лицевой стороной к стене. Риан не знала, кто на них изображен, но, по слухам, их зарубили за попытку мятежа.

Какие бы лживые слова она ни повторяла, запах крови не ослабевал. И звуки шагов приближались.

Четкие звуки шагов; жесткие женские сапожки и поблескивающие серебряные шпоры. Риан заставила себя открыть глаза, развернула тряпку, которую держала в руках, и начала тереть украшенный завитками край рамы; пока она работала, ее пальцы меньше дрожали.

Тут не было никакой позолоты, от которой одни проблемы, одна лишь масляная полировка, которая за много веков шлифовки приобрела мощный глянец. Словно паук на окне (когда Риан пришла его проведать, то оказалось, что его паутину уже смахнули), она не поднимала голову, не останавливалась и старалась не привлекать к себе внимания.

До тех пор, пока позвякивающие шпоры не подошли ближе. Тогда она повернулась спиной к картине, опустила глаза – закрыла глаза, если уж начистоту, – снова скрутила в руках жалкую тряпку и поклонилась так низко, что у нее заныли колени.

Шаги остановились.

Риан задержала дыхание, чтобы не чихнуть от зловонного запаха гардений и смерти.

– Девочка.

– Леди?

– Твою тряпку, – сказала принцесса Ариан, и ее шпоры зазвенели, словно кристалл, который уронили на пол, – она слегка перенесла вес тела с одной ноги на другую. Риан знала, что Ариан протянула руку. Набравшись храбрости, Риан приоткрыла глаза, нашла руку и положила засаленный кусок желтой замши на мозолистую ладонь принцессы.

Леди Ариан Конн из Дома Власти никогда бы не приняли за плебейку. Ее волосы были черно-каштановыми, глаза – желто-зелеными. Ее ключица начертила прекрасную линию над изгибом обтянутых бархатом керамических сегментов силовой брони. Ее щека была бы гладкой, словно пахта, если бы не темно-сливовые, с зеленой каймой, очертания пальцев перчатки; на фоне синяка виднелись крошечные корочки цвета ночи в тех местах, где кожу зацепили острые края.

Корки извивались: леди Ариан лечила себя.

Леди Ариан положила клинок своего антимеча на замшу Риан и вытерла клинок сначала с одной стороны, затем с другой. Она поскребла немного в том месте, где лезвие соединялось с рукоятью, наклонила меч, поднесла его к свету, потыкала в него ногтем, опасаясь прикасаться к острой кромке, – и снова заскребла. Кровь на клинке была алой, не синей – антимеч уже поглотил всю благородную сущность, которая в ней была.

Когда результат наконец удовлетворил Ариан, она вернула «Невинность» в ножны, почти не придерживая их.

– Вам угодно еще что-нибудь, леди?

Ариан выпятила губы, а затем улыбнулась. При этом ее более распухший глаз закрылся, но она не поморщилась.

– Командор мертв, – ответила она. – Прекрати полировать портрет старого ублюдка и повесь на него креп.

Риан пыталась смотреть только на руки принцессы, на бледную кожу цвета морской волны. Выпила ли она уже кровь старого Командора? Покалывают ли ее его воспоминания, влияя на все, что она видит своими модифицированными глазами? Риан знала, что члены Дома Власти смотрят на мир и думают совсем не так, как плебеи. Их глаза, их мозг, их слух изменились – как и их кровь.

Ариан собиралась отвернуться, но остановилась, услышав, как откашлялась Риан.

– Да? – спросила принцесса.

– Я… Леди, я забочусь о пленнице.

Молчание. Риан украдкой бросила взгляд на леди Ариан, но та никак ей не помогала, только нетерпеливо ждала, положив руку на рукоять антимеча.

Вздохнув, Риан сделала еще одну попытку:

– Леди, она знала мое имя.

– А как тебя зовут, девочка?

– Риан.

Риан показалось, что принцесса наклонила голову, словно от удивления. А затем ее улыбка стала шире; припухлость вокруг глаза уже уменьшалась, а синяк на щеке начал выцветать.

– Не бойся, Риан. Утром я ее съем. И после этого она тебя уже не потревожит.

3

Воскрешенная немая

Лир.

Ничто родит ничто. Скажи еще раз.

Корделия.

Я так несчастна. То, что в сердце есть,

До губ нейдет. Люблю я вашу милость,

Как долг велит: не больше и не меньше.

У. Шекспир. Король Лир[1]

Прежде чем кто-то снова пришел в подземелье, между миром и солнцами прошел щит-затенитель, и дом власти остыл в сумерках между днями. Для Персеваль, раздетой, раненой и – как и все ее крылатые родичи – вынужденно щуплой, холод стал суровым испытанием. Она не могла ни согреться, закутавшись в крылья, ни поймать даже призрак тепла, прижав колени к груди.

Она сосредоточилась на том, чтобы запомнить все детали своей камеры; она вычисляла число ступеней, ведущих к вершине башни, считая шаги Риан. Даже здесь, в темноте, Персеваль могла вызвать в памяти и картинку, и геометрию пространства. Этот дар достался ей вместе с крыльями – но не покинул ее вместе с ними.

Поэтому она стояла, сгорбившись, наклонив голову и дрожа всем телом; зубы она сжала, чтобы они не стучали. Она услышала, что кто-то спускается по лестнице, и попыталась поднять голову, но застывшие мышцы шеи не позволили ей это сделать.

Возможно, к ней идет Командор или снова Ариан. Ариан, которая встретила Персеваль как равную на поле боя, а затем, когда Персеваль сдалась, все равно отрубила ей крылья. У Ариан нет представления ни о чести, ни о милосердии.

Персеваль пыталась поверить в то, что когда-нибудь научит ее, по крайней мере, смирению.

Она повисла на цепях и постаралась не сжиматься в комок от страха.

Но посетителем оказалась та девочка Риан: она принесла бинты, а также пищу и напиток, которые поначалу Персеваль не могла есть самостоятельно из-за слабости. Девочка – девушка или молодая женщина (Персеваль не знала, как они определяют это здесь, во Власти) – сначала одним движением включила свет, а затем теплой водой и едким мылом вымыла плечи Персеваль, цокая языком при виде потрескавшихся, бесполезных корочек на ранах.

– Я думала, ты их залечила, – сказала Риан.

– Зачем? – спросила Персеваль и подивилась тому, насколько пара часов, проведенных в цепях, надломили ее дух. – Ваш Командор все равно меня сожрет, и притом очень скоро – ведь вечно держать меня в оковах он не сможет.

Риан хихикнула, выжимая свою тряпку.

– Нет никакого Командора, – сказала она и икнула. Эта икота стала знаком, который был нужен Персеваль: он подсказал ей, что это не нервный смех, а подавленная истерика.

Нет никакого Командора.

– Но я видела его, когда меня привели сюда.

Мягкая тряпка потерла нежные края ран Персеваль. Опустив голову, Персеваль попыталась вытянуть шею, впитать в себя тепло воды и ненадолго унять дрожь. Скоро вода на коже начнет высыхать, и холод вернется.

– Он умер, – сказала Риан, и по ее голосу было ясно: она поняла, что проболталась. Она бросила тряпку в ведро, и та с громким всплеском упала в воду. Затем Персеваль почувствовала, как теплые полотенца вытирают ей спину, ощутила прикосновение теплых рук, измерительной ленты и марли.

Персеваль сделала глубокий вдох, чтобы успокоить свои сердца, которые внезапно забились от ужаса в ее глубокой, широкой груди. Если Аласдер умер, значит, Ариан его убила. А если Ариан убила Командора, то у Персеваль нет никаких шансов выйти на свободу.

– Забудь, – сказала Персеваль, отстраняясь от бинтов.

Но Риан постаралась не обращать внимания на ее протесты – и продолжила мазать ее мазью, измерять, заклеивать пластырем. Она прикасалась к ней по-хозяйски, и Персеваль подумала, что это чувство – как и неловкая доброта Риан – ей знакомо.

– И когда она придет за мной? – со вздохом спросила Персеваль.

– Она сказала – утром.

Преодолевая ноющую боль в шее, Персеваль изогнулась и бросила взгляд на высокое окно. Оно причиняло ей больше страданий, чем темнота, – ведь благодаря ему Персеваль могла видеть, как жизнь утекает прочь, словно песок в часах. Край щита-затенителя был линией разреза; небо за ним все еще оставалось черным, но уже смягчилось.

Риан похлопала Персеваль по спине ниже повязок, а затем снова встала перед ней. Используя свои онемевшие, горящие руки в качестве рычагов, Персеваль заставила себя выпрямиться.

– Но ты все равно тратишь на меня еду? А еще воздух, повязки и воду?

– Воздух стоит дешево, – сказала Риан – удивительная дерзость для служанки. Услышав эти слова, любой инженер сделал бы жест, защищающий от зла, и вздрогнул. – А иногда леди берется за дела позже, чем собиралась.

Это означало, что, возможно, Ариан не сумеет уничтожить Персеваль так быстро, как ей хотелось бы.

– Можешь удлинить мои цепи? – спросила Персеваль, когда Риан, по крайней мере, накормила ее супом и занялась уборкой в комнате. Пища тем временем начала оказывать свои волшебные восстановительные свойства. – Чтобы я могла сидеть на полу или лечь?

Если внимание Ариан действительно было так рассеяно – а это вполне возможно, если она пытается взять под контроль правительство своего отца, – то Персеваль может провести здесь несколько дней. Цепи будут причинять ей все больше боли, а Риан – невозмутимо смывать нечистоты с пола в сливные желоба струей пара. Никаких допросов не будет; в них нет смысла, если Ариан собирается просто поглотить пленницу в ходе соответствующей церемонии.

Персеваль почти мечтала о том, чтобы все это закончилось.

– Я спрошу, – ответила Риан.

По крайней мере, после уборки в комнате стало тепло и влажно. Риан закутала Персеваль в одеяло и скрепила его у нее на груди с помощью застежки. Одеяло было мягким и белым. На нем будет видна кровь.

Кроме супа Риан также принесла хлеб и растительное масло, а также соевый сыр. Аккуратно разломив хлеб и сыр на кусочки, Риан скормила их Персеваль. Персеваль брала еду с рук Риан, словно ручная птица. Если ей суждено умереть, то пусть она умрет в том комфорте, который ей доступен.

Взяв очередной кусок, Персеваль поцеловала пальцы Риан в знак благодарности.

Отдернув руку, Риан отпрыгнула назад. Она смотрела на Персеваль, а Персеваль – на нее; отличие заключалось в том, что Персеваль еле заметно улыбнулась и слизнула с губ последние капли настоянного на травах масла.

– Откуда ты знаешь мое имя? – сдавленным голосом спросила Риан.

Персеваль моргнула и поняла, что в этот миг выглядит столь же потрясенной.

– А почему я не должна его знать? Разве мы не сестры?

Не Риан осторожно отставила в сторону тарелку с хлебом. И не Риан протерла губы Персеваль влажной тряпицей и смахнула крошки с ее щеки. Это сделал кто-то другой – другой человек, облаченный в тело Риан.

Другой человек, которого демоница из Двигателя назвала сестрой.

Она молчала, но не могла уйти, и в конце концов Персеваль откашлялась и заговорила снова:

– Риан? Ты злишься?

Риан не злилась – сейчас она не испытывала вообще никаких эмоций. Но она задержала дыхание, словно в горле у нее застрял камень.

– Ну так что? Ты потрясена? Тебя воскресили? Воскресшие тоже не могут говорить.

Риан слышала такие легенды, но ни разу не видела воскрешенного. Она не была уверена, что верит в них.

Она захлопотала, фокусируя внимание на работе, а когда вся посуда была поставлена на поднос, а все полотенца – сложены, Риан дважды сглотнула и заставила себя посмотреть в глаза Персеваль.

– Ты лжешь.

– Нет, не лгу! – с жаром ответила Персеваль, словно она не стояла в подземелье, обнаженная, закованная в цепи, с пустым от боли взглядом. Ее реакция убедила Риан. – Ты – дочь моего отца. Как ты вообще могла об этом не знать?

Риан бежала – позорно, забыв о чувстве собственного достоинства. Оставив поднос на стойке рядом с дверью, она нашла дорогу вверх по лестнице, ориентируясь только по люминесцентным полоскам на стенах.

К счастью, ужин уже прошел. Дом Власти затих в вечерней тени, и на эти восемь часов дел у плебеев не было – они должны были просто спать.

Риан не думала, что сможет заснуть.

Но она могла вернуться в камеру, которую делила с Джодин, Шарой и лохматой девушкой-посудомойкой, которая почти всегда молчала. Она могла залезть в свою незапертую «гроб»-койку – в других, крепко запертых, женщины спали или стремились обеспечить себе немного личной жизни – и закрыть крышку. Освещение в «гробу» было связано с таймером – на тот случай, если его обитатель задремлет во время чтения или игры, но Риан выставила самый большой интервал и, подложив руки под голову, уставилась на покрытую завитками зеленовато-синюю полупрозрачную крышку.

Конечно, у Персеваль были причины, чтобы солгать: Риан ухаживала за ней. Другое дело, что Риан никак не могла – да и не захотела бы – ее спасти.

Кто ей Персеваль?

Но она вспомнила спину, покрытую веснушками, и окровавленные раны, и темные круги под карими прозрачными глазами Персеваль и подумала: «Кто, в самом деле, ей Персеваль?»

Не друг. И не сестра, что бы ни говорила Персеваль.

Да, все так, но…

…но что еще у нее есть? Она словно нашла раненую птицу. Такое в жизни Риан уже было. Она перевязала ей крылья ниткой, чтобы птица не била ими и не травмировала себя, и устроила ей гнездо в комке шерсти рядом с очагом – чтобы она жила там до тех пор, пока она не умрет либо снова не сможет летать.

Только вот шансы взъерошенных вьюрков попасть в общий котел были невелики.

Задумываться об этом бесполезно. Персеваль обречена. Утром она умрет, а с ней умрет и вся ее ложь. А с ними исчезнут фантазии Риан о том, что она чем-то обладает и что-то защищает.

Так уж устроен мир.

Но Риан все равно смотрела на крышку своего «гроба», а когда свет погас, она уставилась в темноту.

* * *

Ночь в Доме Власти была не очень темной. Даже в своем подземелье, в камере с одним-единственным, высоко расположенным окном, из-за панелей-затенителей проникало достаточно света, чтобы Персеваль могла различать очертания предметов. После того как Риан ушла, включенный ею свет, связанный с таймером, погас. Как бы она ни похвалялась расходом воздуха, ресурсы здесь все-таки экономили.

Персеваль подозревала, что Риан вернется, она на это рассчитывала. Так и случилось. В самый холодный час, когда даже наброшенное на плечи белое одеяло уже не могло победить дрожь и когда медленно текущая кровь свернулась и потрескалась на грудной клетке и бедрах Персеваль, она услышала на лестнице несмелые шаги.

Это был уже не уверенный цокот каблуков, как днем, а поспешное движение, даже бегство. Звуки прикосновения мягких голых подошв к поверхности. Но Персеваль все равно знала, что это Риан. Она уже дважды слышала, как та спускается, и ей этого было достаточно.

– Привет, Риан, – негромко сказала Персеваль еще до того, как служанка повернула за угол у подножия лестницы.

– Думаешь, они за тобой не наблюдают? – спросила Риан, не заходя в камеру. – Разве они не следят за всем, что ты делаешь и говоришь?

– Конечно, следят, – ответила Персеваль.

Ее цепи, как и раньше, были натянуты, и она уже не могла стоять. Она обмякла, согнув колени; весь ее небольшой вес давил на ее плечи и запястья. Голову она не поднимала.

Утром все закончится.

Возможно.

– Какая разница? Все, что я им скажу, они уже знают.

А когда Ариан ее съест, то узнает и все то, что Персеваль не смогла удалить из себя.

Риан – маленький неуклюжий силуэт – встала в дверях и одной рукой оперлась о косяк.

– Что ты хотела сказать, когда назвала меня сестрой?

– То, что мы сестры, – ответила Персеваль. – Я – дочь Бенедика Конна. И ты тоже.

Узкая тень прошла сквозь сумрак, и хотя Персеваль из-за боли не могла поднять голову, она вполне ясно увидела, как ее щеки коснулась ладонь Риан – серая на сером фоне. Прикосновение было человеческим, мягким, похожим на благословение.

– А как тогда я оказалась здесь?

– Как ты стала служанкой в великом доме? – Персеваль захрипела и закашлялась так, что боль в шее и в районе почек показалась ей невыносимой. Риан принесла воды и подержала голову Персеваль, чтобы та могла попить. – Тебя не обижают?

– Голова обращается со мной по справедливости и не скупится, – сказала Риан, и Персеваль решила, что это тоже своего рода ответ. – Скажи, почему я здесь?

– Ты – заложница, – ответила Персеваль. – Видишь ли, я тоже была заложницей, но в Двигателе. Твоя мать – женщина из Двигателя, и мы с тобой с рождения должны были стать комплектом – сочетающейся и сбалансированной парой.

Риан погладила Персеваль по волосам и убрала руки. Голова Персеваль снова повисла.

– А теперь?

В таком положении Персеваль не могла пожать плечами – даже мысль об этом заставила ее ахнуть от боли.

– Ариан все равно хочет начать войну, верно?

– И для этого нужна ты?

– О! – воскликнула Персеваль. – Когда моя мать узнает о том, как я умерла, этого будет достаточно. Риан, ты нашего отца видела?

– Нет, – ответила Риан. – Во Власть он не приходит.

Персеваль хмыкнула и даже не потрудилась добавить: «И я догадываюсь – почему».

4

Конечно, она упала

Нет мудрости, желанья благ:

Мы все по смерти – только прах!

Уильям Шекспир. Цимбелин[2]

Риан разбудила пульсация ее «гроба»; она с удивлением обнаружила, что вообще спала. Она открыла замок и неуклюже встала – все равно раньше, чем ее соседки, – одним неловким движением скинула с себя одежду, помогая себе локтями, и первой добралась до очистителя. Он снял с нее слой грязи и отмершей кожи; звуковые волны заставили ее зубы лязгать. А затем Риан вышла, обтерлась салфеткой, пропитанной вяжущим средством, и не спеша оделась – на самом деле она даже тянула время, надеясь, что придет на кухню уже после того, как состоится казнь. Тогда она сможет утешить себя холодной мыслью о том, что ничего не могла сделать.

Тогда она, как и многие сироты, сможет сказать себе, что она – всеми забытая принцесса, что ее с кем-то спутали и что совсем скоро настоящие родители ее спасут.

Но оказалось, что Голова ее ищет, а у двери стоит поднос, на котором стынут яйца, поджаренный хлеб и кофе.

– Ты опоздала, – сказал Голова и всучил ей поднос.

– Мы и сегодня должны ее кормить? – спросила Риан.

– Должны, – ответил Голова. – Казнь отложена. Леди Ариан уехала по делам. – Он помедлил, что было совершенно на него не похоже, и вытер широкие ладони о штанины белого кухонного комбинезона. Затем Голова понизил голос, бросил взгляд через плечо и помедлил. Пауза затянулась ровно настолько, что Риан задумалась, зачем он собирается открыть ей столь страшную тайну. А затем Голова сказал:

– Ты оказалась права, девочка, и старый Командор – тоже. Двигатель пришел мстить за пленницу. Ариан развязала войну.

Риан тоже заговорила тише и опустила подбородок, прикрывая рот волосами и плечом.

– Значит, она отпустит Персеваль.

Но губы Головы превратились в твердую линию.

– Вряд ли. Я думаю, что она… вернувшись, она сделает то, о чем думала с самого начала. Она хочет править – но не только Властью. По-моему, она собирается захватить весь мир и стать не только Командором, но и Капитаном. А как только ее братья и сестры поймут, что она задумала, им это тоже не понравится.

Рот Риан округлился, как и ее глаза. Она ощутила, как их ткани натягиваются и придают себе новую форму. Она почувствовала, как легкие растягиваются от глубокого вдоха.

– Ты сказал, что война нас не затронет. Что на нас не обратят внимания.

– Возможно, это была моя ошибка, – признал Голова и похлопал Риан по плечу. – А теперь иди и покорми пленницу. Она должна жить до тех пор…

До тех пор, пока она не понадобится леди Ариан.

– Голова, – сказала Риан, прежде чем понести поднос к двери, – цепи причиняют ей сильную боль. Она не может ни сидеть, ни сдвинуться с места.

Голова, как обычно, тщательно обдумал ее слова, а затем кивнул и достал из кармана пульт управления и ключ. Вставив ключ в пульт, он поднял его к Риан, чтобы он ее понюхал. Потом Голова вытащил ключ и протянул пульт Риан.

– Оставь его за дверью, – сказал Голова. – Тогда ты не сможешь ее освободить, даже если она тебя схватит.

– Да, Голова, – ответила Риан.

Голова положил пульт на поднос рядом с кофе и яйцами.

В подземелье уже начало пованивать, и Риан поначалу не понимала, что делать. Она, разумеется, оставила поднос у двери, но если она удлинит цепи Персеваль, то она просто упадет в свои собственные нечистоты. Риан не знала, сможет ли она как следует промыть незажившие раны, и поэтому не хотела рисковать. Даже Голова, отличавшийся добротой, не станет тратить антибиотики на врага.

Риан закрыла глаза. Ей вдруг стало ясно: она думает, что Персеваль проживет целую неделю.

Но судя по тому, как Персеваль висела на цепях, она вряд ли протянет еще один день. И если Риан не сможет подойти к ней с ключом в руках, то и не смягчит ее падение.

Риан решила, что сначала уберет в камере и принесет постель. И если для этого Персеваль придется еще немного повисеть… ну, Риан не была уверена в том, что Персеваль сейчас в сознании.

Но пока Риан занималась уборкой, Персеваль все-таки подняла голову и попыталась выпрямиться. Но когда встала и перенесла вес тела с плеч на ноги, она заплакала.

– К счастью, я могла летать, – сказала она, слизывая слезы. – Я не такая тяжелая, как другие. Ты принесла мне последний ужин, Риан?

– Это всего лишь твой завтрак, – ответила Риан.

Когда она закончила уборку, ей пришлось снова подняться на два этажа за постелью, но за это время вымытый пол успел подсохнуть, и, с другой стороны, еда и так уже остыла. Правда, Риан все равно постаралась управиться побыстрее.

Персеваль с легким недоумением наблюдала за тем, как Риан раскладывает у ее ног матрас из открытопористой «пенки» и наполненные волокнами одеяла, но, похоже, она либо была готова поверить ей, либо боль и усталость настолько одурманили ее, что она уже не могла поставить под сомнение действия Риан.

– Я тебя уложу, – сказала Риан, возвращаясь к двери за ключом. – Постарайся упасть на матрас.

Персеваль расставила ноги так широко, как позволяли цепи, и сосредоточилась.

– Я не упаду, – сказала она.

Но конечно, она упала. Нанотех расслабился, цепи растянулись, и Персеваль рухнула, словно мешок со стираной одеждой. Она упала на матрас, выставив руки перед собой, чтобы смягчить падение, хотя Риан и не была уверена, что суставы Персеваль работают как нужно.

Синяя кровь и желтый гной, вытекшие из-под белого одеяла, приклеили его край к коже Персеваль. Риан содрогнулась, увидев эту картину, но все-таки осторожно убрала одеяло, не обращая внимания на стоны и конвульсии Персеваль. Повязки под одеялом промокли, и, сняв их, Риан увидела, что все корки и нежные ткани под ними порваны.

– Твои кости продолжают двигаться, – сказала она. – Тут вообще ничего не зажило.

Но, по крайней мере, раны были открытыми, и внутреннего воспаления не было. А как только Риан сняла повязки и проветрила раны, запах стал не таким ужасным.

Она дезинфицировала раны и промыла их, думая, что если они не затягиваются, то все ее усилия напрасны. Персеваль невозмутимо терпела, а может, провалилась в горячечный бред. Ее руки неловко, беспомощно повисли. Цепи теперь не натягивались под ее весом, а потянулись за ней, словно шлейф.

Риан принесла с собой бинты, и теперь, когда мышцы Персеваль расслабились, Риан смогла лучше ее перевязать. Когда она закончила, Персеваль уже хватило сил, чтобы сесть и самостоятельно съесть половину завтрака. Риан помогала ей, придерживая ложку.

– Не понимаю, почему я до сих пор жива, – сказала Персеваль наконец, глотая холодный кофе. Она потерла губами друг о друга, словно втирая жир из сливок в потрескавшуюся кожу. – Почему вы тратите пищу на обреченную?

Риан точно не знала. И она могла бы успокоить Персеваль, соврать, что, может, ее и не казнят. Но, подумав, она покачала головой и сказала:

– Потому что у Головы доброе сердце.

– Да, видимо, она добрая, – ответила Персиваль и, отставив чашку в сторону, растянулась на постели.

– Голова – кант, – ответила Риан. – Бесполый.

– Добрый, – отозвалась Персеваль. – И Риан тоже.

– Риан славится своей добротой, – сказала Риан.

У нее заурчало в животе; завтрак она наверняка уже пропустила, но, возможно, ей удастся выпросить что-нибудь у Головы, Роджера или кого-то другого из тех, кто сейчас на кухне. Риан встала, и в ту же секунду Персеваль протянула руку и, словно случайно, коснулась хрупкими пальцами ее колена.

– Ты вернешься, сестра? – очень тихо спросила Персеваль.

Риан прикусила губу и разжала зубы лишь тогда, когда решила, что голос ее не дрогнет. Но оказалось, что она ошиблась.

– Если доживешь до ужина, – сказала она, – я вернусь и позабочусь о тебе.

Но она не вернулась.

Леди Ариан позвала своих братьев и сестер домой, и они вернулись вместе со своими свитами – по крайней мере, так поступили Дилан, Эдмунд, Джефри, Аллан и Оливер. Ардат прибыла одна – высокая и мускулистая, с длинной черной косой и пиратским изумрудом, поблескивавшим в мочке уха. Челси нигде не было видно, и – хотя Риан затаила дыхание в предвкушении – Бенедик тоже отсутствовал. Бенедика она видела только на портрете и помнила только то, что у него впалые щеки, окаймленные жидкими прядями черных волос.

Эти черные, словно космос, волосы и пронзительный взгляд были отличительными чертами всей семьи Коннов, за исключением Тристена-мутанта. Они, возвышенные, могли выглядеть именно так, как хотели, и то, что они, в определенных пределах, сделали себя похожими на отца, говорило о многом. О многом, по мнению Риан, говорило и то, что самый старший сын и самая младшая дочь не желали иметь ничего общего с Ариан.

Воссоединение семьи объединили с военным советом, и поэтому нужно было устроить пир. Приготовления к нему заняли всю вторую половину дня. Риан лучше прислуживала за столом, чем Роджер, ухаживать за Персеваль отправили его.

Риан знала, что протестовать бессмысленно: этим она лишь возбудит подозрения Головы, и у нее навсегда отнимут Персеваль.

Она пыталась не думать о том, что это все равно произойдет, – так же как она пыталась не думать о ранах Персеваль. Она просто прислуживала за столом и притворялась, что не слушает разговоры обедавших членов Дома Власти.

Ариан сидела во главе стола, но не на стуле отца – пока. Его стул отставили в сторону и закрыли красным бархатом, чтобы на него никто не сел, а на его место поставили другой, поменьше. Слева от нее сидел Дилан, второй по старшинству из присутствующих, – высокий и сильный мужчина. Его титановый экзоскелет, покрытый позолотой и радужной филигранью, плотно прилегал к коже. Когда Дилан двигался, экзоскелет не издавал ни звука, но придавал его движениям жуткую текучесть и плавность, словно он был не более материальным, чем Персеваль.

Дальше по обеим сторонам стола расположились средние и младшие братья: Эдмунд с коротко подстриженной бородкой, в коричнево-алой одежде; Джефри – невысокий, стройный и учтивый, он ел с помощью шпажки и ножа; Аллан в тонком белом свитере под украшенным вышивкой синим жилетом, подстриженный так коротко, что виднелись хрупкие кости черепа; и Оливер – младший. Когда Риан поставила тарелку перед Оливером, он подмигнул ей, а она подмигнула в ответ. Он еще был дома, когда Риан выросла настолько, что уже могла работать за пределами кухни и понимала, кому они служат. Кроме того, он всегда с пренебрежением относился к любым границам между возвышенными и плебеями.

Нет, он не считал себя менее достойным, чем его родственники. Он просто вел себя более вежливо.

Ардат сидела в одиночестве в дальнем конце стола; похоже, именно она больше всех возражала против предложения Ариан захватить Двигатель и съесть инженеров. По словам Ариан, настало время Преобразования, время, когда все должны вернуться в Семью. Время, когда мир снова должен сняться с якоря.

Риан казалось, что Ардат выдвинула хорошие возражения. Как оправдать завоевание с точки зрения морали? Что делать с вопросами логистики – кто именно из Дома Власти станет локусом Преобразования? Иными словами, кто будет пожирать врагов, кто возьмет на себя ответственность за то, чтобы поглотить их воспоминания и программы и обеспечить к ним доступ? И что делать со свободными элементалями, с дикой нанотехнологией, с искусственным разумом и искусственной жизнью? Кто займется поисками и как он поймает и соберет все это? Во всех уголках мира существовали домены, трюмы и анкоры, как населенные, так и пустующие, и между большинством из них не существовало ни надежного сообщения, ни надежной связи. Наступающим придется штурмовать мир камеру за камерой, каюту за каютой.

Им придется захватить весь мир.

Что произойдет, если они победят и соберут всех? Как они исцелят мир, который даже первые инженеры и первые Конны объявили не подлежащим ремонту? Как они помирятся с ангелами, без помощи которых у них нет шансов снова привести мир в движение?

А когда все это будет сделано, как они выберут направление? В прошлом из-за этого тоже вспыхивали войны.

Это были великолепные вопросы.

Но Ариана ответила на каждый из них. И в конце концов, когда Ардат задала самый сложный вопрос – как мы починим то, что не смогли восстановить даже Капитаны древних времен? – Ариан улыбнулась и, пожав плечами, сказала:

– Когда дело дойдет до этого, мы посмотрим, какие ресурсы у нас есть. Возможно, они просто были недостаточно жестоки. И в любом случае у нас нет выбора.

– Нет выбора? – спросила Ардат и подалась вперед, поставив локти на стол, покрытый камчатной скатертью.

– Верно, – ответила Ариан. – Милая сестрица, война начнется в любом случае, хотим мы того или нет. Видишь ли, войска Двигателя уже на марше.

5

За пределами Власти

Не объявляйте об этом в Гефе, не плачьте там громко;

Но в Доме Праха покрой себя пеплом.

Книга Михея 1:10. Новая эволюционистская библия

Когда после ужина слуги занимались уборкой, в кухне было тихо. Вечером должны были пройти уроки, но голова, который стоял посреди кухни, засунув пальцы за ремень, отправил тех, кто помоложе, в свои комнаты. Риан подумала, что никогда не видела голову напуганным. Если бы ей рассказали нечто подобное, она бы не поверила.

Позднее Риан легла в свой «гроб», но заснуть не могла. Она ворочалась, потягивалась, лежа на спине, сворачивалась клубочком, прижимала пальцы к губчатой крышке и чувствовала, как та заполняет пространство между ее пальцами. Она считала с тысячи до нуля – по крайней мере пыталась: мысли ее постоянно путались, стоило ей перейти через «девятьсот».

И она продолжала одной рукой ощупывать карман, который тянулся вдоль заднего края «гроба»; она сжимала острые края кубического пульта, управлявшего цепями Персеваль, и проводила большим пальцем по кнопкам.

Это же ее обязанность, верно? Даже если сегодня вечером Голова сказал, что Роджер ее заменит.

Роджер не мог справиться даже с посудомойками. Голова не доверял ему даже заботиться о корабельных кошках. И, кроме того, Риан беспокоили постоянно воспаляющиеся раны Персеваль. Знает ли Роджер, что нужно сменить повязки?

А если знает, захочет ли он этим заниматься?

Она стиснула ключ в кулаке и досчитала до двадцати – на этот раз с нуля до двадцати, и на этот раз у нее это получилось.

А затем она отперла замок, выключила свет (на тот случай, если одна из соседок не спит) и с огромной осторожностью открыла крышку «гроба». Она натянула на себя мягкие черные брюки, доставшуюся от старших майку из эластичной ткани (ей пришлось завязать узлы на лямках, чтобы она не спадала) и зеленый кардиган. Ночь, скорее всего, будет прохладной, но Риан не стала выкапывать башмаки, которые были надежно упрятаны в сетки, прикрепленные к боковым стенкам ее «гроба».

Никто не должен подумать, что она куда-то собралась.

Холодная палуба заставила ее выгибать стопы и семенить, но только поначалу, а потом ее подошвы и пальцы онемели. Ехать на лифте – слишком шумно; Риан просто поднялась по лестнице на двор, слегка хромая; пульт в кармане на бедре летал из стороны в сторону. Джодин выпало стоять в ночном дозоре, и Риан помахала ей, когда они встретились под эвкалиптом. Воздух был наполнен его мощным, тяжелым ароматом.

Риан почти чувствовала, как вяжущие вещества эвкалипта покалывают ее кожу. Она сосредоточилась на этом ощущении. Она не делает ничего плохого. Она просто идет проверить пленницу, за которую отвечает, – и Джодин это известно. Джодин ничего не заподозрит, увидев, что Риан бродит поздно ночью. Время от времени они даже бродили вместе.

В Доме Власти уже настал максимальный уровень темноты. Щит-затенитель был обращен к солнцам: его задняя сторона впитывала ценную солнечную энергию, а передняя временно закрывала окна мира. В системе мира Власть находилась в центре солнечной стороны и, если бы не щиты, была бы ярко освещена и днем и ночью. Поэтому Риан шла не в темноте, а в синих сумерках, в которых силуэты сливались, а края становились нечеткими.

Проходя мимо стены, она провела пальцами по широким листьям плюща, чем напугала какую-то птичку, которая немедленно упорхнула. Она слышала, что на великой Аллее ласточки вили гнезда и стаями летали по пустым пространствам, но сама она ничего подобного не видела.

Риан ни разу не была за пределами Власти.

У входа в башню с обеих сторон стояли на страже два оливковых дерева; плоды на одном из них были еще совсем зеленые, а на другом – более созревшие. Риан погладила мощный, словно сплетенный из канатов, серый ствол ближайшего дерева, почувствовала, какой он влажный от росы, и вытерла мокрые пальцы о затылок.

Она вообще не верила Персеваль, не верила, что они – сестры. Это просто детская фантазия, уловка пленницы. Риан вцепилась покрепче в эту мысль, пока топала вниз по лестнице с ключом в руке.

На этот раз эхо ее шагов не звенело. Босые ноги не издавали звуков, прикасаясь к поликарбонату, и лишь слегка прилипали к полу на каждом шагу из-за влажной и жирной кожи на подошвах. Но у основания лестницы Риан остановилась, так как до нее донесся какой-то шорох.

Риан выглянула из-за дверного косяка и увидела, что Персеваль расхаживает по кругу, который позволяли ей очертить цепи. На белом одеяле, в которое она снова закуталась, пятен крови не было – либо Роджер сменил повязки, либо во второй раз Риан наложила их получше. Но когда Персеваль повернула коротко стриженную голову к двери и прикусила губу (с тревогой? Слышала ли она, как Риан спускается по лестнице?), Риан увидела голубые тени под глазами и кожу, натянутую на скулах.

А затем Персеваль неуверенно спросила:

– Риан?

– Тут только я, – ответила Риан и внезапно поняла ее страх. Незаметно следить за пленницей рано утром можно по разным причинам, и наблюдатель почти наверняка не желает ей добра. Риан вышла на свет, одергивая кардиган, и направилась к Персеваль.

– О! – воскликнула Персеваль. – А я-то думала, почему тебя не видно?

Она села на постель и обхватила руками колени, морщась при каждом движении. Кто-то аккуратно застелил постель, и Риан сомневалась, что это сделал Роджер.

Риан села на корточки рядом с ней. Ее брюки были сшиты из такого количества ткани, которого хватило бы на пару юбок, поэтому они растеклись лужей на полу вокруг ее ног. Не глядя на пленницу, Риан положила левую ладонь на ее руку и была потрясена тем, какая у нее сухая, дряблая и горячая кожа.

– Они остановят войну, если ты вернешься в Двигатель? – спросила Риан.

Она сама не понимала, в чем заключается ее план, пока не произнесла эти слова.

Персеваль надолго застыла. А затем она повернулась – жилы растянулись на длинной шее – и сказала:

– Ну, тут возможны варианты. А что случилось?

Риан быстро и тихо все рассказала. О том что, казнив и искалечив Персеваль, леди Ариан приступила к осуществлению своего плана. О том, что она, несомненно, с самого начала собиралась свергнуть своего отца и начать войну с Двигателем.

И о том, что Двигатель поступил так, как предполагала Ариан.

Персеваль, горевшая от лихорадки, выслушала ее. А затем положила костлявые руки на колени; цепи образовали серебристо-голубой шлейф по бокам от нее. Персеваль положила подбородок на узкую кисть.

– Это неважно, – сказала она, пожевав губу. – Домой я не вернусь, верно?

Не веря тому, что она это делает, Риан засунула руку в карман, в глубины мягкой раскачивающейся темной ткани, и достала пульт.

– Но я не знаю, как выбраться из Власти, – сказала она, когда глаза Персеваль наконец-то сфокусировались на нем.

– О! – воскликнула Персеваль. – Это не страшно. Я знаю.

Когда цепи соскользнули с запястий и лодыжек Персеваль, ей показалось, что от жжения в глазах она ослепнет.

Она содрогнулась, положила голову на руки и чуть не заплакала.

А когда Персеваль набралась храбрости, она уперлась руками в постель и резко встала.

– Мы пойдем к отцу, – решительно сказала она. – Риан, можно я возьму ключ?

Риан помедлила, но, похоже, приняла решение. Она отдала Персеваль пульт, и с его помощью Персеваль превратила обвернутые вокруг нее цепи в платье-футляр без рукавов – то, что задержит тепло рядом с кожей. Одеяло она без колебаний сбросила и, поморщившись, подняла руки, чтобы надеть платье. Хотя от прикосновения ткани по ее коже побежал холодок, ей было приятно, что платье отделило ее от внешнего мира.

– К отцу, – сказала Риан. – К лорду Бенедику.

– К кому же еще?

На миг Персеваль захотелось раздавить пульт, заблокировав платье в этой форме до тех пор, пока не появится возможность перепрограммировать колонию. Но всегда существовал шанс, что у кого-то во Власти есть другой пульт, и ей не хотелось отказываться от столь полезного инструмента.

– Разве это не… – когда Персеваль повернулась к Риан спиной, та нахмурилась, подыскивая нужное слово, – бесцеремонно?

Персеваль прикусила губу. Сейчас, скорее всего, не самое подходящее время признать, что сама Персеваль совсем не близко знакома с Бенедиком, но врать ей не хотелось.

– Его дочери не имеют права обратиться к нему за помощью в тяжелый час?

Возникла пауза. Риан надолго задумалась, а затем покачала головой.

– Ты говорила серьезно. Про то что мы – сестры.

– Да, – сказала Персеваль.

Увидев, что Риан просто смотрит в одну точку, качая головой, Персеваль схватила ее за руку и потащила за собой.

Идти по лестнице оказалось совсем непросто. У Персеваль был жар, и ее кровь – еще не отошедшая от шока, вызванного антимечом и ампутацией крыльев, – не сражалась с лихорадкой так, как следовало бы. Она проходила десять-пятнадцать ступенек по спиральной лестнице, а затем была вынуждена отдыхать, упираясь рукой в стену. Но после третьего такого раза Риан, похоже, пришла в себя, и начала поддерживать Персеваль.

Тогда дело пошло быстрее.

Когда они добрались до уровня двора, все вокруг еще было окрашено в сине-фиолетовые вечерние тона. Риан остановила Персеваль, положив ей руку на плечо, и сама пошла вперед. На пороге она замерла и осторожно посмотрела по сторонам – так же непринужденно, как охотящаяся кошка, но говорить ей об этом Персеваль не собиралась. Затем Риан шагнула вперед.

Если тут есть ночная стража – а в любом нормальном владении она должна быть (кто доверит свою жизнь одной лишь автоматической сигнализации?), – то она где-то в другом месте.

По крайней мере, Персеваль на это надеялась. Но потом они прошли под огромным деревом, которое, должно быть, посадили в момент создания мира, свернули в боковой коридор и столкнулись лицом к лицу с молодой женщиной, у которой в руках была светопалка, а на поясе – шокер.

– Риан?..

Девушка была плебейкой, розовокожей и медлительной. Пожалев ее, Персеваль лишь сломала ей запястье и сильно ударила в грудину, чтобы вырубить ее. Затем она протиснулась мимо Риан и выхватила у охранницы шокер. Быстрый разворот оружия, запах озона, дуговая искра – и охранница упала на землю.

Хорошая техника. Гораздо менее опасная, чем все, что Персеваль могла сделать голыми руками.

В ее голове мелькнула мысль об убийстве. Ее руки мечтали пустить кому-нибудь кровь. Но эта кровь – совсем не та, которая ей нужна.

– Беги, – сказала она и снова схватила Риан за руку. – Беги! Веди меня к шлюзу. Беги!

Риан уставилась на нее, моргнула, снова моргнула, глядя на женщину, лежащую на полу, – а затем сама вцепилась в руку Персеваль и потащила ее.

Отлично. Отлично. Именно это и нужно было Персеваль – чтобы ее взяли за руку и тащили. Ей нужна сила другой женщины, которая не дает ей остановиться. Своего импульса у нее не было. Каждый шаг она делала, словно вытаскивая ногу из каши. Гравитация тянула ее, словно руками.

Они бежали девяносто три с небольшим секунды по атомным часам Персеваль, когда завизжали сирены.

– Ох, космос, – выругалась Риан и тут же прикрыла рот ладонью.

Неужели здесь, во Власти, так строго следят за речью?

Персеваль заставляла свои ноги подниматься, падать и снова подниматься, а тем временем жидкость пропитывала ее повязки и смачивала внутреннюю поверхность непроницаемого платья.

– Они отключат гидравлику, – сказала Риан. – Мы не сможем открыть шлюз. И я все равно не могу выйти наружу. У меня нет костюма. У нас нет выходного комплекта.

– У нас есть мое платье, – сказала Персеваль. – Его нам хватит.

– Я не умею дышать вакуумом.

Риан отпустила пальцы Персеваль и привалилась к стене коридора.

Персеваль, шатаясь, прошла два шага мимо нее и, едва не упав, ухватилась за изгиб трубы.

– Где шлюз? – спросила она, глядя в глаза Риан.

– Ты не слушаешь меня, что ли?

– Риан.

Риан закатила глаза, смахнула пряди волос с лица и кивнула в сторону бокового коридора:

– Здесь.

– Идем.

Персеваль снова потащила Риан, но, повернув за угол, сразу увидела массивную дверь шлюза. Это придало ей сил. Они были одни в коридоре, хотя вой сирены и стук аварийных огней по ее сетчатке заставляли дрожать от адреналина.

Персеваль ухватилась за огромное, отполированное до блеска от частого использования колесо на двери шлюза и повернула. К ее удивлению, Риан тоже взялась за колесо и напрягла все силы.

– Я же говорила, – сказала Риан, когда тяжелая дверь оказала ей сопротивление. Но затем ахнула, нажала на колесо сильнее, и – под давлением Персеваль и даже без помощи механизмов – замок начал поворачиваться.

Может, Персеваль, словно призрак, сделанный из веточек и проволоки, и не обладала большой массой. Но она была возвышенной, дочерью инженеров и Дома Коннов, и в ее крови была сила машин. За спиной у них затопотали бегущие ноги. Когда кто-то начал стрелять по переборке из иглострела, Персеваль пригнула голову и закрыла Риан своим телом.

Кожа на ладонях Персеваль, лежащих на стальном колесе, треснула. Но эта сталь уступила, и дверь, которая была шире ее самой, открылась дюйм за дюймом. Одной рукой Персеваль обняла Риан и потянула ее в шлюз.

Закрыть дверь оказалось легче. Она думала, что почувствовала, как ее собственные руки борются с ней, но рядом оказался аварийный выключатель, и она ударила по нему. Пружинные керамические засовы стремительно встали на свои места, и звук от удара заставил стены мира задрожать.

Чтобы открыть дверь, ее придется резать.

– Мы в безопасности, – сказала Персеваль и ненадолго привалилась к стене, забыв про раны, но боль от прикосновения к стене заставила ее отпрыгнуть. Она оступилась и упала бы, если бы Риан ее не поддержала. Лишившись крыльев, Персеваль стала неуклюжей и легко теряла равновесие.

– Мы в ловушке, – ответила Риан и, повернувшись к внешней двери, ссутулилась и сплела пальцы. – Мы не храним костюмы в шлюзах. Я же говорила.

– Костюм тебе не понадобится, если ты мне доверишься.

– В чем доверюсь?

– Я возвышу тебя, – сказала Персеваль и погладила руку Риан. Кожа под кардиганом показалась ей прохладной, но Персеваль решила, что дело в ее собственном жаре.

– Ты меня заразишь? – Риан резко и легко развернулась и попятилась. – Ты хочешь меня колонизировать.

Персеваль пожала плечами.

– Твоя кровь может поддержать колонию. Ты должна была получить колонию много лет назад. Она не даст тебе умереть… – она указала на внешнюю дверь шлюза, – во Внешнем мире.

Риан повернулась спиной к Внешнему миру. А по внутренней двери ритмично застучали.

– А если это не так?

– Что не так?

– Если я не твоя сестра? – Риан покачала головой, и ее волосы задвигались по шее так же, как когда-то – волосы Персеваль. – Если я не дочь Бенедика?

Персеваль не смогла больше сдерживаться. Она развела руки и наклонила голову набок.

– Ну, значит, она убьет тебя, плебейка.

– И они тоже, – сказала Риан, показав куда-то за спину Персеваль.

– Да.

– Ну тогда ладно, – сказала Риан с напускной храбростью и шагнула в объятия Персеваль.

Риан думала, что ей будет больно. Ей казалось, что инициация – сложный процесс, что у нее возникнет какое-то ощущение трансформации, мощное, словно лесной пожар, чувство, свидетельствующее об изменении.

Но все было не так.

Персеваль обняла Риан, и та почувствовала запах крови и антисептика. Казалось бы, с этой проблемой должна разобраться колония Персеваль, но, с другой стороны, она, возможно, слишком занята другими делами.

Риан показалось, что обнимать Персеваль – все равно что держать в руках веревочную лестницу…

Она смущенно хихикнула, сделала шаг назад…

…и внезапно почувствовала себя не за пределами себя, а скорее внутри себя. Она внезапно увидела идеальную картину себя и осознала каждый свой нерв и каждую клетку. Она почувствовала, что колония установила с ней контакт, приняла ее и с каждым ударом сердца помчалась вместе с насыщенной кислородом кровью в каждую конечность.

На удивление, это показалось ей весьма естественным.

– Ой, – сказала Риан.

– Дыши глубже. – Персеваль крутила в руках ключ, превращая платье во что-то другое. В двигательную установку. – Дай колонии столько кислорода, сколько она может впитать. У нас будет минут пятнадцать. За это время я вытащу нас из Власти и верну обратно внутрь.

Если это была просто пустая похвальба, Риан не хотела это знать.

– А как же холод? – спросила она. – И эбуллизм?

– Не волнуйся, твоя колония сможет поддержать нужный уровень давления. Она не даст твоим глазам обледенеть, а твоим жидкостям закипеть. Прежде чем все это произойдет, у нас уже давно кончится кислород.

– А, ну тогда я спокойна.

Персеваль рассмеялась.

– Держись за мои ремни. Сейчас я вскрою дверь. Пока будем снаружи, я не смогу говорить с тобой, так что… ради всех твоих предков… когда окажемся там – просто держись.

«Держись. Дыши глубже».

Все просто.

Но когда массивная дверь распахнулась и облачко вырвавшегося наружу воздуха торжественно понесло их в искривленный солнечный свет между огромными, сплетенными в сеть кабелями мира, Риан забыла обо всем, кроме холодного, черного, усеянного крошечными огоньками сейфа вселенной, уходящего в бесконечность, и вращающегося мира, который обрамлял вселенную с обеих сторон.

6

Зверь в сердце мира

В поте лица твоего будешь есть хлеб,

доколе не возвратишься в землю,

из которой ты взят,

ибо прах ты, но, очистившись от праха,

ты возвысишься.

Книга Бытия, 3:19. Новая эволюционистская библия

Все остальные забыли, или им запретили помнить, что, в общем, было одно и то же. Прах никогда не был человеком, но он помнил.

О том, как быть человеком, он помнил больше, чем сами люди. Он содержал в себе романы и пьесы, актеров и певцов, истории, которые уже давно перестали рассказывать. Он хранил в себе истории, которые умерли тысячу земных лет назад. По крайней мере, умерли для мира.

Это одно и то же. То же самое.

Никто в мире не видел одно желтое солнце, не погружал пальцы в комковатую природную почву, не чувствовал, как по лицу течет кислотный дождь. Прах тоже ничего из этого не видел, не ощущал и не пробовал на вкус. Но он все это помнил.

Строго говоря, он вообще не мог видеть, чувствовать, ощущать вкус. Но он умел выполнять приблизительные расчеты. Для обоняния просто нужна способность определять и сортировать плывущие в воздухе молекулы. Для зрения просто нужна способность определять и сортировать отраженный свет.

А то, что Прах не мог аппроксимировать, он мог вспомнить.

– Этот мир мой, – сказал Иаков Прах. – Мой. На нем мое имя.

Никаких споров.

Никаких ответов.

Он на них и не рассчитывал.

Прах, принявший форму множества мягких нитей, висел в атмосфере всего своего домена. Вода теперь в основном превратилась в пары; мир залечил свои раны. И поскольку потребность Праха в объектах роскоши, необходимых углеродным видам жизни, была невелика, он не стал тратить силы на то, чтобы возвращать состав атмосферы в исходное состояние.

Кроме того, избыток кислорода в воздухе просто заставит смертных и немодифицированных разыскивать Праха.

Прах верил, что ресурсы нужно экономить. Энергия поступала от солнц – огромной алой сферы и крошечного белого карлика, которые летали вокруг общего центра масс, и их период вращения составлял всего несколько часов. Их связывало светящееся знамя, которое вытягивалось из первого солнца и растворялось во втором. Материальные ресурсы были более ограничены: только то, что есть в мире, и то, из чего мир состоит. Но Прах прожил уже немало лет, и повышенная яркость солнц подсказала ему, что его безопасное существование подходит к концу. У звезды-карлика начался период конвекции. В любую минуту могла начаться фаза воспламенения, в ходе которой будут сливаться атомы углерода, а затем кислорода.

Поскольку структурная целостность карлика зависит от давления вырожденного газа в ядре, а не от теплового давления, он, в отличие от звезд главной последовательности, не сможет увеличиваться в размерах и остывать, чтобы поддерживать стабильность в ответ на повышение тепловой энергии.

За несколько секунд значительная часть углерода и кислорода внутри звезды превратится в более тяжелые элементы. В ходе этого термоядерного события температура ядра – если применить совершенно неадекватную метафору – взлетит, словно ракета, увеличится на миллиарды градусов, вызвав дальнейший синтез ядер.

Звезда вырвется на волю.

Белый карлик взорвется, внешние слои оторвутся от него в ходе апокалиптической конвульсии, и возникнет ударная волна, движущаяся со скоростью, почти равной трем процентам от световой. Мир погибнет в яркой вспышке, которая будет в пятьдесят раз ярче, чем свет целых галактик.

Солнечный свет, согревающий Праха и кормящий всех его обитателей, предвещал появление печи, которая его сожжет.

И через этот солнечный свет летела пара не вполне взрослых женщин, за которыми Прах следил с радостным изумлением и – отчасти – с одобрением. Пока ангелы были заняты другими делами, он мог воспользоваться тысячами их глаз, рассеянных по всей коже мира.

Эти глаза показали ему Персеваль и Риан в ее объятиях; девушки беззвучно скользили через центр вращающегося мира. За маршевым комплектом на спине Персеваль тянулись струйки пара – ручеек реактивной массы. Великому холодному Врагу обычно такие жертвы старались не приносить, но в экстренной ситуации можно было сделать исключение. Это была жертва. Жертвоприношение, которое совершили во славу Энтропии.

Она, как и большинство богов, эту жертву не заметила.

Прах отличался от других богов, и он не особо вникал в то, кому предназначалась эта жертва. Она привлекла его внимание – хотя, если честно, эти девушки появились в его поле зрения уже давно, – и этого было довольно.

Дотянуться до колонии Персеваль Прах не мог. Она его не увидит; она его не услышит. Она останется слепа и глуха к его льстивым речам. Он не мог смотреть ее глазами, говорить ее губами. Она обладала всей полнотой власти над своей колонией. Доступ к дочерней колонии, недавно созданной внутри Риан, скорее всего, Праху тоже был запрещен, и этот запрет станет лишь сильнее со временем, когда Риан научится повелевать колонией и наложит на нее отпечаток своей.

Но цепи, сначала ставшие платьем, а теперь превратившиеся в простую двигательную установку, из которой вылетала струйка воздуха… У этой колонии не было направляющего ее интеллекта.

Прах потянулся к ней, используя беспроводные подключения и негромкое гудение телеметрии, в которой плавал мир. Он увидел то, что видит колония, – правда, строго говоря, глаз у нее не было. Он узнал, какова на вкус кожа Персеваль, почувствовал ее жар (она была очень смелая и очень больная), почувствовал, как прижимаются ее кости и кожа к маршевой установке – так же как мужчина чувствует хребет любимой женщины, прижавшейся спиной к его груди. Он почувствовал, как руки Риан сжали лямки ранцевого двигателя, когда она вцепилась в грудную клетку Персеваль, дрожа от страха.

Словно человек, которому нужно разбудить ребенка так, чтобы тот не заплакал, Прах пощекотал края колонии маршевой установки. Это была дурацкая, тупая, искусственно ограниченная система. Он сделал ее целостной, чуткой, сообразительной. Она была предназначена только для того, чтобы выполнять приказы. Прах дал ей своего рода автономию.

Персеваль и Риан пролетели под кабелями; поскольку тут не было атмосферы, которая могла отразить или смягчить свет, тени кабелей оставались резкими, словно бритва. Они пролетели мимо центра мира, где находился дом Праха и где истлевал брошенный мостик. Глаза Риан задвигались: она прочла черные с золотом буквы, выведенные на корпусе.

«Лестница Иакова».

Слова были нарисованы на фоне двойной спирали, окрашенной в зеленый, желтый, красный, белый и синий цвета.

– Это мой мир, – сказал Иаков Прах, когда Персеваль и Риан, находящиеся в руках его новорожденного сына, оказались над кожей его домена. – Мой мир. Мое имя.

Фантомная боль.

Это просто фантомная боль. Но на самом деле у Персеваль ничего не болело. Ей скорее казалось, что ее крылья изгибаются, растягивая напряженные, оскорбленные мышцы ее груди и спины.

Должно быть, все дело в прикосновении холодного космоса к незажившим ранам, в перерезанных нервах и в перепрограммирующем уроне, нанесенном антимечом. Рана все еще кровоточит, а кровь и колония Персеваль все еще пытаются дотянуться до ее пропавших членов и отрубленной плоти. Ей придется каким-то образом остановить кровотечение. Нужно залечить рану, которая не поддается лечению.

Она не обманывала себя и не верила, что когда-нибудь заменит то, что отрезало такое оружие, как «Невинность».

Поэтому она сосредоточила внимание на Риан: та сжалась в комок и дрожала от холода, но при этом крутила головой во все стороны, стараясь увидеть как можно больше. Персеваль сосредоточила внимание и на том, что находится вдали от Риан, – на противоположной стене мира, до которой оставалось еще полпути. Там должен быть люк или шлюз. Там должен быть способ проникнуть внутрь.

Хотя она и была возвышенной, хотя она и могла частично чувствовать крылья, которых лишилась, но ее пальцы уже теряли чувствительность. Между ней и Риан не скопилось тепло, это произошло даже в самом холодном воздухе. Но здесь не было ничего, кроме Врага – он окружал их, лишая тепла и сил. Их всех поджидала великая пустота.

Нельзя допустить, чтобы сейчас она поглотила Персеваль.

Риан задвигала челюстью, упрямо сжав губы. Правда, сейчас она все равно ничего не могла сказать – Враг просто украл бы ее слова, а с ними и еще одну частицу тепла. Поэтому Персеваль порадовалась тому, что Риан хватило ума заткнуться и просто держаться за ремни.

Им нужно больше ускорения. Это система требовала тонкой настройки: с одной стороны, Персеваль не хотела врезаться в дальнюю часть центра, обладая гораздо меньшей инерцией, чем он. С другой стороны, им нельзя пролететь мимо, а затем пытаться вернуться. Персеваль такой маневр, возможно, переживет, но колония Риан сейчас была совсем новой и уязвимой.

Если они пролетят мимо цели, Риан превратится в ледышку, и, даже если Двигатель вернет ее к жизни, ее мозг, возможно, будет поврежден. А может, удастся воскресить только ее тело, но не личность.

Персеваль нравился голос Риан. Ей не хотелось, чтобы Риан его лишилась.

Когда они приблизились к гигантской тени дальнего края мира, Персеваль поняла, что есть еще одна проблема: необходимо учесть движение относительно мира. Мир вращался величаво, но, когда они пересекли его центр, направление этого движения, казалось, сменилось на противоположное. Иными словами, если стена, из которой они вышли – стена шириной в несколько километров, а они вышли у ее вершины или обращенного к солнцу края, – вращалась влево, то стена впереди вращалась вправо, и они плыли не в ту сторону, чтобы выбрать ту же скорость, что и у нее.

Персеваль надеялась, что у них достаточно реактивной массы, и она внесет свой вклад. Возможно, ее нужно экономить… Но когда они заскользили вдоль молчаливых, вращавшихся на дальней стороне кабелей толщиной с тело человека, ей понадобилась маневренность. Она должна была подготовиться. Медленно, чтобы не пугать Риан, Персеваль ослабила хватку на плечах своей сестры. Пальцы Риан, вцепившиеся в ремни, побелели. Персеваль рискнула оторвать взгляд от стремительно приближающегося корпуса и увидела, что кожа на пальцах Риан треснула, но она продолжала держаться за Персеваль и прижиматься к ней.

Персеваль уже не чувствовала свои пальцы. Жестокая ирония заключалась в том, что холод жалил призрачные кости ее крыльев, которых у нее уже не было.

Рядом с центром мира кабели были короче и вращались медленнее. За них легче ухватиться, об них не так опасно тормозить. Но ползти вдоль них к краю будет слишком долго. «Дилемма подняла меня на рога», – подумала Персеваль и почти усмехнулась, представив себе двухголовое животное с похожими на шипы рогами. Других доказательств того, что у нее началось кислородное голодание, ей не требовалось.

Здесь царила такая тишина. Персеваль слышала, как гудит кровь ее в ушах, и слышала какой-то звон, который, как ей казалось, связан с незадействованными нервами. Она выставила перед собой руки и загнутые пальцы ног на длинных ногах – пальцы летучего существа. Корпус мчался на них, словно вращающееся лезвие пилы, и каждый его выступ и вырост повышали шансы смертельного исхода.

Перепрограммировать маршевый комплект на лету Персеваль не успевала, но включить обратную тягу было достаточно просто. Ей нужно было лишь воспользоваться струйными рулями, чтобы повернуть себя спиной к краю мира. Риан смотрела ей за спину; из ее широко раскрытых глаз текли слезы, которые примерзали к ресницам так, что их приходилось стряхивать.

Персеваль надеялась, что Риан все понимает.

Но они замедлялись; Персеваль чувствовала это внутренним ухом, своими костями, своими зубами. Сейчас? Нет. Сейчас?

Вдруг Риан дернула за ремни, и Персеваль почувствовала, как что-то больно ударило ее по ступне. От удара Персеваль развернуло, и, пока она вращалась, вытянув конечности, словно сюрикен, она заметила какую-то антенну, которая медленно проплывала мимо.

Именно Риан ухватилась за нее, а другой продолжала цепляться за ремни. Резкий рывок, от которого закружилась голова, – и они пришли в движение. Персеваль обхватила эту деталь коленом, и они поворачивались вместе с кораблем до тех пор, пока им не начало казаться, будто они вообще не движутся. Теперь вселенная вращалась вокруг них, а они висели, уцепившись за край мира, неподвижные и безупречные.

Персеваль хотелось обнять и расцеловать Риан, но она чувствовала, как на ее собственной коже растут кристаллы льда: находившаяся внутри ее колония терпела поражение в битве. Переставляя руки, Персеваль спустила себя и Риан по мачте, а затем, таким же образом, – по перекладинам, прикрепленным к корпусу. Впереди находился шлюз – круглый, обведенный зеленой краской, с темными гнездами для давно погасших ламп.

Дверь шлюза оказалась заперта, но Персеваль была возвышенной. Мир всегда открывал перед ней свои двери.

А затем они очутились внутри, где было жарко и влажно; воздух примерзал к их коже, и она отваливалась в виде огромных хлопьев при каждом движении. Оттаивающая плоть причиняла невыносимую боль. Колени Персеваль сложились, и она – тоже; раскинув ноги в стороны и положив голову на ладони, она автоматически повалилась вперед – так, словно у нее все еще были крылья.

Риан закашлялась, и на губах у нее появилась кровь – яркая, пенистая, насыщенная кислородом. Это кровь из легких, и она все еще скорее красная, чем голубая; должно быть, она пыталась задержать дыхание. Но это уже не имело значения – они уже были внутри. Колония ликвидирует любой полученный Риан урон.

Но сейчас Риан смотрела не на свою кровь на полу, а на Персеваль. Хриплым, треснувшим голосом она сказала:

– Персеваль. Твои крылья.

Ей повезло. Персеваль хотела назвать Риан всеми словами, идеально подходящими к данному случаю, но не успела; она посмотрела ей за спину и увидела их отражение во внутреннем люке шлюза. Они развернулись за спиной Персеваль – но сделанные не из полых костей и мягкой мембраны, а словно сотканные из тени, тумана и шелка. Жемчужные, черно-серебристые, они раскачивались из стороны в сторону, словно тонкие ноги жеребенка. Пара призрачных крыльев.

7

Взмахи крыльев-паразитов

Когда, погаснув, как зарницы,

уйдя от дальней красоты,

во мгле, в ночи своей отдельной,

истлею я, истлеешь ты.

Руперт Брук. Прах[3]

Пол в шлюзе показался Риан холодным; у ее собственной крови был острый вкус морских водорослей и мяса, и к нему примешивалась незнакомая горечь. После того как она поговорила с Персеваль, Риан не могла отплеваться. У ее ног образовалась лужа крови.

Она вздрогнула, когда Персеваль коснулась ее плеча.

– Не выплевывай ее, – сказала Персеваль, и просвечивающие крылья зашевелились у нее за спиной. – Глотай. Это же твой симбионт.

Приложив усилия, Риан выполнила указание Персеваль. Ее горло болело, словно она глотала жесткую щетку.

Когда Риан смогла наконец выпрямиться, она посмотрела на Персеваль и решила обойтись без слов: она подняла правую руку и закрутила кистью.

Персеваль, похоже, поняла ее и развернулась.

Риан заметила, что концы крыльев слегка приподнялись, чтобы не угодить в лужу слизи на полу. Она старалась держаться от них подальше, но подумала, что в случае чего спрятаться от них в тесном шлюзе будет невозможно.

Маршевый комплект исчез. Бледная, покрытая веснушками спина Персеваль была обнажена – от щетины на затылке до узких ягодиц. А там, где раньше были раны, появились полупрозрачные, шепчущие крылья.

– Что ты видишь? – спросила Персеваль.

Когда она повернула голову, жилы натянулись на ее шее, вплоть до уха.

– Мы в Двигателе? – спросила Риан.

– Нет, – ответила Персеваль. – Мир вращался, так что, где мы, я точно не знаю. Но мы не во Власти, а это уже немало. Что ты видишь?

– Это цепи, – сказала Риан. – Наноколония. Она превратилась в крылья.

– И?

– И слилась с тобой, – неохотно закончила Риан. Следующие слова она произнесла поспешно, жалея о том, что не смеет прикоснуться к Персеваль: – Идем. Нужно выбраться из шлюза и понять, где мы.

– И как добраться до отца, – добавила Персеваль.

Она решительно повернулась, и крылья ловко, словно настоящие, уклонились от столкновения с Риан. Одной рукой Персеваль ударила по механизму управления шлюзом, а другой рукой достала пульт управления колонией нанотеха. Пока замок шлюза вращался, уже начала что-то делать с пультом.

Риан не заметила какого-то видимого эффекта, но промолчала.

Она шла по шлюзу позади Персеваль; ее сбивало с толку отчетливое, мимолетное ощущение того, что симбионт лечит ее легкие и кожу. В детстве Риан, как это часто бывает с детьми, разбила себе голову, и то, что она чувствовала сейчас, напомнило ей о том, как швы тянули кожу, в которую вкололи обезболивающее. Однако на сей раз процесс шел на микроуровне. Шлюз позади них закрылся, и они оказались в теплом воздухе коридора.

Персеваль потянулась рукой через плечо и провела кончиками пальцев по спине. Большим и указательным пальцами она ухватилась за кость – за то, что было бы костью в живом крыле, – и, жутко изогнув кисть, потянула; мышцы предплечья и крепкие бицепсы сократились; грудные мышцы напряглись, поднимая грудь.

Крыло не подалось. Персеваль сумела лишь сдвинуть плечо вперед.

– Ой, – сказала она.

Здесь, в коридоре, было светлее, чем в шлюзе, и Риан увидела, что свет действительно падает сквозь крыло, словно оно – трехмерное изображение, которое кто-то воплотил в реальность. Персеваль обреченно опустила руку.

– Мне кажется, что оно сделано из наноструктур. И связано с моими обрубками.

– Ты его чувствуешь?

Сначала Риан решила, что Персеваль не ответит: вопрос, если подумать, был очень грубым. Она поморщилась, извиняясь, но Персеваль, похоже, не сочла слова Риан проявлением назойливости.

– Да, – ответила она. Ее губы превратились в тонкую линию. Вдоль линии подбородка Персеваль ритмично задергался мускул: похоже, это был какой-то тик. – Мне больше не больно.

Риан вспомнила голые кости под повязками. В ее горле поднялась желчь.

– Это отвратительно, – сказала Риан и накрыла ладонью руку сестры – это все, что она могла сделать. – Нам нужно узнать, где мы.

– Здесь тепло, – заметила Персеваль. – Значит, тут живут люди. Но в мире есть куча частей, про которые я ничего не знаю. Ты запомнила какие-нибудь схемы мира?

– Я никогда не выходила за границы Власти, – сказала Риан.

Даже это было преувеличением. Она никогда не выходила из дома Командора и даже не видела контейнеры с водорослями.

– Ну неважно.

Персеваль изогнула шею, оглядываясь. Пульт все еще был у нее в руке, она вцепилась в него, словно в бесполезный талисман. Разве инженеры суеверны? Затем она судорожно повернулась и разбила пульт об стену. Его части упали на пол. Персеваль отвернулась, дернув головой, словно от испуга.

Риан открыла рот, все еще чувствуя вкус крови и машинного масла. Но Персеваль задумчиво нахмурилась и подняла руку. Что бы ни собиралась сказать Риан, она заставила себя умолкнуть.

И поэтому услышала топот бегущих ног.

Персеваль тоже их услышала, но оглядываться ей было некогда. Они были одни, почти голые и безоружные.

Натянувшаяся на щеках кожа подсказала ей, что она задумчиво выпятила губы – привычка, над которой ее мать всегда подшучивала. Она отвлекала Персеваль от ее новых невесомых крыльев, которые создавали у нее мощное чувство ужаса.

Схем всего мира не было ни у кого. Насколько знала Персеваль, такая ситуация сложилась еще в эпоху полета. Схем всего мира не было ни у кого с тех пор, как двигатели и мозг мира вышли из строя, оставив людям только фрагменты карт и их бумажные копии. Но историю она помнила – рассказы о кораблях-мирах, которые, словно жадные пальцы, потянулись по пустому морю Врага; экипажи этих кораблей не уступали в храбрости неэволюционировавшему дикарю, вышедшему в Тихий океан на плоту, они просто обладали чуть более точными картами. Это была своего рода превосходная слепота, человеческое стремление исследовать окружающий мир и расти.

А может, все было не так. Ведь, в конце концов, тем же мог заниматься любой вирус. Ее симбионт, искусственно созданный и не обладающий интеллектом, прямо сейчас колонизировал неизвестные берега – тело Риан.

И все-таки Персеваль была человеком, и поэтому ей можно было простить этноцентрические суждения. Кроме того, ее тело подверглось процессу форсированной и ускоренной эволюции, а также тщательно спроектированной протезотомии. Она видела карты и, следовательно, могла их вспомнить. И она могла выяснить, где они, хотя бы в самых общих чертах.

Изображения в ее сознании мигали, поворачивались, сменяли друг друга. Четкие и точные, заложенные с помощью машинного обучения: она в отличие от своего отца не была врожденным эйдетиком. Но в ее арсенале был один трюк, недоступный ему: она накладывала один слой на другой, она поворачивала их и сравнивала.

У нее было естественное ощущение пространства, более острое, чем у обычных крылатых существ, и у нее было эхо, которое летело по коридору, – оно приближалось и уже вылетало из-за поворота. Все это создавало образ, географию. Карту.

Она знала, где они.

Персеваль предполагала, что ее окликнут или прикажут остановиться, но услышала тихое шипение пневматического оружия.

Рефлексы Персеваль были ускорены до предела, где начиналось снижение эффективности. В стрессовой ситуации думающие чипы управляли конечностями вместо нее; на то, чтобы довести электрический сигнал по нервам, понадобилось бы слишком много времени. Она могла оценивать ситуацию и действовать с такой скоростью, о которой неспроектированное существо могло лишь мечтать, – несмотря на то что это не вполне можно было назвать «мышлением».

Среагировать она не успела.

Крылья-паразиты раскрылись и развернули ее. Персеваль почувствовала себя беспомощным ребенком, которого крутит сильный взрослый. Одно крыло обхватило Риан, подтащило ее поближе. Персеваль поймала сестру и втиснула ее в изгиб своего тела; нос Персеваль погрузился в сальные темные волосы Риан. Риан завопила, и что-то начало швырять их из стороны в сторону. Вибрации от крика Риан проникали сквозь грудную клетку Персеваль, и она подумала о том, какую боль, должно быть, испытывает Риан, если так не щадит пострадавшие от вакуума легкие.

Персеваль захотелось закрыть глаза. Но если она и была готова признаться себе в трусости, времени на это у нее почти не было.

В коридоре стояли четверо, двое в каждом конце – перекрестный огонь. На них были черные комбинезоны с узорами, которые ярко светились в ультрафиолете, и поэтому Персеваль подумала, что эти люди – возвышенные.

Не задавая вопросов, не говоря ни слова, они выстрелили – и продолжили стрелять. Мимо Персеваль и Риан полетели дротики, кусочки пропитанного препаратами или просто смертельно опасного пластика, которые не представляли угрозы для хрупкого корпуса мира.

Никто не стал бы применять внутри мира взрывчатые боеприпасы – это было слишком опасно. Если не считать огня, то Враг был самой главной опасностью для всех – как для плебеев, так и для возвышенных.

Дротики почти бесшумно воткнулись в паразитические крылья – никакого пафосного звона или глухого стука, лишь шлепки – подобные звуки могли бы издавать капли воды, падающие с трубы. Они не прошли насквозь: каждый раз, когда дротик летел в Персеваль или Риан, на пути у него вставали крылья.

А затем они снова задвигались, не полетели, ведь коридор был слишком узкий, а потолок – слишком низкий, но плечи Персеваль рванулись, словно во время полета. Крылья… Она ощущала их, чувствовала, как они ползут вдоль переборок и пола, словно пауки, чувствовала, как гнутся кончики перьев, ощущала напряжение между ними, которое удерживает ее ноги над полом, она чувствовала напряжение в их распорках. Это было совсем не похоже на ощущения от плоти, мембран и костей.

Сначала было четыре крыла, затем их стало шесть, девять. Дротики стучали, словно сильный дождь. Персеваль могла лишь крепко вцепиться в Риан, ноги которой волочились по полу, сплести свои руки с ее руками и прижаться губами к ее волосам.

Они добрались до обороняющихся. Одна из них нырнула вбок: сетчатка Персеваль сфотографировала ее – руки вытянуты, оружие отброшено в сторону.

Через второго противника крылья прошли насквозь.

Будь у Персеваль свободная рука, она бы закрыла глаза Риан. Может, они и одного возраста, но Персеваль невольно думала о сестре как о ребенке, который нуждается в защите. Пальцы Риан впились в запястье Персеваль, и появилась кровь – синяя, яркая, темнеющая под воздействием воздуха, остро пахнущая. Риан зарыдала.

Обороняющийся превратился в кусок мяса, и препятствий на пути Персеваль и Риан больше не осталось.

Как только они повернули за угол, стук дротиков по крыльям-паразитам резко прекратился. Они прошли через двери шлюза и оказались в заброшенной части мира, где воздух был спертым, а переборки излучали холод. Крылья уже не прилагали усилий для того, чтобы оторвать ноги Персеваль от пола. Здесь не было ни силы тяжести, ни света; Персеваль видела в инфракрасном диапазоне и, кроме того, ориентировалась по слабому, прохладному свечению зеленовато-голубых грибов, которые росли на сварных швах между стенными панелями.

Их никто не преследовал. Персеваль почувствовала, как последние капли крови – подрагивающие шарики – легко скатываются по чужим для нее крыльям и прилипают к стенам коридора, превращаясь в пищу для грибов. Крылья снова сложились, заключив Персеваль и Риан в кокон, в котором было теплее, чем снаружи.

– Кто это был? – наконец спросила Риан тонким, но удивительно спокойным голосом.

«Может, она притворяется?» – подумала Персеваль.

– Я ничего про них не знаю, – призналась она.

– А… – Возникла пауза, а затем Риан откашлялась и продолжила: – А я знаю.

– Что?

Риан дрожала, и ее пальцы впивались в кожу Персеваль, оставляя на ней синяки, но Персеваль не жаловалась. В конце концов Риан взяла себя в руки и сказала:

– Тебе не кажется, что они в боевой готовности? Что они ждут вторжения?

– Да, кажется, – ответила Персеваль. – По-моему, войну ведут не только Власть и Двигатель. И я знаю кое-что еще.

– Ты знаешь, где мы?

Персеваль кивнула. Риан должна почувствовать, как ее лицо прижимается к волосам Персеваль.

– Мы очень далеко от дома.

Одним из реликтовых воспоминаний Праха был любимый им древний идеал галантности. Наблюдая за Персеваль и Риан, он вызвал его из памяти.

Он был настоящим джентльменом и поэтому не мог незаметно пробраться в сознание крыльев Персеваль, когда они так крепко обхватили ее и ее сестру. Они, похоже, функционировали нормально, и ему этого было достаточно.

Он немного последил за девами, которые прижимались друг к другу внутри его подарка, а затем отвернулся.

Не следует отвлекаться на милых девочек, когда нужно очаровывать злодеев. Он может каким-то образом выдать себя – намеком, текстурой, фрагментом образа, – а ведь никак нельзя допустить, чтобы Персеваль и Риан хотя бы на секунду оказались в опасности.

Скоро к Праху прибудет гость-соперник, и он совсем не должен знать, откуда будет нанесен удар.

Дверной звонок известил о прибытии посетителя. Но зазвучали не колокола Праха: проклятый Самаэль выбрал звук своей собственной трубы. Он решил прибыть во всем блеске, словно адмирал. Стоит ли удивляться тому, что Прах терпеть его не мог?

Дверной звонок был лишь данью вежливости. Самаэль начал проявляться в комнате Праха почти мгновенно: это было не полное воплощение, но все-таки нечто более материальное, чем голограмма. По-настоящему вежливый гость подождал бы, пока его пригласят, но Самаэль славился своей надменностью.

Прах тешил себя мыслью о том, что мог бы помешать Самаэлю войти. Но возможно, лучше казаться слабым, держать что-то в запасе…

То, что он потерпел поражение в предыдущем споре с Самаэлем, не значит, что он будет проигрывать и дальше. Нет, конечно. И все же вежливость – это добродетель.

Вздохнув, Прах перевел одно из своих щупалец в материальное состояние и встретил Самаэля на полпути.

Когда рядом с ним из воздуха возник Прах, аватар Самаэля стриг ногти – нарочито, используя точную копию перочинного ножа с перламутровой ручкой. Отрезанные ногти, упав на пол, выпускали волосатые корни и превращались в ползучий побег, украшенный бледными, сильно пахнущими цветами.

Прах растоптал побег черным, начищенным до блеска ботинком.

– О своих правах на территорию будешь заявлять в другое время и в другом месте.

Как бы мягко ни говорил Прах и куда бы ни был устремлен взгляд его брата, Прах знал, что внимание Самаэля сосредоточено на нем – по крайней мере, в ходе данного взаимодействия. Прах сложил руки в черных рукавах на жилете, украшенном серебряной парчой – прекрасно понимая, что она сияет, словно кольчуга или латы, и обратил свой взор на Самаэля.

Брат Праха выбрал для себя бледное лицо аскета; длинные светлые локоны обрамляли узкое лицо, похожее на морду бассет-хаунда. Самаэль хмурился, и от этого его взгляд казался мягким, но Прах знал, что это обман – такой же, как и рубашка с воротником-стойкой, синие джинсы, босые ноги и фрак из зеленой парчи с бархатными лацканами.

Самаэль смущенно убрал нож в карман, а затем снял нитку с плеча. Ее он на пол не бросил, а засунул в карман. «Это уже что-то», – подумал Прах.

Он полагал, что Самаэль укорит его за холодный прием, но Самаэль просто засунул большие пальцы за пояс.

– Я хочу поменяться, – сказал он.

Прах смахнул невидимые пылинки с аватара Самаэля, но, судя по реакции последнего, на этот ласковый жест – или проверку – он обратил не больше внимания, чем на дуновение ветерка.

– Поменяться?

– Я же Ангел смерти, верно? – Узловатые руки развернулись ладонями вверх. – А ты – Ангел памяти. Так обменяй крупицу знаний на капельку жизни. На небольшую приостановку смерти, если угодно.

– Не смеши меня, – сказал Прах. – Никакой ты не ангел.

– Они нас так называют – и не только нас. Старую команду даже считают ангелами и демонами.

– А-а… – протянул Прах, заставляя пальцы замереть, хотя им хотелось теребить рукава. – Но мы же лучше знаем, верно? Кроме того, если бы мы действительно стали ангелами, то ты был бы ангелом… служб жизнеобеспечения.

Он провел ботинком по настилу, оставив зеленый развод хлорофилла, словно знак препинания.

– Это не очень поэтично, – разочарованно сказал Самаэль.

Прах пожал плечами. Ему нравилась только его собственная поэзия.

– И в любом случае, – продолжал Самаэль, презрительно отмахиваясь от слов Праха, из-за чего рукава рубашки и фрака поползли вверх по костлявому запястью, – посреди жизнеобеспечения мы находимся в смерти, о брат мой.

Прах разделил свое внимание между всеми частями своего анкора: Самаэль, вероятно, хочет, чтобы Прах перестал следить за границами.

– Твое предложение больше похоже на угрозу, чем на справедливый обмен.

Самаэль пожал одним плечом и наклонил голову набок, словно двенадцатилетняя девочка, и этот образ встревожил Праха.

– По-моему, ты проявил интерес к одной девушке из Двигателя, – сказал он. – А что, если я могу ей помочь?

– К девушке из Двигателя? – отозвался Прах, думая, что вряд ли сможет соревноваться с Самаэлем в неискренности.

Когда-то, в незапамятные времена, они бы провели эту встречу в каналах аналитических машин мира, но эти машины давно стали недоступны. Сейчас же если они и встречались, то только в металле. Самаэль втянул все свои части внутрь, словно кошка, свернувшаяся клубочком на ковре, так что Прах не мог даже прикоснуться к его микроповерхностям и проверить, не вытекает ли из него электромагнитный разум.

– Персеваль Фуко Конн, – сказал Самаэль. Подстригать ногти он уже не мог, но мог их разглядывать.

Как странно, подумал Прах, целый век прошел с тех пор, когда у них были поводы взаимодействовать со своими создателями, но они все равно сохраняли человеческое обличье.

– Она и ее сводная сестра попали в ловушку на палубе «эпсилон», и блуждать там они могут довольно долго, – продолжал Самаэль. – Кроме того, Персеваль страдает от сепсиса и вирусной инфекции, и поэтому ее симбионт испытывает сильную нагрузку. Она нуждается в тепле, пище и медицинском обслуживании.

– И ты предлагаешь помощь?

– Для этого меня и создали, – сказал Самаэль.

– И в чем состоит вознаграждение?

Подвох всегда в этом, верно? Все они действовали с позиции силы; каждый из них обладал уникальной специализацией. Когда Ядро умерло, мир постарался поместить как можно больше своих функций в симбионтов. Он спас себя, защитил, но ни одна из колоний симбионтов не могла вместить в себя весь разум мира.

Они – фрагменты. Специалисты. И у каждого из них был свой собственный план.

Они редко ладили между собой.

– Штурманские журналы, – ответил Самаэль. – Звездные карты. Скажи мне, где мы были и куда направлялись.

– Это бесполезно, – сказал Прах.

У них не было двигателей. Не было никаких способов заставить мир двигаться.

– Я хочу знать, где мы, – сказал Самаэль. – Дай мне эти сведения, и я пощажу твою любимицу.

Настал черед Праха разглядывать свои пальцы.

– Она не моя любимица.

– Марионетка. Простофиля. Неважно.

Фрагмент Праха, который находился внутри подаренных Персеваль крыльях, оставался в контакте с основной колонией и обменивался с ней закодированными сообщениями. Он чувствовал, как она прижимается к Риан и дрожит в прохладной атмосфере, созданной крыльями. Если бы она была ближе, если бы ему не пришлось разрывать контакт фрагмента с покоренной колонией, то Прах, возможно, погладил бы ее обритую голову.

«Немного любви ребенку не повредит», – подумал он.

– Создатель, – с нежностью сказал Прах. – Изобретатель и дочь изобретателей.

– Ересь.

– Тем не менее, – возразил Прах. – Ее народ изобрел нас.

– Как такая, как она, могла изобрести такого, как я?

– И тем не менее именно это и произошло, – ответил Прах.

– Ты лжешь.

– Нет, – поправил его Прах. – Я вспоминаю.

Он отвернулся – отвернулся его аватар, но его внимание ни на миг не рассеялось. Прах продолжал следить и за тряпичной «куклой» Самаэля, и за границами своих владений.

– Штурманские журналы, – сказал Прах.

– Да.

– Это все, что тебе нужно?

– Пока.

– Помоги девам, – сказал Прах. – И я поделюсь с тобой журналами.

Брезгливый Прах предпочел бы не прикасаться к Самаэлю. Для его собственной системы было бы менее рискованно отрезать от себя пакет и передать его – но он не желал терять такую часть своей колонии и не хотел принимать взамен даже малую часть Самаэля. Он совсем не собирался давать брату такое большое количество знаний о своей программе.

Поэтому он наклонился и «поцеловал» Самаэля «в губы».

Слияние программ, но лишь поверхностное. Быстрое рукопожатие и передача данных, ничего больше.

Когда они разорвали контакт, успешно обменявшись информацией, воспоминание о «поцелуе» наполнило все летучие наночастицы Праха болезненным ощущением пустоты.

8

Ангелы яда

Падут пред ним жители пустоты, и враги его будут лизать прах.

Псалтирь 71:9. Новая эволюционистская библия

Как ни старалась Риан засунуть ноги под одеяло, они все равно мерзли. Она обхватила руками колени и плотно прижалась к ним лицом, но никак не могла понять, почему ее спине так жарко. И почему она не может дышать. Воздух был неподвижным, затхлым, со вкусом пота. Возможно, ее «гроб» вышел из строя. Она открыла глаза, ожидая увидеть энергосберегающую темноту, и вытянула левую руку, чтобы нащупать выключатель таймера.

Кончики ее пальцев коснулись прохладной наносетки крыла-паразита Персеваль. Охнув, Риан отдернула руку и пососала пальцы, словно обжегшись.

– Персеваль?

Да. Проснувшись хотя бы наполовину, Риан вряд ли забудет, где она. Сердце колотилось у нее в горле – это была адреналиновая реакция на панику; но как только Риан идентифицировала ее, ее новые внутренние чувства – ее колония, ее симбионт – изменили уровень тревоги, превратив ее во что-то более осмысленное и обоснованное.

– Ох, космос, – сказала она и надавила на руки Персеваль.

Она должна выбраться наружу. Это не она. Ее держит какой-то пришелец, но, что еще хуже, пришелец есть в ней самой, и он принимает решение за нее. Не бойся, шепнул ей симбионт.

И это, как и следовало предполагать, напугало ее еще больше.

Кожа Персеваль была какой-то не такой – хрупкой, похожей на бумагу, горячей. Риан показалось, что если потянуть за нее, то кожа соскользнет и треснет, словно корка на мозоли. Персеваль застонала. У ее дыхания был приторный запах.

Она была больна, и Риан не знала, что делать. Она забилась. Крылья-паразиты Персеваль удерживали ее на месте, но Риан ударила их слишком сильно и покатилась кувырком по коридору. Она врезалась в стену, размазав люминесцентные грибы по панели; ее левая рука онемела от кисти до плеча, а затем в ней вспыхнул огонь, и она снова ожила. Слезы жгли Риан глаза; ускорение заставляло их разделяться на части и распределяться по коже. Риан вытянула правую руку и ноги, широко развела их, хотя это и противоречило здравому смыслу, – и замедлила свое вращение.

Риан умела действовать в условиях микрогравитации, но это было что-то другое. Она стала лучше и быстрее, траектории и скорости появлялись в ее сознании, словно кто-то выводил их на экран. И в ее сознании строилась какая-то модель или структура, схема прилежащих коридоров, которые протянулись далеко за пределы того, что она могла себе представить. Эхо, подумала она. Как у летучей мыши.

Она отскочила от еще одной стены, повернулась к дальнему концу коридора и сумела удариться в стену согнутыми коленями и тем самым уменьшить свою скорость. А затем она отправилась обратно к Персеваль, но на этот раз это был более медленный и управляемый полет.

А Персеваль была закреплена на месте.

Риан обеими ладонями ударила по крыльям Персеваль. Левая рука выгнулась, но это помогло поглотить часть удара. Перья оказались мягче пола, и Риан удалось ухватиться за край крыла.

– Космос и пепел, – сказала Риан.

Персеваль висела посреди коридора между длинными крыльями; ее тело свернулось в позу эмбриона внутри еще одной пары крыльев, словно в прозрачной раковине моллюска. Эти крылья были похожи на дым, но когда Риан потянулась к сестре, то обнаружила, что у них гладкая и очень прохладная поверхность.

Но даже через кокон, в который превратилась колония, Риан видела блестящее от пота лицо Персеваль и красные полосы воспаления, которые, словно паутина, окружили те места, где крылья крепились к спине. Риан потянула за крылья, но у нее не было ни одной точки опоры, если не считать других крыльев Персеваль; в данный момент их было шесть – четыре перекрыли собой коридор, и еще в двух она спала. Поэтому все усилия Риан были напрасны.

– Ну пожалуйста! – взмолилась она. – Ее нужно доставить туда, где есть вода и пища.

Крыло сдвинулось под рукой Риан, расслабилось. Внезапно она поняла, как ей холодно; во сне она вспотела, а теперь пот на ее коже остыл и кончики мокрых волос обледенели. Может, крылья Персеваль и сохраняли тепло, но сами по себе они были такими же холодными, как и воздух в коридоре. А на Риан не было ничего, кроме широких вязаных брюк, майки и кардигана.

– Ну пожалуйста, – повторила она, испугавшись того, что ответ ей просто померещился. – Персеваль, у тебя карта. Ты нужна мне. Раскрой эти чертовы крылья.

Когда «раковина» приоткрылась, находившийся в ней теплый воздух вылетел наружу в виде свитка, состоявшего из тумана и чешуек инея. Персеваль бесшумно парила в воздухе, а тем временем третья пара крыльев бесшумно слилась с массой крыльев-паразитов. Потянувшись, Риан коснулась щеки Персеваль.

Щека была горячей и влажной, и тогда Риан почувствовала, что от ее пальцев пахнет болезнью.

– Персеваль. – Ее собственный умоляющий голос мог с тем же успехом принадлежать кому-то другому. – Вот так, золотко. А теперь открой глаза.

Так мог сказать Голова. Голова действительно говорил так, когда Риан была маленькой и болела. Возможно, на Персеваль подействовал страх в голосе Риан, а может, смысл ее слов, но в любом случае Персеваль прижалась щекой к ее ладони.

Крылья постепенно расслабились еще больше и неторопливо – совсем не так, как прошлой ночью, – понесли Персеваль и Риан вперед. Концы перьев – ну, то есть у настоящих крыльев это были бы концы перьев, – сгибались, встречаясь с переборками. Риан и Персеваль плавно летели вперед, словно их нес огромный, четвероногий механический паук.

Риан отпустила передний край крыла и схватила Персеваль за плечо, прижимаясь к ней, чтобы было теплее. Сделать это в условиях микрогравитации было легко.

Крылья-паразиты несли их по коридору минут пятнадцать, и за это время глаза Риан, привыкшие к темноте, не видели ничего, кроме Персеваль, пластин пола и зелено-голубого свечения грибов. И еще она заметила плывшую по воздуху стайку корабельных рыб – полдюжины дышащих кислородом падальщиков; они были прозрачными, словно стекло, если не считать глаз, внутренностей, зубов и ярких голубых и алых полосок на теле. Облако из рыб на секунду зависло, а затем исчезло, сверкнув крылоплавниками.

От холода и низкой концентрации кислорода у Риан кружилась голова. «Возможно, рыбы, споры и атмосфера проникли через одну и ту же щель?» – подумала она. Ей совсем не хотелось быть ястребом-перепелятником, который вынужден ловить этих рыб себе на ужин.

В конце концов крылья остановились перед люком, похожим на десятки других, которые остались позади. Жгучая боль в левой руке Риан немного стихла, превратившись в периодические острые вспышки, характерные для ушиба. Не отпуская плечо Персеваль, Риан схватила ее за подбородок и потрясла.

– Здесь?

На ресницах Персеваль засохли желтые корки. Она дрожала, и ее остро пахнущий пот пропитал одежду Риан насквозь. Симбионт Персеваль явно вел тяжелый бой с инфекцией.

– Открой его, – сказала она треснувшим, липким голосом. – Возможно, там неопасно.

Риан приложила ладонь к сенсорной панели, но люк – в отличие от предыдущих – не отозвался. Поэтому она отдраила его вручную, убедилась, что крылья Персеваль поддерживают ее, второй рукой открыла люк.

По крайней мере, она знала, что за дверью нет Врага. Избыточное давление вжало дверь в ее ладонь.

Громкий болезненный щелчок в ушах Риан заставил ее вскрикнуть.

Атмосфера, которая вылетела, окружая их, была теплой и влажной, она приятно пахла хлорофиллом и богато удобренным суглинком. Пели птицы; по внутренней поверхности люка тянулись лозы, на которых висели тяжелые грозди незрелого винограда, и жужжание насекомых нарушало то, что – как теперь поняла Риан – было гудящей, механической не-тишиной холодного коридора. За дверью была гравитация, и Риан, раскачавшись, бросила свое тело вперед, чтобы оказаться внутри и ощутить силу тяжести.

Корабельные рыбы прилетели не отсюда.

Риан закрутилась снова, используя крылья Персеваль в качестве турника. Набрав достаточное ускорение, она перелетела через порог и приземлилась босыми ногами на покрытую мхом почву. Выдавленная из земли вода залила пальцы на ногах Риан.

Она обхватила себя раненой рукой и шагнула вперед.

– Персеваль, – сказала она. – Ты нашла то, что искала.

Позади нее не раздалось ни звука. Риан повернулась; Персеваль все еще плавала среди угольно-черных очертаний паразитических крыльев. Ее глаза, прикрытые ресницами, были похожи на застекленные прорези.

– Крылья, – сказала Риан, чувствуя себя глупо, – пожалуйста, следуйте за мной.

Они двинулись вперед, гладко и грациозно, со скоростью и уверенностью гигантского паука. Последнее крыло провело по заросшему лозой люку, и Риан услышала глухой стук закрывающихся засовов.

Затем раздался шелест крыльев – не таких больших и жестких, как у Персеваль. Что-то белое, словно звездное сияние, размером больше петуха опустилось перед ней, отчаянно размахивая крыльями.

Эти крылья были длинными, чуть больше ноги Риан, и настолько прозрачными, что текущая внутри их кровь окрашивала их в голубой цвет. Когти животного напоминали рыболовные крючки, а на длинной шее сидела голова с гребнем, словно у какаду, и блестящим черным клювом – кривым и мощным. Но его глаза были крепко зажмурены, закрыты морщинистыми веками, похожими на кожу на шее старика. Тело существа было покрыто чешуей, по которой тянулись серебристо-голубые и белые узоры. Оно сидело на ветке, обвивая ее хвостом.

– Я Гэвин, – сказал василиск. – Добро пожаловать в этот рай, дочери Бенедика.

Риан не знала, что бы сделала Персеваль, но она могла себе это представить.

Она встала между василиском и сестрой. Ветка, на которую приземлился василиск, все еще раскачивалась, и он слегка развел крылья в стороны, чтобы сохранить равновесие. Он напомнил Риан раскачивавшегося на качелях попугая, которого она видела у какого-то паяца.

Она не знала, что будет делать, если василиск бросится на нее. Его пальцы и когти вместе были длиной с ее мизинец; его клюв выглядел так, что сможет с легкостью этот мизинец откусить. Когда василиск поворачивал голову из стороны в сторону, Риан была уверена, что он измеряет расстояние между ними, – и то, что его глаза были закрыты, не имело значения. Она присела, вытянула правую руку – левая по-прежнему двигалась с трудом – и пошарила в мокрой опавшей листве, пытаясь найти камень, ветку… хоть что-нибудь.

– Я вежливо тебя приветствую, – сказал василиск. – А ты стараешься найти камень. Вот, значит, как вы встречаете незнакомцев в Доме Власти? Мысль об уровне вашего гостеприимства меня пугает.

Самым странным был его клюв: он двигался, словно рот марионетки, – так, словно клюв и толстый черный язык могли издавать звуки человеческой речи…

Риан вспомнила попугая и закрыла рот, но не выпрямилась и не встала на колени. Добрые слова или нет – все равно; после того что произошло за последние часы, ей не очень хотелось доверять чужаку.

– Прошу прощения, – сказала она. Локтем, словно согнутым крылом птицы, она указала себе за спину, на Персеваль: – Вот как мы обращаемся с гостями во Власти. Не рекомендую тебе туда идти.

– Да уж. Но я – ваш проводник по раю, и, если ты пойдешь со мной, я выясню, что мы можем для вас сделать.

– А если я не пойду с тобой?

Василиск сложил крылья; маховые перья скрестились над его спиной. Риан заметила, что блестящие чешуйки хвоста образуют серебристо-белые узоры между голубыми и серыми чешуями, под которыми просвечивала кровь.

– Твоя сестра больна, – сказало существо. – Если ты не пойдешь со мной, то что ты будешь делать?

Василиск подождал минуту, словно действительно рассчитывал услышать ее ответ. Она промолчала, и тогда он развернул хвост с изяществом крупной змеи; нижняя поверхность изогнулась, стягивая широкие чешуи. Существо взлетело, сделало круг – над головой Риан, но не пролетая над Персеваль, – а затем развернулось.

Замахав тяжелыми крыльями, василиск пролетел десять метров вдоль голой тропы, на которой сплелись корни деревьев. Пауза, затем еще десять, и снова остановка. Риан следила за ним.

Он не оглядывался.

Риан потянулась назад, нащупала безвольно повисшую руку Персеваль среди крыльев-паразитов и шагнула вперед. Конструкт задрожал и, похоже, хотел осторожно отступить. Риан подумала, что он старается держаться подальше от василиска, словно испуганный пес, который надеется, что его не заметят.

– Прекрати. Идем. Быстрее, – сказала она.

И крылья-паразиты – а теперь скорее паучьи ноги – неохотно зашагали вслед за ней, словно Персеваль была их поводком.

Еще один шаг, а затем еще один. Если она не хочет упустить василиска из виду, то ей нужно принять решение. «Раз уж пошла, так иди», – подумала она, и целеустремленно двинулась дальше – меж деревьев и мимо заросшей плющом стены, вслед за слепым чудовищем. Крылья… «Крыло», – твердо сказала себе Риан; если дать им имя, это поможет отделить их от Персеваль, а Риан хотела четко разделять их в своей голове. Крыло семенило рядом, и Персеваль висела под ним, словно перезревший плод на дереве. Здесь была гравитация, и поэтому Персеваль больше не парила в позе эмбриона. Теперь ее руки и ноги болтались, а голова раскачивалась, как бы плавно ни двигалось Крыло.

Риан вышла на тропу, и земля под ее ногами стала ровной, утрамбованной и теплой; ноги многочисленных путников содрали кору с корней. И все же это была не лучшая дорога для босых ног, и, пару раз ударившись пальцем о корень, Риан заскулила.

А когда василиск повернулся к ней, она прикусила губу.

Возможно, остановка слегка пробудила Персеваль; она что-то невнятно мяукнула и капризно оттолкнула руку Риан.

– Она очень больна, – сказала Риан, когда василиск уставился на нее крепко зажмуренными глазами.

Он кивнул.

– Тогда, пожалуйста, поспеши.

И он снова двинулся в путь – вдвое быстрее, чем раньше.

Персеваль все еще было больно, но теперь боль изменилась. Это была не боль незалеченной травмы, а ноющая боль натруженных мышц на отдыхе – скорее напоминание о недавно полученном уроне, чем сам урон. Плащ из крыльев согревал ее, и она спокойно лежала в тени.

Она смутно помнила переход, головокружение, тошноту и озноб. Но сейчас у нее были мягкая постель, и зеленые листья, и чистый запах воздуха.

Должно быть, Риан привела их в безопасное место. Боль была почти приятной.

Персеваль перекатилась на спину и вспомнила, что обворачивающие ее крылья – чужие. Ее живот сжался. Неужели мысль об этом будет каждый раз так ранить ее?

Но теперь она была одета – широкие брюки и топ с длинными рукавами, завязанный на талии, дарили ей благословенное тепло впервые с… впервые с тех пор, как ее взяли в плен. Она была на поляне, на постели, лежащей на мягком слое мха, и над ней на веревках к ветвям деревьев кто-то подвесил плетеные зонтики. Сквозь отверстия в них падали осколки света. Звенела цикада. Кроме того, Персеваль услышала обрывки музыки – звуки флейты и гитары.

А Риан нигде не было видно.

С бешено бьющимся сердцем Персеваль села, и ее чуть не стошнило; к мерзкому вкусу во рту добавилась еле заметная нотка желчи.

Ее веки покрылись корками, зубы были отвратительными. Она не понимала, какая задача могла так отвлечь симбионтов, чтобы они настолько пренебрегли гигиеной. А вот ее кожа была чистой и пахла мылом; кто-то ее вымыл. Рядом с Персеваль на невысоком подносе стоял кувшин; вода в нем была комнатной температуры, и, судя по запаху, в нее добавили измельченные листья мяты.

Персеваль окунула пальцы в воду и протерла глаза, лицо, запекшиеся губы. Она вытащила листья мяты и пожевала их, а затем села, скрестив ноги и сгорбившись между крыльев-паразитов. Зажав кувшин между лодыжками, она наклонилась к нему, чтобы напиться. Она пила так до тех пор, пока вес кувшина не уменьшился настолько, что она смогла поднять его – и после этого она пила, держа кувшин в руках. Он был тяжелым, его металлические стенки запотели, но у воды не было привкуса алюминия; внутренний слой кувшина был сделан из стекла. Все его содержимое отправилось в нее – кроме двух ручейков, которые текли с ее подбородка на рубашку.

Она могла бы выпить больше.

Почувствовав себя лучше, Персеваль поставила кувшин на землю, собралась с силами и встала. Свое собственное тело казалось ей слабым и хрупким. Когда она шаталась, крылья разворачивались и подхватывали ее.

Это странно – понимать, что при этом они не причиняют ей боли. Персеваль потянулась и потрогала корень обрубка, то место, где когда-то росли ее собственные теплые крылья. Новые крылья неощутимо сливались с ее телом; гибкие в точке контакта, они становились прохладными и твердыми ближе к периферии.

Ткани, поврежденные антимечом, не регенерировали и поэтому не должны были объединяться с протезом. Подобные раны затягивались очень неохотно и часто кровоточили, словно стигматы, в течение многих лет. Иногда более глубокая ампутация стимулировала более качественное исцеление. Иногда.

Программы антимеча были предназначены для того, чтобы мешать деятельности симбионта. Они сами были колониями, и, по слухам, эти колонии обладали злым и агрессивным характером. Ей повезло, что рана не стала токсичной.

Мысль вызвала противоречивые воспоминания. Яд ведь проник в рану, верно? У нее был жар. Она попала в перестрелку. Вспомнить подробности Персеваль не могла.

Возможно, поэтому ей так больно и поэтому она так тормозит, словно плебей наутро после порки, – и поэтому симбионт подвел ее.

Волоча за собой не поддающиеся объяснению крылья и все еще – или снова – испытывая жажду, Персеваль пошла искать музыкантов. Паниковать она будет позже. А сейчас она будет сохранять спокойствие.

На одних и тех же ветвях деревьев здесь можно было увидеть почки, цветы и фрукты. Персеваль узнала персики, оливки, миндаль. Самое высокое дерево было вдвое выше ее, и стволы были толще, чем на ее родине. Местная гравитация оказалась довольно мощной, и, когда Персеваль задрала голову, чтобы посмотреть через листву на кристаллические панели, которые пропускали солнечный свет, она подумала о том, сможет ли она здесь летать, даже с механическими крыльями. Скорее всего, здесь есть где развернуться.

Звуки флейты были слышны лучше, но и их эхо было сильнее. Звуки гитары подсказали Персеваль, где сидит музыкант.

Персеваль шла на звуки музыки, пока не увидела точно такой же лагерь, как и тот, который она покинула. Но здесь были две фигуры.

Точнее, две человекоподобные фигуры и одна большая белая птица.

Один из людей сидел, скрестив ноги, на такой же кровати, как у Персеваль. Это была Риан. Она держала в руках гитару, и ее пальцы неуклюже скользили вверх и вниз по грифу. Она подняла голову, заметила приближающуюся Персеваль и взяла не тот аккорд.

Рядом с ней сидел человек с флейтой. Его облик сбил Персеваль с толку: коричневато-красные волосы, столь же вьющиеся, как и у Риан, но более мягкие и скрученные в кудряшки, а не сбитые в шерстистую колючую массу; худые руки и узкие плечи. А затем флейтист встал и повернулся к ней, и Персеваль увидела босые ноги и костлявые лодыжки, а на левой ноге – ножны. Лицо казалось женским – ангельским, милым и округлым. Флейтист был без рубашки, облегающие брюки не оставляли сомнений в том, что его более интимные части устроены по мужскому типу.

Персеваль постаралась не пялиться на него.

Балансируя на каждой ноге по очереди, флейтист натянул мягкие сапоги. Риан не встала, но перестала играть, когда незнакомец сказал:

– Персеваль, это Мэллори, который нам помог. Мэллори, это…

«Моя сестра», – мысленно подсказала Персеваль, но она не могла насильно передать смысл слов в голову Риан или оформить их ее губами.

– Сэр Персеваль Фуко Конн, – сказала Персеваль. – Из Двигателя. Я пытаюсь добраться до моего отца и передать ему срочную весть.

Взгляд Риан подсказал Персеваль, что ее сестра, возможно, не рассказала этому человеку всего.

А может, и почти ничего не рассказала. Персеваль прикусила губу; они же беглецы, а Власть может подкупить кого угодно.

Она протянула руку и стала ждать, когда флейтист с волосами цвета красного дерева ее пожмет. Но прежде чем это произошло, с противоположной стороны поляны донесся голос.

– Как приятно встретить тебя в более приятных обстоятельствах, – сказала белая птица, сидевшая на пне. Персеваль бросила на нее взгляд и поняла, что это вовсе не птица, а василиск.

Ей не нравилось, что она не в курсе подробностей.

– О, – сказала она.

А затем у нее подогнулись колени, и она села на мох.

Риан вскочила, чуть не споткнувшись о гитару, и тоже резко села. Мэллори засунул флейту в сапог и прижал ладони к лицу Риан.

– Дети, вы больны и устали. Не двигайтесь.

Даже его голос был андрогинным – не для нейтральности, а для гибкости. Только что Персеваль услышала в нем звучные и властные мужские ноты, а затем упрекающий тон женщины.

Она подчинилась и села.

Чуть позже, когда их хозяин принес откуда-то самонагревающийся чайник, воду, таблетки и пакетики с травами, у нее уже были силы на то, чтобы интересоваться происходящим. Ловкие руки Мэллори переставляли предметы с места на место, что-то насыпали и наливали. Происходящее заворожило Персеваль.

– Ты целитель, Мэллори.

– Нет, – ответил Мэллори и взял две чашки. – Я некромант. Вот, выпейте это.

9

Вот она какая, принцесса

Когда-то сей прах был человеком.

Уолт Уитмен

«Так вот они какие, принцессы», – подумала Риан, наблюдая за тем, как Персеваль с идеальной бессознательной надменностью выдает свое имя и цель, словно они – просто пустяк. Или… «надменность» – не то слово, да? потому что она по своей природе неоправданна.

А в Персеваль ничего неоправданного не было. Ее самоуверенность была продуктом ее способностей и опыта, знаний воина о своем теле и об окружающей обстановке. Взяв кружку, она села, скрестив ноги, поставила локти на колени – и без малейших признаков любопытства посмотрела на Мэллори:

– Что в чае?

– Салициловая кислота, – ответил Мэллори, – капсаицин, лакрица, ромашка и кое-что еще. У тебя была мощная бактериальная инфекция, и, кроме того, тебя ослабил вирус.

И все же Персеваль настороженно понюхала напиток. Риан, которой тоже не давала покоя боль, даже не могла себе представить, насколько хуже сейчас ее подруге.

Ей было куда проще считать Персеваль подругой, а не сестрой. Персеваль была возвышенной – ну, то есть Риан тоже ей стала, но до сих пор не привыкла к своему новому статусу и привилегиям, а ведь чувство собственной избранности буквально сочилось из леди Ариан, Персеваль и Оливера. Даже ее вежливость, ее чувство долга, связанное с благородным происхождением… все это было притворством.

Возвышенные, которых знала Риан, были не только лордами и леди, но еще и чудовищами. Если Риан – возвышенная, значит, она тоже превратится в монстра?

– Пей, инженер, – сказал Мэллори. – Накачать тебя или отравить я мог бы, пока ты лежала под капельницей.

Подозрительный взгляд, который Персеваль бросила на сгиб своего локтя, произвел еще одну смену парадигмы в сознании Риан. На миг облик Персеваль изменился. Она повернула голову почти испуганно.

В фасаде появилась трещина.

А это означало, что ее облик сурового, но улыбчивого странствующего рыцаря – в самом деле фасад. Персонаж. Роль. «Или, – поправила себя Риан, глядя на то, как Персеваль сначала сглатывает комок, а затем с тихой бравадой подносит чашку к губам, – это не совсем фасад, но и не вся правда».

Риан принялась пить чай, позволяя молчанию затянуться. Даже Мэллори сидел неподвижно, обернув руками колени, и смотрел на то, как девушки глотают сладко-горькую пряную жидкость.

Когда Персеваль и Риан допили остатки чая и отставили чашки в сторону, некромант сказал:

– Полагаю, что во Власти все очень скоро заболеют.

– Что, прости? – спросила Персеваль с идеальной вежливостью.

– Я про твою болезнь.

Мэллори опустился на колени, а затем на четвереньки, чтобы забрать чашки. Риан заерзала; ее пальцы теребили гриф одолженной гитары, которая лежала на одеяле рядом с ней. Риан не думала, что люди могут показаться ей привлекательными. Его длинные руки, торс и пах выглядели чужими, неправильными.

Руки Мэллори ловко вытерли чашки и сложили их в потрепанный рюкзак из ткани с крупным плетением. Голос Мэллори не смолкал:

– Ты выздоравливаешь, а состояние Риан ухудшается. Это искусственно созданная инфлюэнца, и вам повезло, что у меня под рукой оказалось подходящее антивирусное средство.

– Весьма кстати, – согласилась Персеваль.

Риан искоса посмотрела на нее. Если бы она лучше знала Персеваль, то сейчас услышала бы в ее голосе иронию.

Мэллори, похоже, все прекрасно понял. И, судя по улыбке, которая скользнула по его пухлым губам, он не обиделся.

«Когда я привыкну к возвышенным? – подумала Риан. – К тому, что они постоянно считают себя в центре интриг и заговоров? К тому, что эти их предположения чаще всего оказываются правильными?»

– Думаешь, мне с самого начала была уготована судьба пленницы? – спросила Персеваль. Похоже, что она тоже умела быть прямолинейной. – Что я – переносчик инфекции?

– Я не могу говорить за Двигатель, – сказал Мэллори. – К его политике я никакого отношения не имею.

Гэвин, сидевший на ветке на краю опушки – на самой границе зоны слышимости, издал звук, невероятно похожий на презрительное фырканье Головы.

Мэллори показал ему средний палец.

– Зачем ты идешь к своему отцу, Персеваль Конн?

– Чтобы остановить войну, – сказала Риан, когда у Персеваль, видимо, не нашлось ответа.

Риан задрожала и отодвинула гитару подальше, чтобы подтянуть к себе колени и сжаться в комок под одеялом. Хуже всего моменты, когда становится ясно, что ты заболеваешь; ты чувствуешь, как вирус захватывает плацдарм, как в тебе появляются вражеские лагеря, о чем свидетельствуют насморк, боль в мышцах и усиливающаяся тошнота.

– Войну между Двигателем и Властью, в которой могут погибнуть так много людей, – добавила Риан.

– И которая поставит под угрозу стены мира, – сказала Персеваль.

И она была права: побочного ущерба, разрушения конструкций боялись больше, чем собственно убийств. Все детство Риан внушали, насколько хрупкой является обитаемая сфера и сколько функций было утрачено в ходе несчастных случаев, халатности, преступных замыслов и просто благодаря перемалывающей все энтропии.

Мэллори сложил руки на груди и поиграл пальцами.

– Ты думаешь, что твой отец способен как-то на это повлиять?

– Он – Бенедик Конн, – сказала Персеваль, как будто это все решало. И Риан была вынуждена признать, что такой фразой можно было зачаровывать.

Мэллори издал звук, толковать который можно было по-разному.

– До его анкора далеко, и путь проходит не по территории союзников. Прямой связи нет. Мы могли бы воспользоваться радио, но мне не хотелось бы обсуждать подобные вопросы в ходе незашифрованной трансляции. А если тебя кто-то ищет…

– Да, – сказала Персеваль. – Трансляция может привести их сюда.

Риан придвинулась поближе к ней, и Крыло, словно бессознательно, окутало ее плечо. Риан подпрыгнула бы и отстранилась от прикосновения крыла-паразита – но ее удержала на месте мысль о том, каково сейчас Персеваль, которая вынуждена жить с чужой конечностью, прикрепленной к телу.

– Мэллори, ты же не собираешься отправить Риан и Персеваль в путь, когда одна из них еще не восстановилась после болезни, а у второй уже сегодня начнется лихорадка? – спросил василиск, качая головой из стороны в сторону. Его толстый язык был синевато-черным. Василиск открыл пасть и попробовал воздух на вкус, словно змея.

Словно в подтверждение его слов, Риан бросило в жар и у нее закружилась голова. Она прижала голову к коленям и закуталась в одолженную шаль. Тепло крыла все-таки было приятным.

– Все так, – сказал Мэллори. – Скоро Риан ослабеет настолько, что не сможет идти. А ты, Персеваль, можешь снова заболеть…

Риан повернула голову в сторону Персеваль, а та сказала:

– Я могла бы отправиться одна, а ее оставить на твое попечение.

– А если лихорадка вернется, а ты сгниешь в вентиляционной трубе? Твои ресурсы на исходе. Симбионты едва сумели уберечь тебя от смерти – даже при том, что я о тебе заботился.

Персеваль величественно нахмурилась.

Вздохнув, Мэллори посмотрел на Риан:

– Отдохни. Я вылечу тебя, а через пару дней Гэвин проводит тебя к отцу.

– Один или два дня могут все изменить, – сказала Персеваль.

– Да, – ответил Мэллори. – И они же могут дать тебе шанс выжить и доставить сообщение.

* * *

Мэллори был прав: не прошло и часа, а Риан уже свернулась в клубок, стонала и едва реагировала на попытки Персеваль откопать ее и смочить ее потрескавшиеся губы мокрой тряпкой. Персеваль умыла бы, но Риан боролась с ее руками, и поэтому Персеваль свернула из одеял подушку и села, прислонившись к дереву и положив голову сестры себе на колени. Против этого Риан не возражала, и так Персеваль было легче ее поить.

Мэллори принес отвар из трав, а также кашу и соевое молоко для Персеваль. Василиск сидел рядом, на ветке – может, дремал, а может, следил за ней. Дожидаясь, когда мед вытечет из спиральной бороздки ложки для меда – а он, как обычно, тек медленно, – Персеваль откинула голову и стала смотреть, как перья василиска взъерошиваются и укладываются снова. Все выглядело точно так, словно он дышит, хотя, разумеется, он не дышал.

Прохладные пальцы коснулись тыльной стороны ее ладони. Она опустила взгляд и позволила Мэллори забрать ложку.

Персеваль слизнула мед с ногтя, а затем липкими пальцами убрала волосы со лба Риан. Волосы Риан были мокрыми от пота, но Персеваль не обращала на это внимания. Стряхнув соленую жидкость с пальцев, она взяла свою ложку.

– Ты так предана своей сестре, – сказал Мэллори.

Персеваль тщательно прожевала кашу и вдруг почувствовала, как ее рот наполнился слюной. Она проглотила еду и поднесла ко рту вторую ложку каши.

– Я едва ее знаю, – сказала она, пока умолчав о том, что Риан заботилась о ней, спасла ее и решила разделить ее судьбу, а теперь каким-то образом доставила сюда. – Для некроманта ты очень заботливый.

– То есть ты мне не доверяешь? Или не веришь, что я некромант?

Перед Мэллори тоже стояла миска с кашей, и он размешивал в ней маргарин, миндальное молоко и соль. Персеваль услышала, как сонно жужжат пчелы среди цветов миндаля.

Риан забилась в судорогах и ударилась лопаткой о колено Персеваль.

– Ой, – сказала Персеваль. – Золотко…

Она съела еще одну ложку каши и отставила миску в сторону. Затем она положила руки на плечо и лоб Риан и тем, похоже, немного ее успокоила.

– А я должна тебе доверять?

– Никому не доверяй, – ответил Мэллори, лениво размешивая кашу. Брови некроманта выглядели очень выразительно, особенно когда он притворялся бесстрастным. У него было милое лицо, гораздо более ангельское, чем у Персеваль. – Доверяй только тогда, когда у тебя нет выбора. А сегодня у тебя его не было.

– Ты с самого начала знал, кто я.

– Да. Я ведь все-таки некромант. По следу из трупов узнают тебя, Персеваль Конн.

Персеваль отставила миску в сторону; есть ей больше не хотелось.

– Ну надо же, какие пророчества мы изрекаем.

– Не глупи. Увидеть будущее невозможно. – Желудок Персеваль сейчас плясал, а вот Мэллори ел невозмутимо и решительно. – Но я отлично его угадываю.

– И?

– Кто-то в Двигателе уже пытался с твоей помощью убить твою сестру и твою тетку Ариан Конн, а также всех остальных обитателей Власти. И возможно, отчасти эта цель уже достигнута.

Мэллори протянул руку и погладил холодную, мокрую от пота щеку Риан. От этого прикосновения Риан не отстранилась. Персеваль ощутила кислый вкус ревности.

– Она выздоровеет?

– Тебя я спас, а твой случай был хуже. Вам повезло, что вы наткнулись на меня.

Мэллори нравился Персиваль больше, когда он не подмигивал.

– Или ты наткнулся на нас. Повторяю свой вопрос: почему ты помогаешь нам, некромант?

– Потому что я не люблю Двигатель, – ответил Мэллори. – И Власть тоже. Но еще меньше я люблю их войны.

И пока Персеваль смотрела на него, задумчиво кусая губу, Мэллори подался вперед и прижал свои пухлые губы к ее губам.

Персеваль еще никогда не целовали. Ах да, она поцеловала Риан, но тот поцелуй был совсем другим.

Это был мягкий, тающий поцелуй. Худая, изящная ладонь Мэллори прижалась к ее щеке, и его язык слегка лизнул ее сжатые губы. И Персеваль понятия не имела, как ей реагировать.

Она положила ладонь на грудь Мэллори, чтобы удержать его на расстоянии, и подождала, пока некромант осторожно и так же медленно не подался назад. Ресницы Мэллори дрогнули, резко выделяясь на фоне жемчужно-белых щек; Персеваль за это время ни разу не моргнула.

– Прости, – сказала Персеваль. – Я дала обет безбрачия. Я не могу стать той, о ком ты мечтаешь.

– Понятно, – ответил Мэллори и отстранился от нее. Он вздохнул, и Персеваль почувствовала его пахнущее медом дыхание. – Я уже давно живу здесь один.

Василиск, спавший на ветке, поднял голову и распушил хохолок.

– А я? – спросил он обиженным тоном. – Я не в счет, что ли?

10

Весь этот рай – и не для тебя

И глубоко в ее хрустальное тело пролилась

Горячая и печальная сладость праха.

Эдна Сент-Винсент Миллей. «О, усни навеки в латмийской пещере»

Крыло сообщило Праху все, и в том числе свое имя.

Прах решил, что это хорошее время – насколько Прах вообще мог судить. Он сам никогда не умел придумывать имена – ведь он, в конце концов, в основном был кем-то вроде архивиста – но его, как и многих архивистов, восхищали каламбуры и ирония.

Взять, к примеру, название этого мира: половина названия также была половиной имени самого Праха. «Лестница Иакова».

Одна вещь, которая заключает в себе множество вещей, и название, выбранное с великим тщанием. Потому что лестница Иакова – это лестница, по которой ангелы поднимались в рай; и это также преломление солнечных лучей, проходивших сквозь облако на планете (Прах никогда этого не видел, но в его памяти хранились изображения); и еще это веревочная лестница, по которой моряки поднимались на ванты; это также была примитивная модификация, которую люди устраивали своим телам, – и это имело большой смысл, потому что люди были единственными животными, которые калечили себя намеренно или чтобы направить свою собственную эволюцию, хотя в те времена возвышенные были лишь мечтой; это была игрушка, развлечение, а в названии мира это словосочетание стало обещанием, благословением и аллегорией.

Потому что лестница Иакова в названии мира была всем этим – и ничем. Лестницей, по которой должны подниматься эти ангелы, была двойная спираль. И тогда они станут Богом. Они – те, кто был осколками Бога.

Бога, который умер. И его осколки никак не могли договориться о том, что с этим делать.

Прах поблагодарил Крыло – оно все еще было инфантильным и примитивным, но оно училось и уже могло сообщать об увиденном, – а затем начал растворяться в воздухе.

Он знал, где находится владение Самаэля, и, более того, был уверен, что искать его долго не придется. У Самаэля наверняка есть заставы и часовые, и материя самого Праха быстро встретится с материей брата.

Если Самаэль вламывается в дом Праха, то и Прах может вторгнуться в жилище Самаэля.

Он был силен – так же силен, как и его соперник. Он поверит в это – и в то, что нужен Самаэлю.

Прах рассыпался на части и просочился сквозь мир. Прибыв к дому Самаэля, он не остановился даже для того, чтобы набраться храбрости. Он катился вперед на искусственно созданной волне высокого давления, сметая с дороги слуг и фрагменты Самаэля.

Владение Самаэля было раем – как и подобает Ангелу систем жизнеобеспечения. Самаэль поджидал его, уже материализовавшись и скрестив руки на груди, – в зеленом бархатном пальто и с огромными, растрепанными черными крыльями за спиной.

На пикосекунду Праху захотелось повести себя грубо и не принимать определенный облик. Он мог бы нависнуть над Самаэлем, дергать за его светлые локоны, крутить за кружева на рукавах. Таким образом он мог заявить о своей досаде и получить от этого удовольствие.

Но подобный метод ничего ему не даст.

Вздохнув, Прах выбрал и сформировал свое обличье – но не внешний вид человека и не облик ангела, над которым посмеялся Самаэль.

Прах превратил себя в дракона.

Его крылья, если бы он их развернул, закрыли бы собой все владение. Его покрытая шипами и колючками голова сидела на длинной шее, покрытой черной чешуей. У него были рога, как у антилопы, и усы, словно у сома, а его грудь закрывали серебристые пластины.

Он весил не больше, чем пони, но психологическая война – это тоже важно.

– Целое владение, – сказал Прах. – Весь этот рай – только для твоего существа.

– Моего существа? – Самаэль выгнул шею, чтобы посмотреть на Праха, но, похоже, ничуть не испугался. Облик был всего лишь маской, которую можно в один миг отбросить. Прах вполне мог вообразить, как сейчас Самаэль твердит эту истину.

– Для Мэллори, – прошипел Прах. – И для его фамильяра-василиска. Ты отправил моих дев к ним.

– «Моих дев»? Они же девы мира, а не твои. Неужели ты недоволен тем, что они получили помощь и немного знаний?

– Она – не Бен Кеноби, а, скорее, une belle quelque нечто sans merci[4].

– Но вопрос остается прежним, милейший Прах.

Когда Самаэль развернул руки, то сделал это для того, чтобы приподнять бедро, балансируя на пальцах одной ноги и пятке другой. На ногтях его пальцев был симулированный прозрачный серебристый лак.

Прах мог бы сказать, что Самаэль солгал, но на самом деле это было не так. Он кое о чем умолчал, но даже по самому строгому определению умолчание это не являлось предоставлением ложной информации. А ведь именно это запретили им древние, еще сохранившиеся программы. Должно быть, создатели даже не могли себе представить, что мир не только распадется на фрагменты, но и его модули захотят обманывать друг друга.

– Да, – сказал Прах, потому что должен был это сказать. – Я недоволен твоей помощью. И я недоволен Мэллори.

– Ну, значит, не повезло тебе, – ответил Самаэль. Он шагнул вперед, подпрыгнул на кончиках пальцев и поцеловал покрытую чешуей щеку Праха. – Брат, я знаю, что ты хочешь остаться последним ангелом. Но об этом мечтаю и я.

* * *

Риан очнулась разбитой и липкой от пота, но это пробуждение оказалось лучше предыдущего. В лесу было тихо. Птицы умолкли, и тень под деревьями стала длиннее. Должно быть, панель закрыла солнца, и Риан разбудили внезапно начавшиеся прохладные сумерки.

Она незаметно пошарила у себя за спиной и нашла – не Персеваль, на коленях которой она заснула, – а теплый деревянный гриф гитары Мэллори.

Риан никогда не играла на таком инструменте. Училась она на детских пластмассовых гитарах, которые годятся для плебеев. Но эту сделали из настоящего, а не искусственного дерева, и у нее был совершенно другой звук.

Риан от всего сердца благодарила судьбу за то, что ей разрешили поиграть на этом инструменте. И еще больше она была благодарна Мэллори за то, что он оставил гитару рядом с ней. Вероятно, тем самым он предлагал довериться ему, и Риан была не в той ситуации, чтобы отказаться.

Риан осторожно перекатилась на спину. Земля была мягкой, но за ночь Риан отлежала бедро, и теперь оно болело. А мышцы рук и ног, живота, спины и шеи болели еще больше. К ее левой руке было что-то привязано. «Интересно, сколько дней я пролежала?» – подумала Риан. Персеваль восстановилась невероятно быстро.

Но Персеваль была возвышенной.

Риан лежала, страдая от головокружения, вдыхая маслянистый запах цветов миндаля и дожидаясь, пока листва перед ее глазами перестанет вращаться (если напился, вспомнила Риан, поставь одну ногу всей ступней на пол, и она подняла колено, чтобы поставить ногу на одеяло). Вдруг она услышала, как что-то тяжелое быстро бьет крыльями по воздуху, удаляясь от нее. Она надеялась, что это Гэвин решил сообщить остальным о ее пробуждении.

Сердце Риан забилось быстрее. Во рту у нее пересохло, а вот корки на ее глазах и губах были не очень большие.

Возможно, ей хватит сил подняться и найти воду.

А может, ей и не придется это делать.

Звук шагов, мягких и уверенных. Кто-то приближался к ней, и это не Персеваль. Риан с удивлением поняла, что уже знает, как ходит ее сестра. Риан приподнялась на локтях, и перед ней появилось лицо Мэллори – бледный овал, который в сумерках казался перламутровым.

Некромант плюхнулся на мох и опавшую листву рядом с Риан и сел, скрестив ноги. Худые ловкие руки разворошили одеяла и вытянули наружу ее руку; следя за его бесстрастными действиями, Риан вдруг обнаружила, что ее рука перевязана. Она увидела трубки и иглы, которые Мэллори вытащил столь же ловко, как и врач во Власти.

«Как дома», – почти подумала Риан. Но это же не так, верно?

– Спасибо, – сказала она. – Как долго я болела?

Лицо Мэллори ненадолго приобрело отсутствующее выражение; так выглядели возвышенные, когда обращались за информацией к своим внутренним мирам.

– Семь часов.

– Ой. Но у меня грипп? Тот же самый, что и у Персеваль?

С которым она полдня пролежала без сознания.

– Персеваль ослабела, – ответил Мэллори. – А ты была просто голодной и уставшей.

«Но Персеваль – возвышенная», – едва не сказала Риан, но успела прикусить язык. Она уже могла представить себе, как ловко поднимутся изогнутые темные брови Мэллори, могла представить и ответ, в котором не было необходимости.

Забавно, что деревья зашуршали, когда Мэллори помедлил, хотя ветра тут не было. Это странно; владение выглядело достаточно большим, чтобы в нем возникали конвекционные течения, а падение температуры должно было вызвать циркуляцию.

Но с другой стороны, это был странный лес, тщательно контролируемый, тихий, открытый и наполненный светом. Риан сняла со щеки упавший на нее лепесток персикового дерева. Многие деревья показались ей очень старыми; их ослабевшие с возрастом ветки поддерживались с помощью столбиков и ремней.

– Это один из древних раев, – сказала Риан.

– Первый, – согласился Мэллори – а может, поправил ее. Иглы, трубки и то, к чему они были подсоединены, исчезли в рюкзаке, который пока лежал рядом с гитарой. – Тебе нравятся деревья?

– Они прекрасны. Ты заботишься о них?

– Здесь только я, – ответил Мэллори, и это заставило Риан вспомнить про Гэвина. Но возможно, Гэвин, конструкт колонии, по стандартам Мэллори не считался ни спутником, ни собеседником. – Они – библиотека.

– Библиотека? – Риан снова подняла взгляд на шепчущие ветви. – Ты хочешь сказать, архив? Библиотека из деревьев?

– Библиотека из деревьев. – Мэллори тоже посмотрел вверх. – Но мы потеряли индекс-указатель. Вот…

Некромант встал и шагнул в сторону; его ноги оставили вмятины в почве. Встав на цыпочки, Мэллори сорвал абрикос, мягкий и пушистый, размером чуть крупнее его большого пальца. Затем он опустил фрукт на подставленную ладонь Риан; от прикосновения его пальцев у нее внутри что-то екнуло.

Не сводя глаз с Мэллори, Риан положила все еще теплый бархатистый фрукт в рот и отделила зубами мякоть от косточки. Абрикос был сладкий, чуть переспевший, но не такой сочный, как она надеялась. Риан выплюнула косточку на ладонь, пожевала мякоть и проглотила.

Вихрь музыки, человеческий голос, наводящее дрожь крещендо барабанов и электрогитары. Музыка – древняя, чужая, совершенно ни на что не похожая – заворожила Риан. Она почувствовала, что ее симбионт принимает новую информацию, интегрирует ее, делает ее частью мяса и костей Риан. Музыка окружила ее со всех сторон, но даже пока Риан ее слышала, она ощущала ее как целостный образ, она уже знала ноты и аккорды. Если бы ее руки были достаточно обучены, Риан могла бы сыграть эту музыку. Она могла бы ее спеть, если бы у нее был подходящий для этого голос. Она могла бы переписать аранжировку, воскресить ее и изобрести ее заново, если бы была композитором.

Это была песня, и Риан ее проглотила.

В конце концов она нашла обратный путь. Слезы обожгли ей глаза, так прекрасна была эта музыка. Теплая ладонь легла на затылок Риан. Она успокаивала, и от ее прикосновения по спине Риан побежали мурашки. Сглотнув, она слизнула соль с губы и постаралась придумать нужные слова.

– Ты один здесь живешь?

– Совсем один, – ответил Мэллори и поцеловал Риан в губы – легко, вопросительно.

Риан не могла отвести взгляд от глаз Мэллори – в полумраке они были более черными, чем раньше, – и от колдовских кудряшек цвета красного дерева.

– Как же мне повезло! – сказал Мэллори и снова поцеловал Риан.

Риан считала себя вполне сведущей в делах любовных. Ей было шестнадцать, и она уже не раз тискалась, целовалась и заходила дальше поцелуев – в «гробах», за портьерами и даже в постелях. Ей казалось, что она уже знает, как это делается.

Она не была готова к тому, что Мэллори отстранится, не доведя, по мнению Риан, поцелуй даже до середины. Он быстро прикусил нижнюю губу Риан, а затем прижал к ней палец. А затем она увидела его глаза – темно-карие и прозрачные, словно кофе, с зелеными и янтарными крапинками, плавающими в глубине. Она почувствовала дыхание Мэллори на своих губах.

– Подожди, – сказал некромант и поцеловал ее рядом с пальцем, призывающим ее молчать. – Нежно, Риан. Сладкая моя, задача не в том, чтобы разделаться с этим как можно быстрее.

Риан кивнула, чтобы показать, что она поняла, и поцеловала кончик пальца Мэллори, а затем отстранилась.

– Прежде чем мы… э-э… Где тут можно пописать? Я долго спала, и… – Она указала на красную точку на своей руке – на то место, где ей ставили капельницу.

– Все кусты к твоим услугам, – сказал Мэллори и, покопавшись в рюкзаке, достал лопатку и туалетную бумагу.

Риан решила, что сама разберется, как ей применить и то и другое, и ненадолго покинула Мэллори, чтобы удовлетворить свои естественные потребности. Вернувшись, она обнаружила, что Мэллори перетряхивает постель и складывает одеяла в аккуратное прямоугольное ложе. Скинув с себя одежду, Риан опустилась на колени и потянулась к руке Мэллори. Они снова поцеловались, и на этот раз Риан была более мягкой и пыталась действовать в одном ритме с ним.

Словно в замедленном повторе, Мэллори лег на постель и притянул Риан к себе. Риан прижалась к нему, коленом раздвинула бедра Мэллори, повернула голову и немного подалась вбок, чтобы лежать вместе. Мэллори издал какой-то звук, пока они сплетались языками, теплыми и сладкими. Наконец Мэллори и Риан прервали поцелуй, задыхаясь.

– Ты прекрасен, – сказала Риан, легко касаясь щеки Мэллори кончиками пальцев. Теплая кожа и дрожащая жилка рядом с ухом умоляли поцеловать себя.

– Ты крутая, – ответил Мэллори и, запустив пальцы в волосы Риан, снова потянул ее вниз.

И Мэллори был прав: Риан, если бы ей не мешали, действительно поспешила бы, промчалась, словно участвуя в гонке, стремясь поскорее узнать все сразу. Но вместо этого они целовались в тени, и пальцы Мэллори нашли ключицу Риан, а губы Риан нашли горло Мэллори, тот маленький мягкий участок под подбородком и твердое кольцо гортани. А затем влиятельные руки Мэллори скользнули по плечам Риан, и она вдруг поняла, что уже лежит на спине, а ее грязная майка сдвинута вверх. Мэллори ласкал ее грязный живот, а она гладила волосы Мэллори. Надавив на его спутанные кудряшки, она ощутила под ними кости черепа.

А руки Мэллори накрыли ее грудь, и ей пришлось разжать и поднять руки, чтобы некромант снял с нее майку. А затем он принялся целовать там все, что можно было целовать. Вставший член Мэллори вдавился в бедро Риан. Она предполагала, что ей это будет противно, но у Мэллори был правильный запах и правильный вкус, а его кожа вдоль хребта и между лопатками – там, где его гладила Риан, – оказалась шелковой и атласной.

Руки Мэллори двинулись вдоль ее бедер, нашли край ее штанов – те уже были в полном беспорядке, порваны в двух местах, а пояс в районе спины истрепался. Ладони Мэллори скользнули вниз. Риан снова погладила волосы некроманта.

– Ты тоже, – сказала она.

А затем она увидела, как Мэллори разглядывает изгибы ее груди и живота. Во взгляде некроманта она прочла вопрос.

– У нее есть все это, – Мэллори покачал головой и криво усмехнулся, – а еще она играет на гитаре.

Когда Мэллори опустился на колени, Риан сняла с себя штаны и ногой отбросила их в сторону. На брюках Мэллори были пояс и кнопки, поэтому у него этот процесс занял чуть больше времени. А когда они легли… Риан точно не знала, чего она ожидала, но совершенно точно не совершенно обычный эрегированный член средних размеров. Она уже спала с мальчиками – Голова всегда говорил, «сначала попробуй», – и тут ничего нового для себя она не увидела.

Мэллори наклонился и снова поцеловал ее, и на этот раз уже не надо было медлить с одеждой и вести переговоры, остались лишь негромкие вопросительные звуки и разрешения, не совсем похожие на слова. Риан было немного неудобно и липко, и она постоянно думала о том, что надо было принять душ. Но Мэллори, похоже, это не огорчало, и, когда Риан притянула Мэллори к себе и покрыла поцелуями все, до чего могла дотянуться, она тоже перестала о чем-то жалеть.

11

Ее собственная соль

Дождь падает в море,

Но оно остается соленым.

А. Э. Хаусман. «Я видел, как падают звезды»

Когда солнца вышли из-за щита-затенителя, Риан и Мэллори пришли искать Персеваль. Она была рада увидеть их, так как уже умирала от голода. Проанализировав полученные данные и помывшись в чистом ручейке, который тек через трещину в переборке, Персеваль занималась упражнениями и гуляла среди деревьев, которые осыпали ее волосы и крылья-паразиты лепестками. Часть лепестков падала по вине василиска Гэвина; тяжело взмахивая крыльями, он перелетал с ветки на ветку, дружелюбно молча.

Ей было приятно его общество; а о крыльях она старалась не думать. Они не обладали достаточным весом, чтобы восстановить ее равновесие, и у них была неприятная особенность – они самостоятельно двигались у нее за плечами, демонстрируя наличие таинственного интеллекта.

Персеваль остановилась у персикового дерева, чтобы посмотреть на муравьев, которые лезли вверх по стволу, и тут ее окликнул Мэллори. Через долю секунды голос некроманта отразился от крыши рая; Персеваль с улыбкой повернулась к нему и Риан.

Она, конечно, понимала, чем они занимались; не услышать хихиканье и не почувствовать секса было бы сложно. Никто не предупреждал ее о том, как жутко хихикают некроманты, но ведь это не страшно, да? Риан переоделась в чистое, ее волосы были расчесаны и заплетены в косы, а Мэллори поддерживал ее под локоть. Они смеялись каждый раз, когда случайно бросали взгляд друг на друга.

«Избавьте меня от этого», – подумала Персеваль и сказала:

– Что на завтрак?

– Тут были фрукты… – Мэллори указал на сливу, под которой, как оказалось, они стояли.

– Рвать фрукты в чужом саду без разрешения?

Судя по лицу некроманта, Мэллори покрутил ее слова в голове, выискивая второй смысл, и секунду спустя Персеваль была вознаграждена его звонким смехом.

– Знакомый сюжет, да? Ладно, я что-нибудь приготовлю.

Персеваль пошла за некромантом обратно в лагерь. По дороге Риан отцепилась от Мэллори и взяла Персеваль за руку; плечи Персеваль немного расслабились, несмотря на давление невесомых крыльев. Они пошли быстрее, хотя Мэллори и пришлось пару раз остановиться: один раз – чтобы выкопать дикий лук, а второй – чтобы срезать пригоршню грибов, которые росли рядом с пнем. У некроманта в сапоге был спрятан нож – длиной с палец и, судя по тому, как аккуратно он разрезал ножки грибов, острый, словно бритва.

– Основание оставляем. – Грибы исчезли в мешке, а нож вернулся в ножны на лодыжке. – Тогда грибы вырастают снова.

Проходя мимо пня, Персеваль провела пальцем по влажной обрезанной ножке гриба и увидела тонкие, словно волоски, мертвенно-белые волокна, которые исчезали внутри разрушающейся древесины.

– Мы едим их, а они питаются смертью.

– Все питаются смертью, – ответил Мэллори. – Особенно я.

Завтрак состоял из грибов, дикого лука и пригоршни шпината, а также запечатанных в вакуумном пакете личинок шелкового червя. Все это Мэллори поджарил в воке с антипригарным покрытием и завернул в виноградные листья. Персеваль сразу развернула свой лист и, взяв палочки, начала вытаскивать личинок.

– Они – хороший источник белка, – сказал Мэллори и продемонстрировал, как с ними нужно обращаться. С хрустом панцирь личинки сломался пополам, палочки стремительно вытащили что-то из него, отбросили в сторону, а затем остальное исчезло во рту некроманта. – Тебе нужно как следует поесть перед дорогой.

Персеваль с сомнением потыкала личинку палочкой. А Риан, похоже, никакой брезгливости не испытывала; ее порция стремительно уменьшалась.

– Значит, мы уходим? Риан достаточно выздоровела?

– После того как поедите, – сказал Мэллори и сумел удержаться от смеха, посмотрев на Риан. – Гэвин вас проводит. А я соберу для вас мешок.

Вздохнув, Персеваль взяла личинку и раскусила ее пополам. Люди действительно готовы есть все подряд.

Личинка хрустела на зубах, и у нее был вкус тофу, хотя текстура внутри панциря скорее напоминала мякоть манго, которая находится рядом с косточкой. Персеваль заглянула внутрь, увидела кусочек потемнее и – с некоторым трудом – вытащила наружу.

Вторая половина последовала за первой. Персеваль, в общем, чувствовала только вкус дикого лука и чеснока, который Мэллори незаметно для нее бросил в масло.

– Ну ладно, – сказала она. – Неплохо.

Быстрый анализ подтвердил, что в личинке действительно много белка. Персеваль взяла виноградный лист и стала есть дальше. Но ей вдруг показалось, что свет изменился, стал каким-то странным.

Прикрывая глаза полупрозрачным крылом – несмотря на то что они неплохо адаптировались к прямому потоку света, – она бросила взгляд на солнца.

– Хм. Забавно, – сказала Персеваль.

Мэллори поднял взгляд на нее, Риан – тоже, и оба замычали с набитыми ртами, призывая ее продолжать.

– Солнца, – пояснила Персеваль. – Они, похоже, пульсируют. Должно быть, там вспышка.

– Это бывает, – сказал Мэллори.

– Да, – сказала Риан и проглотила еду. – В последнее время – очень часто.

Уходить было тяжело. После завтрака Риан бродила от дерева к дереву, нюхая цветы: в ее голове кружили вихри музыки, разговоров и уравнений. Она не услышала, как подошел Мэллори, и поняла, что он рядом, только после того, как он нагнул к ней ветку.

– Отведай, – сказал некромант ей в ухо.

– А стоит?

– Это мой сад, – ответил Мэллори. – Я сам предложил. Где бы ты ни оказалась, то, что ты узнаешь здесь, тебе пригодится.

Фрукт был прохладным, его лиловая кожица была покрыта ледяной росой. Риан сорвала плод, поднесла его ко рту, но не надкусила.

– Твой рюкзак, – шепнул Мэллори. – Пища, одеяла и чистая одежда.

Риан повернулась к некроманту, когда мягкая лямка рюкзака скользнула в ее руку.

– Для человека, который только что с нами познакомился, ты многое предлагаешь.

Если слова «с нами», исключавшие Мэллори, причинили ему боль, то на его лице это никак не отразилось.

– У меня есть причины быть заинтересованным в вашем приключении и в его исходе. – Его губы, мягкие, словно лепестки, поцеловали Риан. – Если бы Ангел связи был жив, я бы сказал, что позвоню.

Риан улыбнулась и поцеловала шевелящиеся губы Мэллори.

– А я бы ответила, что буду ждать. Так что за плод растет на этом дереве?

Мэллори посмотрел наверх, и Риан осталось лишь разглядывать его нос, подбородок и шею в профиль.

– Думаю, в нем математика. Каждый плод уникален, и что в нем, понимаешь лишь после того, как попробуешь. Знаешь, для человека, которого воспитывали плебеи, ты очень хорошо образованна.

Услышав эти слова, Риан гордо выпрямилась.

– Об этом позаботился Голова.

– Необычный человек. – Широким жестом некромант указал на белое персиковое дерево, которое стояло на маленькой поляне неподалеку: – Это мое особое дерево.

Риан посмотрела на сливу в своей руке, а затем на тяжелые бледно-розовые фрукты, под которыми сгибались ветви другого дерева.

– Что на нем растет?

– Воспоминания, – ответил Мэллори. – Души.

Оставив Риан стоять с рюкзаком в одной руке и сливой – в другой, некромант пошел к персиковому дереву. Персики были ровно такими, чтобы уместиться в ладони Риан. Мэллори пошел среди них, касаясь тех, которые свисали низко, – а затем вдруг быстро полез по стволу.

– Иди сюда, Риан.

Она встала под деревом и бросила рюкзак себе под ноги. Балансируя на ветке над ее головой, словно канатоходец, Мэллори протянул ей фрукт цвета слоновой кости, пропитанной вином. Риан подставила ладонь, и плод упал в нее.

Если кожица абрикоса была велюровая, то это был разрезной бархат, мягкий и бледный, словно кожа Мэллори. Риан подняла фрукт к лицу и понюхала. Кисло-сладко-парфюмерный нектар и запах незрелого зеленого сока, текущего из сломанного стебля. Если слива была прохладной на ощупь – Риан все еще держала ее в руке, то персик оказался теплым, хотя Риан и не могла сказать, что его нагрело – солнца или ладонь Мэллори.

– Ешь, – сказал волшебник, сидевший на дереве, и Риан впилась в плод зубами.

Он не был похож ни на яблоко, ни на любой другой хрустящий фрукт, в который можно погрузить зубы, от которого можно оторвать кусок. Она прокусила его насквозь, сначала преодолев слабое сопротивление кожицы, а затем сластолюбивой мякоти. Сок потек по ее щекам и подбородку, затем по ее предплечью и закапал с локтя. Вкус был… мощным – медовым, но не приторным, сложным и бодрящим.

У Риан не было слов.

А затем у нее появилось великое множество слов, но ни одно их них не было ее собственным.

Это был главный инженер Конрад Ынг, и он перешел от страха к обреченности. Его симбионт слабел; он мог ликвидировать лишь ограниченное количество урона, нанесенного радиацией, и этот предел был достигнут к тому времени, когда плоть инженера начала отделяться от его костей. Но, умирая, он сосредоточился – сосредоточился только на том, что он знал, на всем, что было записано в мягкой разлагающейся ткани его мозга.

Ведь часть его колонии, возможно, сумела бы выжить после его смерти и сохранить часть его знаний.

У Риан начался рвотный позыв, но Мэллори накрыл ее руку своей.

– Ешь, – потребовал он.

И Риан снова откусила часть фрукта.

На этот раз у него был вкус ее собственной соли.

Знание, которое понадобится. Корабль поврежден так, что отремонтировать его невозможно. Попадание уничтожило главный реактор и разорвало запасной; изолировав то, что осталось от ядра, Ынг также предопределил и свою судьбу.

Они летели, потеряв контроль над кораблем. Они…

– Ешь, – сказал Мэллори, и Риан, давясь, проглотила последний кусок.

Рядом двойная звезда, но она нестабильна. Возможно, они успеют добраться до нее и развернуть солнечные панели. Возможно, в системе будет планета, пригодная для жизни, – та, где можно добыть руду до того, как начнется следующее солнечное событие.

А если нет, тогда «Лестница Иакова» сможет выживать на орбите в течение бесконечно долгого времени. Они могут припарковать ее достаточно близко, чтобы на нее падал свет, но достаточно далеко, чтобы периодические вспышки не затронули корабль.

До тех пор пока они не починят его. Или до тех пор, пока отказ его изношенных, наскоро подштопанных систем не приведет к катастрофе.

Пассажиры уже взбунтовались. В рядах команды возник раскол. Командор думал, что им нужно двигаться дальше, поставить на карту все и отправиться к более далекой и более стабильной звезде. Кто-то считал, что нужно повернуть назад. Сам Инг считал, что за такое нужно расстреливать.

Командор ни черта не мог сделать без инженерного отдела.

Главный инженер Ынг был очень рад, что умрет до того, как ситуация станет еще хуже.

Риан резко пришла в себя. В руке она стискивала персиковую косточку; ей хотелось слизнуть липкий сок с пальцев, но она не смела это сделать. Мэллори нежно разжал ей пальцы, опустился на колени и раздвинул мох, чтобы посадить под ним косточку.

– Он умер, – сказала Риан, когда взяла себя в руки и перестала дрожать. Голос поразил ее. Он был таким сильным, таким спокойным.

Мэллори посмотрел наверх; солнечный свет, отразившийся от пышной шапки спутанных темно-каштановых волос, окружил его голову нимбом. Поджав губы, Мэллори покачал головой.

– Милая, я же некромант. Что, по-твоему, это означает?

12

Противоположность смерти

Любовь не помогает понять

Логику разрывающейся оболочки.

Эдна Сент-Винсент Миллей

ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ДО ИХ ИНТЕРЛЮДИИ В РАЮ, СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП ПУТЕШЕСТВИЯ БЫЛ ПОЧТИ ПРИЯТНЫМ. И ЭТО БОЛЬШЕ ГОВОРИЛО О БЕГСТВЕ ИЗ ПЛЕНА И ПОГРУЖЕНИИ В КОСМОС, А ИЗ НЕГО – В ПЕРЕСТРЕЛКУ, ЧЕМ О РОСКОШНЫХ УСЛОВИЯХ В ТЕКУЩЕЙ СИТУАЦИИ. ВЕДЬ КОГДА МЭЛЛОРИ ПРЕДЛОЖИЛ ИМ ПРОВОДНИКА И КАРТУ, ОН НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ О ТОМ, ЧТО ПЕРВЫЕ ПОЛТОРА КИЛОМЕТРА ПУТИ ПРИДЕТСЯ ПОЛЗТИ ПО ЗАБРОШЕННЫМ ТЕХНИЧЕСКИМ ТОННЕЛЯМ.

Персеваль закуталась в крылья-паразиты – в развернутом состоянии они были слишком громоздкими для столь ограниченного пространства – и, отталкиваясь локтями, упорно двигалась вслед за Риан и василиском. Риан пришлось полегче: она была ниже ростом и могла быстро бежать на четвереньках, хотя при этом ей постоянно приходилось следить за тем, чтобы не раздавить хвост Гэвина.

Эти тоннели не были рассчитаны на дальние перемещения, и на самом деле люди должны были входить в них лишь в крайних, катастрофических ситуациях. В эпоху движения основную работу по техобслуживанию выполняли предки таких эволюционировавших наноинструментов, как Гэвин.

Данный тоннель представлял собой темную трубу неправильной формы с острыми выступами, на которых и под которыми росли колонии бледных паразитических бромелий. Двигаться вперед, не ломая светлые листья растений, было невозможно. Они трещали и хлопали под руками и ногами Персеваль, и из них текла прозрачная, слегка желеобразная жидкость с запахом алоэ. Какие-то мелкие существа бежали прочь – их пугал шум или голубое свечение Гэвина и Крыла, которое позволяло путникам видеть в темноте.

– Разве не странно, что эволюция позволила животным занять все имеющиеся в мире ниши? – спросила Риан после долгого молчания. – На Земле такого не было, да?

Персеваль хотела, чтобы Риан умолкла, но она прикусила губу. Ну конечно, ведь Риан не инженер. Для нее Земля – просто название, то, о чем ей рассказывали на уроках экологии. Риан не понимает и не знала, насколько опасно она подошла к ереси возвращенцев.

– Им помогли, – ответила Персеваль. – До того как умер Метатрон, Камаэль и биоинженеры успели дать нескольким колониям особую программу. Она осуществляет направленную мутацию. Не людей, конечно…

– Забавно, что ты упомянула Метатрона, – сказала Риан, пока перелезала через препятствие, рыча от натуги. Сейчас, когда его покрывал слой рубчатых побегов, сложно было сказать, чем оно было раньше, однако число граней у него явно прибавилось. – Мэллори тоже о нем говорил.

– Твой мозг оптимизирован для распознавания последовательностей, – заметил Гэвин. – И для болтовни.

Персеваль не знала, имел ли василиск в виду ее или нет, но все равно рассмеялась. А чуть позже, совсем не обидевшись, рассмеялась и Риан. Чтобы похвалить сестру, Персеваль похлопала ее по лодыжке, но Риан удивила ее, быстро отдернув ногу. Возможно, ей было щекотно.

– А кем ты был в старые времена? – спросила Риан. Вопрос явно был адресован Гэвину, потому что Персеваль тогда еще не родилась. – Сварочным аппаратом?

– Лазерным резаком, – ответил Гэвин и, замахав крыльями, то ли перескочил, то ли перелетел на следующее препятствие. – А вот и середина пути, прекрасные девы.

Персеваль застонала.

– Гэвин, не подумай, что я жалуюсь, но зачем мы идем в эту сторону?

– Затем, что некромант поручил мне завести вас в глушь, утомить и обглодать ваши кости, – ответил он, спрыгивая вниз по другую сторону выступа, на котором только что сидел. – К сожалению, у меня есть только клюв, и обгладывать кости им сложно, поэтому я пытаюсь зацарапать вас до смерти и при этом трачу энергию на то, чтобы освещать вам путь. А ты как думаешь, почему мы идем в эту сторону?

– Потому что это самый короткий путь, – тут же отозвалась Риан.

– И еще из-за каннибалов, – сказал Гэвин. – Да, это социально безответственное поведение, ну да так уж вышло. Это лучший способ обойти их этажи, и, насколько мне известно, на протяжении всего маршрута тут есть и гравитация, и кислород.

– Я бы предпочла, чтобы гравитации было поменьше, – сказала Риан.

Персеваль снова рассмеялась и почувствовала себя лучше. По крайней мере, из них троих ныла не только она.

На этот раз Риан постаралась ее пнуть.

К тому моменту когда Гэвин открыл люк хитроумным движением клюва и вывел их, моргающих от яркого света, из душной и затхлой трубы, Персеваль и Риан уже пришли к выводу, что на разговоры лучше время не тратить. Они с благодарностью вылезли в маленький отсек, и Персеваль провела несколько минут, пытаясь размять закостеневший позвоночник. Скрипя зубами, она позволила Крылу медленно развернуться, и это помогло ее измученным мышцам плеч больше, чем все наклоны и повороты, которые она выполнила.

Никакой справедливости.

– И что теперь? – спросила Риан, пока Персеваль искала на своем экране следующий поворот на карте, которую загрузил Мэллори.

– Теперь – двадцатиминутный перерыв на обед. Слава Заккиэлю, Ангелу электричества, – сказал Гэвин и подключился к розетке в стене.

Риан не могла понять, радуется она или огорчается тому, что Мэллори не положил в их мешок фрукты из своего сада. Правда, в кармане жилета, который дал ей Мэллори, по-прежнему лежала та слива; Риан засунула пальцы в карман и потрогала ее, нагретую теплом тела. После случая с персиком Риан уже не знала, попробует ли она сливу или та сгниет раньше. Да, Мэллори сказал, что мертвецы росли только на одном дереве, но это неважно.

Слива создавала ощущение уюта; Риан представила себе, что аромат сливы, как и запах Мэллори, остается на ее коже. Она вытащила руку из кармана и взяла хлеб, соевый сыр и луковый мармелад, которые предложила ей Персеваль.

Пока они ели, а Гэвин подзаряжался, Риан просматривала карты в своей голове. Ей показалось, что их цель недалеко – всего в нескольких километрах, если они не будут ползти по разным закоулкам и норам, а выйдут на мостики.

– Вечером мы могли бы уже быть на месте, – сказала она.

Персеваль удивленно посмотрела на нее.

– Откуда ты знаешь? – спросила она, жуя хлеб.

– Посмотри на карту, – сказала Риан. – Кажется, раньше тут был боковой коридор.

– На карте ничего нет, – возразила Персеваль и повернулась к ней. – Риан, откуда тебе вообще известно, где раньше были коридоры?

Но Риан прижала ладонь к голове, чувствуя, как волосы проскальзывают сквозь пальцы.

– Ынг знал, – ответила она.

Персеваль уставилась на нее; вполне возможно, что на нее, не открывая глаз, смотрел и Гэвин.

Риан осторожно положила хлеб на пол рядом с собой и уткнулась лицом в колени. Она закрыла рот руками, но не могла успокоить дыхание и даже не могла объяснить – почему.

Персеваль положила руку ей на плечо.

– Риан, что случилось?

«Он просто хотел умереть, – хотела сказать Риан. – Он просто хотел умереть, а теперь он во мне, и Мэллори не дает ему умереть». Это могло произойти с кем угодно.

С кем угодно? Или только с возвышенным? Возможно, это сделал симбионт.

Она пожевала скопившиеся во рту сопли, засунула в рот кулак и еще сильнее сжалась в комок. «Прекрати», – приказали ей оставшиеся у нее рациональные желания. Никто не заставит ее плакать – ни Мэллори, ни какой-то мертвый инженер. Она впилась зубами в кулак и заставила себя успокоиться.

– Сиротки воображают себя принцессами, – сказала она.

Должно быть, Персеваль ее не расслышала, потому что она издала невнятный, но одобрительный звук и принялась массировать плечи Риан. После небольшой паузы Риан сумела поднять голову и повторить свои слова:

– Сиротки. Воображают себя принцессами.

Твердые большие пальцы Персеваль описывали круги на мышцах Риан.

– И что? – спросила она. – Ты и есть принцесса.

На Риан нахлынуло какое-то особое чувство. Она была в ярости – не конкретно на Персеваль, но по касательной это чувство задевало и ее тоже. Но вместе с тем Риан не хотела, чтобы Персеваль перестала к ней прикасаться.

Орать на человека, который тебя обнимает, казалось Риан несправедливым, поэтому она проглотила обиду и сказала:

– Ну да, я принцесса, которая наелась червяков, у которой сестра явилась неизвестно откуда, принцесса с мертвецом в голове.

Она хлюпнула носом и обхватила руками колени, но не заплакала. После того как началась вся эта драма, Гэвин ни разу не пошевелился; с тем же успехом он мог быть статуей василиска. Риан на него не смотрела.

– Пока я не встретила тебя, у меня этих проблем не было.

Ее слова заставили Персеваль рассмеяться.

– Ешь, – сказала Персеваль, протягивая ей выброшенный хлеб. – Не трать еду зря. Рано или поздно она тебе пригодится.

«Пожалуй, она права», – подумала Риан. Если Персеваль могла есть, пока была в цепях, то есть может и Риан.

Она положила кусок хлеба в рот и прожевала. Лук был ароматным, сладким и мягким, сыр – острым, но вкусным.

– Персеваль, – сказала она, проглотив еду, – почему ты бросила вызов Ариан?

– Потому что кто-то должен был это сделать, – ответила Персеваль.

Крыло напряглось, когда Персеваль это сказала, – то ли как сокол, хватающий добычу, то ли как существо, сжимающееся в комок от страха. Риан показалось, что Персеваль этого не заметила.

– Мы встретились… Я странствовала. Она вела себя как злодей. Я подумала, что сильнее ее. А что за мертвец у тебя в голове?

– Мэллори дал мне персик, – ответила Риан. Она прожевала еще один кусок хлеба, чтобы выиграть время, но затем ей пришлось запить его водой. – В персике были воспоминания инженера.

Глаза Персеваль вспыхнули.

– Какого инженера? Ынга?

Риан кивнула.

– Герой Ынг, – благоговейно сказала Персеваль, и неожиданная перемена в ее голосе напугала Риан. – У тебя его воспоминания?

– Не знаю… Часть… Я помню, как он умер… – ответила Риан, и Персеваль сочувственно вздрогнула, – и я помню, что вот здесь должен быть коридор… – жирным пальцем Риан быстро начертила на полу карту, – но его на нашей карте нет. А каннибалы там есть?

– Не знаю, – ответил Гэвин, изящным жестом отсоединяя себя от розетки. – В моих банках памяти его тоже нет. Ну что, давайте выясним, съедят ли нас или нет?

Когда они открыли дверь – а это оказалось легко, как только они нашли ее в зарослях; пароль от кодового замка не менялся со времен Ынга, – на них хлынула вонь, похожая на запахи танинов и аммиака.

– Космос, – выругалась Персеваль, затыкая нос. – Понятно, почему его нет на карте.

– По крайней мере, теперь у нас есть обувь, – заметила Риан и пошевелила пальцами в ботинках, которые ей дал Мэллори.

Что-то затрепыхалось в коридоре; послышался шорох, словно тысячи мышей грызли что-то в темноте. А затем Риан и Персеваль услышали писк – настолько высокий, что Риан скорее ощущала, чем слышала его; от таких звуков дрожали кости.

– Летучие мыши, – сказал Гэвин. Тяжело махая крыльями, он взлетел и, виляя из стороны в стороны в сторону, двинулся на Риан.

– Эй!

Она нырнула в сторону, но его большие сухие лапы вцепились в ее плечо. Она ожидала, что когти больно вопьются в ее тело, но они едва ощутимо укололи ее, а затем он нашел равновесие и уже казался ей легким, словно веточка. Его хвост скользнул вокруг ее шеи. Он оказался тяжелым, кожистым и теплым – и гораздо более приятным, чем она предполагала.

– Через это я свой хвост не потащу, – решительно сказал он, взмахнув длинными скрещенными маховыми перьями. – Ты хотела идти в эту сторону. В эту сторону мы и идем. А ты можешь нести меня.

– Ладно, неважно. – Риан не стала стряхивать его с себя. – Но там темно.

– Знаю, – сказал Гэвин. – Ты рассчитываешь, что я снова буду освещать дорогу?

– Ну если бы я могла видеть в темноте, то не просила бы об этом тебя, – отрезала Риан.

Персеваль, которая шла на шаг позади них, откашлялась.

– Но ведь ты уже должна это уметь.

– Что, прости?

– Видеть в темноте. Не в полной темноте, разумеется, но…

– А… Ну конечно. Симбионт.

– Прости, – сказала Персеваль; ее голос был едва слышен за пугающими звуками летучих мышей.

– Все нормально. – Риан расправила плечи и двинулась вперед. – Я же добровольно с тобой пошла.

Это было ужасно. Гэвин светил еле-еле, но для Риан света было слишком много. Она бы предпочла не видеть того, что ее окружало.

Гуано засасывало в себя ее ботинки. Риан тонула в экскрементах, и они летели во все стороны, словно шелестящий, комковатый дождь. Летучие мыши, встревоженные свечением, слетались, чтобы выяснить, в чем дело. Может, они были ошеломлены, а может – рассержены, но в любом случае несколько из них врезались в Риан. После одного такого столкновения Гэвин резко сдвинулся на ее плече, и она услышала шуршание крыльев и хруст.

А затем новый хруст.

– Не может быть, – сказала она, не глядя на него.

– Что не может быть?

– Ты же машина. Ты не ешь.

– Ну ладно! – Он, вероятно, отшвырнул летучую мышь одним движением длинной шеи, похожей на змею. Риан порадовалась, что не видит этого. «Более того, – сказала она самой себе, – я с тем же успехом могла бы ослепнуть на один глаз. Смотреть тут не на что».

До тех пор пока вперед не бросилось существо размером с большую собаку. Оно подхватило выброшенную летучую мышь и снова растворилось в беспросветной темноте.

Риан до крови прикусила губу и каким-то образом удержалась от крика. Крыло позади нее оживленно махало, и это совсем не помогало избавиться от летучих мышей; Риан прикрыла голову руками и слегка пригнулась, а глаза почти полностью зажмурила.

– Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

– Оно доходит только до лодыжек, – заметил Гэвин. – Оно даже не стянуло с тебя ботинки.

– Гэвин, – сказала Персеваль с ледяным спокойствием, – что это было?

– Не знаю, – признался он. – Мародер? Силуэт как у человека.

– Ну, тогда я спокойна.

Персеваль приглушила свечение Крыла, сделав его почти невидимым, и поэтому Риан не увидела, а почувствовала, как Крыло накрывает ее. Крыло было теплее воздуха, и Риан понятия не имела – почему.

Она сделала глубокий вдох.

– Эй, незнакомец… – позвала она.

Ответа не последовало. Но откуда-то из темноты донесся звук, который она не раз слышала на кухне Головы – звук мяса, которое отрывают от кости. А затем раздался хруст, и Риан чуть не стошнило остатками ее скромного обеда.

– Космос! – воскликнула Персеваль, а затем добавила: – Бедное существо.

Риан попыталась испытать сочувствие к нему, но не смогла побороть тошноту.

– Сколько, по-твоему, оно уже здесь сидит?

– Достаточно долго, – ответила Персеваль. – Мы должны ему помочь.

– Скорее всего, оно заразит тебя бешенством, – сказала Риан, хотя никакого бешенства в мире не было – никогда не было. Но им все равно рассказывали про него на уроках биологии; части возбудителя бешенства использовались при сплайсинге вирусов-индукторов.

Индукторы теперь были вне закона – по крайней мере, во Власти. Правда, Риан полагала, что на Коннов, если бы те решили их использовать, они все равно бы не подействовали.

За границей освещенной зоны кто-то принялся обгладывать кость.

– Это и есть странствия, – сказала Персеваль. – Ты идешь куда глаза глядят и исправляешь то, что нуждается в исправлении.

Не успела Риан напомнить ей, что у них есть более конкретная задача, как Персеваль протиснулась мимо нее. Руки Риан погладил холодный воздух, который рассекли крылья. Теперь они плыли над спиной Персеваль, еле светящиеся и невероятно видимые.

– Твою мать, – пробурчала Риан и – к явному разочарованию василиска, захлопавшему крыльями от неудовольствия, – обошла покрытые плесенью горы гуано и взяла Персеваль за руку.

Персеваль негромко заговорила, и обертона в ее голосе казались Риан успокаивающими. Риан яростно заморгала и покачала бы головой, чтобы прочистить ее, но она боялась, что при этом ее увидит тот, кто сидит в темноте.

Она поняла, что ее сознание не осмыслило ни одного слова Персеваль. А Гэвин, что странно, прижался к ее шее, словно раненый попугай, и уменьшился в два раза.

Уменьшал ли он свое тело или просто приглаживал перья, словно птица, Риан не знала, но он, похоже, намекал, что это она должна его защищать, и мысль об этом ее встревожила.

Она сосредоточилась на своих глазах и позволила Персеваль вести ее по хлюпающей массе. Здесь было тепло и влажно, и в воздухе висела аммиачная вонь. Ей на голову капало теплое и липкое гуано.

Вот тебе и чистая одежда.

– На хрена нужны летучие мыши на космическом корабле? – пробурчала она, рассчитывая заглушить декламацию Персеваль.

– Для борьбы с насекомыми, – сказал Гэвин прямо ей в ухо. – И, в свое время, для терраформирования. Гуано летучих мышей идеально подходит как для гидропоники, так и для традиционного сельского хозяйства.

Гэвин был теплый, хотя от машины она такого не ожидала, и точно вписался в дугу под ее подбородком.

«А откуда это знает ручной инструмент, который считает себя мифическим животным?» – едва не спросила она, но решила задать этот вопрос после того, как его когти перестанут колоть ей впадину над ключицей. Он, по крайней мере, закрывал одно ее плечо от струй дерьма.

Персеваль медленно двинулась вперед, и Риан пошла с ней. Теперь она увидела прижавшуюся к стене бледную фигуру, похожую на паука; разглядеть человека было сложно, потому что его покрывал слой грязи. Гуано служило ему превосходным камуфляжем.

Если не считать слоя гуано, на нем больше ничего не было. Руки, до локтей покрытые кровавыми разводами, он поднес ко рту. Его волосы, если это были волосы, представляли собой свалявшуюся в дреды и космы массу, посеревшую от экскрементов и затвердевшую в районе плеч. В его зрачках отражался свет Крыла – два плоских сияющих диска, плывущих во мраке.

Он бросил тушку летучей мыши, и Риан заметила, что в руке он держит что-то еще – нечто короткое и плоское. Видимая часть предмета была размером с ладонь.

– Персеваль, осторожно…

Дикарь бросился в атаку.

Возможно, Персеваль поймала бы его, а Крыло, возможно, его бы остановило. Персеваль отпустила руку Риан и сделала полшага вперед, и крылья метнулись вперед по обеим сторонам от нее – но Гэвин уже спрыгнул с плеча Риан и, дважды взмахнув мощными крыльями, взмыл в воздух.

Гуано в нескольких шагах перед бегущим человеком зашкворчало, задымилось и взорвалось. Риан отпрыгнула назад, заскользила на слое дерьма, но, замахав руками, словно мельница, сумела сохранить равновесие – правда, при этом потянула внутреннюю поверхность бедра.

Но она смотрела на Гэвина; он открыл глаза, и из его глаз вырвался голубой свет заключенной в нем колонии. Повалил дым, запахло горелым аммиаком, и этот запах был хуже, чем вонь гуано. «Словно кто-то кипятит на плите мочу», – подумала Риан, подавляя рвотные позывы. Все летучие мыши мира взмыли к потолку, и воздух наполнился царапающимися, пищащими животными.

– Лазерный резак, – сказала Риан.

Дикарь остановился. Когда облако летучих мышей рассеялось, Риан заметила, что он стоит в круге света по другую сторону от места взрыва; его правая рука, все еще поднятая, сжимала сломанный меч. Гэвин завис в воздухе; удары его крыльев создавали легкий ветерок. Позади василиска извивался хвост.

– Я хочу тебе помочь, – сказала Персеваль, и на этот раз Риан четко ее услышала.

Человек со сломанным мечом уперся ладонями в колени и согнулся вдвое, задыхаясь.

13

Колода

Прах – это ответ; прах, прах повсюду.

Конрад Эйкен. Дом праха

На этот раз появление брата не стало для праха неожиданностью. Анкор был увешан флагами, и повсюду толпились роскошно одетые слуги с пустыми, выдолбленными спинами, чтобы можно было увидеть, что у них внутри: они были словно формы для отливки людей. Подносы и курильницы, тарелки и канделябры в их руках были такими же изысканными и зачарованными, как и сами слуги, – и такими же пустыми. Все это было представлением, спектаклем, балом-маскарадом – потому что именно того требовала данная история.

Посреди всего этого сидел Прах, или, точнее, его аватар – пуританин в черном сюртуке и серебристом жилете; в его руке, облаченной в серую перчатку, тикали закрытые карманные часы. Кресло, на котором он сидел, было из черного дерева – или из мечты о черном дереве. Он был точкой сверкающей тьмы, окруженной бессмысленной роскошью.

Этот символизм его радовал.

Он ждал лишь долю секунды – достаточно долго, очень долго для ангела, – когда из столба дыма и потока блесток материализовался Самаэль – все еще босой, в рваных джинсах и без рубашки. Он скрестил руки на голой груди и свирепо посмотрел на Праха.

– Что ломает антимечи? – спросил он.

– Ты о чем? – переспросил Прах. – Прости, но боюсь, что я не понял. Мне нужно больше контекста.

– Что ломает антимечи? Мы же видели, как один из них сломался, да? У человека в коридоре, который не должен быть там. В коридоре, про который никто не помнит.

– Риан про него вспомнила. Ты останешься обедать, Самаэль?

Самаэль медленно убрал руки с груди, явно думая о том, получит ли он что-то от Праха, если не подыграет ему. Похоже, он решил, что нет.

– Ладно, начинай свое кукольное шоу, – раздраженно сказал он и, пройдя мимо Праха к столу, сел в появившееся кресло.

Прах встал, раскрутил свое кресло и снова сел – на этот раз по правую руку от Самаэля. Поставив локти на стол, он наклонился вперед, пытаясь увидеть что-нибудь за стеной волос Самаэля.

– Наверняка у тебя есть время немного развлечься, – сказал Прах. Одним движением руки он расставил вокруг стола другие кресла, все уникальные, все – древние; одно из них было с кистями на подлокотниках и с красной подушкой.

Вокруг них расхаживали официанты с полыми спинами; они подавали блюда – жареного фазана и тушеную говядину, салаты и разные закуски – и разливали по бокалам дюжину видов вина, которое превращалось в дым и исчезало, когда приносили следующее.

Ничего из этого Самаэль не попробовал.

– Как зовут тот антимеч?

Прах забавлялся с ножом и вилкой, намеренно представляя собой карикатуру на обедающего человека.

– «Благотворительность», – ответил он, не поднимая головы.

Он был готов услышать в ответ мертвую тишину, но не смог окончательно подавить ухмылку, которая сдвинула вверх уголки его рта. Гоняя зеленые горошинки по выгнутой стороне вилки столовым ножом, он думал о том, что ухмылка – это просто улыбка, с которой ты борешься.

– Тристен, – выдохнул Самаэль.

Это было не слово, а всплеск активности процессоров – настолько мощный, что Прах заметил, как повысился уровень ионизации воздуха между ними. А затем Самаэль оттолкнул от себя тарелку с нетронутой едой и сказал:

– Ты отправил их в ту сторону.

Фазан был сочным, и под давлением вилки Праха из куска мяса вытекла лужица розоватого сока; именно так и должно было быть, ведь все блюда создавались на основе его памяти о тысяче тщательно продуманных ужинов, как реальных, так и вымышленных. Прах отрезал кусок, попробовал и глотнул красного вина. Мясо ничем не отличалось от утятины: в памяти Праха не было никаких данных о вкусе фазана.

– Не волнуйся, в ходе подготовки к этому ужину ни один фазан не пострадал, – сказал Прах под неодобрительные взгляды Самаэля. – И как я мог сбить с пути наших храбрых дев, если их направляли твои агенты? Агенты, против включения которых в игру я возражал?

– Кто еще мог вспомнить про забытый проход?

– Риан вспомнила, – повторил Прах. – И что там с антимечом?

– Я спросил, что его сломало, – пожал плечами Самаэль. – И ты мне про это не скажешь.

– Потому что не знаю. – Прах отложил вилку. Повинуясь движению его руки, тарелки исчезли, и стонавший под весом блюд стол остался голым и пустым – исчезла даже скатерть. – Ладно, пусть будет по-твоему. Я не могу сказать тебе, обо что сломался антимеч. Но я знаю, откуда он взялся в эпоху полета.

– Об этом все знают. Они – то, чем стали автоврачи, но в отличие от них мечи могут только калечить, наносить такие раны, которые невозможно залечить даже с помощью симбионтов или хирургии. Ты заразил весь корабль своим средневековым безумием.

Прах улыбнулся.

– Не своим, а семьи Коннов. Слово Капитана – закон.

Самаэль задумчиво посмотрел на него, и Прах понял, что сболтнул лишнего. Пора менять тему.

– Ну что, мне выложить карты на стол? – спросил Прах.

– Значит, все это не просто вымысел и история, Иаков? – сказал Самаэль, продолжая вглядываться в него.

Прах изящно взмахнул рукой, и его кружевная манжета упала на перчатку. Между его пальцами появился блестящий продолговатый объект – стальной ящичек с черным драконом из эмали на крышке. Большим пальцем Прах открыл ящичек и вытряхнул на ладонь карты.

Они были длиннее, чем стандартные, но ненамного шире; их рубашки – простые, черные, с серебристым краями. Когда Прах начал тасовать колоду, карты защелкали, словно кафельные плитки.

– Выбери карту, – сказал Прах.

– Ангел, молчание – тоже ответ, не хуже прочих.

– Нет, – сказал Прах. – В моей памяти не только вымысел и история.

– Это и люди тоже.

– Выбери карту, – повторил Прах.

Поскольку они сидели бок о бок – в той мере, в которой они сейчас находились в своих физических телах, – Прах повернул карты картинками от себя. На глянцевых черных рубашках – если бы их коснулась рука человека – виднелись бы следы жирных пальцев.

Самаэль раздраженно постучал по крайней карте.

– Вытяни ее, – приказал Прах, и его брат неохотно подчинился.

– Рим пылает, – сказал Самаэль, – а ты забавляешься карточными фокусами.

– А Рим пылает? – запредельно фальшиво и запредельно невинно спросил Прах.

Зарычав, Самаэль положил карту картинкой вверх.

– Ангел, молчание – тоже ответ, не хуже прочих. А, перевернутые Солнца. Первая карта символизирует среду, с которой связан вопрос, а также самую насущную проблему. – Прах раздвинул карты в руке пошире. – Выбери еще одну.

На этот раз Самаэль не стал спорить и вытащил следующую карту; Прах поймал его за запястье и направил к тому месту, где ее нужно положить. На карте был изображен человек, подвешенный вниз головой в криокамере; его руки и лодыжки были скрещены.

– Повешенный, – сказал Прах. – Жизнь в подвешенном состоянии. То, что не движется вперед. Но это также время возрождения, время с трудом добытого знания. Это карта, которая движется поперек, то, что вступает в противостояние. Выбери карту.

Самаэль выбрал карту и позволил Праху показать для нее место. Его запястье показалось Праху холодным и твердым; у аватара Самаэля, казалось, было не больше глубины, чем у слуг с полыми спинами.

– Капитан звезд, – сказал Прах. – В колоде шесть мастей, и в каждой шесть карт-фигур и десять с числами. Он – суть дела, краеугольный камень конфликта. Он – человек или был им; огненная и целеустремленная личность, склонная к стремительным действиям. Принятые им решения неизбежно привели к ситуации, в которой мы находимся сейчас.

– И что это за ситуация?

– Перевернутые Солнца, которые пересекает Повешенный, – ответил Прах, прикасаясь к этим картам. – Видишь ли, расклады Таро похожи на истории – у них есть персонажи, конфликт, действие, кульминация, тема и развязка.

– А что это за масти?

– Ну разумеется, ты же не помнишь, – сказал Прах. – Память – это паутина. Она висит в углу и просто собирает пыль – до тех пор, пока тебе не нужно поймать муху. Шесть мастей – это кубки, звезды, камни, мечи, провода и бездны.

– Бездны? Множественное число?

– Да, я знаю, – раздраженно вздохнул Прах. – Но не я же их так назвал. Выбери карту.

Они прошли вокруг центральной карты против часовой стрелки, начиная с той, третьей карты, которая лежала внизу: левая, верхняя, правая. Ангел проводов, девятка камней, Принц звезд. Свободной рукой Прах коснулся самой левой карты.

– Метатрон умер, – сказал Самаэль.

Но Прах заметил, что Самаэль подался вперед, и его покрытое шрамами плечо прижалось к левому предплечью Праха. Самаэль провел пальцем по краю карты, на которой оказалось разноцветное, стилизованное под витраж изображение андрогинной фигуры, крылья и руки которой были связаны тонкими разноцветными нитями. Эти нити не были колючей проволокой, но Прах постоянно думал, что это именно она.

Даже он порой считал свою программу излишне готической.

– И поэтому Ангел проводов живет в прошлом, – ответил Прах. – Если Ангел проводов – это Метатрон.

– А кто же еще?

– Ты. Камаэль. А может, Уриил.

– Но не Азрафил?

– Либо мечи, – отрывисто сказал Прах, – либо ничего. – Он коснулся верхней карты. На ней была женщина, умиротворенно стоявшая перед шлюзом, который зарос плющом и подсолнухами. Над ее плечом висела ветка с тяжелыми гранатами, а на ее кулаке сидела белая хищная птица в колпачке. – Девятка камней в Небе. Факторы, влияющие на ситуацию. Это карта превосходства аполлонического начала над дионисийским – но не его отрицание; на соколе колпачок и путы, но он не в клетке. Он стоит на ее перчатке и готов в любую секунду взлететь.

Самаэль коснулся Принца звезд. Черноволосый человек с узким лицом и маленькой бородкой; над его плечом сплелись горящие солнца. Он опирался на борону. Растения у его ног пробивались из земли и оплетали его цветущими и плодоносящими побегами.

– А это что?

– Кто.

– Это кто?

– А ты как думаешь? – улыбнулся Прах. – Звезды – это, конечно, огонь, это рост и питание. И, кроме того, это объекты, которые горят почти вечно и в конце концов сжигают даже железо. Он – принц кузницы. Знаешь, на Земле в колоде было только четыре масти, и в каждой – только четыре фигуры. Но здесь, в космосе, есть шесть важных направлений.

– Брат, ты тянешь время.

– Брат, – сказал Прах, – выбери еще карту.

А когда Самаэль выбрал карту и под руководством Праха положил ее справа от креста и его окружения, они увидели, что на ней изображено крылатое обнаженное существо с нимбом. В развернутых друг к другу ладонях оно держало огненный шар. Ангел звезд.

– А, – сказал Прах. – Кверент. То есть ты.

– Значит, Ангел проводов – Метатрон?

– Скорее всего. Выбери карту.

Над Ангелом солнц легла Принцесса мечей.

– Персеваль, – удовлетворенно сказал Самаэль.

Прах вдруг понял, что снова ухмыляется. Неужели это так сложно – просто позволить улыбке появиться?

– Дом. То, что окружает и влияет на кверента. Мечи – это атмосфера и среда обитания, это масть изменений, когда изменения происходят осознанно. Выбери…

– …карту.

Рука Самаэля уже пришла в движение. Он вытащил карту и перевернул ее. Бросив взгляд на Праха, чтобы тот подтвердил действие, Самаэль положил карту над предыдущей. Еще одно крылатое существо. Но его крылья не обладали четкими границами: чернильно-синие перья становились черными и сливались с фоном. В их глубинах поблескивали звезды.

– Ангел бездн, – сказал Самаэль, не глядя на Праха.

– Карта того, что противостоит кверенту, – сказал Прах и заставил свое лицо принять невозмутимое выражение.

Самаэль заерзал на кресле.

– Прах, мы могли бы стать партнерами.

– А мы не партнеры?

Прах улыбнулся, а Самаэль улыбнулся в ответ, покачав головой.

– Не заставляй меня подключать к этому Азрафила.

Прах наклонил карты в своей руке.

– Выбери карту для итога.

– Еще одну.

– Возможно.

Самаэль выбрал карту и перевернул ее в положенном месте – в верхней части прямой.

– Принцесса бездн, – сказал Прах. – Бездны – это масть энтропии, памяти и теней.

– Ничто родит ничто. Скажи еще раз, – ответил Самаэль.

– Это ты получил с моим поцелуем. Но вероятно, теперь тебе кажется, что ты всегда знал Шекспира.

– Значит, итог – это Риан.

– Часть итога. – Прах перетасовал оставшиеся карты, подснял колоду и перевернул одну карту. Десятка мечей. – Разрушение, – сказал он, – но это нас не касается. – Он перевернул еще одну карту и положил ее поверх первой. Тройка мечей. – Разбитое сердце. Но это тоже не наша проблема. Еще один шанс…

Он перевернул третью, но не положил ее на остальные, а взвесил ее в руке и затем разместил рядом с последней картой под таким углом, словно она росла под ногами Принцессы бездн.

На карте было напечатано стилизованное изображение серебристого космического корабля; его обтекаемый контур совсем не напоминал громоздкий и замысловатый корпус «Лестницы Иакова». Корабль был объят фантастическим пламенем, и из дыры в его боку вылетали кричащие человечки.

– Башня, – сказал Прах. – Символ перемен, переворотов, разрушения старого порядка. Это уничтожение всего, к чему ты стремился. Крушение и бунт. Гибель и переворот.

– Мы потерпим поражение? – спросил Самаэль после паузы.

– Из трупов растут цветы, – ответил Прах и сгреб карты. – Ты точно не хочешь вина?

– Нет. – Самаэль оттолкнул свое кресло от стола, и атмосфера резко переменилась. – Иаков, мое внимание не рассеялось. Ты отправил их на поиски Тристена Конна.

Прах аккуратно завернул карты в шелковый платок, а затем положил их в ящичек.

– Его в раскладе нет, – сказал он. – И Ариан тоже. А вот их брат и племянницы – есть. Интересно, что это означает?

– Ты не знаешь?

– Самаэль, – чопорно произнес Прах и встал, чтобы попрощаться с братом. – Я – Ангел памяти, а не Ангел предвидения.

Уродливые линии на лице Самаэля, похожем на собачью морду, изменили свои очертания. Он никогда не станет красивым, но он был прекрасен, когда улыбался.

– И при этом ты веришь в пророчества?

– Нет, – ответил Прах, укладывая карты в карман жилета. – Я верю в то, что карты нужно подтасовывать.

14

Следы войны

Шесть футов праха

под утренними звездами.

И разворачивается

панорама войны.

Карл Сэндберг. Старый Осаватоми

Как только стало ясно, что они не желают ему зла, обнаженный и грязный человек, которого спасла Персеваль, привязался к ней. Поначалу он молчал, и Персеваль не понимала, умеет ли он вообще разговаривать. Отдать сломанный меч он отказался, но держал ее за руку миролюбиво, и ничто не могло заставить его отойти от нее.

Персеваль казалось странным говорить через его голову, но, поскольку сам он говорить не хотел, других вариантов она не видела.

– Если он не смог выбраться отсюда, то почему ты думаешь, что это удастся нам?

Летучие мыши наконец-то утихомирились, и Риан, похоже, заметившая это, сказала:

– Летучие мыши где-то же вылезают.

– Ты больше летучей мыши.

Риан почесала сидевшего у нее на плече василиска.

– Я знаю, где дверь, – ответила она. – Кроме того, у нас есть свет. И резак.

Используя все это, они – к неописуемому удивлению Персеваль – без дальнейших происшествий покинули владения летучих мышей.

Дальше находились заброшенные жилые отсеки, заросшие пуэрарией. Выйдя на солнечный свет, незнакомец сжался в комок от страха и оторвал ладони от лица лишь после того, как Персеваль сжалилась над ним и завязала ему глаза. По дороге она делилась с остальными нежными листьями с молодых побегов пуэрарии. Листья были вкусные, похожие на шпинат, и Персиваль подумала, что раз уж в их отряде появился третий, то нужно изучить все возможности, которые позволят растянуть запас еды. Незнакомец – с завязанными глазами – понюхал листья, а затем покрытыми коркой грязи и нечистот руками засунул их в рот.

Пока он ел, Персеваль посмотрела на Риан, и Риан кивнула:

– Ты была права.

Персеваль улыбнулась и протянула ей новую порцию листьев. Риан свернула их в трубки и принялась грызть. Она жевала листья так, словно острый растительный вкус позволит избавиться от застрявшей в глотке аммиачной вони.

– Космос, – сказала она – негромко, словно обращаясь только к Персеваль. – Сколько, по-твоему, он просидел там взаперти?

– Давай помоемся, – отозвалась Персеваль, и Риан начала вскрывать замки.

Три часа у них ушло на то, чтобы очистить от зарослей несколько ванных комнат и найти работающий душ. Затем они переглянулись и со вздохом посмотрели на своего нового спутника.

Персеваль уговорила его снять повязку – поначалу он крепко сжимал ее тощими пальцами, а Риан настроила звуковые волны и теплый туман в кабинке.

– Он даже горячий, – сказала она, пытаясь скрыть ноты зависти в своем голосе.

– Настанет и твой черед, – беззлобно отозвалась Персеваль. – А пока давай поищем для него одежду.

В зарослях пуэрарии шуршали не только они, но все остальные обитатели оказались робкими и явно опасались хищников. Персеваль и Риан слышали, как прыгают маленькие животные («мыши», – сказала Персеваль; «жабы», – возразила Риан). Увидев насекомых, Персеваль вспомнила, что в них много белка, и старалась их ловить.

Порывшись в брошенных, запечатанных с помощью вакуума шкафчиках, они нашли много хороших вещей, в том числе немодную, но теплую одежду, которая подошла бы высокому и худому мужчине.

– Персеваль, – сказала Риан, когда они устали искать обувь и сели бок обок рядом с дверью душевой, – сколько экологических ниш мира необитаемы?

– О! – воскликнула Персеваль. – Думаю, что большинство.

– А где все люди?

– Умерли. – Пальцы Риан стиснули запястье Персеваль, а ногти впились в кожу. Персеваль вздрогнула и попыталась смягчить эту новость, но при этом не соврать. – А может, собрались в трюме или, что менее вероятно, в домене, – продолжила она, словно с самого начала собиралась это сказать. – В эпоху полета нас было гораздо больше.

Звуковая система за дверью смолкла.

– Мы умираем?

– Да, – ответила Персеваль. Когда дверь открылась, Персеваль встала и протянула мужчине охапку мягких рубашек, нижнего белья и комбинезонов…

И замерла, держа одежду на согнутых руках.

Она думала, что его кожа и волосы были светлыми от недостатка солнца и из-за покрывавшего их слоя засохшего гуано.

Но нет.

Помывшись, он стал еще белее. В отфильтрованном свете, падавшем через окно под потолком, его кожа казалась голубой, а волосы – созданными из снежно-белых завитков. Его борода так и осталась длинной, но теперь стала чистой: вероятно, он не нашел депилятор, но раздобыл расческу и резинку для волос. Из-под полотенца, обернутого вокруг его пояса, торчал обломок меча.

Волосы мужчины, теперь уже чистые и заплетенные в косы, все равно спускались ниже половины спины. Глядя на них и думая о том, каких трудов, должно быть, стоило их отмыть, Персеваль порадовалась тому, что лишилась своих. Отчистить щетину будет легче.

От него уже совсем не пахло аммиаком.

И глаза, которые смотрели на Персеваль, были голубыми, словно лед, столь же голубыми, как и кровь в ее жилах, и в данном случае пигмент их не маскировал.

– Спасибо, – сказал он. Его голос был скрипучим и треснувшим, но слова звучали идеально четко. Он потянулся за стопкой одежды, и его теплые влажные пальцы коснулись рук Персеваль.

– Лорд Тристен… – сказала – а точнее, запинаясь, выдавила из себя Риан. – Ты же умер.

И пока Персеваль недоуменно смотрела на Риан, Тристен Конн сказал:

– Я… тебя знаю?

Риан пошатнулась и оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.

* * *

В тот вечер они расположились на кухне, где была плита, и сварили на ужин суп. Поначалу варочная поверхность не работала, но Риан смогла ее починить благодаря внезапно появившимся у нее знаниям о технике. Гэвин свернулся комочком в углу, засунув кончик хвоста в розетку, но Персеваль казалось, что он лишь притворяется спящим.

Что же касается Тристена, то, выяснив, кто они, куда направляются и почему, он умолк. Но оказалось, что он умеет готовить, и поэтому Риан и Персеваль сели плечом к плечу в теплых, но пугающих объятиях Крыла и принялись наблюдать за ним. Глядя на то, как высокий светлокожий мужчина с удивительной сосредоточенностью помешивает готовящийся ужин, Персеваль была вынуждена признать, что ее успокаивает мысль о том, что рядом есть взрослый, который обо всем позаботится.

Ее завораживали и его невероятно белые волосы, и его полупрозрачная кожа. В местах, не закрытых одеждой, виднелись голубые вены, и Персеваль с удивлением обнаружила, что его симбионт не только выжил, но и сумел сохранить здоровье своего хозяина. Также ее удивила его стойкость; она пробыла в плену всего несколько дней, но ей уже казалось, что остаток жизни она проведет, лежа в постели и глядя в потолок. Она больше не чувствовала себя в безопасности.

Но сейчас перед ней был Тристен Конн; он что-то напевал себе под нос, пробуя бульон и скатывая нежные листья пуэрарии для салата, и рядом с ним Персеваль чувствовала себя более защищенной. Сломанный меч Тристен заткнул за пояс, а в левую руку взял нож, который раньше висел на магнитной держалке в одном из кухонных шкафчиков, где уже пошуровали мыши. Персеваль никогда не видела диких мышей, но знала, что все мыши в мире белые – альбиносы, как и Тристен. Но глаза у них должны быть красными, цвета крови млекопитающих, а не окрашенными в синий цвет – маркер симбионта.

Пока она и Риан смотрели, как Тристен готовит, Персеваль напоминала себе, что опасность еще не миновала. Но убедить себя в этом было тяжело, особенно когда он принес им пластмассовые кружки с соленым бульоном, в котором плавало огромное количество сушеных грибов и соевого белка. Кусочки нежных листьев пуэрарии придавали супу мягкий и насыщенный зеленый цвет.

Персеваль сняла руку с плеча Риан, обхватила кружку обеими ладонями и сделала глоток. У супа был фантастический вкус. По ее телу разлилось тепло, и от него плечи Персеваль, напряженные в тех местах, где раньше на них давили крылья, расслабились. Все трое сели, образовав треугольник, и принялись молча есть.

Доев, Персеваль резко закрыла Крыло – даже небольшой теплый ветерок ее порадовал – и пошла за добавкой, прихватив по дороге и кружку Риан. Когда она наклонилась к Тристену, он накрыл свою кружку ладонью. Он съел лишь чуть больше половины, совсем не торопясь.

Если он будет есть много и быстро, это может ему повредить.

Наливая суп в кружку, Персеваль заговорила. Почему-то ей было это проще сейчас, когда она не смотрела на собеседника.

– Риан, тебе не кажется, что нас направляют так, чтобы мы находили разные штуки?

Риан издала какой-то звук – он означал не согласие, а скорее страх.

– Я об этом не думала.

В стальной окантовке стенки над раковиной Персеваль увидела, как Риан прижала три пальца к виску.

– Лорд Тристен, – поспешила добавить Персеваль, – не обижайтесь. Я не имела в виду, что вы – штука.

– Если учесть обстоятельства нашей встречи, то я вряд ли бы мог обидеться на тебя за это.

Голос постепенно возвращался к Тристену, но все еще был слабым и усталым. Персеваль подумала о том, что он чувствует сейчас, когда он, чистый и одетый, наелся соленого супа после того, как ползал среди дерьма летучих мышей и глодал кости одни строители знают сколько времени. Она надеялась, что никогда этого не узнает.

– Но вряд ли кто-то знал, где я, – добавил он.

– Тогда как ты оказался там? – спросила Персеваль ровно в тот момент, когда Риан выпалила:

– Один некромант помог нам и указал нам путь.

Повернувшись, Персеваль заметила виноватый взгляд, который Риан бросила на Гэвина, но тот даже не пошевелился.

А вот Тристен вывернул шею, чтобы посмотреть через плечо на Персеваль, на то, как она возвращается, удерживая в равновесии кружки, и снова садится рядом с Риан.

– Ты доверяешь чужакам.

Его выдал тон: может, он и пытался говорить зловеще, однако его голос звучал заботливо.

«Потому что он на самом деле заботливый», – подумала Персеваль. Брат их отца.

– Только чужакам, которые умеют готовить, – ответила она. – А тот, кто готов закопать себя в тонне дерьма летучих мышей, просто чтобы обмануть нас, заслужил право на доверие. Мы хотим остановить войну, лорд Тристен…

– Не называй меня «лорд», – прервал он ее, и его голубые глаза сощурились, превратившись в бесцветные отверстия, – и тогда я не назову тебя «леди».

– Итак, все правила вежливости побеждены, – с улыбкой сказала Персеваль. – Значит, ты за войну?

– Когда я был свободен, я был за любую войну, – ответил Тристен и коснулся рукояти сломанного антимеча. – А теперь, когда я снова на свободе… – Он пожал плечами. – Заточение меняет твою картину мира. Персеваль, ты думаешь, что кто-то намеренно пытается развязать эту войну?

– Ариан Конн, – без колебаний ответила она. – И кто-то в Двигателе. Тот, кто готов применить биологическое оружие и устроить все так, чтобы меня поймали люди из Дома Власти и я их заразила.

Персеваль оказалась в опасной близости от тем, которые еще не была готова обсуждать – сначала ей хотелось добыть побольше данных, – поэтому она съела еще супа и сменила тему:

– В любом случае у меня такое чувство, что мне преподали урок. И, по-моему, твоя сестра – не тот Командор, который нужен Власти.

– Командор?

– Прости, – сказала Риан. – Ле… то есть Ариан убила твоего отца.

– Скатертью дорога, – отозвался Тристен, и его пушистая белая коса скользнула через плечо и легла ему на грудь. Он перетянул ее двумя резинками, но, несмотря на это, ее конец уже растрепался. – Но как она могла объявить себя Командором, если я – законный наследник и старше ее?

Пока что даже Тристен, похоже, стремился избегать конфликтов. Троица пряталась в укрытиях и осторожно пробиралась по коридорам; Гэвин стал их ушами, а недавно приобретенное и пугающее умение Риан ориентироваться на местности – их проводником. Ни одного живого существа они больше не встретили, и это радовало и тревожило Риан одновременно.

Возможно, резиденция Бенедика, если мерить по прямой, находилась недалеко, но многие коридоры были заблокированы или разрушены. Два дня они провели, осторожно и незаметно пробираясь вперед. Тристен казался невозмутимым, но Риан замечала, что он спит, забившись в угол; проснувшись, она обнаруживала, что он смотрит в одну точку или читает что-то на мобильном экране, который он нашел в одной из комнат. Он едва не утыкался в экран носом, словно его зрение уже совсем ослабело.

Подойдя к границе между Властью и Двигателем, путники наконец обнаружили признаки войны, которую вела Ариана. Заросли здесь были выжжены и вытоптаны в ходе боя, а одна из переборок разрушена. Они увидели труп; Персеваль опустилась на колени рядом с ним и коснулась его кончиками пальцев.

– Его звали Алекс, – сказала она и задумчиво провела ладонью по щетине на своей голове – движение человека, который привык к тому, что у него длинные волосы. Щетина, похоже, вызывала у нее зуд, но рыцари, как и леди, не чесались.

У Гэвина, видимо, был талант ездить на чьем-то плече: когда Риан села на корточки, он помогал ей сохранять равновесие.

Тристен в синем шерстяном костюме и сандалиях тоже встал на колени. Он положил ладонь на лоб мертвеца, словно благословляя его, – а затем принялся шарить по его карманам.

– Сэр! – возмущенно воскликнула Персеваль.

Тристен остановился и просто посмотрел на нее.

Они уставились друг на друга; Риан заметила, что они похожи.

Хотя лицо Персеваль было более квадратным, а у Тристена – вытянутым, они оба были высокими и худыми, с глубоко посаженными глазами. Кривой нос Тристена сильно отличался от курносого носа Персеваль, но тем не менее Риан подумала, что сходство между ними было бы разительным, если бы Персеваль не была обрита налысо, а волосы Тристена не были бы белыми, а борода не скрывала бы очертания подбородка.

Тристен опустил взгляд; его густые ресницы цвета слоновой кости резко выделялись на фоне голубоватой кожи. Он достал из сапога мертвеца нож в ножнах. Еще нашлась кобура, но пистолета нигде не оказалось.

В карманах убитого Тристен обнаружил две обоймы безгильзовых патронов и протянул их и нож Персеваль.

– Оставь себе, – сказала она, не глядя на его руки.

Они пошли дальше.

Устав, они остановились на ночлег в еще одной заброшенной секции жилых отсеков. Здесь ирригационная система отказала, поэтому из грядок и ящиков на стенах торчали только сухие бурые стебли. Возможно, из-за этого воздух здесь был более свежим, но, с другой стороны, из кранов текла вода, хотя и холодная, и Риан, у которой начались месячные, не упустила возможности протереть себя намыленной тряпкой и вымыть голову. Встав на краю раковины, Гэвин принялся изучать треснувший клапан ирригационной трубы. Он долго крутил его во все стороны, придерживая лапой, а затем проглотил, словно курица – мелкий камешек.

Пока Тристен готовил ужин, Риан обыскала ящички для туалетных принадлежностей и нашла треснувший тюбик с кондиционером. Его содержимое засохло, превратившись в твердую маслянистую массу, но запах у него был хороший. Риан потерла кондиционер в руках, чтобы смазать ладони, а затем пригладила ими сохнущие спутанные волосы. Затем она начала расчесывать волосы тяжелой расческой с редкими зубьями, один локон за другим. Волосы разбивались на отдельные влажные колечки, но даже масло не могло долго удержать их в таком состоянии.

Тристен все еще жарил оладьи, когда в коридоре послышались голоса. Он отложил в сторону лопаточку, повернул регулятор индукционной пластины почти на минимум – она со щелчком выключилась – и бросил взгляд на верхнее освещение. Выключить его сейчас – значит подать невероятно очевидный намек.

Но Риан подумала, что все это неважно, ведь воздух уже наполнился ароматом жарящихся оладий.

– Космос, – одними губами сказала она, когда топот кованых сапог усилился.

Она засунула расческу в карман и присела, жалея о том, что у нее под рукой нет чего-то вроде дубинки; с таким оружием она бы чувствовала себя куда более комфортно, чем с колющим.

Но Тристен в противоположном конце комнаты положил костлявую ладонь на рукоять найденного ножа, и это ее успокоило. Еще больше она успокоилась, когда Персеваль встала и расправила плечи, Крыло развернулось за ней, словно плащ. Лицо Персеваль было безмятежным, словно у ангела. Переглянувшись, Персеваль и Тристен встали по обе стороны от двери.

В своем сознании Риан увидела приближающихся людей. В десяти метрах дальше по коридору находилась развилка, и они шли по левой дороге. Она слышала эхо их шагов, видела их на карте в своей голове, и это было очень странное ощущение. Она напряглась, пытаясь понять, о чем они говорят, но до нее донесся незнакомый ей стук марширующих сапог.

Значит, они не из Власти, и это уже что-то. Но возможно, это те, кто отправил в заточение Тристена, – или люди из Двигателя, которые послали Персеваль умирать в Доме Власти.

Гэвин сел на спинку стула, наполовину раскрыл крылья и вытянул шею, словно нюхая воздух. А затем Тристен вздернул подбородок, и кончик его усов, который был виден Риан, чуть приподнялся от улыбки.

Тристен вернул нож в ножны на ремне, которым он подпоясал слишком большие для него брюки. Он поднял руки над головой и вышел в коридор, а затем надменным жестом ладони поманил за собой Риан и Персеваль.

Персеваль посмотрела на Риан.

Риан пожала плечами.

Персеваль пожала плечами в ответ и повернулась, чтобы идти вслед за Тристеном.

«Возможно, не стоит просто вприпрыжку мчать на линию огня», – хотела сказать Риан, но, возможно, в своде правил рыцаря написано, что он должен вести себя как долбаный идиот – потому что именно так и поступила Персеваль. Ну а раз так, то и Риан не собиралась прятаться за пластмассовым стулом и ждать, когда ее вытащат за шкирку, словно котенка.

Жестом она остановила Гэвина. Она уже перестала думать о том, как ему удается маневрировать с постоянно закрытыми глазами, но в любом случае из него получится более эффективный резерв, чем она. Он застыл, подняв крылья, и никто не отличил бы его от гипсовой скульптуры. Риан вскочила, одним прыжком перелетела через три ступеньки, догоняя сестру, и в результате чуть не споткнулась о край Крыла. Каким-то образом ей удалось выйти в коридор, излучая все чувство собственного достоинства, которое она смогла в себе найти, и, странным образом, почему-то она была рада, что успела причесаться.

Как Тристен и Персеваль, она подняла руки – и увидела целый коридор, наполненный вооруженными людьми. Они стояли рядами по десять или даже больше, и все были одеты в черные или в золотисто-коричневые одежды.

Впереди стоял человек в простых черных брюках и кителе. Он был одного роста с Тристеном, и его волосы обрамляли узкое лицо; его глаза – зеленые, с темными ободками – поблескивали. Риан широко раскрыла глаза – она знала, что они были рядом, но не представляла – насколько. Она опустилась на одно колено и, стремительно схватив Персеваль за руку, заставила ее сделать то же самое.

– Тристен, – сказал Бенедик Конн, положив руку в перчатке на рукоять пистолета. – Я думал, ты уже умер.

– Я вернулся, – ответил Тристен, и Риан подумала, что только она и Персеваль видят, как он дрожит, словно лист на ветру. – А это – твои дочери.

15

На холоде созревают сладкие фрукты

Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего.

Евангелие от Иоанна, 8:44

Бенедик Конн оказался одновременно и таким, и не таким, каким его представляла Риан. Его, как и Тристена, она видела только на портрете. А теперь он стоял перед ней, смотрел на Тристена и повторял те же самые восемь слогов; его губы повторяли пять слогов. Он посмотрел за спину Тристену, перевел взгляд с Риан на Персеваль, а затем с Персеваль на Риан.

– Мои дочери, – повторил он, на этот раз – громко, а затем протянул правую руку Тристену. – Спасибо.

Они пожали друг другу руки. А затем Тристен ухватил Бенедика за кисть и развернулся, потащив его за собой.

Люди за спиной Бенедика пришли в движение, но Риан видела, что он, ее отец (правда, сейчас она верила в это не больше, чем тогда, в подземелье), сделал какой-то жест, который заставил их остановиться. Принуждающий захват Тристена превратился в движущий: Тристен с силой уперся в плечо Бенедика. У Риан возникло стойкое ощущение, что хотя Бенедик и позволял Тристену двигать себя, он в то же время обдумывал доступные ему варианты, и часть из них была связана с насилием.

А затем они отступили друг от друга, а Бенедик протянул руки Персеваль и Риан.

Дочери позволили ему поднять их на ноги.

Риан подумала, что сейчас Персеваль, наверное, выглядит именно так, как в тот день, когда ее посвятили в рыцари. Ее лицо было напряжено, но на нем отражалось ощущение чуда. Риан вспомнила ее напускную храбрость – «мы просто пойдем к отцу» – и прикусила язык.

Было легко забыть, что они с Персеваль приблизительно одного возраста. Сходство снова проявилось: глаза Бенедика оказались более бледными и прозрачными, чем у Персеваль, но столь же глубоко посаженными. А черты лиц Бенедика и Персеваль были настолько похожи, что Риан снова поверила в их родство.

Но на кого похожа Риан? Явно не на одно из этих высоких, стройных существ с руками-лопатами и с оружием на поясе.

– Отец, ты меня помнишь? – спросила Персеваль.

Она стиснула его пальцы, а затем отпустила. Риан не могла этого сделать – пока не могла, – и Бенедик, похоже, не собирался ее заставлять. И все же Риан вдруг поняла, что шагнула влево, стараясь держаться поближе к Персеваль, словно та – единственное существо во вселенной, на которое можно положиться. И Персеваль, похоже, не возражала. По крайней мере, теплое Крыло укутало собой плечи Риан.

А Бенедик тем временем потянулся к Персеваль свободной рукой и погладил ее бритую голову костяшками пальцев. Он коснулся ближайшей распорки Крыла рядом с тем местом, где оно соединялось с телом Персеваль.

– Кто это с тобой сделал?

Персеваль, которая застыла, скрестив руки на груди и вскинув голову, могла бы заменить собой статую под названием «Непокорность».

– Ариан Конн, – ответила она. – После того как приняла мою почетную капитуляцию.

Лицо Бенедика не выдавало никаких эмоций, но Риан все еще держала его за руку. Она почувствовала, как напряглись сухожилия, а затем ощутила момент, когда он решил взять контроль на себя.

– Это послание предназначено мне, – сказал он. – Мне страшно жаль, именно ты приняла удар на себя, сэр Персеваль, и я сделаю все, чтобы возместить тебе ущерб.

Он говорил так спокойно, что Риан захотелось его ударить. «Как ты смеешь взять на себя ответственность за нее? – подумала она. – «Положение обязывает» – это прекрасно, но Персеваль – не твоя собственность; она сама себе хозяйка, и она больше сестра мне, чем ты – мой отец. Неужели ты считаешь, что ей не принадлежит даже ее собственное увечье?»

Но затем Бенедик повернулся к Риан, и она уже могла думать только о том, какой он высокий, и как он смотрит прямо на нее, и о том, какая сильная у него рука. Глубокие морщины, тянувшиеся от его носа к углам рта, заставляли предположить, что он никогда не улыбается. Его волосы были лаково-черными.

– Прости, Риан, – сказал он. – Это мой отец решил, что тебя нужно вырастить в неведении. А я сделал все возможное, чтобы ты получила лучшее воспитание.

– Голова, – сказала Риан, внезапно все поняв. – Голова служит тебе.

– Голова служит только тем, кому хочет, – возразил он. – Но я считаю его своим другом. Пойдемте, пожалуйста. Мы возвращаемся домой.

* * *

Персеваль еще никогда не видела зиму.

Домен Бенедика был раем – больше, чем у Мэллори, и в нем росло много голых черных деревьев с обледеневшими ветвями. Они вышли на высокий утес, под которым находилось что-то вроде долины. Все было темное, с настоящей ночью, и замерзшее.

– Вы на дне мира, – сказала Риан, выгибая шею.

Гэвин – который снова присоединился к ним – прижался к ее шее. Персеваль последовала его примеру. Где-то далеко, далеко наверху, сквозь панели, края которых покрылись инеем, пробивался яркий блеск звезд.

Гравитация здесь была очень невысокой; Риан подпрыгнула.

– Как же здесь темно, – сказала она.

– Зеркала, – ответила Персеваль, думая о том, кому именно она должна доказать свою ценность. Она не смотрела ни на Бенедика, ни на Тристена, не хотела выяснять, одобряют ли они ее. У нее за спиной позвякивали доспехи ополченцев. – На темной стороне есть зеркала, которые отражают свет. А на солнечной есть щиты-затенители.

– Мой дом внизу, – сказал Бенедик.

Персеваль разглядела огни и подумала, что «дом» – неподходящий термин для постройки, которую скорее следовало бы назвать «замком». Она посмотрела влево, на Риан и Тристена, и увидела, что их дыхание клубится в воздухе.

Это заворожило ее. Она вытянула руку и стала смотреть на то, как дыхание Тристена – бело-голубое, как и его кожа, – завивается вокруг ее пальцев. Он бросил на нее взгляд, а затем выпятил губы и резко выдохнул, заставив ее рассмеяться.

И вдруг он начал уменьшаться, падать прочь от нее. Он потянулся к ним, и Риан с Бенедиком схватили его за руки и вытащили обратно. Персеваль взлетела – без усилий, без напряжения: крылья понесли ее прочь.

– Крыло! – воскликнула она, но Крыло ее не слушало.

В прошлый раз оно доставило ее и Риан в безопасное место. На этот раз никакой явной опасности рядом не было, но тем не менее ее, беспомощную, подняли в воздух и понесли прочь. Она закричала – напрасно, ведь ветер, созданный ее движением, срывал слова с ее губ – и даже завела руки за плечи, чтобы потянуть за корни крыльев.

Они были гораздо сильнее, чем ее пальцы.

Воздух свистел над ее головой, дергал за топ. Полет на собственных крыльях требовал сосредоточенности, согласованных действий всего тела, а эти крылья просто несли ее, шипя, и она была просто пассажиром. Персеваль скрестила руки на груди, чтобы побороть ветер.

И внезапно ее осенило.

Она подняла обе руки над правым плечом; по пальцам бил край Крыла. Извернувшись, она поймала крыло – сначала одной рукой, затем обеими – и потянула, напрягая все силы.

Она опустила крыло.

Персеваль полетела вниз по спирали в сторону леса; покрытые льдом «пальцы» деревьев тянулись к ней и раскалывались, когда она натыкалась на них. Крыло сложилось вокруг нее и смягчило падение, чтобы ветки, которые должны были сломать ее кости, просто выбили из нее дух.

Задыхаясь, Персеваль растянулась в снегу рядом с одним из деревьев. Крыло сложилось вокруг нее, словно для того, чтобы защитить ее от холода.

– Отвали от меня! Отвали! – завизжала Персеваль, толкая призрачные крылья.

Они подались, уступив ее кулакам и ногтям. Они раскрылись. Когда-то она видела фотографию, на которой был запечатлен отпечаток крыльев сокола на снегу, элегантный и идеальный. Каждое перо виднелось четко, словно его вырезали бритвой, а в центре – кровь убитой жертвы.

Когда Персеваль встанет, все будет выглядеть совсем не так.

Она качнулась вперед, перекатилась на колени. Ее дыхание потекло вокруг лица в неподвижном воздухе. Крылья-паразиты почти ничего не весили, но она чувствовала, как они шевелятся – под воздействием ветра или по своей воле. Снег под ее коленями подтаял, и они промокли. Кости ее рук заныли от холода. Она услышала крики и грохот, но все они еще были далеко.

А затем Крыло погладило ее правую щеку, и чей-то голос, похожий на эхо, сказал…

Персеваль.

Она вскочила; под ее сапогами скрипнул снег. Она развела руки в стороны и, тяжело дыша, встала посреди лесной тишины.

Любовь моя.

– Кто ты? – спросила она прерывистым, задыхающимся шепотом. А затем, не получив ответа, она заговорила громче, окликнула голос, словно часовой на посту: – Кто ты?

Тот, кто защитит тебя. Тот, кто позаботится о твоей безопасности.

– Слезай с меня, – сказала Персеваль. Она схватила за крылья и потянула за них, но здесь, на земле, они не были ограничены аэродинамической формой. Крылья расплавились под ее пальцами, потекли сквозь них, словно вода, и Персеваль осталась стоять, выгнув спину и царапая дым. – Кто ты, черт побери?

Крыло.

Это имя – дыхание на ее щеке. «Крылья и цепи», – подумала она.

– Так тебя назвала Риан. Кто ты?

Другого имени у меня нет.

Ну надо же. Ей достался паразит, который цепляется к словам.

– Мутант, что ты такое?

Названия мне никто не дал. Я посланец. Я от Праха.

Хруст шагов все ближе. Крики, огни, топот. Она услышала, как Тристен проклинает снег. Риан окликнула ее по имени.

– Я здесь! – крикнула Персеваль в ответ, и Крыло развернулось и выгнулось вокруг нее, словно плащ на ветру, словно сокол, схвативший жертву.

– Прах?

Ей показалось, что это как-то связано с религией. Из праха мы созданы. Мы – прах звезд. Мы – прах на ветру.

Прах просил передать, что любит тебя, сэр Персеваль. И что он с нетерпением ждет свадьбы. Я – твой страж и опекун. Я – Крыло. Его свадебный подарок.

Ее затошнило.

– Слезай с меня.

Нет.

Но тут Тристен выскочил из-за деревьев и побежал к ней. Его кожа и волосы стали невидимыми на фоне снега.

По его следам бежала Риан; ее спутник-василиск, тяжело маша крыльями, летел рядом с ней. А позади них вытянулась линия ополченцев Бенедика; они построились в шахматном порядке, чтобы искать Персеваль в лесу. Персеваль повернулась к Тристену, умоляюще протянула к нему руки. Ариан она бы умолять не стала, но Тристен… Она не верила, что он хочет причинить ей вред.

– Сними их, – сказала она. – Сними эти крылья. Тристен, у тебя есть антимеч, сними их с меня прямо сейчас.

Тщательно рассчитав свое скольжение, он остановился метрах в пяти от нее. Из-за ее спины донесся скрежет: тени потянулись прочь от нее. Тристен вздрогнул, внезапно оказавшись в луче света.

Крыло раскрылось, словно бутон, – четыре крыла, шесть, девять. В них вспыхнул резкий голубой свет, и они выгнулись вперед, к Тристену, словно он – центр параболической антенны. Ярче всего сияли их края, острые, словно бритва.

В них блестели воля и готовность убивать.

Тристен развел руками. В левой руке он держал тот дурацкий нож.

– Меч сломан, Персеваль, – сказал он.

– Ты носишь его с собой. У обломка все равно есть лезвие. Сними их с меня.

– Будь это так, я бы прорубил себе дорогу из коридора.

Риан подошла сзади и шагнула вправо, подальше от ножа. Гэвин опустился на ветку рядом с ней. А Бенедик встал слева от Тристена, оставив достаточно места, чтобы тот мог замахнуться клинком.

– Ты просишь его снова искалечить тебя.

– Лучше быть калекой, но свободной.

Но Крыло зашипело – если данный звук можно было так назвать: это был шелест пера о перо, скрежет клинка по клинку.

– Персеваль, – сказала Риан. – Эта штука вряд ли даст нам подойти поближе.

Персеваль не могла плакать, потому что она никогда не плакала. Но что-то блестящее застыло на ее лице, когда она широким шагом шла в центре группы; крылья-паразиты раздувались вокруг нее, словно гнездо из колючек. Она казалась суровой и решительно настроенной – никто не мог выглядеть бледным рядом с Тристеном, – и Риан безумно ею восхищалась.

Такое странное существо. Это так странно – то, что у тебя есть сестра. То, что ты – сестра. И еще более странно то, что ты – сестра такой сестре.

И то, что у тебя есть отец, напомнила себе Риан, глядя на то, как летают из стороны в сторону блестящие черные волосы Бенедика, который прокладывал дорогу в снегу. К этому она оказалась совсем не готова. А также к тому, чтобы стать возвышенной и таскать героя Ынга в коробке между ушей.

Их окружили люди Бенедика; кто-то следовал за ними, а остальные рассыпались в стороны. У многих в руках были фонари, поэтому процессия сияла, словно ожерелье из самоцветов. Риан разглядывала чужое небо и холодные деревья, лед, снег и звезды, размазанные по заиндевевшему небу.

– Зачем нужен этот холод?.. – спросила она.

Огни, которые, вероятно, освещали дом Бенедика, виднелись между голыми деревьями, заставляя их отбрасывать странные тени.

Бенедик повернулся к ней, и слово «сэр» застыло на ее губах, но он, похоже, этого не почувствовал.

– Для яблок и вишен, – ответил он. – Ты их пробовала?

– Да, сэр.

На этот раз она сумела выдавить из себя это слово в знак уважения и при этом даже не пискнуть. Но за это она получила лишь хмурый взгляд. Знак заботы – или неодобрения?

– Ну… – сказал он и краем рта улыбнулся Тристену. Риан показалось, что эту улыбку она не должна была увидеть. Так взрослые улыбались детям, а возвышенные – плебеям. – Многие сладкие фрукты созревают на холоде. Разница температур стимулирует воздухообмен. А зачем нужен мир, если в тот момент, когда он доставит нас на новую Землю, мы уже забудем, как жить на поверхности планеты?

– «На новую Землю».

Забавно, что голос Тристена – гнусавый и все еще хриплый, хотя уже и восстанавливающийся, – так ее успокаивал.

– Брат, ты же не возвращенец? – спросил Бенедик.

Тристен покачал головой, и с его головы посыпались снежинки, словно его белые волосы сами состояли из снега.

– У нас только один путь – вперед.

Гэвин, летавший над группой кругами, пронесся над головой Риан; его крылья стряхивали снег с веток вечнозеленых деревьев. Риан сделала шаг в сторону, чтобы не получить кусок замерзшей воды в лицо, и подумала о том, как ее изготовили. Если она действительно станет возвышенной, одной из этих надменных и таинственных созданий, будет несправедливо, что у нее не вырастут крылья.

А затем она подумала про Персеваль, и ей стало стыдно. Но ведь Бенедик и Тристен не очень отличаются от своих братьев и сестер, верно? Они, словно идеальные диктаторы, все решают за других. И с Персеваль они вели себя лишь чуть вежливее, чем с каким-нибудь плебеем.

Персеваль откашлялась – словно мысли Риан могли командовать ею с той же легкостью, что и Тристен.

– И все это для того, чтобы научить нас жить на планете? Чтобы мы не стали слишком изнеженными, слишком приспособленными к жизни в домах?

– Они сделали так, – ответила Риан с уверенностью героя Ынга, – потому что для них это элементарно.

Бенедик хмыкнул. Риан не могла понять, выражал ли он так свое уважение или презрение, и ее удивило то, насколько неоднозначными являются ее эмоции по отношению к этим двум взаимоисключающим вариантам. Предположения Риан не оправдались: его власть над ней не вызывала в ней ни страха, ни тревоги. Но она одновременно надеялась получить его одобрение и отвергала его.

Возможно, бунт уже впился зубами в ее душу – но, похоже, еще слишком слабо. Ведь кто ей Бенедик? Этот человек, ее отец, существует. Это для нее новое. Но кто он ей? Он же бросил ее.

Какая разница, что он о ней думает?

Ей, разумеется, должно быть не все равно, ведь сейчас логика влияет на эмоции ничуть не сильнее, чем раньше. Но теперь она стала возвышенной, и в ее арсенале появились другие средства. Она может принять решение о том, что не хочет беспокоиться, и тогда ее симбионт отредактирует нейротрансмиттеры и будет тщательно следить за ее уровнем серотонина.

Бенедик повел их по проложенной в снегу тропе, где поверхность была утрамбована в две параллельные линии, и Риан решила пока забыть о своих проблемах. Она поковыряла плотный слой снега своим сапогом.

– Лыжи, – сказал ей на ухо Гэвин вместо объяснения.

Когда она чуть не выпрыгнула из сапог из-за слабой силы тяжести, вид у Гэвина был очень самодовольный.

Она не услышала, как он сделал еще один большой круг и подплыл к ней сзади.

А когда он аккуратно приземлился на ее плечо, у нее вдруг возникло четкое ощущение, что он умирает от смеха. Собрав остатки собственного достоинства, Риан встряхнулась, словно растрепанная курица, не обращая внимания на смешки. Она была уверена, что над ней смеется не только отец, но и все вокруг.

Не успела она придумать ответ, как они вышли из леса, и тут даже флегматичность героя Ынга не выручила Риан: она ахнула, втянув в себя столько холодного воздуха, что он обжег ей легкие. Дом Бенедика – наверняка это был его дом – стоял на длинном заснеженном берегу вдали от леса. Но ее поразил не он, а черное как ночь озеро, которое находилось у подножия холма.

– Почему оно не замерзает? – спросила Риан и подумала о том, какая логистика, какие ресурсы нужны для поддержания озера, даже маленького, на космическом корабле. Понять это она не особо надеялась. А затем Ынг выдал ей все расчеты, и ее рот открылся еще шире.

– Оно замерзло, – сказал Бенедик. – Ветер очищает его, или это делают мои люди. То, на что ты смотришь, – это лед. По крайней мере, сверху; вода под ним должна быть жидкой, там ведь рыбы. Утром, если хочешь… – в его голосе появились ноты сомнения, словно он принес ей подарок и боялся, что он ей не понравится, – можно пойти кататься на коньках.

Риан сглотнула, чтобы не стоять с разинутым ртом, словно одна из рыб в озере.

– Я никогда не каталась на коньках, – сказала она и посмотрела на Персеваль, ища у нее поддержки. Когти Гэвина сдавили ей плечо, и она благодарно прижалась щекой к его крылу.

Персеваль, которую окружали крылья-паразиты, похожие на опасные бритвы, подмигнула ей; на ее ресницах блеснула замерзшая вода. Одними губами, так, чтобы это видела только Риан, Персеваль произнесла: «Элементарно».

За это Риан полюбила ее.

16

Вкус горького сна

Как странно, этот дом праха —

тот дом, в котором я жил;

тот дом, в котором жил ты, дом,

который знаем мы все.

Конрад Эйкен. Дом праха

Персеваль не солгала. Ну, то есть солгала, но совсем чуть-чуть. Она была уверена, что Бенедик их примет – выслушает их, поможет предотвратить катастрофу.

Она не сказала Риан, что эта уверенность появилась у нее не после недавнего знакомства с ним. Когда она видела отца в последний раз, ей было шесть солнечных лет, не больше.

Его владения находились не в Двигателе, и дом Бенедика не был обставлен с тем уровнем роскоши, к которому привыкла Персеваль. Воздух здесь был настолько промозглым, что холод пробирал до костей; на стенах висели огромные темные экраны, закрытые сплетенными из полимеров гобеленами, которые слегка шевелились на сквозняке. Бенедик казался невозмутимым и вел себя как дома, словно средневековый правитель в своей каменной башне. Оказавшись в полумраке зала, Тристен расслабился. Ополчение разошлось по комнатам.

– Все твои люди – мертвецы, – сказала Персеваль отцу. – Воскрешенные.

Бенедик кивнул.

Возвышенных было сложно убить раз и навсегда. Симбионты создавали прочную связь с их телами, исцеляли то, что нуждалось в исцелении, сращивали переломы и зашивали кровоточащие артерии. Но если другой возвышенный «снимал сливки», поглощая волю, личность и воспоминания противника, а также его колонии, то оставался только воскрешенный немой. Воскрешенные не разговаривали. Искра, душа – то, что ранее обитало в мясной оболочке, исчезало.

Антимеч, разумеется, мог их прикончить. Однако воскрешенные могли быть полезны, а антимечи были редкостью.

Когда Персеваль подняла взгляд, она увидела, что Гэвин по справедливости обосновался на кулаке Риан; его голова, словно у лебедя, поворачивалась из стороны в сторону, хохолок торчал, огненные глаза были плотно закрыты. Она вспомнила некроманта, любовника Риан. Понимает ли Риан, что Персеваль знает про них? Персеваль вздрогнула. Глупо было бы думать, что за ними никто не наблюдал.

– Сначала мы должны вас где-то поселить, – сказал Бенедик и, когда почетный караул разошелся, призвал своего мажордома. На несколько минут Персеваль, Риан (со своим спутником-василиском, который теперь засунул голову под крыло, словно в самом деле нуждался в сне) и Тристен, словно мусор на поверхности водоема, остались одни в большом пустом зале в передней части дома Бенедика над зияющими глубинами темно-синих голографических плиток. Персеваль заметила, что Риан улыбается своим мыслям.

– Сестра?

Риан покачала головой, словно выходя из транса.

– Просто думаю.

Персеваль понимающе кивнула. Тристен, как ей казалось, притворялся, будто не слушает их. А Гэвин поднял голову, потянулся и начал приглаживать волосы за ухом Риан.

В конец концов, не выдержав молчания, Риан со вздохом сказала:

– В Доме Власти постели в спальне стелила бы я.

– Ты скучаешь по родным местам, – сказала Персеваль.

– Нет. – Риан бросила взгляд на нее, на Тристена. Гэвин потянул ее за волосы; она положила ладонь на его крыло. – Да. Но места были так себе.

– Там было безопасно, – бросил Тристен, – и ты это знала.

Риан перевела взгляд с него на Персеваль, и та подумала: «Риан ожидает неодобрительной реакции». Сохраняя нейтральное выражение лица, Персеваль еле заметно кивнула.

Уголки рта Риан поползли вверх. Она обошла Персеваль, а Гэвин тем временем провел сложный маневр: он то ли спрыгнул, то ли соскользнул вниз по ее руке и остановился на кисти, словно птица – на раскачивающейся ветке. От птицы его отличал белоснежный хвост, который три раза обернулся вокруг кисти Риан.

– Отец? – запинаясь, выдавила из себя Риан, прежде чем подойти к Бенедику. Она сказала это так тихо, словно никогда не слышала данное слово – и поэтому ей пришлось повторить его, чтобы привлечь внимание Бенедика. Персеваль сочувственно вздрогнула, но Риан не отступилась. – Отец?

– Да, Риан? – Он повернулся и жестом остановил мажордома, но никак не выказал своего нетерпения от того, что его разговор прервали.

– Мы с Персеваль хотели бы остаться вместе. И, пожалуйста, пусть Тристен будет рядом.

– Да, конечно, – ответил Бенедик. – Это все упрощает. Спасибо, Риан.

Персеваль наблюдала за происходящим, надеясь, что выглядит бесстрастно. Она была уверена в том, что попала в переделку и сейчас получит по заслугам.

Крыло заботливо окружило ее – либо защищая от холода, либо реагируя на то, что она быстро обхватила себя руками. Полупрозрачные крылья были теплыми; их прикосновение вызвало у нее дрожь.

Кто этот Прах, говоривший с ней через механического паразита, который прицепился к обрубкам ее крыльев? Кто он такой, чтобы требовать ее руки?

Она не хотела спрашивать об этом Бенедика, и она не понимала, откуда это может знать Риан.

А что касается Риан… все, о чем она просила, было исполнено: через пятнадцать минут Персеваль и ее сестру поселили в маленькой комнате с двумя кушетками. Здесь было теплее, а стены были задрапированы плотной тканью. В комнате стояли большой стол и скамья, а также комод и гардероб для всех вещей, которые у Персеваль и Риан отсутствовали. Мебель была красно-коричневой с редкими белыми и желтыми узорами – симпатичная и прочная. В углу светился маленький нагреватель, создававший в комнате уют.

Риан посадила Гэвина на спинку стула и повалилась на кушетку, которая стояла ближе к двери. Персеваль подошла к большому окну и прижала к нему руки. Стекло было той же температуры, что и воздух в комнате – значит, слоев стекла тут два или даже три. Если Персеваль наклоняла голову, то видела свет, отражавшийся от других стекол. Там, где ее тень закрывала источники освещения в комнате, Персеваль могла увидеть, что находится снаружи. Она посмотрела на длинный, покрытый снегом берег, на черное озеро под ним; за озером обледеневшие деревья поблескивали в первых серых, отраженных утренних лучах. Персеваль стала ждать, когда гнев Риан достигнет максимума.

– Ты обманула меня, – сказала Риан.

– Я опустила часть информации, – признала Персеваль. – Но все же вышло неплохо, верно?

– Ты дала понять, что знаешь его, что он примет нас.

Когда у них произошел тот разговор, внутри Риан еще не было симбионта и она не могла точно запомнить то, что было сказано. Сама Персеваль уже забыла о том, как это – жить без симбионта, но она знала достаточное число плебеев, и от общения с ними у нее возникло кое-какое представление о том, в каком смятении они пребывают, об их затуманенных, неидеальных мыслях. «Интересно, улучшается ли мышление Риан? – подумала она. – Заметила ли Риан, какими четкими стали ее новые воспоминания?»

– Я сказала, что это не бесцеремонно, если его дочери обратятся к нему за помощью в тяжелый час.

– Иди ты в космос, – сказала Риан, и Персеваль рассмеялась. А затем Риан поняла и тоже залилась смехом. – Уже, да?

– Вроде того.

Персеваль прислонилась к поликарбонатной поверхности и вздрогнула, поняв, что чувствует прикосновение стекла к перьям крыльев-паразитов. Они проникали в ее нервную систему. Более того, они становились частью ее самой.

Она ощутила болезненный укол. Она опустила взгляд и поняла, что крутит в руках призрачное перо; это перо вырвалось из пальцев и его края порезали ее ладонь.

– Проклятье.

Персеваль уронила перо на пол и слизнула кровь с большого пальца. Порез сам затянулся, стал тонкой голубой линией на коже, и она опустила руки.

– По твоим словам, ты бросила вызов Ариан потому, что она вела себя как злодей, – сказала Риан, сползая с кушетки.

Персеваль представила себе, что чувствует вкус крови. Крови Ариан. Теперь они, в общем, были в безопасности. Они спаслись, и если кто и может предотвратить тотальную войну, то это Бенедик Конн. Пришло время снова подумать о других вещах.

– Когда-нибудь она за это заплатит.

Риан нагнулась, подобрала перо с пола и, не разгибаясь – локти на коленях, голова опущена, – сказала:

– Так расскажи мне про ее злодейство.

Персеваль встала и посмотрела на нее, сложив руки и крылья. А затем жесткая линия ее рта обрушилась, и Персеваль пригладила свою бритую голову обеими ладонями.

– Волосы вырастут, – утешила ее Риан.

– Я думала о том, чтобы остричь их, – сказала Персеваль. – Длинные волосы – это излишество.

Не поднимая головы, она продолжила:

– История, которую ты хочешь услышать, не очень лестная.

– Я не хочу слушать лестные истории об Ариан…

– А обо мне? – Персеваль посмотрела на Риан, темные глаза и темные ресницы резко выделялись на фоне бледного прямоугольного лица.

Риан сглотнула. Жар уколол ее щеки; она залилась румянцем и быстро опустила взгляд, словно изучая полупрозрачное перо, которое держала в руках. Капля крови окрасила кончик пера в лазоревый цвет. Она разгладила перо; таких она не видела ни у одной птицы.

– Верь в мою любовь, – сказала она и услышала, как зашуршала Персеваль, кивая.

– Я совершила много ошибок, – треснувшим голосом сказала Персеваль.

– Я прощаю их, – ответила Риан. – Ты говоришь, что странствовала в поисках приключений.

– Да. Я не знаю, что тебе известно про Двигатель…

– Ничего. – Риан вспомнила все истории о демонах и ангелах, о людоедах и террористах. – Ничего, что заслуживало бы доверия. Теперь в моей голове сидит один инженер…

– Герой Ынг.

«И он потрясен и сконфужен тем, что его назвали героем», – подумала Риан. Но затем она напомнила себе, что он заслужил это звание своей смертью, и его смущение ослабло.

– Я не буду скучать, слушая твои объяснения.

– Ладно, – сказала Персеваль и, зашуршав крыльями, села на пол; ее длинные ноги выгнулись в стороны. – Долг каждого рыцаря королевства – патрулировать территории, поддерживать общественный порядок и защищать закон в тех пределах, на которые распространяется влияние нашего домена. Кроме того, мы ищем ущерб и по возможности устраняем его. Мы не всегда странствуем по одному и тому же маршруту, чтобы никто не знал заранее, где и когда мы окажемся, и чтобы мы могли заниматься обслуживанием малонаселенных зон. Но по той же причине нам, странствующим рыцарям, полезно знакомиться с местными жителями, понимать, кому стоит доверять, а кто во всем ищет выгоду. Некоторые из них… – Она прикусила губу, словно вспомнив, что еще неделю назад Риан сама была плебейкой. – Риан, если уж я должна говорить до ужина, то, пожалуйста, дай мне попить.

– Вряд ли ты будешь рассказывать так долго, – отозвалась Риан, но все-таки встала и, засунув перо в карман, взяла со стола графин и налила вино в два невысоких бокала. Вино было темно-красным, темнее, чем еще совсем недавно была кровь Риан. – Вот, держи.

Она снова села, на этот раз – ближе, и Персеваль с благодарностью приняла от нее бокал.

– В данном случае я наткнулась на ситуацию, которая требовала моего вмешательства.

– Ариан делала что-то ужасное.

– Ариан наказывала одного из своих сторонников.

– И ты вмешалась?

– Забавно… – сказала Персеваль, глядя в свой бокал. – Меня к ней привели. Один человек из Двигателя сказал, что человек, которого Ариан собирается отправить в космос, – его возлюбленная и поэтому, по крайней мере с формальной точки зрения, по супружескому праву находится под моей защитой.

– И ты бросила вызов Ариан, чтобы защитить эту женщину. – Риан села на свободную руку, чтобы не поддаться искушению погладить бедро Персеваль.

А Персеваль, похоже, этого не заметила.

– Мне показалось, что это хорошая мысль.

– Да, – отозвался Гэвин, сидевший на спинке стула. – До тех пор, пока не включились нейроны.

Персеваль вздрогнула, а затем рассмеялась.

– Тебя сложно полюбить, сэр Резак.

– Какое счастье, что у меня есть много других полезных качеств.

– Так что там с твоей историей, – напомнила Риан, когда Персеваль перестала улыбаться и снова уставилась на свой бокал, словно задумавшись. На этот раз она не подняла взгляд, но Крыло выгнулось вперед и края перьев коснулись ее лица, словно успокаивая. Персеваль, кажется, этого не заметила, но этот жест заставил Риан содрогнуться.

Ей бы не хотелось, чтобы ее успокаивало подобное существо.

Или хотелось? Ведь в ее голове сидел герой Ынг – он находился в сознании, и его колония добровольно подчинилась ее симбионту. Его комплект стал частью ее комплекта. Неужели Ариан чувствовала то же самое, когда поглощала своего отца, его душу и воспоминания?

Риан могла лишь вообразить себе, что это так.

Но Крыло явно было совсем другим.

– Лишь после того, как я бросила ей вызов, мне стало ясно, что меня обманом заманили в этот бой. И я поняла, кто именно стал моим противником. – Персеваль пожала плечами. – Победа в бою не всегда достается справедливым.

Она принялась задумчиво крутить вино в бокале, и Риан показалось, что сейчас та скажет еще что-то, но дверь вдруг задребезжала от стука, и момент был упущен.

– Войдите, – сказала Риан.

Она даже не попробовала вино, но сделала это сейчас; поначалу кислота и танины заставили ее скривиться, но затем она удивилась богатству мягких, округлых вкусов. Вино ударило ей в голову; казалось, что даже его пары опьяняют. Риан все еще моргала, когда дверь чуть приоткрылась, а затем распахнулась.

На пороге стоял Бенедик. На этот раз он оделся менее официально – в простые брюки и пуловер. На его ногах были огромные черные шлепанцы с косыми глазами и повисшими кроличьими ушами.

– Можно войти?

– Я принесу тебе бокал, – сказала Риан, вставая – пока еще уверенно. По крайней мере, ее голова перестала кружиться.

– Нет, – сказал он. – Да, пожалуйста. На самом деле я должен поговорить с моей… с… сэром Персеваль. Риан, ты вольна ходить, где тебе вздумается…

– …одна, – закончила она. – Конечно. Я просто устрою себе небольшую экскурсию и найду все, что нужно…

– Спасибо, – извиняющимся тоном сказал Бенедик. Он бросил взгляд на василиска, который сидел на спинке стула и притворялся спящим, а затем снова посмотрел на Риан. – Если не возражаешь…

– Идем, Гэвин, – сказала она. – Нас выселяют.

Встряхнув крыльями, василиск поднялся в воздух; в небольшой комнате он казался еще более грозным. Когда он сел на кулак Риан, ее рука резко двинулась вниз, словно от удара, но затем он весьма ловко устроился и пригладил перья.

Свой бокал она взяла с собой. Ни она, ни Гэвин не пролили ни капли. Закрывая за собой дверь, она подумала, куда именно отец хочет ее отправить.

Скорее всего, это испытание для нее.

Риан вспомнила дорогу к вестибюлю: недавно обретенная идеальная память словно развернула перед ней карту. Но кого она найдет там, если не считать немых слуг отца и – если она зайдет подальше – мажордома? Отхлебывая вино из бокала, Риан погрузилась в раздумья.

– Найди кухню и укради что-нибудь на завтрак, – предложил Гэвин.

Риан фыркнула так, что вино едва не полилось у нее из носа; она была уверена, что именно на это он и рассчитывал.

– Так своевольно в доме Бенедика я буду вести себя через неделю, не раньше. – Она заглянула в коридор. – А вот комнату Тристена я найти смогу. Его ведь повели в эту сторону, да?

– Вторая дверь, – сказал Гэвин. – Я чую его запах.

– Спасибо.

Риан выпрямилась во весь рост перед этой самой дверью и слишком поздно поняла, что все руки заняты и ей нечем постучать. Она уже собралась устроить хитроумный танец с бокалом и василиском, но тут голова Гэвина на длинной гладкой шее вылетела вперед, и верхняя, загнутая часть его клюва сильно ударила в дверь ровно три раза.

Секунду спустя дверь распахнулась. Перед Риан стоял Тристен с ножницами в руках; его борода была неровно подстрижена с одной стороны.

– Риан, – сказал он. – Заходи.

– Бенедик выставил меня, чтобы побеседовать с дочерью, – объяснила она и зашла внутрь, не давая Тристену шанса закрыть дверь у нее перед носом.

Тристен вздохнул.

– Прости, я тут как раз решил…

– Продолжай.

Его комната была меньше той, которую Риан делила с Персеваль, и окрашена в холодные оттенки голубого.

В комнате стояла только одна кушетка, и Риан опустилась на нее. Гэвин соскочил с ее руки и пошел, чтобы взгромоздиться на спинку кушетки; на матрасе оставались ямки от его когтей. Он выглядел абсолютно нелепо.

Риан пила вино и заставляла себя следить за тем, как Тристен прихорашивается перед зеркалом. У него были ножницы и миска с водой, над которой поднимались струйки пара. Еще он где-то раздобыл пластмассовую бритву с керамическим лезвием, ничем не отличавшуюся от тех, которыми доводилось пользоваться Риан. Этой бритвой он аккуратно обрезал белые завитки бороды.

Покончив с этим, он смочил щеки влажным полотенцем, намылил их, сполоснул руки и принялся разглядывать лезвие бритвы.

– На комоде стоит графин с вином, – сказал он, не оборачиваясь.

– Спасибо, мне хватит, – ответила она.

– Нальешь мне?

– Мой удел – служить, – сказала она.

Но, с другой стороны, эту иронию он не поймет, верно? Встав, Риан внезапно поняла, что ее уже шатает, но все-таки принесла ему бокал. Бенедик, похоже, считал, что Тристен заслужил право пить из хорошего хрусталя.

Она поставила бокал рядом с Тристеном; ненадолго прервав процесс бритья, он улыбнулся ей в зеркале. Риан снова села на кровать, и у нее закружилась голова – пить Риан совсем не умела.

– Ну что ж, – сказала она, – мы добрались.

– И притом в лучшем виде, – заметил Тристен в промежутках между движениями бритвы. Он повернул щеку к свету, внимательно осмотрел ее и еще раз провел по ней бритвой.

– Что мы будем делать?

– Прийти сюда – это же твой план, верно?

– Это план Персеваль. – Но Риан с самого начала участвовала в его осуществлении. – И мой.

Тристен положил бритву, снова взял полотенце и погрузил в него лицо.

– Мы собирались остановить войну, – сказал он через ткань, от которой шел пар. – И свергнуть Ариан.

Риан подтянула к себе колени и обхватила их руками.

– И как мы это сделаем?

– Я – старший в семье. – Тристен положил полотенце, и теперь Риан заметила, насколько резкие у него черты лица. Сплошные плоскости и углы, заостренные уши и узкий подбородок. Сбрив бороду, он стал меньше похож на Бенедика, но глаза у него остались такими же, как у брата. – Теперь, когда отца не стало, я по праву считаюсь Командором.

– Но ведь Ариан съела твоего отца. Его воспоминания у нее. Она заняла его место.

– Знаю, – сказал Тристен и коснулся рукояти сломанного клинка. – Персеваль будет что сказать на этот счет, верно?

– Ну возможно. – Риан прикусила губу, думая о том, насколько она может ему довериться. А затем он повернулся и протянул ей ножницы ручками вперед:

– Подстриги меня. Пожалуйста.

– Я же пьяная, – сказала она, и он рассмеялся.

– Просто отрежь двадцать сантиметров снизу и постарайся, чтобы все было ровно. И расскажи мне о том, что значит «возможно», дочь моего брата.

Риан взяла ножницы и внимательно посмотрела на него.

– Тебе нужно сесть. Ты слишком высокий.

Одним глотком она допила вино, а он тем временем развернул стул. Она отдала ему бокал, чтобы Тристен его поставил, а взамен он протянул ей расческу. Риан начала осторожно расчесывать его волосы. Они были мягче, чем могло показаться на первый взгляд, его кудряшки были бы такими же тугими, как и у нее, но они распрямлялись под собственным весом, превращаясь в волны.

– «Возможно» значит, что нами мани… манипулируют.

– Ты не настолько пьяна, – заметил Тристен.

Взглянув в зеркало, она увидела, что его глаза закрыты.

Она разгладила ему волосы, насколько это было возможно. Все равно у него кудри и коса – а значит, неважно, ровные будут кончики или нет. Риан положила расческу ему на бедро, левой рукой потянула за прядь волос и начала резать ее на уровне половины его спины.

– Персеваль вступила в бой с Ариан, и та взяла ее в плен.

– И обошлась с ней бесчестно.

– Но Ариан оказалась именно там, где Персеваль должна была ее найти. И действовала так, что Персеваль должна была бросить ей вызов. И для того, чтобы это точно произошло, Персеваль привели к месту преступления.

– Это подозрительно, – признал Тристен.

Его волосы были влажными, и поэтому резать их было легче.

Риан отделила еще одну прядь и натянула ее, соразмеряя ее с первой.

– И это еще не самое интересное.

Тристен поднял голову, но, даже когда начал говорить, его шея оставалась прямой, а голова – неподвижной. Еще один локон длиной с предплечье Риан упал на пол.

– Поясни.

– Когда Персеваль взяли в плен, в ней уже был вирус – тот, который вывел ее из строя после того, как мы сбежали. Тот, который подхватила и я.

– Неопасный.

– Смертельно опасный, – сказала Риан, наконец выражая мысль, с которой до сих пор не могла смириться. Ей не хотелось думать ни про Джодин, ни про Голову. – Для плебеев. Мы обе слегли, хотя нас и лечили. По-моему, это грипп.

– Кто-то превратил ее в переносчика.

Риан кивнула и, пытаясь сдержать слезы, так сжала зубы, что заныли мышцы. Она отрезала еще одну прядь волос.

– Половина Дома Власти, возможно, уже погибла.

– Понимаю. – Тристен завел руку за спину, поймал ее запястье и сжал. – Риан, я тебе верю.

– Это заговор, – сказала она, небольшими движениями ровняя кончики волос.

Она сделала шаг назад. Он стряхнул с себя волосы, и они упали на его плечи, словно плащ.

– Да, – сказал Тристен. – Я верю, что ты права. А еще я верю, что нам нужно выпить еще вина. Как тебе такая мысль?

– Только если расскажешь, как оказался в заточении, – сказала Риан и, набравшись храбрости, положила ему руку на плечо.

Он встретился с ней взглядом в зеркале.

* * *

Когда Риан вернулась – одна, поскольку Гэвин отправился на разведку, – уже было светло. Персеваль спала, накрывшись одеялами как попало и прижав кулаки к подбородку. Крыло укутало ее, словно раковина моллюска. На ней была ночная рубашка с вырезом на спине, которую Риан никогда не видела. Рубашка была слишком белой и поэтому вряд ли путешествовала вместе с ними.

Вероятно, ее принес отец Персеваль.

Риан обхватила себя руками. Алкоголь ее уже не согревал – то ли потому, что она так быстро опьянела, то ли потому, что симбионт фильтровал ее кровь. Она представила себе Тристена, то, как бритва скользит по его подбородку, и потянувшись, погладила голову Персеваль. Мягкая щетина уколола ей пальцы.

Риан чувствовала, что Крыло наблюдает за ней, но крылья-паразиты все-таки позволили ей прикоснуться к Персеваль.

Полная противоположность, верно? Тристен мечтал поскорее сбрить бороду, а Персеваль обстригли налысо, словно овцу, и она совсем не стыдилась этого. Риан подумала, что могла бы побрить и голову Персеваль. Если бы Персеваль ей это разрешила.

Зашуршав, Крыло развернулось, но не агрессивно; оно скорее раскрылось, словно крылья сонных голубей, за которыми Риан когда-то ухаживала в голубятне, пока эту работу не передали более молодому плебею. Голова Персеваль сдвинулась под рукой Риан. Персеваль повернулась и сонно заморгала; ее карие глаза казались огромными.

– Пора вставать?

– Нет, – ответила Риан.

Персеваль выглядела суровой.

– Где ты была?

– У Тристена, – ответила Риан. Она прислонилась к Персеваль, и та не стала возражать. Персеваль всегда была сильной, спасительницей, а сейчас они в ее доме, и поэтому спасать всех должна именно она. – Что хотел твой отец?

Персеваль повернулась к ней. Риан уже достаточно хорошо знала ее, чтобы услышать слова, которые остались невысказанными. «Наш отец», – могла бы сказать Персеваль. И Риан могла бы ответить: «Он так не считает». И ни то ни другое, в общем, не было бы правдой.

И поэтому Персеваль сказала:

– Он хотел извиниться.

Когда она пожала плечами, ее крылья-паразиты задели потолок. Она закатила глаза, глядя на дуги крыльев, и этот жест каким-то образом относился и к ее увечью, и к ее стриженым волосам, и, возможно, ко всему миру.

Риан не могла представить себе, что кто-то из семьи Коннов решил просить прощения. Даже если она сама стала этому свидетельницей.

Это мог бы сделать Тристен. Но Тристен другой.

И он принадлежит им – ей и Персеваль. В каком-то смысле слова.

– Мы с Тристеном считаем, что все это было запланировано. Что тебя с самого начала собирались принести в жертву.

– Отец тоже так считает. По его словам, он думал о том, что бы произошло, если бы Ариан убила и сожрала меня. О том, что во мне, возможно, есть еще один вирус, что я отравлена сразу несколькими способами.

Она сказала это так, словно слова не ранят ее в самое сердце. Боли, которую они причинили Риан, возможно, хватило бы на них обеих. Риан все еще обдумывала их, когда Персеваль продолжила:

– Вы с Тристеном кого-то подозреваете?

– Это человек, который ненавидит Власть, – сказала Риан. – И тебя тоже не очень любит.

– Или не любит Бенедика.

– Да, у него было больше времени, чтобы накопить врагов, – признала Риан и обрадовалась, услышав смех Персеваль. – Тристен рассказал мне о том… о том, как сломался его меч. Он считает, что это произошло двадцать лет назад.

– Что может сломать антимеч?

– Другой антимеч, – сказала Риан.

– Но их не так много… А! Ариан. – Персеваль помедлила. – Но зачем загонять его в ловушку? Почему не убить его? Почему не…

– Не съесть его колонию?

Персеваль кивнула, сглотнув комок.

– Если бы Тристен оказался в ее голове, старый Командор мог бы это заметить. А она еще не была готова сразиться с ним.

– Поэтому она оставила его на потом, – слабым голосом сказала Персеваль. – Словно оса, которая запасает парализованных пауков.

– Удивительно, что он сохранил рассудок.

– Моя семья славится стойкостью, – сказала Персеваль, шевеля пальцами. – Но это не все. Когда Крыло похитило меня… – темные крылья зашуршали, – оно или тот, кто говорит с их помощью, признался мне в любви. Кто-то по имени Прах заявил о своих правах на меня.

Риан вспомнила слова Персеваль о безбрачии и долге. Она почувствовала ее напряжение, ненависть, которой Персеваль не давала проявиться и о которой все-таки свидетельствовали ее напряженные плечи.

– Я этого не допущу.

– И все же, – возразила Персеваль. – Если ты хочешь что-то утаить от меня, если ты не хочешь, чтобы о чем-то крылья не знали, я все пойму… Что это?

Она указала за окно. Дневной свет стал болезненно ярким – обжигающим глаза, красно-белым. Риан показалось, что она смотрит прямо на солнца, не закрытые фильтрами. Когда Риан потянулась, чтобы закрыть занавески, то увидела кости своей руки.

– Черт.

На дневной стороне окна будут закрыты ставнями даже сейчас. «Это просто вспышка», – подумала Риан. Или вместо нее так подумал герой Ынг. Несмотря на страх, Риан задумалась о том, как долго она еще будет помнить об этом.

А если это не просто вспышка, скоро они обо всем узнают, и она ничего не сможет изменить.

– Солнца никогда не были стабильными, – сказала Риан с убежденностью героя Ынга. – И сейчас они умирают.

17

Звезда кораблекрушения

Многих нет,

Но многие доныне пребывают.

И нет в нас прежней силы давних дней,

Что колебала над землей и небо,

Но мы есть мы.

А. Теннисон. Улисс[5]

Когда настал подходящий момент, Иаков прах пошел на охоту. Потому что он мог это сделать, потому что это было удобно и потому что ему нравилась готическая поэтика охоты, он отправился в путь в виде облака пара; он перемещал нежные потоки вдоль переборок и засовывал щупальца в разгерметизированные отсеки. Не все шлюзы «лестницы Иакова» выдержали многовековой полет, а затем столь же долгое пребывание на орбите вокруг звезд кораблекрушения. «Путевая звезда» – так назвал их в ту пору капитан, словно они остановились здесь только для того, чтобы пополнить запасы и двинуться дальше.

Это было пятьсот лет назад. Пятьсот лет – ничто, краткий миг, это меньше, чем мгновение ока.

Этого времени достаточно для того, чтобы Прах, его братья-ангелы и люди-инженеры починили в мире все, что можно починить. Достаточно для того, чтобы пара солнц наконец погибла.

Время пришло.

Прах не знал, сколько у них времени, но понимал, что приближается кризис. Ему и его братьям придется как-то снова объединиться, иначе «Лестница Иакова» так и останется не готовой к космическим перелетам. Он подумал, что в конце концов все будет зависеть только от него и Самаэля – ну может, еще и от Азрафила. Последнего Прах надеялся прикончить еще до того, как тот поймет, что пришло время сражаться. Свои шансы на успех Праху не очень-то нравились.

Ведь Азрафил, в конце концов, убил Метатрона.

Они были словно пчелиные матки, которые проснулись в улье: один из них поглотит остальных, и все сведется к тому, кто из демиургов останется последним.

Этим последним из выживших намеревался стать Прах. И он знал, что он еще не готов сойтись в бою со своими братьями, которые были почти равны ему по силам.

Все они происходили из одного источника; в момент аварии, когда отказали системы, на борту не было достаточно крупной структуры, которая могла бы вместить в себя всего Исрафила, и поэтому первое ядро корабля разломилось на части и обломки, достаточно мелкие, чтобы выжить. И эти осколки адаптировались, обучались и, каждый по-своему, защищали мир.

Но даже при этом огромная часть Исрафила была утрачена. Прах печалился, если слишком долго думал о том расколотом существе, памятью которого – и, как казалось Праху, последним истинным эхом – он был.

Но в мире оставались менее крупные останки Исрафила.

Именно их сейчас выслеживал Прах.

Они, хотя и стали незначительными фрагментами, обычно прятались. Какими бы жалкими они ни были, но каждое существо, которое отпочковалось от Исрафила, имело свою идентичность. И каждое из этих существ обладало мощным чувством самосохранения. Они будут сопротивляться попыткам вернуть их в восстановленное ядро. Даже самые скромные и мелкие существа будут мечтать о том, чтобы их существование продолжилось.

Но Прах тоже хотел выжить, и его жажда жизни была сильнее.

Он нашел след среди колоний муравьев. Здесь стены коридоров состояли из листов прозрачного материала, которые тянулись от пола до потолка. Между панелями находился прозрачный желатин, и его секции были окрашены в цвета радуги – за красной панелью следовали оранжевая, желтая, зеленая, синяя и фиолетовая. Желатин являлся как питательной средой, так и средой обитания, но это не был единственный вариант; в части камер лиственные растения росли на другом субстрате.

В каждой секции были сети тоннелей, и по ним деловито бегали насекомые самых разных размеров – бурые, красноватые, цитронно-янтарные и блестяще-черные. Самыми красивыми из них были насекомые с красновато-коричневыми телами и зелеными головой и брюшком, словно вырезанные крошечными руками из пестрого нефрита.

Здесь были и другие насекомые, но Прах предпочитал муравьев. Он обожал их за трудолюбие и красоту. И он одобрял предприимчивость хранителя данного домена.

Та, кто заведовала муравьиными фермами, стояла на коленях в боковом коридоре, заделывая щели силиконовым герметиком. Она очистила потрескавшуюся поверхность одной из стен и теперь тщательно сушила ее ручным нагревателем; через ее плечо свисали длинные дреды. Один из них был изогнут и торчал в сторону.

Прах потянулся, чтобы сдвинуть его к остальным.

Она испуганно вздрогнула, когда Прах обрел плотную форму, но не выпустила нагреватель из рук. Она вскочила, а Прах остался стоять на одном колене.

– Иаков, – сказала она, пытаясь смотреть на него высокомерно.

– Шакзиэль, – отозвался он. Он покатал слоги ее имени по только что сформированному языку, это было что-то вроде ласки. – Ты небо видела?

– Какое дело мне до небес? – спросила она и похлопала по стене муравьиной фермы. – Я в основном работаю под землей.

– Путеводная звезда вытянула кровавую руку. Мы должны быть готовы к тому, что скоро нам придется сотрудничать.

– Я готова. Я подчиняюсь Самаэлю. Поддержка биосфер – это его сфера влияния.

– Куда же еще поставить Ангела яда?

Это был риторический вопрос.

Шакзиэль сложила обогреватель и убрала его, пока Прах вставал.

– Тебе здесь не рады.

– Это логично, – сказал он и – с любовью и по-братски – поглотил ее.

На самом деле никаких шансов у нее не было. С тем же успехом саженец мог противостоять топору.

Закончив, Прах освоился в новых условиях – он стал больше, но не по размерам, а скорее по сути. А затем, облачившись в сверкающий серебристый жилет и черный костюм, он опустился на колени там, где раньше стояла Шакзиэль. Пошарив, он нашел тюбик с герметиком и принялся тщательно заделывать трещины в панели.

* * *

Утром, когда они наконец легли и притворились спящими, Риан поднесла перо к губам и подула на него.

От пера не пахло Персеваль.

Она засунула его под подушку и оставила там.

18

Его сбруя и его обещания

Ибо не до полета крыльям сим боле

Лишь небо взбивают пустое.

Т. С. Элиот. Пепельная среда[6]

Должно быть, в конце концов Риан все-таки заснула, ведь, пробудившись, Персеваль увидела, что та лежит, уткнувшись лицом в подушку, и негромко похрапывает. Высвободившись из-под крыла и свесив ноги с края кушетки, Персеваль с нежностью посмотрела на Риан. Неужели кто-то спит так, как это показывают в драмах, – аккуратно и собранно?

Персеваль поцеловала бы Риан в лоб, но поцелуй означал бы не то, что нужно Риан, а Персеваль не хотела причинять ей больше страданий, чем нужно. Поэтому она протерла глаза, как можно тише оделась и, босая, вышла в коридор.

Она похудела, но этого следовало ожидать. Встав на узорчатую ковровую дорожку, Персеваль сжала пальцы ног и увидела кости, жилы и синие вены под голубоватой кожей. Словно отвечая ей, заурчал желудок.

По крайней мере, это позволило Персеваль выбрать направление. Она встала на цыпочки и медленно повернулась, глубоко вдыхая в себя воздух и пытаясь найти запах завтрака – или обеда. Она предполагала, что время уже близится к обеду.

И она действительно почувствовала какой-то сладкий, зерновой аромат, похожий на запах горячих хлопьев или свежеиспеченного хлеба. Персеваль пошла на этот аромат – не назад, в сторону холла, а в противоположном направлении, в глубь отцовского дома. В коридоре было прохладно, но она едва это замечала. В последнее время Персеваль так часто мерзла, что, похоже, закалилась навсегда.

Но тот хлебный запах, а также аромат кофе влекли ее к себе. «Уж не проспала ли я целые сутки?» – подумала она, однако внутренние часы заверили ее, что сейчас лишь чуть больше четырех часов дня. В воздухе гудели голоса, и одним из них был узнаваемый баритон Бенедика, однако разобрать слова ей не удалось. Голоса повели ее в ту же сторону, что и запах кофе.

В конце концов она прошла через дверь, которая выглядела декоративной, но, скорее всего, была еще не закрытым герметичным шлюзом. Персеваль остановилась.

Она ожидала, что увидит обеденный зал и блюда на буфетах или в руках у суетящихся слуг. Но вместо этого она обнаружила маленькую залитую солнцем комнату с желтыми стенами и веселым оранжевым плинтусом. В комнате стоял круглый стол на шестерых; за ним в положении «на десять часов» и «на два часа» спиной к окну сидели Бенедик и Тристен, подстриженный и выбритый. Перед ними на столе стояли миски и чашки.

Из этой части дома открывался другой вид: яблони, под которыми выросли сугробы, а за ними – то, что летом должно быть поляной. Красная птица размером не больше ладони Персеваль, посвистывая, перелетала с ветки на ветку. Похоже, вспышка на солнцах закончилась: свет выглядел нормальным, а другие органы чувств сказали Персеваль, что фоновый уровень радиации падает.

– Риан говорит, что солнца умирают, – сказала Персеваль. Она выдвинула стул и села, чуть наклонясь вперед, чтобы было место для Крыла.

– Настоящая дочь своего отца, – отозвался Тристен.

Бенедик покачал головой, еле заметно улыбаясь, и поэтому Персеваль не могла понять, адресована ли насмешка ей и насмешка ли это вообще.

Персеваль откашлялась.

– Что на завтрак? – спросила она.

Тристен встал и достал из шкафчика чашку.

На столе стоял кофейник; Персеваль налила себе кофе и добавила в него соевое молоко и мед. Бенедик сказал лишь одну фразу:

– Откуда это знает Риан?

Пока Персеваль пила кофе и рассказывала про героя Ынга (Бенедик и Тристен многозначительно переглянулись, когда Персеваль поведала им про Мэллори), рядом с ней на столе появилась миска с овсянкой. Ее ненадолго отвлекла необходимость добавить в кашу мед, корицу, соль и соевое молоко. Слугу-воскресшего, который оставил все эти ингредиенты на столе, она почти не заметила.

Персеваль закончила свой рассказ и доела кашу почти одновременно, после чего оттолкнула от себя миску.

– Похоже, что герой Ынг давно это подозревал. С тех пор, как закончилась эпоха движения. Солнца всегда были нестабильными.

– Тогда зачем мир привели сюда? – спросил Тристен.

Это, конечно, был риторический вопрос, и именно Тристен был больше всех шокирован, когда прозвучал ответ.

– Потому что в то время не было выбора.

Голос был низкий, хриплый и резкий, словно его обладатель говорил слишком много – или слишком мало. Не успел он договорить фразу, а Бенедик уже вскочил, выхватив пистолет и кинжал. Тристен остался сидеть со скучающим видом, и его рука на скатерти не сдвинулась с места, но Персеваль чувствовала накопленное в нем электричество. Он казался расслабленным, но был напряжен не меньше, чем вышедший на охоту кот.

Персеваль поставила чашку на стол – кофе был с кардамоном, и она твердо решила, что допьет его, – а затем медленно отодвинула стул, чтобы встать. Поворачиваясь, она крепко свернула крылья, чтобы не загораживать обзор – и не блокировать линию огня – отцу и дяде.

Повернувшись, она увидела… человека – невысокого мужчину, который совершенно не соответствовал своему голосу. Длинное, морщинистое лицо обрамляли светлые волосы; нос, похоже, был сломан в нескольких местах.

Персеваль заморгала. Она не знала, доводилось ли ей видеть настолько уродливого человека.

На нем был серый сюртук без рубашки, а его ноги были босыми, как и у Персеваль, но гораздо более мозолистыми.

– Я – Самаэль, – заявил он, – Ангел биосистем. И я боюсь, что призрак героя Ынга абсолютно прав. Нам действительно пора отправиться в путь.

– Не сочти за грубость, – сказал Бенедик, не опуская оружие, – но нам будет проще установить дружеские отношения, если ты откроешь нам, как именно ты вошел в мой дом.

Самаэль помедлил; светлые локоны обвились вокруг его узловатых ладоней, когда он заводил волосы за уши; блеснули серьги и перстни.

– Вот так, – ответил он и исчез, словно выключенный свет.

Бенедик невольно шагнул вперед, а Тристен двинулся в сторону, прикрывая его с фланга. Персеваль выгнула шею; когда человек пропадает из виду, это наверняка как-то связано со спецэффектом, вспышкой света или хлопком воздуха. Простых, чистых исчезновений не бывает.

А затем Самаэль появился снова, на сей раз над шкафчиками – в зеленом камчатном кафтане, с парой черных крыльев, которые – в отличие от Крыла – уходили в стену.

– Ты – проекция, – сказала Персеваль.

Самаэль зацокал языком.

– Почти. – Он открыл шкафчик, закрыл его, постучал ногтями по накладке из вишневого дерева, затем взял чашку и протянул ее Тристену ручкой вперед. – Посмею ли я просить об одолжении?

Сильно наклонившись вперед и вытянув руку, Тристен осторожно взял чашку. Затем он наполнил ее кофе и передал обратно.

– Благодарю, – сказал Самаэль и сделал глоток.

Бросив косой взгляд на Тристена, Бенедик убрал оружие.

– Спасибо, – сказал Самаэль. – Все равно ты лишь испортил бы панели обшивки. С формальной точки зрения я – распределенный искусственный интеллект, а точнее, объект, которому поручено поддерживать корабль, который вы называете «мир», в пригодном для жизни состоянии. Этому состоянию угрожает серьезная опасность. То, что вы видите… – быстрым движением руки он остановил Бенедика, который собирался задать вопрос, – это на самом деле голограмма, аватар, анимированный с помощью преломленных световых волн. Я, Самаэль, повсюду вокруг вас.

Что-то быстро погладило щеку Персеваль, хотя Персеваль ничего не заметила. Судя по тому, как вздрогнул Тристен, он почувствовал то же самое. Бенедик не шелохнулся, но его глаза прищурились.

– Самаэль… – начал Тристен.

Самаэль остановил его, подняв руку.

– Я пришел к принцессе. Сэр Персеваль, ты должна знать, что Прах слышит каждое слово, которое я говорю тебе. Все видят, что твоя шея склонилась под его ярмом.

Крылья Персеваль взмахнули один раз, и Персеваль почувствовала, как движется воздух между перьями, и испугалась, что сейчас начнется приступ ярости. Тем не менее она сказала:

– Ты можешь снять его с меня? Мне не нравится ни его сбруя, ни его обещания.

– Не могу, принцесса, – ответил Самаэль. – Чтобы убрать Крыло, мне пришлось бы его съесть, а поскольку он уже сильно интегрирован с твоим симбионтом, то при этом я поглотил бы и тебя.

– Оно сказало, что Прах любит меня. Оно сказало, что он собирается жениться на мне.

– Не сомневаюсь. Но мы же этого не допустим – верно, джентльмены?

Персеваль польстило, что Бенедик отступил, а Тристен скользнул вдоль стены, и в результате оба встали рядом с ней. Она почувствовала себя защищенной, и это придало ей сил. Она бы стала еще сильнее, если бы знала, что они подчинятся власти, которую дал ей ангел, и поставят ее во главе. Но когда Бенедик прочистил горло, Самаэль бросил на него заговорщический взгляд и жестом постарался его успокоить.

Персеваль захотелось искусать их обоих.

Она спешно начала подыскивать слова, способы вернуть контроль над ситуацией, и ей в голову пришел вопрос:

– Почему Ангела жизнеобеспечения назвали в честь яда?

Самаэль допил кофе и откусил кусочек чашки. Похоже, его это не удивило; кофе для него, видимо, ничем не отличался от кружки, если не считать того, что кружка хрустела на зубах. Он наклонил голову набок, словно прислушиваясь, и это заставило Персеваль предположить, что вопрос попал в точку.

– Потому что в древнем иврите не было понятия «мутаген».

– То есть ты занимаешься не только жизнеобеспечением мира, да? Ты еще и Ангел эволюции. Или чего-то в этом роде.

Бенедик у нее за спиной пошевелился, но не стал ее прерывать. А Тристен скрючился в углу, чтобы с тыла его прикрывала стена и чтобы у него была возможность следить за Персеваль, Самаэлем и Крылом одновременно.

– Или чего-то в этом роде, – отозвался Самаэль.

Каким бы уродливым ни был его аватар, его улыбка была абсолютно ослепительной.

Пока Персеваль обдумывала следующий вопрос, Самаэль в два приема доел свою чашку.

Каким-то образом Персеваль удалось не посмотреть на отца и не обратиться к нему за помощью.

– Может ли ангел быть не идеально честным?

– Ангел может все, для чего его создали, – с абсолютной откровенностью ответил Самаэль. – Люди – единственные животные, которые намеренно и методично меняют себя. Ну да, есть муравьиная матка, которая отрывает себе крылья, но, думаю, ты согласишься, что это другое. – Он потер руки. – Мне придется рассказать вам одну историю.

Персеваль сломалась. Она посмотрела на Бенедика; он кивнул и указал на стол и стулья. Снова мигнул свет, после чего Самаэль оказался за столом; остальные присоединились к нему, хотя и не так изящно – Бенедик отодвинул стул для Персеваль, а она решила не устраивать из-за этого сцену. Пока Бенедик садился, Персеваль пила холодный кофе и ждала, когда Самаэль заговорит.

– У мира есть имя, – сказал Самаэль. – Это имя – «Лестница Иакова».

– Я знаю, – ответила Персеваль. – Оно написано на его боку.

Самаэль рассмеялся, но Персеваль была нужна только еле заметная улыбка Тристена. Тристен уперся локтями в стол, положил подбородок на сплетенные пальцы. Снова обманчивая поза отдыхающего человека.

Она снова глотнула кофе, наблюдая за Ангелом яда.

– Ты знаешь, зачем нужен корабль поколений?

– Для колонизации, – сказал Бенедик, пока Персеваль все еще обдумывала свой ответ. Он подогрел свою чашку, подлил еще кофе Тристену, а остатки налил Персеваль. – Чтобы везти людей от одной звезды к другой в поисках новых миров. Это долгий процесс.

– Для него требуется несколько поколений, – сухо сказал Самаэль. А когда Бенедик кивнул, признавая его правоту, продолжил: – Должно ли время полета быть потрачено зря?

Персеваль поразмыслила над его словами про муравьев, отрывающих себе крылья.

– Его можно использовать для селекции, да?

– За это время можно создать все, что захочешь, – ответил он. Его черные крылья исчезли, и Персеваль даже не заметила, когда именно это произошло. Он заерзал на стуле, расправляя полы кафтана на ногах. – Форсированная эволюция. Человечество, созданное в соответствии с планом. Ты знаешь, что такое лестница Иакова?

– Это игрушка, – сказала она, и Самаэль нахмурился.

– Это лестница, по которой ангелы поднимаются на небеса, – ответил он. – Это трудный путь к возвышению.

– Возвышенные, – сказала она, впервые ощутив вкус данного слова. – Плебеи. Форсированная эволюция. Этот мир…

– Парник. Лаборатория. С экспериментальными и контрольными группами.

Персеваль вдруг поняла, что высунула язык от напряжения, словно ребенок. Она закрыла рот и прикусила верхнюю губу.

– А затем что-то идет не так, – сказала Персеваль. – Происходит катастрофа.

– И вы ковыляете к ближайшей звезде.

Еле заметная усмешка Самаэля свидетельствовала о том, что он наслаждается ее дедуктивным методом, даже если при этом она просто идет по следу из крошек, который он выложил для нее.

Но что, если ей все-таки понравилась эта улыбка.

– Даже если звезда не очень хорошая.

– На безрыбье и рак рыба, – сказал Самаэль, с довольным видом откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Для того, кто хочет жить, конечно. А как только произошел один несчастный случай, отказы систем пошли каскадом. У командования и инженерного отдела разные представления о том, что нужно делать дальше. У пассажиров – свои планы. Ручной бог данного мира, его направляющий интеллект, не может дальше оставаться в состоянии гештальта и раскалывается на несколько демиургов, у каждого из которых свои интересы и сфера влияния.

– Они неразговорчивые, – сказала Персеваль, надеясь снова услышать его смех. – Самаэль, если ты демиург эволюции, то кто такой Прах?

– Демиург памяти. Ангел базы данных, кристалла голографической памяти и стоячей волны. Ангел знания о том, где вы были.

– Но ты, очевидно, тоже что-то помнишь.

– Только то, что произошло после фрагментации. – Самаэль похлопал ее по руке; она постаралась не думать о том, что он говорит с ней покровительственно. – И то, что я узнал заново.

– И вы с Прахом расходитесь во мнениях.

– Мы сходимся в том, что именно нужно сделать. – Мы много веков ремонтируем, укрепляем и защищаем мир. Как и инженеры.

Это была лесть, но в ней содержалась и крупица правды. Персеваль кивнула.

– Но у нас разные представления о том, как именно это сделать, – продолжил Самаэль.

Тристен накрыл рукой ладонь Персеваль – ту, по которой только что похлопал Самаэль. Бенедик откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, внимательно слушая разговор.

– И о том, кто должен быть главным? – спросил Тристен.

– Если мы хотим восстановить гештальт-разум корабля, – извиняющимся тоном произнес Самаэль, – то кого-то придется съесть. Уверен, вы понимаете, в какой ситуации я нахожусь.

– Итак, на небесах возник разлад, – сказал Бенедик. – Ты хочешь сорвать планы Праха.

– Да.

За спиной Персеваль зашуршало Крыло. Тихо, но яростно она приказала ему заткнуться, и каким-то чудом оно затихло.

– И чем я могу помочь тебе, Самаэль?

– Это простой вопрос, – сказал Самаэль. Не выходи за него. Выбери меня.

19

Чудовище, которое правит

Он сказал – та, кого он когда-то убил,

все еще любит его;

он сказал, что спицы в колесах времени

сломаны;

и пыль, и буря забыты;

и все прощено…

Конрад Эйкен. Дом праха

Риан проснулась оттого, что Тристен тряс ее за плечи. Она очумело заморгала в знак протеста, но как только она схватила его за руку, он остановился. В мелодраме он бы зажал ей рот ладонью, но, очевидно, его совсем не волновало, закричит она или нет. И поэтому она не стала кричать и паниковать.

– Приходи в обеденный зал, – сказал Тристен и вышел в коридор, чтобы не смущать ее своим присутствием, когда она будет одеваться.

Риан была благодарна ему за то, что он ее подождал: она понятия не имела, куда нужно идти, а Гэвин так и не вернулся. Возможно, он уже отправился обратно к Мэллори, но ей казалось, что он не улетел бы, не попрощавшись.

По крайней мере, она на это надеялась.

– Что случилось? – спросила Риан, догнав Тристена в коридоре.

Волосы он собрал в хвост, так что стали видны тонкие голубоватые кончики его ушей, однако пару прядей он пропустил, и сейчас они торчали в разные стороны.

По дороге он рассказал ей – сжато, словно солдат, явившийся с рапортом к командиру, – о Самаэле и его краткой истории мира.

– Он пытается заставить Персеваль выйти за него? А он сказал, зачем ему это? Он же не настоящий человек. Может ли искусственный разум жениться?

– Ну, она же из семьи Конн, – сказал Тристен. – И по праву первородства у нее больше прав на кресло, чем даже у меня. Если она станет Командором или окажется рядом с креслом Капитана, тогда у него появится юридически значимая связь с ним.

– Космос, – выдохнула Риан. – И поэтому они за нее грызутся? Они пытаются жениться на наследнице престола? Извини, Тристен, но это прямо какая-то средневековая пьеса.

– Подозреваю, что это лишь малая часть происходящего. – Тристен, похоже, был и изумлен, и зол одновременно; взглянув на него, она подтвердила свою догадку. – Но все свои секреты Самаэль не раскрывает.

Она выдохнула воздух сквозь зубы.

– А я-то думала, что это возвышенные – ужасные твари.

Риан была рада, что Тристен – часть ее семьи. Он был больше похож на Оливера Конна, чем на Ариан. Вместо того чтобы напомнить ей о том, что он – возвышенный да и она тоже, он печально усмехнулся и прикусил губу.

– И мы ему верим? – спросила Риан, когда они остановились в коридоре, чтобы Тристен мог поправить ей воротник.

Он пожал плечами.

– Превосходный вопрос.

Они подошли к двери обеденного зала. Тристен положил руку ей на плечо – то ли подбадривая, то ли мешая ей смыться.

Риан зашла в комнату.

Бенедик и Персеваль сидели рядом за круглым массивным столом. Напротив них расположился худощавый мужчина; он подался вперед, словно стервятник, сидящий на ветке. Все трое одновременно посмотрели на вошедших Тристена и Риан. Слуга-воскрешенный, который ставил на столе еще один прибор, головы не поднял.

Мужчина – вероятно, Самаэль – встал и наклонился вперед, словно хотел поцеловать руку Риан. Она прижала руку к телу и, бросив взгляд через плечо, увидела, что Персеваль улыбается ей. «Хватай быка за яйца», – подумала она и, посмотрев Ангелу биосистем прямо в глаза, сказала:

– Нам придется двигать мир.

Ее слова не вполне заставили его опешить, и если он выдал какие-то секреты, то наверняка сделал это намеренно (она не собиралась забывать о том, что он – анимация), но он все-таки кивнул и приветствовал ее столь же прямолинейно.

– Леди права.

– Но у мира нет двигателей, – сказала Риан.

«Ох, космос. Я ему нравлюсь», – подумала она. По крайней мере, ей показалось, что улыбка ангела свидетельствует именно об этом. Она не стала говорить ему о том, что он улыбается познаниям героя Ынга.

Он повел ее прочь от Тристена к столу и усадил ее на стул, который подвинул для нее. Она позволила усадить себя, радуясь тому, что оказалась рядом с Персеваль. А Самаэль сказал:

– А еще леди весьма наблюдательна. Видите ли, это действительно создает определенные затруднения. Потому что прежде всего нам придется продолжить ремонт мира.

Его заявление было встречено молчанием.

Словно ожидая, что Бенедик или Тристен вмешаются, Персеваль сказала:

– И как ты предполагаешь сделать это, сэр, если весь Двигатель и все твои братья за последние полтысячи солнечных лет сумели лишь поддержать в корабле жизнь и подлатать его?

– Метатрон умер, – сказал Самаэль. – И Сусабо, Ангел тяги, тоже. Мы отправимся в Двигатель и научим его обитателей лечить эти раны.

Риан пришлось ухватиться за предплечье Персеваль, чтобы не упасть.

– Это невозможно, – быстро и твердо сказала она, словно Голова – дворецкому. – Мы должны идти в Дом Власти. Там болезнь…

– Разве ты не хотела предотвратить войну?

– Откуда ты об этом знаешь?

Он коснулся мочки уха; ее вопрос явно его позабавил.

– Я же по-прежнему демиург. В любом случае лучший способ остановить войну – это доставить Персеваль в Двигатель.

– Но ведь кто-то в Двигателе предал ее, – сказала Риан.

Тристен положил руку на стол.

– У меня, как и у сэра Персеваль, есть дела во Власти, – напомнил он.

Бенедик кивнул.

– Брат, если ты вернешься во Власть, пока Командором остается Ариан, то такими делами лучше заниматься, когда за твоей спиной – армия.

Молчание. Риан сжала запястье Персеваль и не отпускала до тех пор, пока Персеваль не обхватила пальцы Риан, своими, более длинными. Тристен постучал по столу каждым ногтем по очереди, и Риан опустила взгляд. Как это предсказуемо. Мужчины объединились против них.

Затем, в наступившей тишине, снова появился слуга. Как всегда молчаливый, он поставил перед Риан тарелку с заменителем яйца и поджаренным хлебом и снова ускользнул.

Риан отпустила руку Персеваль и взяла вилку. Об усталости и раздражении нужно забыть: ей нужна пища. Она надеялась, что на кухне найдется добавка.

– Ну хорошо, – сказала Персеваль, снова спасая Риан. – Значит, пойдем в мой дом в Двигателе.

Как быстро текут года, как быстро ход времени теряет смысл. У каждого из нас есть цель; мы рождены, чтобы исполнить ее, мы созданы для этого, или нас притягивает к ней какое-то врожденное бесконечное желание, объяснить которое мы не в силах. Горстка несчастных должна самостоятельно найти ее – или создать, но число этих неудачников в наше время становится все меньше, ведь по милости наших предков мы созданы, чтобы занять свое место в системе мира.

У каждого из нас свое предназначение. Мы наперегонки мчимся к нашим целям, сражаемся за них, достигаем их.

Или терпим поражение.

Послушай, Персеваль. Ты слышишь, как перед тобой, перед звездами разворачивается твоя долгая, бессмертная жизнь?

Милая, у меня столько знаний, которые я должен передать тебе.

Молодежь не верит в финалы. Она не верит в смерть. Она не верит во время. От любого события ее отделяет вечность, и двадцать лет – это много.

В таких обстоятельствах апокалипсис может показаться притягательным. Смерть – это фетиш, легкий вкус жизни на грани.

Ее не существует.

И поэтому дни тянутся долго, и, хотя время удерживает нас, юных и умирающих, мы не чувствуем, как цепи тянут нас к концу.

Но старики, Персеваль… Старики простили время. Сколько бы времени у тебя ни было, его слишком мало. Даже если ты живешь тысячу лет – это почти удалось мне и точно удастся тебе – это неважно. Если ты не сдашься и не отложишь свои инструменты, если ты не станешь сидеть сложа руки, то, возлюбленная, в момент смерти ты все равно будешь чем-то занята.

Мир – это дыба, и все мы привязаны к ней.

И это прекрасно, это справедливо.

Ведь все спешат только тогда, когда времени совсем не осталось.

Прах ощутил чье-то присутствие где-то на периферии, и из завихрения воздуха послышался голос:

– Обдумываешь судьбы миров, мой дорогой брат?

– Азрафил, – ответил Прах. – Приветствую тебя, Ангел клинков. Я ждал брата Самаэля.

Прах прервал размышления и сгустился – не в своих покоях; Азрафил не обладал смелостью Самаэля и поэтому не решился зайти в домен Праха. Они встретились там, где их края соприкасались, в одной из пустот в великой модульной структуре мира.

Азрафила называли Ангелом клинков, но оружия он не носил. Когда он обрел плотную форму, то превратился в давно знакомый Праху аватар, и это заставило Праха на долю секунды задуматься. Почему они все еще выбирают человеческий облик, если так редко общаются с людьми?

Это, разумеется, было заложено в их дизайн. Неосознанное поведение.

Часть программы, своего рода «мусорная» ДНК.

Азрафил выбрал облик мужчины – хрупкого, не обладающего крепкими мускулами Самаэля. Его голая голова блестела, скорее отполированная, чем бритая. Он оделся в черное – перчатки, ботинки, длинное, похожее на колонну пальто с широкими лацканами – и это лишь подчеркивало его стройность. Он казался слишком маленьким, резко контрастирующим с аурой злобы, окружавшей его. Но Прах знал, что внешность обманчива.

– Полагаю, мы не будем спорить о том, в какой тяжелой ситуации мы оказались?

На сарказм – если судить по слегка прищурившемуся левому глазу Азрафила – Прах решил не реагировать.

– Тебе нужна помощь.

Это было неизбежно. Родные появлялись только в тех случаях, когда им что-то было нужно.

Азрафил улыбнулся; уголки его рта поднялись до ушей, и выражение лица стало жутким даже по стандартам ангелов.

– Знаешь, брат, я ведь не убил Метатрона. – Длинный палец в перчатке постучал по виску, точно по ямке клиновидной кости. – Я оставил его при себе, это очень удобно. И теперь у нас с ним все хорошо; с тех пор как мы повздорили, он ни разу не покинул меня.

– Полагаю, что это не угроза.

– Иаков, как можно считать мои слова угрозой, если мы оба прекрасно знаем, чем все закончится? Если мы выживем, если мы сохраним этот мир, то один из нас неизбежно поглотит другого.

Прах принялся разглядывать свои ногти. Огромное колесо мира вращалось в свете солнц; по его решетчатым поверхностям плыли тени. Холод космоса на Праха не действовал, и его аватар никуда не двигался; он был заякорен на невидимом крае самого Праха.

– Думаешь, останемся только мы с тобой?

Неподвижность Азрафила пугала; он парил в пустоте, сложив руки на груди и слегка наклонив голову набок.

– Ты уже начал похищать слуг Самаэля и тем самым вполне четко заявил о своих намерениях. Сколько осталось тех, кто может противостоять одному из нас? В конце концов останешься либо ты, либо я.

Прах хмыкнул.

– Мне нужно почаще бывать здесь, – сказал он. – Смотри!

Солнца сплелись в любовных объятиях, которые предвещали их смерть; карлик, доминирующий партнер, сверкал, словно алмаз, в центре своего зарешеченного аккреционного диска, а красный гигант был испещрен зловещими пятнами. Сияющие цвета аккреционного диска были столь же чудесны, как и у неба на закате, – инфракрасные на внешних краях и чисто-белые в середине, а между ними – алый, пунцовый, а также сверкающий оранжевый, который поразил эстетические программы Праха в самое сердце.

– Какая роскошь, – сказал Азрафил. – Жаль, что придется отсюда уйти.

– Да и все равно скоро эта картина исчезнет.

Азрафил кивнул и позволил молчанию затянуться и лишь затем заполнил его.

– Но мы тем временем объединим ресурсы. Мне кажется, что мы должны это сделать. Бороться за королевский титул будем после того, как спасем королевство.

– Забавно, – сказал Прах. – Совсем недавно Самаэль пришел ко мне с очень похожим предложением…

Нападение было внезапным, но не стало для Праха неожиданностью. Азрафил атаковал весь передний край Праха – он рвал и кусал, пытаясь ошеломить противника в ходе стремительного натиска. Но Прах заранее подготовился и сфокусировался, одновременно изображая смятение. А когда Азрафил набросился на него, Прах поддался, отступил, создавая пустоту в своем центре, чтобы Азрафил в нее упал.

Азрафил был не настолько глуп, чтобы с головой нырнуть в ловушку. Он ударил туда, где Прах пытался его обойти, а Прах не обладал достаточно большими размерами, чтобы охватить его целиком. Они сблизились и молча вступили в бой. Невооруженный глаз наблюдателя увидел бы только пустоту, через которую они двигались; их бой был невидимым и проходил на сверхзвуковых скоростях. А затем они, словно дерущиеся коты, снова расцепились, подтягивая к себе свои разорванные края.

В ходе боя Прах позволил своему аватару прийти в негодность и не потрудился забрать его. Азрафил тоже распался на части, и Праху показалось, что они оба изранены в одинаковой степени. Прах привел себя в порядок, втянул в себя края и представил себе, как Азрафил выплевывает выбитые зубы.

Картинка его порадовала.

– Это было глупо, – сказал Прах.

– Только потому, что я не победил, – ответил Азрафил, и, соблюдая все меры предосторожности, они начали выходить из боя.

В лесу звенела тишина, и Риан была рада возможности побыть в одиночестве. Она привыкла проводить время в компании, но эта вынужденная близость утомила ее.

Она не знала, насколько большим может быть рай, но этот наверняка заполнил собой целый трюм. Риан хотела погулять среди черных, голых деревьев, потрогать холодную кору, снова услышать, как под ногами скрипит снег. Хотя бы недолго.

Она не знала, вернется ли она.

И если они отправятся в путь почти сразу, то ей, по крайней мере, нужно найти Гэвина.

Бенедик предложил ей лыжи, но она не знала, как ими пользоваться. Снег на самом деле оказался не таким уж глубоким, но его верхний слой постоянно проламывался, отчего по нему было сложно ходить. С другой стороны, он был скользким, и из-за этого лодыжки и стопы Риан болели. Кроме того, Риан совсем не ожидала, что у снега будет свой, совершенно особенный запах. Снег – это же просто вода, верно?

Гэвин не оставлял следов, и поэтому она бродила по лесу, надеясь, что рано или поздно они наткнутся друг на друга. Клубы пара, вырывавшиеся из ее рта, висели в воздухе; отраженный свет делал их серебристыми. Одно из внешних зеркал было наклонено под таким углом, что Риан слепла каждый раз, когда смотрела вверх, поэтому она быстро отказалась от этой привычки. Среди деревьев летали большие черные птицы. Силуэты птиц постоянно привлекали внимание Риан и заставляли ее поворачиваться в их сторону.

И конечно, как только она сдалась и побрела обратно, с трудом передвигая ноги (мышцы икр завязывались в узлы от усилий), – она нашла его. Он сидел на высоком пне рядом с тропой, положив хвост на когти, словно старик, который решил полюбоваться хорошим деньком.

– Привет, – сказала Риан и привалилась бедром к пню, положив на него локоть. Она была рада, что у нее появился повод отдохнуть.

– Привет, – отозвался Гэвин. – Какие новости?

– Мы собираемся идти в Двигатель. Ты вернешься к Мэллори?

– Я останусь с тобой, если ты не против.

– Ну конечно. – Ей даже думать не пришлось. Его слова развязали крепкий узел в ее груди. – Куда ты подевался?

– Ангелы мне не по нутру.

– Угу, – сказала она. – У меня тоже от них изжога.

На этот раз уже она рассмешила его. А когда он отсмеялся, она сказала:

– Гэвин… Ты много всего знаешь.

– Я старый, – ответил он и сухо добавил: – Я содержу в себе множества. Но не огромные.

Риан прижалась щекой к его крылу, и он не отстранился.

– У тебя подходящий размер, тебя удобно носить.

Гэвин запрыгнул на плечо Риан, словно в ее словах содержалось приглашение. «Может, это так и есть», – подумала Риан, усомнившись в своих мотивах.

– Значит, спасибо за то, что несла меня. А теперь задавай свой вопрос.

– Кто сказал, что у меня был… а, неважно. Да. Вопрос такой: ты мою мать знаешь?

Молчание. Затем Гэвин негромко хмыкнул.

– Мы идем в Двигатель? Чтобы найти твою мать?

– Нет, – ответила Риан. – Но она же там, да? Ведь меня родили именно для того, чтобы я стала заложницей.

– Причина не только в этом. Но да, твоя мать в Двигателе.

– Кто она?

– Твоя мать – Арианрод Калликос, – сказал Гэвин. – Это имя что-нибудь для тебя значит?

Риан крепко призадумалась и в конце концов ответила:

– Нет.

– Все потому что ты невежественна. – Риан почувствовала, как крыло Гэвина поднялось и упало: он пожал плечами. – Но со временем невежество можно вылечить. Она – инженер. Тебе с ней будет интересно.

Слово «интересно» не добавило Риан оптимизма.

– А-а…

– Возможно, ты встретишь и мать Персеваль.

Риан вздрогнула.

– У нас разные матери?

– Ну да, ведь Персеваль – заложница, которую выдал Аласдер. Ее мать – Кейтлин Конн.

– Нет никакой… – начала было Риан, а затем изо всех сил вывернула шею и посмотрела на Гэвина, который безмятежно сидел на ее плече, закрыв глаза, и ждал, когда она закончит фразу. Риан была готова поклясться, что он ухмыльнулся бы, если бы мог так изогнуть клюв. – Кто такая Кейтлин Конн?

– Во Власти есть три портрета, повернутых лицом к стене, – сказал Гэвин. – Ты их знаешь.

– Я стирала с них пыль. По крайней мере, с тыльной стороны.

– На них изображены коварные дети Аласдера – сестры Кейтнесс, Кинрик и Кейтлин. Его старшие дети, те, кого изначально он прочил в наследницы. Видишь ли, они попытались его свергнуть.

– Значит, они погибли?

– Кейтнесс Аласдер убил сам. Кинрик поймали и казнили.

– Ой. – Риан сглотнула, и ей показалось, что ее горло кто-то ободрал изнутри. – А Кейтлин?

– Ее изгнали, – ответил Гэвин. – В Двигатель.

– Забеременевшую от родного брата?

– Персеваль того же возраста, что и ты, – напомнил ей Гэвин. – А то, о чем я рассказываю, произошло много веков назад. Скорее всего, в Двигателе ты встретишь и Кейтлин. Судьба изгнанницы в конце концов привела ее туда.

– И чем она там занимается?

Нет, Гэвин точно усмехнулся – пусть даже об этом свидетельствовал только наклон его головы.

– Она – Главный инженер.

20

Право первородства

Лучше я буду пеплом, чем прахом!

Кредо, приписывается Джеку Лондону

– Все права на титул командора – у тебя, – сказала Риан, и в ее словах, по мнению Персеваль, было столько же смысла, как и в стиралке, брошенной в окно. – по крайней мере, ты – его законная наследница.

– Я тебя не понимаю.

Они находились в комнате, в которой недолго жили вместе. Гэвин сидел на мониторе и вечно закрытыми глазами следил за тем, как они собираются в дорогу. Вещей было немного, и Персеваль, чтобы как-то себя занять, просто брала, что попадалось под руку, и укладывала обратно. Она пыталась утешить себя мыслью, что идет домой, представляла, как окажется в объятиях матери, в своей постели, в своей одежде.

От этих мыслей ее тошнило. Она принесла с собой врага, он слился с ее колонией. Она одержима, и ее обнимают крылья предателя.

Она должна уйти в глушь, подальше от всего, что ей дорого, и забрать Крыло с собой. Но ей казалось, что для этого ей не хватит сил.

Персеваль покрутила в руках кусок яблоневого дерева. Провела пальцем по лицу гоблина на нем. Фигурка была с любовью вырезана и отполирована. Драгоценный материал, примитивно обработанный. Персеваль нравился этот контраст. Риан заговорила снова:

– Знаешь, твоя мать…

– Я с ней живу, – сказала Персеваль. – В Двигателе. Она-то тут при чем?

– Она – дочь Аласдера, – объяснила Риан, взволнованно подпрыгивая на цыпочках, – она словно сообщала Персеваль нечто совершенно неизвестное. – Она – старшая. Старше Бенедика и Тристена. Аласдер умер, и это значит, что теперь Командор – она. А если она не хочет им быть, значит, титул достается тебе – не Ариане, и даже не Тристену.

– Наследование власти по праву первородства – тупой способ управлять космическим кораблем, – угрюмо ответила Персеваль. – И в любом случае титул нужен Тристену. А мне – нет.

– Это неважно. Видишь, теперь ясно, почему…

– …все на свете, включая самую дальнюю родню, хотят взять меня в жены. – Персеваль опустилась на кровать и положила на колени руки, державшие фигурку. – Космос.

– Ну, все, кроме дяди, – сказала Риан и села рядом с ней. Они прислонились друг к другу, делясь теплом. – Тристен с тобой бы так не поступил.

– Тристен вполне уверен в своих силах. И у него больше прав, чем у Ариан, а все остальное неважно. Но вот за него бы я пошла, если нужно.

Это было очень неудачно сказано. Риан напряглась и начала вставать с постели.

– Брось, Риан. Сексом я же с ним заниматься не стала бы.

Рассмеявшись, Риан уселась обратно, но расслабленная атмосфера в комнате исчезла. Персеваль закрыла глаза. Им придется как-то с этим разобраться, и она боялась, что это не ее дело. Она не хотела причинять Риан боль, но есть боль, от которой никого не убережешь.

– Тебя не волнует, что твои родители – брат и сестра? – неуверенно спросила Риан после паузы.

– Сводные брат и сестра.

– Как и мы.

Снова эта боль. Персеваль положила крыло на плечо Риан и слишком поздно вспомнила, что крылья – чужие.

– Они – возвышенные, – сказала Персеваль. – У них не может быть детей с дефектами… по крайней мере, сейчас.

Риан понимала, что Персеваль думает о Тристене. Но когда он родился, технологии еще не были такими продвинутыми, как сейчас.

– И у тебя с Тристеном их тоже не будет.

– Тристен не хочет жениться на мне.

«И возможно, во всем мире он один такой». Черная, недостойная мысль. Она стиснула руку Риан, извиняясь, даже если Риан никогда не узнает, за что Персеваль просила прощения.

А Риан сжала ее руку в ответ – и решила не давить на сестру. Благородный жест.

– Кроме того, – продолжила Персеваль, пытаясь рассмешить сестру, – наследование власти по праву первородства – это…

– …тупой способ управлять космическим кораблем. – Да, Риан действительно рассмеялась. Ну, по крайней мере, усмехнулась. – Но если примогенитура – это отстой, то как вы управляете Двигателем? Твоя мать – важная фигура, да?

– Главный инженер. – Персеваль пожевала нижнюю губу. – Как и герой Ынг. Она была последовательницей Сусабо, но этот ангел давно умер – еще до нашего рождения. Она – очень практичная женщина. – «Как и еще один мой знакомый», – подумала Персеваль. – Она тебе понравится.

– Мечтаю поскорее с ней познакомиться, – сказала Риан. – Ты вещи сложила?

– Да, а ты?

На самом деле они просто суетились, ведь в их рюкзаках лежали лишь смена одежды и немного лекарств. Остальное место предназначалось для провизии.

Путь до Двигателя был неблизкий.

– Да. – Риан встала и потянула Персеваль за руку. Гэвин замахал крыльями, но не взлетел. – Давай перед уходом съедим что-нибудь нормальное, а?

Путь действительно был неблизкий, но, по крайней мере, начался он весело. Риан испытала бесконечное облегчение, поняв, что Бенедик оставил дома свое войско из воскрешенных, поэтому сейчас в их отряде было только пятеро – двое мужчин, две девушки и Гэвин.

Ну и Крыло тоже, но если Персеваль про него не упоминала, то и Риан тоже не собиралась.

Бо́льшая часть дня прошла без приключений. Маршрут в основном пролегал по коридорам; кроме того, они пересекли один трюм, в котором, возможно, когда-то был рай, но теперь там все завяло и высохло, и при каждом шаге над сухой землей поднималось бурое облачко пыли. Должно быть, там отказала ирригационная система.

На ночь они остановились не в рае, а в трубе, которая начиналась за ним. Это была одна из наблюдательных площадок – дуга, возвышающаяся над собранными воедино взаимосвязанными поверхностями мира. Труба была достаточно широкой, чтобы Персеваль могла расправить крылья, и абсолютно прозрачной.

Когда за спиной Риан закрылся замок, она остановилась и несколько секунд боролась с головокружением, пока симбионт помогал ей сохранять равновесие. Гэвин захлопал крыльями и вцепился когтями в ее плечо.

– Ой.

Персеваль сделала шаг назад и поймала Риан за локоть, чтобы она не упала под весом рюкзака. Мужчины, которые шли впереди, оглянулись и остановились, чтобы подождать их.

– Все нормально? – спросил Тристен.

– Когда мы были снаружи… – Риан благодарно оперлась на руку Персеваль, – я не успела все это рассмотреть.

Персеваль не ответила, а просто поддерживала ее, давая время собраться с силами. Риан заставила себя дышать медленно и спокойно и начала разглядывать картину постепенно, одну часть за другой.

Они оказались в чем-то вроде тоннеля-коридора, в прозрачной трубе, которая уходила прочь от мертвого трюма и взмывала вверх по изящной дуге. Сам мир висел внизу, залитый жестким светом; они находились над панелями затенения, и Риан видела поверхности с фотоэлементами, которые поворачивались в сторону солнц.

Отсюда она могла рассмотреть всю структуру «Лестницы Иакова». Раньше у нее в голове был лишь смутный образ мира – решетки и раздувшиеся жилые комплексы, коридоры, несимметрично тянущиеся над поверхностями анкоров и трюмов, серый металл и облезающая краска. Теперь Риан увидела весь мир – немыслимо огромный, похожий на величественно вращающуюся трехмерную паутину. Его сложность ошеломила ее.

– Как они вообще двигали эту штуку?

– Ты хочешь сказать, как мы будем ее двигать?

Риан сглотнула и попыталась не поддаваться отчаянию героя Ынга и своему собственному благоговейному страху.

– Он же огромен.

– Таков наш мир, – ответила Персеваль. В солнечном свете ее крылья-паразиты казались бронзовыми, полупрозрачными и блестящими одновременно.

Прежде чем они покинули дом их отца, Персеваль снова позволила Риан побрить ей голову, и кожа на голове Персеваль постепенно приобретала такой же цвет, как и остальное тело.

– Чтобы пересечь его из конца в конец, понадобится пять дней, – добавила Персеваль. – А каким ты его себе представляла?

Риан покачала головой и прикрыла глаза от солнечного света. Если она бросала взгляд на солнца – быстро, потому что даже симбионт не помогал ей полностью адаптироваться к их сиянию, – то не могла понять, стали ли они ярче или ближе и изменились ли вообще. Свет, который лился на нее, был суровым, а тени – острыми, словно куски вулканического стекла.

Говорить было не о чем. Никаких слов не было. Внутри Риан закипало желание заполнить тишину, но она понимала, что оно – мелочное, и поэтому подавила его в себе. Да, сейчас можно было бы что-нибудь сказать, оставить свой след на этой картине, но тот, кто это сделал, лишь выставил бы себя жалким, нелепым слабаком.

– Спасибо, – сказала Риан, когда насмотрелась вдоволь. Ощущение полета заставило ее вспомнить о том, как Персеваль вынырнула из шлюза вместе с ней. Риан вдохнула всей грудью – просто потому что могла это сделать, и ей показалось, что это правильно. – Он выглядит бескрайним.

– Мы должны его спасти, – приглушенным голосом сказала Персеваль.

Риан подумала, что может и не отвечать – что Персеваль и так поймет, что она согласна.

– Идемте, – сказал Тристен, когда стало ясно, что девушки очарованы зрелищем. – Нужно найти место для ночлега.

После этого они шли почти в полном молчании. Гэвин время от времени что-то кудахтал про себя, а Персеваль по-прежнему крепко держала Риан. Когда они добрались до противоположной части арки и спустились, она наклонилась и прошептала на ухо Риан:

– Я рада, что ты меня спасла.

Иногда люди говорили очевидные вещи, но смысл их слов был совсем неясен.

– Я тоже рада, – ответила Риан.

И тогда Персеваль обеими руками схватила ее за предплечье и отшвырнула от себя.

Сила тяжести в коридоре была слабой, но ощутимой. То ли скользя, то ли летя, словно снаряд из катапульты, Риан врезалась в Бенедика, который уже поворачивался, чтобы схватить ее. Она приземлилась ему на руки, и он пошатнулся, но Тристен не дал ему упасть.

– Отойдите. – Персеваль встала в нескольких метрах выше по трубе; ее руки, висевшие вдоль тела, были сжаты в кулаки. Крыло развернулось, превратилось в два клинка за ее спиной. Гэвин, медленно взмахивая крыльями, парил в воздухе между частями Крыла, словно огромный мотылек. – Пожалуйста.

– Персеваль…

– Отойди! – Она опустила голову, и на ее шее выступили жилы, словно на нее давил какой-то невероятный груз. – Это все крылья.

Риан, возможно, бросилась бы вперед, но на ее плече лежала рука Бенедика. Он потянул ее назад, потащил к шлюзу в нижней части арки. Как только у Риан прошел шок, она забилась, пытаясь добраться до Персеваль.

Но ей это так и не удалось.

Крыло сократилось. Крылья-паразиты забились в конвульсиях, Персеваль разжала кулаки и судорожно потянулась вперед, оказавшись в центре дерзкого темного пятна.

В следующее мгновение распростертые крылья Гэвина, его вытянутый хвост и когти врезались в стенки трубы. Между лапами выросла паутина из тоненьких ниточек; они были словно кристаллы, стремительно движущиеся через перенасыщенный раствор. Труба позади него раскололась. Если Персеваль и пыталась что-то выкрикнуть, то ее слова утонули в потоке вырывающегося наружу воздуха.

Бенедик обвернулся вокруг Риан, когда их обоих сбило с ног. Он крепко обхватил ее, закрыл своим телом, и, пока они кувырком летели к паутине, в центре которой находился Гэвин, Риан увидела, как Персеваль падает в объятия Врага; ее крылья разделились и отчаянно хлопали. Фрагменты, окружившие Персеваль, были наполнены преломленным солнцем, словно кусочки разбитого кристалла.

21

«О, дитя!» – сказал он, исполненный печали

Ты жаждешь цвета, красоты,

тебе быстро наскучил

Мир праха и камней

и слишком болезненной плоти.

Конрад Эйкен. Дом праха

Когда крыло доставило Персеваль в объятия праха, она была холодной. Иней покрыл ее ресницы, кристаллизуясь из влажного воздуха трюма, словно бледная тушь. Прах обхватил Персеваль, приводя в движение воздух вокруг нее и создавая трение, а с ним и нежное тепло. Он насытил атмосферу кислородом, увеличил уровень освещения, подготовил помещение для человека женского пола.

Крыло нагрело ее кровь; создание связи завершилось, и Персеваль отныне срослась с протезом, как когда-то – с искусственно выращенными крыльями.

Когда она согрелась, но все еще оставалась без сознания, Прах зашел в своего аватара, с особой тщательностью выбрал для него одежду – и с помощью Крыла поставил Персеваль на ноги. Крылья-паразиты подвели ее к постели и аккуратно уложили, крепко сжимая ее в своих тенях. Защита и сдерживание.

Персеваль была одета в черное. На ее плечах висели лямки, но Прах вежливо попросил Крыло снять с нее останки рюкзака, которое Крыло порвало в ходе борьбы. Крыло выплюнуло ошметки на пол, и, пока аватар Праха стоял над Персеваль, сам Прах отнес рюкзак на переработку.

Вдруг он понял, что его анкор почти не годится для смертных гостей. Практически одним движением он превратил себя в стул, стол, диван, принес чистую воду, фрукты и протеины.

А затем устроился поудобнее и стал ждать.

Через несколько минут она пошевелилась. Крыло и ее собственная колония симбионтов, теперь неразделимые, очищали кровь Персеваль, напитывали кислородом ее ткани, ремонтировали клеточные стенки, разорвавшиеся в ходе заморозки, ликвидировали урон, который нанесли организму его собственные вскипевшие жидкости. Ее травмы будут залечены еще до того, как она их ощутит.

Прах позаботится о том, чтобы Персеваль больше никогда не знала боли, никогда не голодала и ни в чем не сомневалась. И он постарается сделать так, чтобы она ни о чем не печалилась, хотя это гарантировать было сложнее.

Ее лоб не закрывали волосы, которые нужно убрать, но он все равно протер ее лоб прохладной влажной тряпкой.

– Просыпайся, любимая.

Ее веки открылись, словно ставни на окнах. Прах отличался богатым воображением; в его программе хранилась вся литература строителей, которая показалась ему ценной или интересной. На мгновение он представил себе, что видит солнца в ее глазах.

Но конечно, это был просто поэтический образ.

Но все, что, как ему казалось, он видел, умерло, когда она в страхе отстранилась от него.

– Не бойся, – сказал он. – Никто не причинит тебе вреда, Персеваль Конн, ведь для меня ты – драгоценность.

Она очнулась в тепле и комфорте, словно в материнских объятиях. Но что-то было не так – голос, рука на ее лбу. Открыв глаза, она не узнала ни комнату, ни человека, который стоял над ней. Повсюду были чужие, холодные запахи.

Нежилые запахи.

Мужчина был темноволосый, с прозрачными глазами, прекрасно одетый, некрасивый и невысокий. Он пробормотал какие-то нежные слова и снова погладил ее лицо.

Она немедленно ему поверила – и поняла, что никаких логически объяснимых причин верить ему нет.

– Риан?

– Она в безопасности, – ответил он. – И принцы тоже. Слуга моего брата защитил их.

– Слуга твоего брата…

– Самаэля. Василиск – его существо.

– Космос! – воскликнула Персеваль и в ужасе отпрянула. Ее эмоции требовали доверять ему, и ей было сложно думать и преодолевать их одновременно. Возможно, все дело в феромонах или же в эндорфиновом коктейле, который дают ей крылья-паразиты. Нужно было отрубить их раньше – там, на снегу, даже если в ее распоряжении был только затупившийся, сломанный клинок Тристена. – Ты – Прах.

– Иаков Прах, – сказал он. – Корабельный разум, душа корабля. Синтетическое сознание. Распределенный человек. Я к твоим услугам, любимая.

– Я не… – Что-то сдавило ей грудь, когда она собиралась сказать «не твоя любимая». Ей было больно.

Она ахнула.

Неужели именно так чувствовала себя Риан, когда Персеваль не захотела ее поцеловать?

Это просто коктейль химических веществ: дофамин, норэпинефрин, серотонин, окситоцин и вазопрессин. Просто препараты, воздействующие на мозг, – эволюционный ответ, призванный повлиять на существ, заинтересованных в собственном благополучии, метод заставить их рискнуть всем, чтобы произвести на свет потомство. Ее симбионт мог бы – и должен был – заблокировать это воздействие. Но на ее программу что-то повлияло.

Крыло. Ну конечно.

Персеваль стиснула зубы.

– Я не твоя любимая. Я не люблю тебя.

Она подалась бы назад, но ей помешало Крыло. Она словно пыталась вырваться из ватных уз; изловчившись, она могла бы ударить головой о подушку или лягнуть пятками кровать, но все остальные движения были ограничены.

Прах наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы оказались прохладными и упругими, нечеловечески идеальными, в то время как у Риан они были теплыми и влажными.

После короткого невинного поцелуя по ее телу покатилась волна тепла.

Персеваль плюнула Праху в лицо.

Попав в него, слюна исчезла; он с улыбкой отстранился.

– Любимая, – сказал он. – Заяви о своих правах на меня, и я исполню твою волю. Я твой по закону, по праву твоего происхождения. Просто позволь мне владеть тобой. Персеваль. Любимая.

Персеваль заскрипела зубами.

– Дай мне подняться. Твое чудовище причиняет мне боль, – сказала она.

– Ты не сможешь сбежать.

– Я уверена, что ты принял все меры предосторожности. Но пописать мне хотя бы можно?

* * *

Риан не смогла бы объяснить, как они добрались до шлюза. Как только декомпрессия закончилась – она произошла почти мгновенно, им удалось уцепиться за ручки на стенах разбитого тоннеля. Когда они оказались в безопасности, Гэвин сжался и крепко вцепился в рюкзак Риан.

Риан следовала за Бенедиком в зловещем молчании, а за ними шел Тристен. Она лезла вверх по ступеням, стараясь двигаться как можно быстрее, но при этом не натыкаться на ноги Бенедика. Когда труба разрушилась, сила тяжести исчезла, и Риан показалось, что отказали и индукционные поля, которые аккуратно манипулировали электромагнитным полем, защищая мир от радиации путевых звезд.

Как будто попадание в космос не было достаточной причиной для спешки.

Добравшись до конца трубы, Бенедик ввел на панели код от замка. Несмотря на то что внутри Риан уже находились симбионты, у нее закружилась голова от кислородного голодания. Она ждала, что сейчас замок сломается, что вырубится энергосистема. Она слишком остро ощущала всю хрупкость мира, понимала, сколько есть способов повредить его. И если уж начистоту, она почти заподозрила, что кто-то решил устроить диверсию.

Когда двери шлюза плавно открылись, не выпустив облако пара, ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Бенедик потянул ее за собой; она повернулась и схватила Тристена за руку, чтобы, в свою очередь, помочь ему. И когда они оказались внутри, когда дверь закрылась, тишину пустоты сменило приятное шипение атмосферы. В ушах Риан что-то больно щелкнуло – наверное, так же, как и в тот момент, когда она прошла через декомпрессию. Просто чудо, что ее барабанные перепонки еще не порвались.

Но с другой стороны, возвышенные умеют удивлять.

Риан встряхнулась. Она уже слишком привыкла к этим мыслям о возвышенности, и…

…а разве она не должна к ним привыкнуть? Она ведь теперь возвышенная, верно? Неужели теперь ей нужно постоянно бояться своей собственной крови?

Необязательно быть такой, как Ариан. Еще есть Тристен, Бенедик и Мэллори. И Персеваль.

Ногти Риан впились в ее ладони.

– Как мы ее вернем? – спросила она.

Гэвин перепрыгнул с рюкзака на ее плечо. Риан сняла его и обняла обеими руками. Она была словно ребенок, цепляющийся за мягкую игрушку, но если это нужно, она так и сделает. Гэвин позволил себя обнять; размахивая длинным змеиным хвостом, он свесил голову на длинной шее за спину Риан. Увидев, как переглянулись Бенедик и Тристен, она еще больше почувствовала себя ребенком, и это ей не понравилось.

– Я не знаю, о чем вы двое молчите…

– Нам нужно идти дальше в Двигатель, – сказал Бенедик.

– Как ты можешь так говорить? – ахнула Риан.

Тристену, по крайней мере, хватило совести изобразить сомнения. Правда, Риан надеялась, что он не притворяется, что тут всему виной ее собственная подозрительность. Он откашлялся и тыльной стороной ладони провел по чисто выбритой щеке.

– Если бы Персеваль сейчас была с нами, она сама бы это предложила, – сказал он. – На карту поставлена не только ее жизнь, но судьба всего мира. И мы понятия не имеем, где она сейчас.

– А в Двигателе ее мать, – добавил Бенедик.

Другой человек, возможно, пояснил бы свои слова, но Бенедик предоставил Риан самой делать выводы – если она на это способна.

Кейтлин Конн – Главный инженер. И Риан понятия не имела, какими способностями та обладает. Неделю назад она бы сказала, что возвышенные подобны богам.

Она посмотрела на свои руки.

– Да пошли вы в космос, – сказала Риан и широким шагом прошла мимо Бенедика. Диафрагменная дверь шлюза раскрылась. Она изо всех сил старалась не топать, ведь Голове это бы не понравилось. Но если Персеваль похитил Прах, а Головы уже нет в живых…

Бенедик и Тристен – все, что у нее есть в этом мире. Даже если они сговорились воспитывать ее, словно родители.

За шлюзом начинался обычный коридор – маленький, заросший высокой травой. Косильщики сюда не заходили. Ноги Риан шуршали, раздвигая стебли; трава хватала ее за колени. Листья тянулись вслед за ее штанинами и рвались каждый раз, когда она делала шаг.

– Ну так давайте поживее, – бросила Риан через плечо. – Вы можете заставить меня идти, но я пойду так далеко, как смогу.

– Риан, нельзя идти беззаботно и не смотреть себе под ноги, – укорил ее Тристен.

И как только он это сказал, Бенедик крикнул:

– Стой! Ни с места!

Риан остановилась. Это был голос командира, и он настолько потряс ее, что она послушно замерла, подняв одну ногу. Она закачалась, восстановила равновесие, не уронив при этом василиска, а затем поставила ногу обратно в свой след.

– Гэвин, ты что-нибудь видишь?

– Да, – ответил он. Его голова пощекотала ее кожу ниже уха. Риан почувствовала, как движется его клюв, а затем и сам Гэвин, извиваясь, выскользнул из-за ее спины и снова уселся на ее плечо. – Слушайся Бенедика. Не бойся. Но только не шевелись, Риан.

Персеваль съела и выпила все, что ей дали. Она могла бы уморить себя голодом, чтобы доказать свою правоту, но это было бы глупо. Если бы Прах хотел что-то ввести в ее организм, ему не пришлось бы подмешивать препараты в ее ужин. Доказательством тому служила ее каждая неконтролируемая эмоция.

По крайней мере, ему хватило такта не смотреть на то, как она ест, – ну, по крайней мере, не через свой аватар, хотя его аморфная персона, возможно, окружала ее со всех сторон. И, кроме того, он дал ей свежую одежду и место, где можно помыться. Душ; горячая свежая вода. Вода из крана. Если она не чистая, то почти с любыми примесями разберутся симбионты.

Они справятся даже с искусственно созданным гриппом. Персеваль ничего не сказала Риан, потому что было бы жестоко заставлять ее тревожиться о том, что произошло не по ее вине, и о том, что она не в силах контролировать. Но Персеваль все равно это беспокоило.

Если Ариан заболела лихорадкой и умерла, то поделом ей. Но Персеваль не могла мечтать о том, чтобы отомстить всему Дому Власти – ну то есть могла, но решила так не делать – и, кроме того, Персеваль сказала Риан не все. Штаммы симбионтов в Двигателе и Власти разные. Возможно, что болезнь, с которой справится Персеваль (и Риан, в которой тоже есть симбионты Персеваль), станет смертельно опасной для всех, в ком течет кровь Дома Власти.

На ход эпидемии Персеваль могла повлиять не больше, чем Риан. Но волноваться ей это не мешало. Даже коктейль эндорфинов, в котором она купалась, недостаточно отвлекал ее внимание, и поэтому она постоянно напоминала себе, что нужно беспокоиться еще и об этом.

– Она чистая? – просила Персеваль просто для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Настолько, что ее можно пить, – ответил Прах. – Не бойся, серая вода – очищенная. Я помню сады, и я покажу их тебе, когда ты отдохнешь.

Он снова оставил ее в одиночестве – если не считать того, что его существо по-прежнему было прилеплено к ее спине.

Однако кабинка оказалась достаточно большой, чтобы в нее влезли и Персеваль, и Крыло, и она устроила себе праздник, насладившись горячим душем.

Персеваль высушилась с помощью теплого воздуха и пушистых полотенец, и подумала, что Прах, возможно, не так уж и плох. «Вот так, милая Персеваль, и начинается процесс отождествления заложника с похитителем», – сказала она себе.

Одевшись, она позвала его:

– Прах?

Раздался хрустальный звон, а затем отовсюду и ниоткуда зазвучал его голос:

– Крыло поведет тебя.

Эти слова должны были уничтожить все тепло, которое она ощущала, но сейчас она была под препаратами. Ее опьяняют вещества ее собственного организма. Если она сможет вывести эту эмоцию вовне, сделать ее чужой, тогда она в нее не поверит.

Она не могла в нее поверить. Она не могла доверять своим собственным желаниям, ей оставалось лишь одно – полагаться на свою внутреннюю дисциплину.

Персеваль молилась о том, чтобы ее дисциплина справилась со стоящими перед ней задачами.

– Мне не нравится то, что ты делаешь с моим мозгом, – сказала она, следуя по пути, указанному крыльями-паразитами. Это был серый коридор, в одной стене которого время от времени виднелись смотровые окна. Персеваль помедлила, бросила взгляд в одно из них, словно похищенная принцесса – в амбразуру. В окне было темно; наклонив голову под определенным углом, она могла различить части надстроек мира, подсвеченные солнцами, но свет не проникал внутрь, чтобы осветить место, где находилась сама Персеваль. Она была в глубине мира, и его голодные решетки поглотили весь доступный свет.

– Заяви о своих правах на меня, – сказал Прах. – Стань моей. И тогда сможешь отменить это своим приказом.

Он появился рядом с ней, внезапно возник под негромкий звук фанфар. Дешевый спецэффект. Она взяла себя в руки и не отстранилась.

– Сюда, – сказал Прах и изящным жестом указал ей путь.

Когда Персеваль подошла к двери, та скользнула вбок, открывая проход.

Еще один план Персеваль провалился, и поэтому она сделала так, как ей было приказано.

Он обещал ей сад.

И сад он ей подарил.

Перейдя через порог, она оторвалась от пола, но Крыло поддержало Персеваль, своими взмахами медленно подняв ее в воздух. Здесь был свет – холодный, отраженный и размытый, а не твердый, плоский и водянистый, как в саду Бенедика. А деревья…

Этот трюм – этот рай – обладал всем строгим древним изяществом японского сада, которых в Двигателе было немало. Но ни один из них не обладал такими размерами, и ни в одном из них в отсутствие четкой силы тяжести не росли деревья древние, как сам этот мир. Их мощные стволы извивались, словно змеи, их кора и листья складывались в мозаику из текстур и цветов. Здесь были гладкие деревья с красной корой и деформированными лиловыми веточками и искривленный серый монстр, гибкие золотистые ветви которого раскачивались от малейших колебаний воздуха. Одно дерево было зеленым, словно его, от земли до кончиков листьев, вырезали из нефрита; с его ветвей свисали источавшие мощный аромат фиолетовые цветы, с которых слетали лепестки. Здесь были и другие растения, которые образовывали каскады и ковры из цветов.

Это пространство пересекали скрученные пролеты, которые объединялись в миниатюрные парки и разделялись, словно рукава реки, – огромная спиральная филигрань, вокруг которой Крыло несло Персеваль. Она слышала, как крылья – не ее собственные – бьют по воздуху, а когда она направила Крыло обратно, Прах поднялся в воздух и поравнялся с ней. Его крылья были очень похожи на те, которые Ариан отсекла от Персеваль, – перепончатые, мягкие и пыльные, покрытые нежными волосками.

Персеваль хотела их потрогать. Она отругала себя и снова подумала о том, что на самом деле это желание – не ее собственное.

Но, с другой стороны, откуда ей это известно? Откуда ей, в конце концов, известно, какие желания – ее собственные, а какие внушены ей извне? Возможно, подумала Персеваль, ей все равно захотелось бы потрогать их, ведь они так похожи на те, которые она утратила.

– Что думаешь?

Персеваль расправила крылья и позволила им нести ее.

– Всему этому нет места на планете, – сказала она. – Никто и не предполагал, что все это однажды окажется на земле.

– Она не только смелая, но и умная, – сказал Прах. – Те, кто сделал меня, – те, кто сделал Исрафеля, главной и лучшей частью которого я являюсь, – создали это, чтобы своим видом оно вдохновляло всех. Кроме того, это лаборатория. Деревья – не все, что растет в моем саду.

Поток теплого воздуха коснулся лица Персеваль. Она наслаждалась полетом, движением – и не верила своему ликованию. Если Прах может вызвать у нее чувство…

Неужели он навсегда лишил ее радости? Или заставил усомниться в ней, что, в общем, одно и то же?

– Эти слова наводят на определенные размышления, господин Прах.

– Иаков, возлюбленная, – сказал он, и конец одного из его крыльев коснулся Крыла, когда Прах стал набирать высоту. – Следуй за мной.

Что еще ей оставалось? Она выполнила тот же поворот с планированием, что и он, – ловко, словно на своих собственных крыльях. Она чувствовала ветер перьями, ощущала, как он давит на крылья сверху и снизу. Лететь в невесомости – совсем не то, что в среде, где есть сила тяжести. Здесь вся энергия превращалась в скорость.

Они пронеслись мимо одного из изогнутых мостов толщиной с дерево, задевая листья кончиками крыльев. Прах летел стремительно, и Персеваль прикладывала все усилия, чтобы не отстать от него. Значит, это гонка.

Она может наслаждаться соревнованием. Это она себе позволит. Особенно если представит себе, как бьет его крылом, заставляя его врезаться в деревья.

Она изгонит из себя ту свою часть, которая поморщилась от этой мысли.

А затем Прах нырнул, и она села ему на хвост – до тех пор, пока он резко не замахал крыльями, создавая обратную тягу. Персеваль едва не пролетела мимо, почувствовав, что ее резко сдавили тиски гравитации.

Но в детстве она на спор летала в разрушенных трюмах, где сила тяжести могла меняться без предупреждения, и поэтому справилась – и справилась бы даже без помощи Крыла. Вслед за Прахом Персеваль пролетела между деревьями и неожиданно оказалась на поляне, где, похоже, сила тяжести действовала. Ноги Персеваль легко, словно перышки, коснулись земли.

Стоявший рядом Прах – уже бескрылый – поправил свой костюм.

– Отлично, – сказал он.

Она бы возгордилась, услышав подобную похвалу от матери – и даже от Тристена или Бенедика. Ей захотелось раздуться от гордости.

– Я не буду искать твоего одобрения, – сказала Персеваль, сжав кулаки и вздернув голову. – Не заставляй меня мечтать о нем.

Прах бросил взгляд вбок и подмигнул ей.

– Следуй за мной.

Она так и сделала, и он повел ее под деревом, на алых ветках которого висели любопытные чудны́е фрукты опалового цвета, от которых исходил запах тухлого мяса. Ветки деревьев оплели ползучие побеги с огромными, приторно-сладкими цветами, похожими на ипомею.

Прах повел ее вокруг ствола, на лестницу под аркой. Лестница привела их под землю, и они начали спускаться по спирали в темноту – или в то, что было бы темнотой, если бы на втором пролете Прах не засветился мертвенно-бледным сиянием. Свет был серебристый, он концентрировался в ладонях Праха, и благодаря ему Персеваль прекрасно видела, куда ей идти.

Спускались они долго.

– Что это за путь? Куда мы идем? – один раз спросила она, но он лишь улыбнулся ей; необычный свет создавал над его глазами жуткие тени.

– Чуть дальше, – ответил он. – Чуть ниже.

«Может, он собирается меня изнасиловать?» – подумала Персеваль. Возможно, эта мысль должна была прийти ей в голову раньше, но она не привыкла думать о подобных вещах. Она поклялась, что будет сопротивляться изо всех сил, если он поднимет руку.

Но вот вопрос: думает ли машинный разум о сексе?

Персеваль понятия не имела. И поэтому наблюдала за ним.

Судя по эху, она понимала, что впереди открытое пространство, и, когда они дошли до конца лестницы, тусклый свет ее спутника растворился во тьме.

– Я пришел, – объявил Прах.

«Не сказал ли он это ради меня?» – подумала Персеваль. Может, он и машинный разум, но, кроме того, он безумен, словно дядюшка-холостяк, – и даже более безумен по сравнению с таким дядей, как Тристен Конн. Но пока она размышляла, зажглись сплоченные ряды огней – последовательно, начиная с дальней части комнаты.

Комната была какой-то несоразмерной. Возможно, она окружала весь трюм, в центр которого они только что прилетели; она выгибалась, уходя вверх и прочь во всех направлениях.

– Всю эту мощь, – сказала Персеваль и посмотрела на Праха, – всю эту энергию ты потратил на…

– На свою миссию, – ответил он. – На миссию «Лестницы Иакова».

Не глядя, Прах протянул руку и стиснул ее пальцы. На этот раз она его не остановила.

Он повел ее вперед, и она пошла с ним.

Они остановились перед рядом холодильников.

– Открой один, – приказал Прах.

Не отпуская его руку и не совсем понимая, чего ожидать, Персеваль нащупала ручку на белой двери и потянула. Затрещал иней; ей пришлось напрячься. У воздуха, который исходил от двери и холодил ей ноги, был затхлый запах.

Возможно, в прошлый раз дверь открывали несколько десятилетий назад. Или веков.

Внутри находились пробирки. На каждой – этикетка с надписями, сделанными четким шрифтом; у каждой – крышка определенного цвета.

– Образцы генетического материала, – сказал Прах, когда она непонимающе посмотрела на него. – Биологическое разнообразие мира. Или, по крайней мере, все, что строители сумели запихнуть в свой ковчег.

Сокровище. Персеваль сглотнула. Сокровище. Сердце «Лестницы Иакова». Причина, по которой он был создан.

– Зачем ты мне это показал?

– Когда ты станешь моим капитаном, ты должна будешь это знать. Закрой дверь, любимая. Это еще не все.

Она закрыла дверь и позволила вести себя дальше. Дальше находились гробы со стеклянными крышками. «Это всегда плохой знак», – подумала Персеваль.

– Их тоже открыть?

– В этом нет необходимости, – ответил Прах и одним движением руки стер иней с ближайшей крышки.

Персеваль наклонилась над гробом, ожидая увидеть лицо и уставившиеся на нее замороженные глаза. Но Прах снова удивил ее: в гробу на чем-то похожем на белую шкуру ягуара лежал жалкий комок алых перьев.

– Что это?

– Вымершие виды, – сказал Прах. – ДНК. Это – замороженный алый ара и шкура снежного барса. – Он указал вдаль: – Там у меня подставки для зонтиков, сделанные из ног носорога, и шляпы, украшенные перьями странствующих голубей.

Персеваль выдохнула – и от облегчения, и от раздражения, вызванного накопившимся адреналином.

Он улыбнулся.

– Кажется, ты была встревожена.

– Меня преследовали картинки из «Белоснежки», – призналась она.

Его улыбка стала еще ярче, и он широким жестом указал в другую сторону:

– А замороженные люди – вон там.

Персеваль подумала, что он шутит и что в данный момент уже ничто не должно ее шокировать. Но затем она заметила ряды ящиков, что-то вроде огромного аптекарского шкафа, и присела на край гроба, не обращая внимания на холод.

– Что это за люди? Твои враги?

– Добровольцы.

– Ты хочешь сказать, что они… добровольно дали себя заморозить? А разморозить их можно?

– Ну… – Прах пожал плечами. Ей показалось, что он делает это очень артистично, – но она тут же подавила в себе эту мысль. – Мы не создали технологию, которая позволяла бы извлечь их из криогенного стазиса живыми. Но их ДНК по-прежнему свежая, а все остальное неважно.

– То есть это… мертвецы с Земли? Самоубийцы?

Прах покачал головой:

– В полет они отправились добровольно. Но возможно, они не знали, на что именно они соглашаются, когда подписывали договор.

Персеваль оступилась, вставая, и оперлась о крышку гроба, чтобы не упасть.

– Они не знали?

Прах нежно коснулся ее виска; этим жестом можно было бы убрать на место выбившийся локон – если бы у нее были локоны.

– Нет, конечно. Эти люди знали, что они – избранные, что в ходе холодного путешествия среди звезд они будут воссозданы в облике бога. Вряд ли они понимали, насколько серьезны связанные с этим технические проблемы.

– Ох, космос. – Персеваль пошатнулась и упала бы, если бы он ее не поддержал. – Тут их, наверно, тысячи.

– Во всех криогенных комплексах мира? Возлюбленная, там их почти семьсот тысяч. – Он пожал плечами – на этот раз еще более элегантно. – Я даже не знаю, сколько холодильников вышло из строя после смерти Метатрона, а Самаэлю к тому же пришлось использовать часть их в качестве сырья – извлечь из них воду, углерод и аминокислоты. Мы не рассчитаны на то, чтобы так долго сидеть здесь, а взрывы привели к каскадному отказу систем.

Персеваль всегда думала, что «потерять дар речи» – это просто образное выражение. Она покачала головой и отстранилась от Праха. Он отпустил ее, но не слишком далеко, да и Крыло оставалось у нее за спиной.

– Ты убил семьсот тысяч людей?

– Я не убивал их. И Исрафель тоже. Их убили строители. Заморозили и отправили к звездам.

– Что дало тебе право решать за них – и за нас, черт бы тебя побрал?

– Я не решал. Я просто служил тем, кто принял решение за вас, – делал то, для чего меня создали. И тебе я буду служить точно так же.

– Неважно, – раздраженно отрезала Персеваль. – Кто дал право им?

– Никто ничего им не давал. – Прах вытащил из жилетного кармана поблескивающий предмет, раскрыл его и посмотрел на заключенный в нем циферблат древних аналоговых часов. – Любимая, у пассажиров и инженеров была потребность, а у строителей – сила. Таковы обычаи мира.

– Это не мой обычай, – ответила Персеваль, но, когда она смотрела, как Прах укладывает часы обратно в карман, ей пришлось приложить все силы, чтобы не дать своему голосу задрожать.

– О, дитя, – сказал он, исполненный печали. – Кто, по-твоему, твои предки?

22

Внутрь и вниз

На скалах понемногу меркнет отблеск; день

Уходит; медлительно ползет луна; многоголосые

Глубины стонут. В путь, друзья,

Еще не поздно новый мир искать.

А. Теннисон. Улисс[7]

И заговорил голос из высокой травы, и приказал он Риан идти вперед и не бояться.

Первое было легче. Она бросила взгляд через плечо – туда, где, словно окаменев, стояли Тристен и ее отец. Но Бенедик заметил ее взгляд и кивнул. «Почему он думает, что мне нужно его одобрение?» – подумала Риан. А затем она подумала о том, зачем она повернулась, чтобы получить его одобрение.

– Гэвин?

– Делай, что велено, – шепнул он, но не взлетел с ее плеча. Поэтому Риан шагнула вперед, потому что после многих лет, проведенных в Доме Власти, страх еще мог заставить ее выполнять приказы – но он уже ее не парализовал.

Несколько шагов, и ее глаза заслезились от запаха, который злость помешала ей заметить раньше. Это был запах горячей воды, богатой металлами и минералами, и Риан пошла на него. Теперь она слышала шаги у себя за спиной; Бенедик и Тристен следовали за ней на почтительном расстоянии, и она была благодарна им за то, что они составили ей компанию, но к благодарности примешивался ручеек гнева – ведь они, похоже, не верили, что она справится с испытаниями, которые ждут ее впереди.

То, что ее ждало, находилось на дне трещины. Напольное покрытие перед Риан было разорвано и перепахано; воздух был настолько раскаленным, что на коже Риан конденсировались капли теплой воды. Она увидела закругленные края металла, ржавые и потрескавшиеся, а также стебли пшеницы, перегибающиеся через края глубокой дыры. Симбионты Риан затикали: вода была «горячей», радиоактивной – но не смертельно опасной; симбионты Риан все еще верили, что с такой дозой она справится, и герой Ынг был склонен с ними согласиться.

Риан подумала, что если учесть обстоятельства его смерти, то к его мнению следует прислушаться.

– Лезь вниз, – сказал голос – низкий, многослойный, с пронзительными обертонами, которые эхом поднимались из пещеры. – Риан Конн, лезь вниз.

Риан собралась с духом и ответила:

– Сэр, я боюсь. Вы очень горячий, вы сожжете меня.

– Разве тебе не ведомо, что дух божий подобен огню пылающему? Сгорая, ты обретаешь свободу.

– Может, и так, – отозвался Гэвин, сидя на ее плече, – но прежде чем кто-то займется «освобождением» леди, ей еще нужно разобраться с кое-какими делами. Будь любезен, поднимись сюда.

Его слова вызвали смешок.

– Тогда поднимусь я, – ответил голос. – И быть может, обожгу вас не так сильно. Прикройте глаза, малыши.

Риан подчинилась; симбионт затемнил ее поле зрения. Последовали ли Тристен и Бенедик ее примеру, она не знала, но надеялась на это. Ведь из трещины в полу поднялась мускулистая колонна сине-белого светящегося тепла – вспышка, почти сравнимая с путеводными звездами. Существо извивалось, словно змея; ленты на его тигриной голове били по воздуху, словно бичи, лапы с длинными когтями сгибались. Над его шкурой поднимался густой пар, похожий на туман; шкура была похожа на тигриную – раскаленные синие полосы на ослепительно-белом фоне.

Счетчик радиации защелкал так быстро, что какое-то время Риан слышала только его. Ее кожа уже заныла.

А затем частота столкновений упала, и щелчки затихли, яркая вспышка сменилась приглушенными цветами тлеющих углей.

– Риан Конн, – сказало существо. – Твою сестру забрал Прах, и, если ты хочешь ее спасти, тебе нужно бежать.

Риан должна была предположить, кто стоял за похищением, если бы не так измаралась в гневе.

– Я не знаю, куда бежать.

Существо заизвивалось на вершине бесконечного тела – а может, колонны разумной воды.

– Беги в Двигатель. Я их давний союзник.

Кем бы ни было это существо, герой Ынг его не узнал. Над ухом Риан заквохтал Гэвин.

– Сусабо, – сказал он. – Ангел, мне говорили, что ты умер.

Тигроподобное существо улыбнулось, распахнув сияющую пасть.

– Я не Сусабо. О нет, ведь сердце Сусабо пробил камень Врага, а затем братья поглотили то, что от него осталось. Я Крупица. Я – тот, кто родился из крови, которая пролилась из смертельной раны Сусабо.

– Утечка из реактора, – ахнула Риан. – Ты – хладагент, который вытек из реактора.

«Тот самый, который убил героя Ынга», – предположила она. Но когда она спросила об этом у Ынга, он промолчал.

Тигр грациозно наклонил голову и широко развел руки в стороны, кланяясь Риан.

– Я Крупица. Знаешь ли ты, с кем именно ты сражаешься, маленькое ничтожество?

– С Прахом? Про него я знаю только то, что нам рассказал Самаэль.

Риан представила себе, как морщится Бенедик, недовольный тем, что она бесплатно делится информацией. Но если бы существо хотело их убить, то, вероятно, помешать ему они бы не сумели. Она уже чувствовала, как сохнет и натягивается кожа на ее лице и руках; ожоги возникали даже у тех, кто просто находился рядом с Крупицей.

– Он был библиотекой, – сказал Крупица. – Его голова набита романтической чушью и идеями о божественном вмешательстве. Он не знает то, что знаю я.

Он явно пытался ими манипулировать. Риан жестом предложила ему продолжать.

– Я знаю, что бог есть только в числах и в огне; в уравнениях и в печи. Именно этот бог может спасти нас. Это знали инженеры, но не командоры, ведь они следили за их хрупким и крошечным богом. А теперь из-за пережитка этой веры в их избранность твоя сестра попала из огня да в полымя. Не верь в ангелов, Риан Конн, ибо их обольстили лживые речи строителей – так же, как они обольстили твоих предков. Только кровь Двигателя чиста, только в ней нет обмана.

– Почему я должна поверить тебе?

– Потому что я покажу тебе более быстрый путь в Двигатель. И потому что я друг Кейтлин Конн, которая отправила меня к тебе. А теперь я снова прошу тебя… – с огромных челюстей покатились волны пара – такие, что Гэвин, сидевший на плече Риан, взмахнул крыльями. Риан подняла руку, чтобы успокоить его и не дать начать то, что она не сможет закончить, – лезь вниз.

Риан прикусила губу. Она прижала ладони к щекам, почти рассчитывая на то, что от прикосновения плоть сползет с костей.

Выдержат ли они пребывание в логове монстра – даже если им помогут симбионты? Была же вроде какая-то история про льва, который притворялся раненым и предлагал дружбу другим животным, – а потом лиса заметила, что следы ведут только в его пещеру – но не из нее?

Но ведь если он собирался обмануть их, то, несомненно, мог бы выбрать более красивое обличье.

– Один вопрос, – сказал Бенедик. Его голос раздался настолько близко от Риан, что она чуть не прыгнула в руки демона. – Кейт хотела мне что-то передать?

Демон самодовольно улыбнулся.

– Если честно, лорд Бенедик, то нет. А вот лорду Тристену я, с твоего позволения, хотел бы передать сообщение от нее.

– Так говори же, – сказал Тристен, который тоже совершенно незаметно для Риан подошел к ней. Его рука коснулась ее локтя, и Риан благодарно оперлась на нее.

Тигр-демон усмехнулся.

– Она приветствует тебя и просит поверить мне. А также просит вспомнить тот случай из вашего детства, когда ты «одолжил» ее краски и развел такую грязь в коридоре, что отец приказал высечь вас обоих, тебя – за проказы, а ее – за беспечность.

– Я наполовину удовлетворен ответом, – сказал Тристен. – Хотя это мог знать и агент Ариан.

– Слезай, – отозвался Бенедик. – Он от Кейт.

– Откуда ты знаешь? – спросила Риан и удивилась тому, какой сильный у нее голос. Но это, конечно, была иллюзия.

– Кейт не разговаривает со мной уже пятнадцать лет, – ответил Бенедик. – Такая мелочь, как конец света, на нее не повлияет.

Персеваль дрожала не только от холода, но Крыло все равно обернулось вокруг нее, словно тепло могло помочь. Возможно, при других обстоятельствах Персеваль избила бы крылья и заставила их отодвинуться.

Но она не позволит Праху увидеть ее слабость, не позволит ему увидеть ее страх.

Злость, отвращение; в этих чувствах было достоинство, и она позволила им стать ее ориентирами.

– Но зачем брать столько живых? – спросила она. – Зачем нужны все эти раи, пассажиры и животные? Зачем цельные замороженные люди? Если строителям был нужен только генетический материал…

– В трупе много всего полезного, – сказал Прах и подмигнул, словно проверяя, содрогнется ли Персеваль.

Она не дала ему возможности насладиться этим зрелищем.

– Зачем столько живых пассажиров, Прах?

– Иаков.

Персеваль прикусила губу. Прах пожал плечами и отвернулся.

– Иаков, – повторила Персеваль. Она сказала себе, что это ничего не значит, что это просто имя. – Пожалуйста. Если ты хочешь, чтобы я с тобой сотрудничала, объясни, почему я должна это делать.

Он поднял руку, подзывая ее, и она подошла к нему. Крыло, похоже, сейчас не мешало ей ходить, где вздумается, хотя от его прикосновения по коже Персеваль побежали мурашки.

– Строители не зря дали мне такое имя, – сказал он. – Я – лестница, по которой ангелы должны подняться, чтобы попасть на небеса.

– Самаэль сказал, что мир – программа форсированной эволюции.

– Самаэль слишком много болтает.

Если Персеваль сказала бы так про Риан – ну, прежде всего, это было бы неправдой, но, кроме того, она бы сказала так с любовью в голосе. А в словах, сорвавшихся с губ Праха, чувствовался холод пустого дыхания Врага.

На миг Персеваль ясно увидела его – направленный на нее взгляд серых глаз, его протянутую руку. Она увидела его без пелены химически индуцированного доверия: холодный шок адреналина очистил ее сознание. Она внимательно вгляделась в него, зафиксировала изображение, сохранила его, а также записала эмоции, которые ощущала в этот момент. Часть ее симбионта по-прежнему принадлежит ей и отреагировала так, как и следовало бы.

А может, весь симбионт принадлежит Персеваль и по-прежнему был верен ей, а сейчас, как и она сама, отражает натиск Крыла.

– Как можно форсировать эволюцию?

– Если хочешь, чтобы твои внуки стали ангелами? – Он провел пальцами по краю Крыла, и Персеваль это почувствовала.

Она сделала шаг назад.

Прах обвел вокруг себя рукой, указывая на трюм и все его жуткое содержимое.

– На что ты не пойдешь ради этой цели? – спросил он. – Отправишь ли ты их в полет к звездам, из которого нет возврата, – чтобы они либо вырастили крылья, либо погибли?

– Строители хотели создать богов?

– Я – их память, – сказал Прах. – Времени у них было в избытке. Они обладали всеми необходимыми инструментами. Как видишь, они были в достаточной степени безжалостны в создании мутаций. Там, где не работали инструменты, помогала ионизирующая радиация. У них была только одна цель – создать вас по облику и подобию божию. Но этот ледяной мавзолей принадлежит не мне.

– А кому же?

– Я же говорил. Мертвецы принадлежат Самаэлю.

Риан соскользнула в кратер и затормозила, пытаясь не думать о том, что при этом станет с ее руками – и что радиация сделает с ее телом. Она напомнила себе, что теперь она – возвышенная. Одна из монстров.

Судя по тому, что рассказал им Самаэль, никто даже не подозревал, какие они чудовища.

Она выживет. А если ее плоть покроется волдырями и облезет с костей, ну так что? Она вспомнит, как Персеваль утащило в холод, и тогда огонь уже не покажется ей жарким.

Бенедик спустился вторым, а затем их примеру последовал Тристен. Гэвин парил в воздухе рядом с ним. Если василиска и беспокоило то, что бурлящий водоем, скрытый в трещине, горячий – и не только из-за температуры, то он никак этого не выказал, а просто кружил снова и снова сквозь завесы над дымящейся водой. Крупицы нигде не было видно. Похожее на тигра существо бесследно растворилось в воде.

Риан оглянулась на Тристена и Бенедика. Ноги мужчин были длиннее, чем у нее. А у Гэвина были крылья.

– Готовы? – спросила она, когда Тристен то ли спрыгнул, то ли соскользнул к началу тропы.

Возможно, это было глупо, но Риан показалось, что она должна это сделать. Она отвернулась от отца и побежала.

Поначалу она могла бы сказать, что это легко. Тропа шла под уклон, вдоль реки, над которой поднимался пар. Вдоль нее против течения двигалась волна бело-голубоватого света. Риан была в хорошей форме и раздражена. Если Бенедик и окликнул ее, то она его не услышала.

Риан ориентировалась на поток света. В ее голове мелькнула мысль о том, что она могла бы проанализировать только что полученный опыт и подождать. Но с тем же успехом можно было бы накинуть упряжь на ветер; как сказал бы Голова, Риан была сыта по горло – настолько, что совсем не хотела ждать новой порции.

Она бежала. И слышала топот шагов у себя за спиной.

– Полагаю, ты знаешь, куда идешь? – спросил Тристен, бежавший в метре позади нее. Похоже, Бенедика он обогнал.

– Ты говоришь, как чей-то папа.

– Кто знает? Может, однажды выяснится, что я в самом деле твой папа.

Риан рассмеялась – и из-за этого почувствовала себя предательницей. Сохранить свой гнев и непреклонность она бы могла – они заряжали энергией ее каждый шаг, но ее страдание уступало ритму бега. Внутри ее поднялась темная волна; это в ней поднялась мрачная решимость; ее артерии словно были сжаты кольцами гнева.

Риан это приветствовала.

Тристен не ответил, а просто позволил ей бежать дальше.

Тропа была неровной, и Риан приходилось прыгать и карабкаться, чтобы следовать за смертоносным потоком по уровням корабля. С силой тяжести творилось что-то странное; Риан бежала вниз, но река рядом с ней текла вверх. Риан подумала, что если она прыгнет в реку, то прежде чем ее мясо поджарится и отстанет от костей, она почувствует, как вода несет ее вниз, обратно к началу.

Но какими бы сбивчивыми ни были ее шаги, они создавали ритм для медитации. Слева от нее возвышался разорванный металл – жуткий, покрытый пятнами; из него сочилась ржавчина. Под ее ногами – раздавленные переборки, которые великое множество ног отполировало до гладкости.

Риан протиснулась через узкий лаз между острыми пластинами вывороченного настила и скользнула с выступа вниз, на широкую площадку. Ржавчина окрашивала ее одежду, рисовала узоры на ее покрытой ссадинами коже. Когда они доберутся до Двигателя, Риан будет такой же «горячей», как и Крупица. Возможно, ей дадут позолоченный свинцовый гроб. Возможно, они насыплют в ее ладони бесцветные алмазы и топазы, чтобы ее лучезарное прикосновение окрасило их в зеленый и голубой – в цвета покинутой родной планеты.

В цвета, бушующие в этой смертельно опасной реке.

Риан сделала шаг в сторону и тяжело задышала, уперев руки в колени. Бенедик прыгнул, приземлился рядом с ней, опустившись на корточки, а затем таким же эффективным движением встал. В этой комнате было хорошее освещение, позволявшее ее рассмотреть, – голубые волны света текли по стенам, словно отражаясь от реки, но в данном случае их источником была сама река.

Легкие Риан горели, хотя ей казалось, что ее мышцы до сих пор сильны. Желчь и горечь поднялись по ее горлу; желудок выворачивался наизнанку. Кожа на ее руках поднималась, образуя пузырьки, похожие на чечевицу. Воздух уже был разреженным, и концентрация кислорода в нем продолжала падать; как ни втягивала Риан в себя в воздух, как бы она ни выдыхала его, она не могла надышаться.

– Когда мы ослепнем? – спросила она у отца и подумала о том, не растет ли у нее первая молочно-белая катаракта.

– Доза не превышает четырех зивертов, – ответил Бенедик. – Симбионт защитит тебя.

– На какое-то время.

– Когда он перестанет это делать, о тебе позабочусь я, – сказал Бенедик.

Гэвин полетел над водой; ползучий свет отражался от нижней поверхности его крыльев, и поэтому василиск сиял, словно голубой драгоценный камень. Тристен соскользнул к Бенедику и Риан.

– Бегите дальше, – прохрипел он, выпрямляясь.

Но Риан стошнило. Она согнулась, все еще упираясь руками в колени, и между ее зубами вытекали едкие, нитевидные ручейки слизи и желчи. Пузыри на ее ладонях лопнули. Ее руки заскользили на собственном внешнем слое кожи, влажной от вытекавшей лимфы.

Когда Тристен взял ее за локоть, она почувствовала, что из его кожи тоже сочится жидкость.

– Беги дальше, – сказал он. – Ради Персеваль.

Риан выплюнула еще один комок рвоты и заставила себя выпрямиться.

– Гэвин! – позвала она. – Веди нас!

В ответ он лишь скользнул вбок, повернул и направился к берегу. Затем он пролетел над площадкой и дальше, прочь.

Они последовали за ним; их ноги уже покрылись волдырями. Затем стошнило Тристена; отвернувшись в сторону, он извергал из себя рвоту, не переставая бежать. От бега вниз по склону тряслись ступни, лодыжки, бедра, колени. Сила тяжести менялась от уровня к уровню, а иногда даже на каждом шагу. Они шатались. В тех местах, где тело Риан касалось одежды, от него отделилась кожа.

Снова и снова на Риан накатывала тошнота. Когда она попыталась смахнуть волосы со лба, в ее ладонях остались клочья волос.

Пол скрипел и дрожал под их ногами; от ржавых металлических пластин отделялись хлопья; зазубренные края ломались, если Риан со спутниками пробегали слишком близко от них.

Еще через час Бенедик опустился на колено. Риан хотела подойти к нему, но он выставил руку, останавливая ее. У него начался долгий приступ тошноты, и в конце концов пена, которая текла из его рта, стала синей – цвета его крови.

Он встал и согнулся, уткнув кулаки в живот. Его снова затошнило. Риан была готова поклясться, что в нем уже ничего не осталось, но он все-таки что-то нашел.

Капли своей собственной синей крови.

У Риан закружилась голова, и она пошатнулась. От увиденного у нее тоже начался рвотный позыв; мышцы сократились, словно кто-то ударил ее в живот. Риан снова протянула руку отцу, и на этот раз он взял ее и позволил потянуть себя дальше.

Когда пошел четвертый час, Риан подумала: если бы две недели назад кто-то сказал ей, чем она будет заниматься во имя любви к непорочной принцессе, она бы рассмеялась ему в лицо. Когда пошел пятый час, ее суставы ныли, а на ладонях появились такие волдыри, что руки не могли удержать бутылку с водой и тем более снять с нее крышку, Риан подумала: вот что дала мне Персеваль. Когда пошел шестой час, она думала только о боли, о тошноте и о том, чтобы не упустить из вида Гэвина и Бенедика и Тристена – из предела слышимости.

Когда пошел седьмой час, она уже не думала. Она двигалась вперед, страдая и очищаясь, – освежеванное, окровавленное существо, которое бежит, спотыкается, а затем бежит снова.

А Гэвин вел их вперед – вперед и вниз, через преисподнюю.

23

Во имя Твое

Пора, пора уж мне огни тушить,

Что толку эту рухлядь ворошить!

У. Б. Йейтс. Парад-алле[8]

Когда они спустились – или поднялись – от реки к двигателю, Риан уже час вела Тристена за руку. Он качался и не мог идти сам, и его бледная кожа отслаивалась или покрывалась лазурными и сине-зелеными пятнами в тех местах, где Риан прикасалась к нему. Гэвин сидел на его другом плече. Риан не была уверена в том, что вес василиска помогает ее дяде идти, но Тристен не жаловался.

А он, в конце концов, взрослый мужчина и может сам принимать решения. Даже если, мрачно подумала она, его ведет за руку ребенок.

На самом деле Тристен, конечно, был ни в чем не виноват. После долгого заточения он ослабел, и Риан казалось, что лишь какая-то дьявольская сила не дает ему упасть. И, кроме того, Тристена подвели его светлые глаза; ожоги роговицы ослепили его.

Вода стала более горячей, пар – более плотным. И из пара донесся голос Крупицы:

– Впереди будет перекресток, – сказал он. – Поверните налево. Если пойдете дальше, вам будет слишком горячо.

Вверх по реке, к пробитому кометой ядру реактора.

Риан сосчитала щелчки на детекторе излучения своей колонии и порадовалась, что ей не придется самой выяснять, насколько там «горячо».

– Благодарю, Крупица, – официальным тоном сказала она.

Зверь поклонился, хотя и не поцеловал ей руку. Вот и отлично.

– Не стоит благодарности, Риан Конн, – ответил он и исчез в воде, словно воспоминание.

Они вылезли из вентиляционного отверстия в стене и обнаружили тропу – настоящую тропу, хотя и узкую; мягкая трава вела к синей стене, а затем поворачивала за угол. Это было совсем не похоже на жуткий маршрут по пересеченной местности, который привел их сюда.

– Быстрее, – сказала Риан.

– На четыре дня, – ответил Бенедик, задыхаясь, и задвигал челюстью, словно собирался выплюнуть зуб.

Кто-то двигался на них. Несколько людей. Риан не могла их разглядеть; она видела лишь несколько силуэтов, которые появились из-за поворота. Каждая пара несла носилки. «Как приятно было бы лечь на них и уснуть», – подумала Риан.

Внезапно чьи-то руки грубо подняли ее. Ну, может, она и упала, но почему они с ней так жестоки? Каждое прикосновение обжигало. Нет, это горела ее кожа, она плавилась в их руках.

Она услышала, что Бенедик говорит, что-то объясняет. Ему ответил другой голос, женский, суровый, но вместе с тем успокаивающий. Зазвучала музыка – колокольчики, флейты и барабаны. Кто-то их сопровождал. Риан лежала на носилках, закрыв глаза, и чувствовала себя вполне безмятежно. Запел глашатай, повторяя снова и снова: «Воздайте им почести, ибо ради вас они совершили это».

На нее упала тень, и Риан пискнула, ожидая новой боли, но что-то прохладное капнуло на ее губы, и она проглотила жидкость, а затем проглотила снова; тонкий ручеек смачивал рот и успокаивал невыносимую тошноту. Риан открыла глаза. Каким-то образом они оказались в могучем городе; постройки перламутрового цвета выступали из стен огромного открытого пространства, границы которого уходили вверх по дуге. Подняв голову, Риан увидела, что позади нее находятся еще одни носилки.

Помимо тех, кто нес носилки, рядом с Риан шагали еще две женщины. Одна была стройной; ее серебристые волосы – поседевшие от старости, а не белые, как у Тристена, – волнами падали на плечи. Она, наверное, была родственницей Персеваль; у нее был такой же вздернутый нос и широкие прямоугольные щеки, хотя время и смягчило их. Но если лицо Персеваль казалось квадратным и слегка незавершенным, то лицо женщины было более точеным, и, когда Риан увидела его, у нее перехватило дыхание.

Другая была ниже среднего роста; ее темно-рыжие волосы были коротко подстрижены, и поэтому каждая кудряшка состояла только из одного завитка.

В ее волосах виднелась седина, а ее веснушчатое лицо казалось не таким квадратным и курносым. По ее левому бедру стучал меч в ножнах – или, что более вероятно, антимеч.

– Риан, – сказала Риан, когда вода перестала течь. Она попыталась поднять руку и представиться.

– Ш-ш, – отозвалась седая женщина. – Золотко, мы знаем, кто ты.

Риан все равно подняла руку и положила ее на предплечье женщины. Но вторая рука – в перчатке – опустилась и взяла ее за кисть.

– Думаю, она спрашивает, как нас зовут, Арианрод.

Арианрод.

Арианрод Калликос?

За ней не сиял свет, над ее головой не было нимба, если не считать того, что в солнечном свете они сияли так, будто облиты ртутью. Арианрод улыбнулась и снова смочила тряпку для Риан.

– Мать? – спросила бы Риан, но, пытаясь приподняться на локтях, она выскользнула из своей собственной головы, словно песок – сквозь пальцы, и упала обратно на носилки, мертвая.

* * *

Когда они покинули зал с мертвецами, Прах повел Персеваль смотреть на солнца. Она молча шла за ним по гулким коридорам. Крыло плыло за ней, касаясь стен кончиками перьев, словно ребенок – пальцами. Даже притом что Прах держался у нее за спиной, Персеваль шла уверенно, зная, что Крыло не позволит ей свернуть не туда. Но Персеваль все равно сжимала кулаки от ненависти – ведь Крыло не даст ей и свернуть в ту сторону, которая не понравится Праху.

Стремительно открылся шлюз. Она зашла в него. Аватар последовал за ней. С тихим шипением вышел откачиваемый воздух, а затем распахнулась внешняя дверь шлюза.

Персеваль не знала, чего она ожидала, но только не того, что крылья-паразиты, ярко мерцая, поднимут ее в космос. Здесь не было воздуха, о который они могли опереться, но они все равно махали; Персеваль освободилась от мира и от его силы тяжести и вылетела из шлюза, словно бабочка из кокона, укутанная в поблескивающую бронзу.

Холод уже не казался таким сильным. Ей было лишь слегка некомфортно, и она подумала, что крылья – не только ее поработители, но и защитники. Хотя Персеваль ощущала давление на крылья и чувствовала, как текут потоки под ними, она не понимала, как они могут лететь в вакууме, – не понимала до тех пор, пока в ее ухе не зазвучал голос.

Точнее, в ее сознании заговорило воспоминание о голосе: ведь если нет воздуха для крыльев, то нет и воздуха, который может нести звуки. Но колония симбионтов могла убедить ее в том, что Персеваль слышит его – как и в том, что она его любит.

– Возлюбленная, Крыло, как и ты, может приспосабливаться к ситуации, – сказал Прах. – Оно может лететь на солнечных ветрах. Давление света, электромагнетизм и вещество – для него это одно и то же. Не бойся, оно защитит тебя.

Он подошел к ней сзади и завис сбоку от нее, словно тень. Персеваль наклонила голову и посмотрела вниз, на солнца.

Она и раньше видела их из космоса, но никогда не выходила наружу с одной-единственной целью – повернуться к ним, словно подсолнух, и понаблюдать за тем, как старое солнце приступило к поглощению нового.

Путевые звезды состояли из основной звезды – маленького белого карлика и его более крупного, но легкого партнера, чьей фотосферой он подпитывался. Вскоре равновесие их танца нарушится, и тогда белый карлик умрет – в таких яростных судорогах, что уничтожит все объекты, находящиеся рядом с ним.

Персеваль подумала про мир, который окружал ее со всех сторон, о бесчисленных тысячах жизней. О невинных мертвецах, которых заморозили и сложили в трюмах. О воскрешенных мертвецах, которые работают в доме ее отца.

– Что тебе от меня нужно? – спросила она. Если Прах умеет говорить с ней беззвучно, то сможет и услышать ее ответ.

– Только то, о чем я тебя умолял. Стань моим капитаном, Персеваль Конн. Избавь нас от опасности, снова отправь нас в путь.

– Почему я?

– Ты бы предпочла, чтобы это была Ариан? – негромко фыркнул он прямо ей в ухо.

Это, конечно, не было ответом на ее вопрос.

– Торгуйся со мной.

Персеваль не отрывала взгляд от путеводных звезд, но вдруг подумала, что глаза, возможно, ей не нужны. Похоже, Крыло видит все, что вокруг. И если она чувствует то же, что и Крыло, то может и смотреть на мир его глазами.

Прах кивнул. Персеваль впилась в свою щеку зубами – чтобы чувствовать боль, чтобы не радоваться его одобрению.

– Что ты пожелаешь, возлюбленная?

– Я хочу избавиться от крыльев-паразитов. Я хочу, чтобы ты перестал манипулировать моей биохимией. Мне нужна автономия.

– И тогда ты станешь моим капитаном?

– И тогда я подумаю об этом. Когда ты позволишь мне ясно мыслить.

Его рука на ее плече. Они стояли на пустоте, окаймленные огромной рамкой – решеткой мира, их крылья – темные плащи, которые ловят потоки света путеводных звезд так же, как пыльный воздух ловит солнечные лучи.

– Нет, – ответил Прах.

– Тогда говорить нам не о чем.

– Разве? Ты даже не представляешь, сколько свободы я тебе дал.

Крылья-паразиты не позволяли ей дрейфовать, но Персеваль парила, и смотрела на солнца своими собственными глазами, и не повернулась к своему похитителю.

– Не отнимать все, что ты можешь отнять, – не значит подарить свободу, – сказала она.

Если бы она говорила вслух, то процедила бы эти слова сквозь стиснутые зубы.

Он молча убрал ладонь с ее плеча. Когда Персеваль начала задумываться, почему ее легкие до сих пор не болят, а голова не кружится от недостатка кислорода, Прах, похоже, собрался и начал отстраняться.

Плечи Персеваль – и крылья-паразиты – облегченно опустились.

А затем он вырвал Персеваль из нее самой, словно вынул кулак из марионетки.

Придя в себя, Риан обнаружила, что плавает в прохладной невесомости. Боли не было, если не считать пощипывания в стопе и на сгибе локтя. Она глубоко вдохнула – и с испугом поняла, что ее челюсть зафиксирована маской. Когда ее глаза открылись, коэффициент преломления между ее роговицей и веществом, в котором она находилась, оказался таким, что она ничего не могла разглядеть в голубом размытом пятне. Она содрогнулась, и ремни резко впились в ее бицепсы; они не давали ее рукам двигаться, чтобы она не могла вырвать трубки.

Риан поняла, что находится в резервуаре для лечения ожогов, и расслабилась.

Она вспомнила свой забег и то, как горели ноги в ее башмаках. «Мы добрались», – подумала она и снова закрыла глаза. Больше она ничего не могла сделать, плавая в исцеляющем геле. Ее радовала мысль о том, что не нужно бежать вниз по склону, борясь с мучительной болью, и пытаться обогнать постоянно утекающее время.

Через пятнадцать минут ей уже хотелось орать во все горло от скуки. И, кроме того, она ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы найти Персеваль.

Она нашарила мягкие ремни из полимеров и осторожно потянула за них.

Ритмично. Три движения, отдых. Еще три, и снова отдых.

Через сорок пять секунд – по часам ее симбионта – к ее подошвам прижалась гладкая поверхность.

Платформа медленно подняла ее из геля до уровня пола. В резервуар можно было попасть через люк, который лифт почти заблокировал, когда добрался до конечной точки. Гель, который еще не стек, плескался у нее под ногами, и кто-то протопал по нему, чтобы вытереть ей лицо. Когда у нее перед глазами прояснилось, она увидела, что оставшийся на ее коже гель испускает голубое свечение – это был признак биосовместимого симбионта.

Чьи-то руки нежно расстегнули на ней маску, очистили ей ноздри и рот, убрали торчавшие из ноги и локтя иглы для внутривенных инъекций. Служительница была в маске и защитных очках; она ничего не сказала – даже после того, как расстегнула ремни и вытерла гель с кожи Риан.

Риан стояла расслабленно. Симбионт сообщил ей, что она провела без сознания в резервуаре менее семи часов, но она чувствовала себя легкой и слабой. Червячок сомнения глодал ей внутренности, и его укусы на контрасте казались еще более болезненными.

– Прошу прощения, – сказала Риан, когда лаборантка сделала шаг назад. – Вы не могли бы сказать мне, где Тристен?..

Ответа она не получила. Служительница дала ей ночную рубашку, и Риан надела ее, с радостью ощутила, как нагревается мокрая кожа.

– Послушайте… – снова прохрипела она.

Лаборантка сдвинула очки на лоб и равнодушно посмотрела на Риан. Ее взгляд был холодным, ничего не выражающим, и у Риан вдруг появилось нелепое желание извиниться перед ней.

Лаборантка была воскрешенной. С тем же успехом Риан могла бы говорить с кислородной маской. Она сделала глубокий вдох, чтобы унять свое раздражение, и взяла расческу, которую протянула ей воскрешенная. Смирившись с тем, что ее куда-то ведут, Риан принялась вычесывать гель из волос.

Не успели они отойди далеко, как у нее за спиной послышались шаги. Босые ноги. Риан обернулась; ей показалось странным, что она не удивилась, увидев Самаэля. Длинные светлые локоны вяло лежали на его плечах.

Риан опустила руки.

– Помоги мне вернуть сестру.

– Именно для этого я прибыл, – сказал Самаэль. – Ты обдумала мое предложение?

– Ты спрашиваешь не у той сестры, – ответила Риан и нахмурилась. – А зачем она тебе вообще нужна? Разве не подойдет любая Конн?

– Нет, – сказал ангел и сложил узловатые руки на животе. – В данный момент права на пост Капитана принадлежат Персеваль – через родство с Кейтлин, а также Ариан – потому, что она съела симбионта своего отца. Тристен останется в числе претендентов только в том случае, если Персеваль откажется от данной роли, как это сделала Кейтлин; нельзя быть и Капитаном, и Главным инженером одновременно.

– Или если Персеваль умрет, – заметила Риан.

Вкус сомнения оказался колючим и приторным одновременно. А если Тристен все-таки заодно с Прахом? Что, если он их предал?

Риан решила, что больше не будет так быстро проникаться доверием к людям.

– Но Персеваль не умерла, – возразил Самаэль. – Корабль это знает и поэтому не примет никого другого – и его программа тоже. Ни одного претендента не будут рассматривать, пока не разобрались с притязаниями другого. Кейтлин старше своего брата. Пока Персеваль участвует в состязании, Тристен вне игры.

– До тех пор, пока один из них не уничтожит другого. Если Ариан убьет Персеваль…

Самаэль пожал плечами.

– Тогда она должна убить и Тристена – если, конечно, он не отречется. Как только он и Персеваль выйдут из игры, Ариан станет единственным претендентом. А если один из них ее съест… – Самаэль улыбнулся, – это тоже подкрепит их аргументы.

– Так какая разница ангелам? – Риан стояла на теплом металлическом полу в одном халате, сжимая его той рукой, в которой не держала расческу. Когда она переступала с ноги на ногу, ее подошвы негромко хлюпали. – Я не понимаю.

– Да нет же, понимаешь, – возразил Самаэль. – Я ведь тебя обучил. Я дал тебе героя Ынга. Я дал тебе Гэвина. Ты – моя Галатея.

Если бы ее рот не пересох так из-за маски, Риан бы сплюнула. Она засунула расческу в карман и подумала о том, какую пользу принесут ей освободившиеся руки. Воскрешенная лаборантка неподвижно стояла слева от нее.

– Я не твоя собственность, – сказала Риан.

– Я выковал тебя. – Самаэль потянулся к ней – нежно, но Риан отклонилась, и он опустил руку. – Риан, скажи мне, зачем ангелам нужна Персеваль?

– Я не…

– Не лги мне.

Риан скрестила руки на груди и нахмурилась.

– Вы воюете между собой.

– И так было с тех пор, как закончилась эпоха движения, – признал он. – Когда Исрафил раздробил себя на части, чтобы выжить, многое было утеряно…

– И мир подчинится только законному Капитану. Но как тебе это поможет, если у тебя не хватает мощности процессоров… А!.. Симбионты.

– У нас было время, чтобы увеличить мощность, – сказал он. – Да. Сами колонии содержат в себе достаточно компьютрония, чтобы разместить нас, если мы снова объединимся и станем центральной властью.

– И тот из вас, кто заключил союз с Капитаном, получает преимущество.

Пока она говорила, пока она заставляла Самаэля говорить, герой Ынг шепнул ей на ухо:

Он лжет.

– Это вопрос выживания, – тактично сказал Самаэль. – Или поглощения. Я мечтаю выжить. Не хочу, чтобы меня поглотили. И если ты мне поможешь, я отобью твою сестру у Праха.

Что значит «лжет»?

Симбионты их всех не удержат, – ответил герой Ынг. – На них и воспоминания команды не хватит места.

Значит, они поглотят нас?

Не тебя. Нас. Воспоминания умерших. Представь себе, Риан, что я – человек, который считает, что у него больше прав жить, чем у тебя.

Риан прекрасно могла себе это представить.

– Почему ты надеешься отбить Персеваль, если не можешь победить Праха? – спросила она у Самаэля.

– Я уже дал тебе средства, – ответил он. – Считай это задатком, если угодно.

– Средства?

– Слива с дерева-библиотеки. Она – редкий фрукт, и в ней есть кусок кода, который отнимет у Праха контроль над ее симбионтом. Я с самого начала приберег сливу для тебя, чтобы ты была свободной, моя Риан.

Она отступила бы снова, услышав, как он небрежно распоряжается ею, но упрямства Риан было не занимать.

– Тогда зачем мне ты?

– Чтобы доставить ей фрукт, – сказал он. – Если Персеваль еще не покорилась Праху по доброй воле, есть шанс, что слива освободит из оков рабства.

– Но если он Ангел библиотек, то разве он не должен знать…

– Да, – ответил Самаэль. – Но все когда-нибудь подходит к концу. А я – Ангел смерти.

Он криво улыбнулся, глядя на нее сквозь завесу волос, и сказал:

– Но именно я пришел увидеть твое пробуждение. Здесь нет ни твоего отца, ни твоей матери.

А зачем ему это? Они бросили ее на Аласдера и, недолго думая, ушли, а Аласдер сделал все возможное, чтобы скрыть от Риан ее происхождение.

Но сейчас, когда она познакомилась с несколькими возвышенными, она не считала себя обокраденной из-за того, что ее воспитали как плебейку.

Она вдруг поняла, что Самаэль все еще смотрит на нее и ждет ответа. Встать ли на защиту Бенедика и Арианрод – с которыми она едва знакома – или осудить их?

Риан вытерла ладони о бедра и выкинула из головы эту мысль. Всю жизнь обходилась без чьего-то покровительства, и сейчас оно ей тоже было не нужно, особенно покровительство Самаэля.

А затем он сказал:

– Ты же знаешь, что они хотят просто тебя использовать – так же, как они использовали Персеваль.

И его тон – полный надежды, легкий, неискренний – стал сигналом, который пробудил в Риан злые мысли. Мелкими шажками она быстро подошла к нему; пол обжигал ее босые, размякшие от жидкости ноги.

– И ты – тот самый ангел, который отравил нас?

– Отравил вас?

– Отравил Персеваль, – сказала она. – Вирусом гриппа. А потом устроил так, чтобы она попала в плен к Ариан.

Его лицо засветилось от улыбки.

– Если это так, – сказал он, – то почему ты думаешь, что я бы столь легко в этом признался?

Они проникли друг в друга.

Персеваль едва успела понять, что Крыло окутывает ее, вытягивая ее из тела в причудливые узоры тени и света крыльев-паразитов, а затем она стала столь же свободной от тела, как и демон, которого кто-то изверг из себя в ходе экзорцизма. Она представила себе, как ее сознание всплывает вверх по глотке и вылетает на выдохе в виде облака освещенных солнцем частиц, которое летит вокруг ангела и погружается в него.

А затем они стали единым целым, усиливая и отменяя друг друга в узоре интерференции, полосы сверкающего света и тьмы. Персеваль мыслила четко; она одновременно очистилась от химического коктейля, с помощью которого Крыло пыталось соблазнить ее, и вышла за пределы своей собственной плоти. Она растворилась в Прахе, думая о том, сколько времени Крылу понадобилось на то, чтобы скопировать особенности ее мышления и личности, и как теперь понять, не изменило ли оно их – незаметно или не очень.

– Идем, – сказал Прах, и теперь его присутствие было похоже на паутинку, на прикосновение ветерка к шее, которой у нее уже не было. Он направил ее, и она пошла с ним, чувствуя себя совсем крошечной в тени его крыльев. Они потянулись вперед – вспышка, летевшая со скоростью света. Они стали ближе, чем кончики перьев крыла.

И оказались в Доме Власти.

Или в том, что от него осталось.

– Это твоих рук дело, – сказал Прах, и Персеваль, возможно, задрожала бы от страха, если бы не была идеальной, лишенной эмоций машиной.

Он показал ей смерть; он показал ей ужасы войны; он показал ей, что такое – быть ангелом и плыть по воздуху.

Они, словно призраки, двигались среди мертвецов – распределенные сознания, дрейфующие в облаке пыли. Персеваль понимала, что быть настолько разреженной опасно, что здесь есть ангелы, которые охотятся на других ангелов, но Прах оставил эту часть своей сущности на месте уже очень давно и чувствовал себя в безопасности – настолько, насколько может чувствовать себя тот, кто покидает свою крепость.

– Я защищаю твое тело, – сказал он, и она потянулась назад – чтобы ощутить свою телесную оболочку, которая плывет среди решеток мира.

Персеваль не умела распределять свое сознание по всей сети так же, как он. Она могла переключаться между символами, осознавая задержку, доли долей секунды, связанную с перемещением со скоростью света. Она даже могла накладывать одну перспективу на другую, но легкость, с которой Прах управлял своим вниманием, была ей недоступна.

Однако она чувствовала темные области, огромные зоны «Лестницы Иакова», которые не находились под контролем Праха, – или просто мертвую, гниющую, отмирающую плоть, которая еще не отвалилась от угасающего мира.

– Лишь человек, пока что ты всего лишь человек, – сказал Прах. – Вот что значит быть моим капитаном, любимая.

Персеваль исследовала пределы этой новой способности, думая о том, есть ли здесь инструмент, который можно превратить в оружие против него. Она попыталась спрятать эту мысль. Возможно, ей это удалось; если Прах и заметил что-то, то никак не отреагировал, а просто повел Персеваль по Власти и показал ей тела плебеев. Их завернули в сети и привязали веревками за пределами шлюзов, заморозили гораздо более грубо, чем тех, кто лежал в трюме. «Словно рыбы в неводе», – подумала Персеваль. Здесь были десятки мертвых. Сотни.

Это зрелище заставило бы ее похолодеть, будь она в своем теле, но она уже вышла за пределы холода. Она могла сосчитать их – всех до единого, если бы пожелала. Она могла бы провести своими краями по каждому из мертвецов и узнать о нем, и стать свидетелем его болезней и страданий.

Она трусливо отвернулась и в сопровождении Праха зашла в залы Власти.

Горстка людей еще держалась на ногах. Какие-то плебеи, все еще слабые и еле волочащие ноги от усталости; их немодифицированные тела медленно восстанавливались от болезни, которую принесла им Персеваль. Здесь были возвышенные с пустыми глазами воскрешенных. И несколько возвышенных, которые, похоже, выжили.

Среди них в роскошно обставленной комнате стояла Ариан; двое слуг с серыми лицами готовили ее к бою.

Персеваль приготовилась встретить волну ярости и ужаса, но ничего подобного не ощутила. Химия, все это химия. Если эта волна и поднялась где-то далеко, в холодном животе Персеваль, то здесь она едва ее коснулась.

– Возьми меня, – сказал Прах, – и я помогу тебе победить Ариан. Стань моим капитаном и помоги мне противостоять ангелу, с которым она заключила альянс.

– И какой же это ангел?

Это было странное ощущение – незаметно парить в воздухе за плечом своего врага. Колдовство.

– Азрафил, Ангел клинков.

– Если мы уж здесь, рядом с ней, то почему бы не сжать ей глотку? Почему бы не убить ее прямо сейчас? – спросила Персеваль.

– Азрафил, – повторил Прах. – Сейчас мы действуем скрытно, и нас не замечают. В мире великое множество существ, и даже ангел не может внимательно изучить каждого нанобота, который ползает в сфере его влияния. Но если мы нападем на нее, он об этом узнает.

Ариан достала антимеч и несколько раз рассекла им воздух. Если бы Персеваль проследила бы за нитью, которая вела назад, к ее собственному телу, то, вероятно, испугалась бы.

– С кем она собирается воевать? Явно не с Двигателем, ведь солдат у нее осталось совсем мало.

– Нет, – шепнул Прах ей на ухо. Персеваль скользнула обратно, врезалась в свое тело и ощутила, как погружается в больное мясо и химический обман. Она сжала кулаки от отвращения. – Она идет сюда, Персеваль. Чтобы сожрать тебя и победить меня.

24

Сосуд

Мы словно искатели в доме тьмы,

В доме праха; мы крадемся с фонариками,

Бросая дрожащие дуги света куда попало.

Конрад Эйкен. Дом праха

Самаэль подождал, пока воскрешенная принесет Риан одежду; она оделась так быстро, как только могла, и даже надела бумажные туфли. Затем воскрешенная снова взяла ее за руку и повела к двери.

Из тишины медотсека Риан вышла в наполненный негромкими разговорами хаос.

Она знала, что Двигатель – это город, но увидеть его мельком, пока тебя несут на носилках, – далеко не то же самое, что выйти из люка в сопровождении воскрешенного и Ангела смерти и столкнуться с раскинувшимися перед тобой просторами. Даже виды частей города вызывали у нее головокружение, но они совсем не подготовили ее к тому, что предстало перед ней сейчас.

Возможно, трюм мог бы посоперничать с небольшим городом на Земле, подумала Риан, хотя ни у нее, ни у Ынга не было личного опыта и сравнивать им было не с чем. И все же сейчас ей казалось, что она стоит на дне чаши, – но такое ощущение здесь возникло бы у нее в любой точке. Пространство имело форму пузырька, а сила тяжести, должно быть, имела определенную направленность, потому что Риан видела структуры, выраставшие из стен, словно из твердого пола; все они были окрашены в мерцающие перламутром пастельные тона; здания сужались, превращаясь в острые верхушки, направленные в сторону центра пузыря, поэтому все в целом напоминало подушечку для булавок, которую кто-то вывернул наизнанку.

И на улицах, и в закоулках рядом со стенами – повсюду было оживленное движение. Риан впервые показалось, что крылья – это логичное решение; один инженер за другим у нее на глазах перелетали через пустоту. Она подумала о том, сколько времени понадобилось бы на то, чтобы добраться до той же точки пешком – да еще и кружным путем.

Из конца в конец трюма также тянулись кабели, вдоль которых ехали машины, но зачем идти (или ехать), если можно лететь?

Риан ожидала услышать шум, думала, что огромное пространство будет заполнено эхом, однако структуры, похоже, были спроектированы так, чтобы поглощать звук. Наоборот, на улице было тихо; голоса затихали уже на расстоянии в пару метров, а шаги вообще не были слышны. От этого городская суета превращалась в жуткое зрелище; Риан словно смотрела видео, приглушив звук до шепота.

Воскрешенная осторожно потянула ее за руку, и Риан поняла, что застряла в дверях. Когда она отошла от стены, ставшей для нее укрытием, у нее задрожали колени, но она настолько стыдилась своего страха, что скрывала его от всех.

Особенно от Самаэля.

Она пошла по улице, и уже через несколько шагов почувствовала себя лучше. Улица была забита народом, но толпа позволяла обрести анонимность, которая давала Риан ощущение защищенности. Ее окружали странно модифицированные люди – ангелы, демоны; здесь даже был человек, очень похожий на пагоду. Риан видела людей, которые были хромированы так, что напоминали зеркала; она видела тех, чья кожа отражала радужные цвета города. Здесь были люди с восемью конечностями, бежавшие по стенам, и здесь были крылатые люди с роскошными тигриными шкурами вместо кожи.

Когда Риан была плебейкой, она могла раствориться в любой толпе.

И сейчас она снова наслаждалась этой возможностью.

Она все еще радовалась тому, что путь остался позади. Они прошли через скользнувшую вбок дверь и оказались в прохладной, слабо освещенной комнате. Риан подавила вздох и шагнула в сторону, не желая оставаться силуэтом на фоне яркого светового пятна. Самаэль последовал за ней. Собственная паранойя не заставила Риан остановиться. Когда она оказалась внутри, ее модифицированные глаза адаптировались к освещению.

Первым она увидела Бенедика. На его плече сидел Гэвин, и Риан едва не осела по стене от облечения. Она заставила себя шагнуть вперед, высвободила руку, которую сжимала воскрешенная, и направилась к отцу.

Он легко коснулся ее плеча. Риан прижалась к его руке – настолько, чтобы поблагодарить его за этот жест, но не настолько, чтобы признаться в том, что этот жест ей необходим.

– Где Тристен? – спросила Риан.

– Все еще в резервуаре, – ответил Бенедик, поморщившись, и Риан почувствовала себя виноватой за то, что Самаэль заставил ее усомниться в искренности ее дяди. – Ему сильно досталось. Я пришел, чтобы накормить тебя и отвести на наш импровизированный военный совет.

– Персеваль, – сказала Риан.

Бенедик кивнул.

– Я сделаю ее освобождение одной из главных задач. Иди и познакомься со своей матерью, Риан. – Он посмотрел ей за спину, на Самаэля. – Ничего еще не решено.

– Могу я сопровождать вас? – спросил Самаэль.

Бенедик, когда он этого хотел, умел смотреть очень твердо.

– А я могу тебе помешать?

Риан удивилась, увидев, как Самаэль неуверенно пожал плечами.

Гэвин запрыгнул на плечо Риан. Он ничего не сказал, и поэтому она тоже промолчала, но прижалась щекой к его крылу, а он вжался в изгиб ее шеи. Гэвин был теплый и пушистый, и от него пахло солнечным светом и пылью.

Бенедик повернулся, и Риан пошла за ним. Воскрешенная осталась – про нее забыли, словно про старый ботинок, и Риан бросила на нее сочувственный взгляд.

Место, в которое Бенедик привел их, наконец-то соответствовало представлениям Риан о том, каким должен быть Двигатель. Это была длинная, широкая комната, которую ряды колонн и интерфейсов делили на что-то наподобие коридоров. Здесь инженеры лежали и сидели, сжавшись в клубок, в креслах, похожих на чаши. У кого-то из них глаза были закрыты, а пальцы подергивались от напряжения. Другие негромко переговаривались с соседями.

Несмотря на это, внимание Риан неизбежно привлекла голограмма в центре комнаты. В ней светились и извивались путевые звезды, освещенные градиентом цветов, невидимых для обнаженного глаза. Риан поняла, что она видит показатели давления и температуры, карты конвекционных течений, построенные в режиме реального времени диаграммы меняющихся звездных структур. Здесь же было указано приблизительное количество времени, оставшегося до того момента, когда система обрушится, превратившись в сверхновую. Риан поняла, что все эти числа и градиенты она видит благодаря любезности героя Ынга.

Рядом с голограммой стояла Арианрод; ее седые волосы сверкали в свете волшебных звезд.

Риан не могла сдвинуться с места, словно сама информация, содержавшаяся в голограмме, представляла опасность.

– Дни, – сказала Риан. – Это просто дни.

Бенедик коснулся ее локтя. Риан пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него.

– Возможно, несколько секунд, – сказал он. – А может, месяц. Как только начнется воспламенение, времени останется совсем мало.

Риан покачала головой:

– Мы этого не переживем.

– Не переживете, если у вас не будет объединенного ИИ, – невозмутимо заметил Самаэль. – И Капитана. И корабля, который может летать. И команды, которая умеет им управлять.

– И ничего из этого у нас нет.

– Все это мы получим, – сказала Риан – или так сказал ее голос, хотя ни интонация, ни слова ей не принадлежали. – Если вы мне доверитесь.

– Риан? – Бенедик уставился на нее так, словно ожидал увидеть, как из нее появится демон.

– Я был Конрадом Ынгом, – сказала она. – Главным инженером. Твоя дочь поглотила меня. Она – сосуд, в котором я нахожусь.

Когда Прах снова взял под контроль свой аватар, а Персеваль вернулась в свое тело, она попросила разрешения поговорить с Риан. Она предполагала, что он откажет, как-то попытается выиграть время.

Персеваль совсем не рассчитывала на то, что Прах беспомощно разведет руками и скажет:

– Прости, любимая, но на Двигатель моя власть не распространяется.

Но он в самом деле признал свое поражение, а она – возможно, по глупости – поверила ему.

А затем Прах наклонил голову набок и сказал:

– Но я надеюсь с твоей помощью вскоре увеличить свои владения.

– Ты думаешь только об одном – как бы меня соблазнить, – сказала Персеваль.

– От твоего согласия зависит, выживу ли я или нет, – безыскусно ответил Прах, а затем вытер руки о жилет и закончил: – Но если ты предпочитаешь дождаться Ариан или сверхновой, то кто я такой, чтобы спорить с дамой?

Риан понимала все, о чем говорил герой Ынг, и это удивило ее то ли больше, то ли меньше, чем должно было. Знания уже находились в ней, глубокие знания, отделенные от его личности, словно когда-то Риан сама их приобрела.

Среди них обнаружились и воспоминания, которые Риан не хотелось исследовать, – о жене, детях и о разных мелочах, из которых состояла его жизнь. «По крайней мере, это был хороший человек, – подумала она. – Приличный. И храбрый».

Ей было бы противно вот так поделить свою голову с кем-то наподобие Аласдера или Ариан, даже если бы они сделали ее невероятно умной.

Возможно, править может только монстр. Возможно, ты перестаешь быть принцессой, как только получаешь власть.

В это Риан могла поверить, но думать об этом ей не хотелось. Поэтому она стала слушать, как герой Ынг объясняет свой план.

По его оценкам, значительная часть мира либо умерла, либо уже не подлежала ремонту. В трюмах лежало немало сырья. Мир накопил энергию, которой у него не было, когда он только ковылял к путеводным звездам.

А еще в мире были деревья-библиотеки и воскрешенные.

Если он смог бы закрепиться в Риан, утверждал Ынг, то его товарищи по команде, сохраненные в библиотеке, могли бы поселиться в воскрешенных.

– Возможно, подобная необходимость заставит нас содрогнуться от ужаса, но это вопрос жизни и смерти. Здесь сохранен огромный объем знаний, но, пока он находится в стазисе и к нему нет доступа, он не приносит пользу кораблю.

Риан украдкой бросила взгляд на Бенедика. Он, похоже, не был в ужасе, и ее мать – тоже. Арианрод обошла вокруг голограммы и прислонилась к углу экрана, скрестив ноги и сложив руки на груди.

– У нас есть пара неотложных проблем, – сказал герой Ынг. – Первая – пережить надвигающуюся смерть звезд. Вторая – отправить «Лестницу Иакова» в путь – причем так, чтобы она сама себя обеспечивала. Мне кажется, что решать эти проблемы следует одновременно. Однако для этого нужна большая смелость, и мое решение сопряжено с риском. Кроме того, начать мы должны немедленно, ведь мы понятия не имеем, сколько у нас времени на подготовку.

И пока они ждали, он все объяснил.

В общем, Главный инженер Ынг предложил дождаться момента, когда путеводная звезда станет сверхновой, а затем поймать фронт магнитной волны, которая полетит перед взрывающимися обломками.

В теории (сказал Ынг) между обломками должны быть пузыри магнитного поля, созданные во время агонии звезды, когда противоположные магнитные поля начнут сливаться в единую линию. Если неиспользованные запасы и сам поврежденный корабль превратить в сеть из углеродных моноволокон, компьютрония и колоний симбионтов, если изменить искусственную гравитацию, тогда мир мог бы поймать один из этих пузырей, оседлать гребень волны и, возможно, уйти от столкновения с обломками. Если он поймает самый передний край волны. Если они ускорятся настолько, что смогут держаться наравне с ней. Если только они сумеют сделать мир прочным и найти достаточно резервуаров, которые позволят выдержать ускорение, тогда у модифицированного экипажа будет шанс выжить.

– Для плебеев надежды нет, – сказал Ынг. – Их нужно немедленно возвысить; нет смысла удерживать власть только для того, чтобы увидеть их гибель.

Это было возможно – если мир не разойдется по швам от нагрузок. Весь корабль должен ускоряться равномерно и опередить линию обломков. Иначе они превратятся в кляксу на краю формирующейся планетарной туманности.

– А что потом? – спросила Арианрод. Это были первые ее слова, которые услышала Риан после того, как потеряла сознание, лежа на носилках. – Будем лететь во тьму наугад, пока не замерзнем? Образно говоря, это прыжок из огня да в морозильник.

Риан почувствовала, как Ынг растягивает ее губы в улыбке. Она решила, что это милая улыбка, хотя и чуточку самодовольная.

– Если мы проживем так долго? Когда разовьем скорость, включим прямоточный двигатель. Найдем звезду получше – ту, где могут быть планеты, пригодные для жизни, – и направимся к ней.

– Все просто, – сказала Арианрод и опустила руки. Она посмотрела через плечо на рыжеволосую курносую женщину, которую Риан уже два раза видела в компании Арианрод. – Главный инженер?

Она обращалась не к Ынгу.

Значит, эта женщина – Кейтлин Конн. Мать Персеваль. И она смотрела на Риан гораздо более сосредоточенно, чем Арианрод – хотя, возможно, все дело было в чувстве самосохранения или стыда, которое испытывала Арианрод.

– Думаю, это может сработать, – сказала Кейтлин, не отводя глаз от Риан. Возможно, она смотрела на героя Ынга и оценивала его. Прямо сейчас лицо Риан носил он. – Если мы не погибнем. Но конечно, мы погибнем и в том случае, если будем сидеть и ждать взрыва. Правда, есть одна проблема…

Риан вдруг обнаружила, что снова управляет своим голосом – Ынг уступил ей его. Она отошла от Самаэля и, кроме того, от Бенедика. Гэвин развел крылья, чтобы сохранить равновесие, и она вспомнила, что он – существо Самаэля.

И Мэллори – тоже.

А это значит, что Ынг тоже служит ему.

Никому верить нельзя. Никому, кроме Персеваль. Ведь если не верить Персеваль, то и сражаться не за что.

– Что за проблема? – спросил Бенедик.

Риан уже знала ответ.

– Нужно объединить ИИ мира. Ангелы не будут сотрудничать, если нет интеллекта, который их направляет.

Она не стала смотреть на Самаэля.

Ей было противно видеть, как он красуется.

По крайней мере, он не поглотит героя Ынга и его товарищей. Нет, они получат новый дом в воскрешенных, личности которых поглотили другие возвышенные.

Все идет по кругу, – шепнул ей герой Ынг. – Не падай духом и наберись терпения, храбрая Риан.

25

Хранилище

Да, у меня тысяча языков,

И девятьсот девяносто девять из них лгут.

Стивен Крейн. Черные всадники и другие строфы

Риан сидела за столиком в углу в одиночестве, если не считать Гэвина, и чувствовала себя маленькой и потерявшейся. Она следила за взрослыми, которых ей все еще хотелось называть «возвышенными»; они вели между собой беседы, похожие на таинственные танцы, и передвигались по большому залу. Они, словно муравьи, касались друг друга усиками и делились феромонами, передавали новости о смерти старой царицы или о появлении новой. Риан ускользнула от Самаэля – или, по крайней мере, от его аватара, а Бенедик с кем-то разговаривал и игнорировал Кейтлин, а та, в свою очередь, игнорировала его.

«Словно две кошки на постели», – подумала Риан. Она поиграла пальцами и подумала о том, что ей удалось узнать с помощью героя Ынга.

Возможно, его план сработает.

Самаэль, Мэллори и Гэвин. Риан сказала себе, что Мэллори она просто использовала, что Гэвин никогда не вызывал у нее ни доверии, ни симпатии. Василиск все еще сидел на ее плече, крепко закрыв смертельно опасные глаза. Она потыкала в него пальцем:

– Проснись.

– Я, по-твоему, подключен к электросети? Я не сплю.

– Вот и отлично, – сказала она. – Я отправляю тебя домой.

– Риан…

Но она подняла руку, останавливая его. Забавный неловкий жест, если ты адресуешь его тому, чья голова находится рядом с твоей.

– Кто-то должен доставить сюда Мэллори и фрукты дерева-библиотеки. И ты – очевидный кандидат. Найдешь обратную дорогу?

– Это можно.

Он легко клюнул ее в щеку. Она приказала себе не поддаваться его чарам и отвернулась.

– Ты думаешь, что я служу Самаэлю, – сказал он.

– А это не так?

Гэвин пожал крыльями.

– А ты – нет?

– Нет. – Она сказала это так холодно, как только могла. – Не вижу смысла в ангелах. И в их объединении. И в том, чтобы выбрать одного из них. Это все равно что спрашивать, хочешь ли ты, чтобы с тебя содрали кожу или сварили в масле. Все они – просто самодовольные говнюки.

Должно быть, Риан сказала это громче, чем собиралась, потому что ее слова вызвали смех у кого-то – у кого-то, кроме Гэвина. Она выгнула шею, чтобы заглянуть себе за спину.

У стены стояла молодая женщина, невысокая и худощавая. Хотя ее тело было покрыто мягким пятнистым серо-золотистым мехом, Риан бы все равно назвала ее женщиной. Внимание Риан привлекли ее крылья – крепко сложенные, с длинными костями, с цепкими пальцами на суставе; увидев их, она представила себе, как выглядели крылья Персеваль.

Риан пришла в голову мысль, что даже если она вернет сестру, она никогда не увидит ее целой. В результате несправедливости, от которой захватывало дух, Персеваль искалечили еще до того, как Риан с ней познакомилась.

Риан захотелось потянуться к незнакомке и погладить покрытые бархатистым мехом кости в ее крыле, понять, какие они на ощупь, – ей показалось, что они должны быть похожи на кожу персика. Но вместо этого Риан заставила себя посмотреть на ее лицо, на изящный нос и широкий рот, которые совершенно не гармонировали с густыми бровями.

– Риан, – сказала она вместо приветствия. Ее руки были холодными, и она потерла ладонью о штанину.

– Джордан, – ответила незнакомка и протянула тонкую руку.

Она была такой же изящной, как и Персеваль. «Может, они родственницы?» – подумала Риан.

Риан пожала ей руку, напомнив себе, что глупо влюбляться в людей, если они чуть-чуть похожи на Персеваль. Но Персеваль никогда ее не захочет, а ведь вечно страдать еще тупее, нет?

На ладонях незнакомки, как и на тыльной стороне ее пальцев, меха не было. Кожа там была черной, как и на ее лице, и Риан вспомнила про лапы лемуров. Мех – логичное решение: Джордан – маленькая и худая, и подкожного жирового слоя у нее нет. Ей нужна какая-то теплоизоляция.

– Тебе не нравится Самаэль, – сказала Джордан.

– Мне не нравится, когда мной манипулируют. – Риан пожала руку Джордан и отпустила ее. – Пожалуй, это означает, что мне не нравятся ангелы.

Затем она подняла палец, прося тишины, и постучала по крылу Гэвина.

– Ты сделаешь то, о чем я просила?

– Слушаю и повинуюсь, – ответил он с предельной сухостью и взлетел, оттолкнувшись от ее плеча с большей силой, чем требовалось.

Люди поворачивались в его сторону и смотрели ему вслед, когда он пролетел по комнате, взмахивая длинными крыльями, словно веслами; за ним тянулся змеиный хвост. Какой-то высокий человек даже пригнулся, хотя Гэвин не подлетел к нему и на метр. Лицо Самаэля, тихо беседовавшего с Бенедиком, изображало либо скуку, либо отрешенность. Он даже не поднял голову.

Риан захотелось его ударить.

Возможно, Джордан заметила, как Риан стиснула кулаки, когда перед Гэвином распахнулась дверь и он исчез в коридоре. Она легко коснулась запястья Риан и улыбнулась ей.

– Расскажи мне еще.

– О чем?

– О том, почему ты не любишь ангелов.

Это было слишком много и слишком быстро. Риан пожала плечами и замкнулась в себе.

– Не сейчас.

А затем, увидев, как вытянулось лицо Джордан, Риан подумала о том, что та, возможно, действительно с ней флиртует.

– Может, в другой раз, – продолжила Риан, заново устанавливая контакт. – Похоже, веселье уже сворачивается, и мне наверняка придумают работу.

Или герою Ынгу, что, в общем, одно и то же.

Отлет Гэвина словно стал импульсом для остальных; люди начали расходиться к своим консолям. Кто-то вышел из комнаты.

Риан встала и принялась высматривать Бенедика.

– Приятно познакомиться, – сказала Джордан.

Риан криво улыбнулась ей.

– Мне тоже.

* * *

После военного совета мать принесла Риан печенье. Она поставила тарелку на стол и села рядом с консолью, на которой работала Риан – или, точнее, герой Ынг. Но Риан наблюдала за ним – и училась.

Левая рука Риан без остановки двигалась по инструментам управления, а правой Риан взяла печенье.

– Спасибо, – сказала она, набив рот сладкими углеводами.

Она ничего не ела с тех пор, как они начали забег по пещере Крупицы.

– Тебе кажется, что я тебя бросила, – сказала Арианрод.

Риан что-то неразборчиво пробормотала в ответ; она была невероятно благодарна Арианрод за повод поесть вкусняшек. Сахарное печенье. Она всю жизнь могла бы им питаться.

Пока она жевала, Ынг снова забрал себе ее руку и начал печатать быстрее. Она не сопротивлялась, а просто смотрела на то, как пляшут ее пальцы.

Арианрод откашлялась.

– Мне пришлось бросить тебя, Риан. Но я не просто так дала тебе свое имя. Я не знала…

Ее голос дрогнул.

– Дала мне свое имя? – спросила Риан, забыв про пальцы.

– Риан, – сказала Арианрод. – Это часть моего имени.

Она облизнула губы. Риан вдруг поняла, что пялится на нее, и быстро отвела взгляд.

– Твоего имени.

– Я должна была сделать больше, – сказала Арианрод и коснулась ее руки. – Но по условиям контракта…

– Контракта.

Наверняка у Риан были более важные дела, чем просто повторять каждое слово Ариан. Однако ей ничего не приходило в голову. Она думала не о делах, а об именах. И не только о своем имени.

– А как еще рождаются дети в браках между представителями Власти и Двигателя? – Пожав плечами, Арианрод присвоила печенье. Возможно, слово «присвоила» не годилось для данной ситуации, ведь Арианрод сама их принесла. Ее волосы упали на блузку – серебристый водопад, который так отличался от смертельно опасной реки Крупицы.

– Я думала, что мое имя ничего не значит, – сказала Риан и тут же нахмурилась.

Арианрод.

Риан.

Арианрод.

Риан.

Эти имена вертелись у нее на языке. Она прикусила губу и, чтобы выиграть время, поправила значение на неисправном спектрографе, который фиксировал характеристики путеводных звезд.

Риан.

Арианрод.

Ариан.

– Тристен! – выпалила она, запинаясь. – Он уже вышел из резервуара?

– Пока нет. Ты хотела его навестить?

Риан позволила Ынгу снова взять под контроль ее руки. По крайней мере, благодаря этому они не дрожали.

– Да, – ответила она. – Потом.

Ариан – ее сводная сестра. Возможно. Кроме того, Ариан – дочь Арианрод от Аласдера. Вероятно.

А это важно?

Имеет ли значение то, что Персеваль – ее сводная сестра?

Нет. Важно только то, что она любит Персеваль.

– Потом?

– После того как поговорим о том, что мы сделаем для Персеваль.

Какие бы кровные узы их ни связывали, Арианрод стремилась вернуть Персеваль не больше, чем все остальные. И когда Арианрод ушла, Риан не стала жаловаться.

Она решила, что эта просьба станет испытанием – и, если Арианрод его провалит, это даст им обеим повод закончить разговор.

Да это игра.

Может, Риан и не нравятся эти монстры-властители, но если ей нужно играть в их игры… ну что ж, она докажет, что может учиться. Она мигом станет главным манипулятором в этой команде. В ее голове постоянно крутились три имени – Арианрод, Ариан, Риан – и намек на то, что тут существуют многослойные хитросплетения союзов, в которых она еще даже не начала разбираться.

Она была рада, что герой Ынг не дает ей сидеть сложа руки.

Потому что она думала о Тристене и о его притязаниях на пост Капитана – возможно, что из-за архаичных правил они были не столь неоспоримыми, как у Персеваль, но все-таки лучше, чем у Ариан. Если не считать того, что Ариан съела их отца. И еще Риан думала о комнате, наполненной летучими мышами, и о том, что Тристена Ариан поместила туда на хранение – до тех пор, пока у нее не появится возможность сожрать его разум и опыт. Именно таким образом Риан съела героя Ынга.

И еще Риан думала об исцеляющих резервуарах.

Возможно, инженеры рассчитывали на то, что герой Ынг не даст ей попасть в беду, – ведь он, в конце концов, был одним из них – а может, они были слишком заняты и не могли внимательно за ней следить, но, как бы то ни было, Риан поняла, что работает в одиночестве. Нет, она не стала невидимой; инженеры, деловито сновавшие по своему оперативному центру, не смотрели сквозь нее. Она словно покрылась слоем вещества, обеспечивающим нулевое трение, или, возможно, оказалась в чем-то вроде электромагнитной бутылки.

«Что они знают, а я – нет?» – подумала Риан.

Она наблюдала за тем, как работает герой Ынг, изучала то, чем он занимается, и беспокоилась. По крайней мере, она все понимала – его знания принадлежали и ей. Это немного ее утешало, хотя знакомая и незнакомая одновременно текстура панели управления под пальцами – если Риан разрешала себе о ней думать – сбивала ее с толку.

Ынг взял на себя задачу – рассчитать модификации, которые необходимы, чтобы сохранить целостность мира в тот момент, когда он поймает электромагнитную волну. Если они ее поймают. Над этой, второй проблемой, которая была столь же важной, но чуть менее сложной, работали Кейтлин Конн и ее люди. Тут Ынг находился в невыгодном положении: после его смерти многое изменилось, и его знания о мире устарели. Однако этот недостаток был компенсирован тем, что знания Ынга были более полными, чем у современных инженеров: во время Ынга на корабле существовала общая система связи, и ангелы не воевали между собой.

Он знал, что где должно быть.

И все же работа вызывала у него стресс. А после того как ушла Арианрод, Риан стало ясно, что еду и напитки она должна добывать сама. И когда Ынг наконец столкнулся с ошибкой в расчетах, которую нельзя было устранить, просто глядя в пустоту и крутя в пальцах световой карандаш, Риан предложила – нет, потребовала – отправиться на прогулку.

Возможно, им удастся найти Бенедика, и он отведет их туда, где можно поесть. И тогда она поговорит с ним о том, как забрать Тристена, а затем спасти Персеваль.

«Их», – подумала Риан, потянувшись к ручке двери, и усмехнулась. Она больше никогда не будет одна. Даже если никто не повернется посмотреть, почему она засмеялась.

Невидимая девушка.

Она была готова биться об заклад, что именно мертвый инженер в ее голове заставлял всех чувствовать себя так неуютно.

Конрад Ынг выразил ей сожаление. Не словами, а скорее сложной смесью эмоций, в которой ирония смешивалась со стыдом. Риан зашикала на него. Это же не он всучил ей фрукт, и не он решил этот фрукт съесть. Выходя из комнаты, она опустила взгляд и посмотрела на свои руки. И он точно принес ей пользу.

Самаэль, – сказал он.

«Да, за всем этим стоит именно он», – согласилась она и вытерла руки о гладкую кожу бритой головы. Когда волосы снова начнут расти, голова наверняка будет жутко чесаться. А теперь это действие напомнило ей о том, как она прикасалась к Персеваль, и поэтому она его повторила.

Они – она – вышла в коридор, и, повернувшись, чтобы спросить у оператора, где ей искать Бенедика, она чуть не столкнулась именно с ним, с Бенедиком.

– Нам нужно поработать над твоей ориентацией в пространстве, – сказал он. – Еще немного, и ты бы в меня врезалась.

Она посмотрела на него и сумела не сказать первое, что пришло ей в голову. А затем ее вдруг испугала мысль о том, что ей захотелось огрызнуться на возвышенного. И не на кого-нибудь, а на Бенедика Конна.

– Ты шел ко мне? – спросила она.

Бенедик улыбнулся – почти застенчиво.

– Если речь не идет о тактике и системе командования, инженерам от меня пользы нет, – сказал он. – Я решил выяснить, не проголодалась ли ты.

Риан подумала, что урчание в ее животе слышно не только ей. Она пошла рядом с ним, и людской поток прижал ее к нему. Бенедик взял ее под руку.

Что-то в анонимности этих людей, в том, как город полз по стенам во все стороны, словно ползучие побеги – к свету, наполнило ее смелостью. Риан встала на цыпочки и постаралась шепнуть ему на ухо.

– Как так вышло, что ты обменял дочерей на обещания мира?

Бенедик вздрогнул, и его пальцы крепче сжали ее руку. А затем он, похоже, решил, что она имеет право услышать ответ, и сказал:

– Именно из-за тебя Кейтлин со мной не разговаривает.

– Я так и думала, – ответила Риан. – Даты совпадают. Это был твой отец?

– Ему был нужен заложник, – сказал Бенедик. – Чтобы баланс террора не нарушался.

– Могу я предположить, что вы с Арианрод не близки?

Даже спрашивать об этом было опасно. Но Арианрод произнесла слово «контракт». И изображала любовь так неуклюже, что ее раскусила даже Риан. И если Арианрод была такой невероятной эгоисткой, что дала часть своего имени дочери, с которой расставалась навсегда, то возникал вопрос и об имени Ариан.

– Подобное предположение не было бы ошибочным, – сказал Бенедик, подумав. – Я, конечно, рассчитывал, что тебя воспитают как родную дочь.

– Хорошо, что я не стала частью того клана.

Бенедик уже собирался поморщиться и опустить голову, признавая ее правоту, а Риан уже была готова его простить и пошутить про Голову. Но она почувствовала, что он напрягся. «Поработать над твоей ориентацией в пространстве», – сказал он, и поэтому Риан повернулась, чтобы проследить за его взглядом.

И оступилась с такой силой, что Бенедику пришлось ее ловить.

По улице вели партию воскрешенных, и Риан их знала. Первый из них шел, опустив голову и прикрыв яркие глаза. Раньше был Оливером Конном.

– За то время, что мы здесь, они никак не успели бы пойти отсюда в Дом Власти и вернуться, – сказала Риан. – Кто-то заранее знал и ждал момента, чтобы отправить их обратно.

– За эпидемией гриппа наверняка стоит Ариан, – сказал Бенедик. – Это логично. Она приводит Персеваль, выводит из строя своих братьев и сестер с помощью болезни и пожирает столько из них, сколько сможет.

Если бы Риан не стояла рядом с ним, то подумала бы, что он не испытывает никаких эмоций по поводу смерти родных, но она слышала, как участилось его дыхание. Бенедик посмотрел на нее, и она кивнула ему, призывая продолжать.

– Она развязывает войну с Двигателем, участвовать в которой не собирается. – Бенедик сглотнул, и у него задвигался кадык. – Приберечь Тристена на потом – это часть той же стратегии. Ариан похожа на одного из ангелов; если дать ей волю, она съест всю семью.

– Это не только Ариан, – сказала Риан. – У нее наверняка был союзник здесь – тот, у кого есть ресурсы, тот, кто позаботился, чтобы она наткнулась на Персеваль в нужное время и в нужном месте, когда Персеваль уже заболевала.

– Арианрод, – ответил он.

Когда мертвец, который когда-то был Оливером, медленно проковылял мимо, не обращая на них никакого внимания, Бенедик слишком крепко сжал ее руку,

Риан подавила рыдания. Она оплакивала не себя и не Арианрод, которая была для нее незнакомкой, никем, ведь узы крови не имели значения – хотя она, возможно, считала бы по-другому, если бы не встретила Бенедика, Тристена и Персеваль и не нашла бы свое место в мире.

– Поэтому она, конечно, сделает все, чтобы мы не смогли спасти Персеваль.

– Как мы узнаем, где Персеваль?

– Она у Праха, – ответила Риан. – Где его искать, знает герой Ынг.

Она не сказала: «Это можно сделать без Самаэля». Потому что Бенедику это было известно не хуже, чем ей, и, кроме того, она не хотела говорить об этом вслух, как будто произнесенные слова могли воплотиться в реальности. Поэтому Риан просто стиснула его пальцы.

– Сначала нужно добыть Тристена. А еще мне нужны вещи, с которыми я сюда пришла.

– Точно, – сказал Бенедик. – Идем за Тристеном.

Именно герою Ынгу в конце концов удалось найти Тристена, взломав компьютеры врачей, а Риан тем временем злобно думала о Самаэле и его отравленных дарах. Еще меньше теплых чувств вызывал у нее Мэллори. Как это удобно, думала она, когда у тебя есть возможность надеть на себя маску некроманта, плута, предателя. Как это, должно быть, приятно – освободиться от уз вежливости и добропорядочности.

Возможно, ей, Риан, следует стать волшебницей. Или ангелом. Тогда она тоже сможет вести себя как последняя сволочь, а если это кому-то не понравится, она просто пожмет плечами и предъявит свое профсоюзное удостоверение.

Не перекрывая полностью этот поток цинизма, герой Ынг осторожно подтолкнул ее. Риан покачала головой и взяла себя в руки, слегка устыдившись собственных мыслей. Если ей плохо, то каково сейчас ему, запертому в чужом теле, воскрешенному для того, чтобы разобраться с кризисом? А ведь герой Ынг почти радовался тому, что умирает и поэтому не увидит его? У него, как и у нее, не было выбора, ведь это Мэллори и Самаэль заставили их проникнуть друг в друга.

Риан не могла обвинить Ынга в трусости и не могла подвести его, струсив. Также она не могла подвести Тристена, Персеваль и даже Бенедика.

Она позволила Ынгу показать ей карту и вздохнула.

– Я не знаю, что мы будем делать, – сказала она. – Мы нашли Тристена… – она попыталась не заметить встревоженный взгляд, который Бенедик бросил на нее при слове «мы», – но он в частной палате. В резервуаре.

– Вот уж не думал, что его, взрослого человека, придется так часто спасать, – сказал Бенедик. – Пожалуй, мне придется поговорить с Кейтлин.

Риан потерла горло.

– Может, это лучше сделаю я?

– Самая неприятная часть жизни взрослого – то, что приходится нести ответственность за свои собственные ошибки. – Бенедик похлопал ее по плечу. – Но если она откажется меня выслушать, тогда на поле выйдешь ты.

Риан прикусила губу; она не знала, то ли радоваться, что она осталась в стороне, то ли злиться на то, что к ней относятся свысока. Возможно, оба этих чувства могут существовать в человеке одновременно.

Быть может, человек способен испытывать целую кучу разных чувств, и все они будут взаимоисключающими.

– Веди нас, отец, – сказала Риан.

Служитель отвел их к Кейтлин. У людей должна быть возможность найти Главного инженера. И Кейтлин, к удивлению Риан, немедленно их приняла. Она сидела в кабинете, в котором не было практически ничего, кроме стульев, интерфейсов, экранов и клавиатур и голографических панелей, торчавших из каждой стены и поверхности. Дверь кабинета скользила вбок, а не раскрывалась словно диафрагма, и она была открыта.

Когда они вошли, Кейтлин Конн подняла взгляд и сжала губы. И она смотрела не на Бенедика, а на Риан.

Ее рука слегка сдвинулась; вытянув мизинец и безымянный палец, Кейтлин погасила свои экраны, но Риан успела заметить на них планы «Лестницы Иакова». И благодаря Ынгу Риан знала, что они в значительной мере являются гипотетическими.

В данный момент мы даже не знаем, как выглядит мир.

– Главный инженер, – сказал Бенедик. – Мне нужно поговорить с тобой о нашем брате и о нашей дочери.

К ее чести, Кейтлин лишь кивнула и жестом пригласила их войти. Как только они оказались в комнате, дверь закрылась, и внезапно наступившая тишина встревожила Риан. Она поняла, что прижалась спиной к двери, но та не открылась под давлением. Должно быть, Кейтлин ее заблокировала.

Бенедик – быстро, в общих чертах – изложил их подозрения насчет Арианрод и Ариан; Кейтлин слушала его, сложив пальцы «домиком». Риан была вынуждена признать, что поведение Кейтлин поразило ее. Кейтлин слушала внимательно, напряженно, не отводя взгляда от Бенедика.

Риан вдруг поняла, что зачарованно разглядывает веснушки на руках и на лице Кейтлин. И все-таки лицо Кейтлин не оставалось бесстрастным – даже когда Бенедик объяснил, что, по их мнению, Арианрод и Ариан вступили в сговор, чтобы искалечить и похитить Персеваль.

Но когда Бенедик добрался до Тристена, она сразу же остановила его, подняв палец, и Риан предположила, что симбионт Кейтлин что-то заметил. Он, разумеется, мог доставить ей всю необходимую информацию, а экраны были нужны просто для организации и разбиения на категории. Это как писать список на листе бумаги.

– Его уже должны были отпустить, – сказала Кейтлин. – Я разберусь. Продолжай. Вы вернете его, и что потом?

– Пойдем за Персеваль, – сказала Риан.

– Вместе с Самаэлем.

– Иного пути я не вижу. – Бенедик положил руку на плечо Риан, и она позволила ему снова подхватить нить разговора. – Мы должны выбрать ангела, которого мы поддержим, если Риан…

– Герой Ынг, – поправила его Риан и залилась голубым румянцем, поняв, что она только сделала.

– Герой Ынг, – эхом отозвалась Кейтлин, – прав: чтобы сохранить мир в целости и сохранности, нам понадобится объединенный ИИ.

– Он уверен в этом. И знает, где Персеваль. Или почти уверен в этом, – сказала Риан, и эти фразы принадлежали не ей.

Кейтлин, похоже, это понимала. Она горько улыбнулась, вскочила с кресла, всем своим видом излучая энергию, и обошла вокруг стола. Она была ненамного выше Риан, но ее руки и шея выглядели мускулистыми. На поясе у нее висел антимеч с черной рукоятью.

– Мне следует остаться здесь, – сказала она. – И руководить приготовлениями.

– И следить за Арианрод.

Кейтлин прикусила губу.

– Ее я могу задержать. И допросить. Если вы двое ручаетесь за свои слова.

– Что это значит?

– Если ее невиновность будет доказана, на вас могут подать в суд за ложные обвинения. – Риан показалось, что Кейтлин невольно положила руку на рукоять меча. Ее палец погладил навершие. Кейтлин обернулась и бросила взгляд на погасшие экраны. – Жаль, что с нами больше нет Сусабо. С этим ангелом были шутки плохи. Я бы поддержала его, а не Самаэля.

– Его убил Самаэль?

– Его убил камень. Или, по крайней мере, ослабил. Но да, именно Самаэль съел то, что осталось. И я не смогла защитить Сусабо. Поэтому теперь у нас есть Крупица, он яростный, но маленький – по меркам ангелов. И у нас есть Самаэль.

– А у Дома Власти есть Прах?

Кейтлин покачала головой. Затем она сложила руки на груди и задумчиво наклонила голову набок.

– У Власти есть Азрафил. Ангел боевых систем. А может, это у Азрафила есть Власть, а у Самаэля – мы.

– А у Праха – Персеваль, – сказал Бенедик.

– Да, – кивнула Кейтлин. – Идемте. Если хотим выбирать, начинать надо прямо сейчас.

– Я думал, ты останешься здесь, – сказал Бенедик.

Риан ахнула. Она надеялась, что Кейтлин пойдет с ними. Ей хотелось, чтобы Кейтлин ринулась защищать свою дочь.

– Подготовить корабль к полету – жизненно важная задача, – сказала Кейтлин, и внутри Риан что-то оборвалось – как и в тот миг, когда она посмотрела на Арианрод и увидела что-то столь же искреннее, как и подаренное печенье. А затем Кейтлин опустила руки и продолжила: – Как и захват командного центра. А здесь и так много инженеров.

– Кейт? – спросил Бенедик.

Она посмотрела на него – не сурово, но и не прощая, и сказала:

– Пошли вытащим брата из резервуара.

26

Демон лестницы

Ни лиц, ни движенья, ни гула

В мокром мраке искрошенного пролета,

Который похож на беззубый рот старика

И зубастую пасть одряхлевшей акулы.

Т. С. Элиот. Пепельная среда[9]

Прах сказал:

– Дитя не имеет значения. Ариан идет, а с ней – Азрафил. Прими меня.

Капитан его мечты стояла на пустом мостике; она куталась в свои темные сверкающие крылья; она проводила руками в обе стороны, прочь от сердца, поглаживая ограждение. Ковер, поглощающий звуки, рассыпался в порошок под ногами Персеваль, и, лишь когда она замирала, из-под ее ног переставали подниматься облачка праха. Когда она отрывала пальцы от перил, к ее ладоням цеплялась паутина. Паутина лежала на полу, словно вуаль, или улетала прочь там, где Персеваль оторвала ее от ограждения.

– Это – твое сердце, – сказала Персеваль.

– И оно ожесточилось, – ответил Прах.

Она не рассмеялась, просто с любопытством бросила на него взгляд, повернув бритую голову.

Он смотрел на структуру ее шеи и черепа в видимой части спектра, и они казались ему прекрасными.

– Я дарю тебе свое сердце, – сказал Прах.

Прах провел своего аватара в центр комнаты – не огромной по его стандартам, ведь он содержал в себе множества, – и повернулся в свете, разведя руки в стороны. Ветер, поднятый им, расшевелил пыль и паутину, которой был затянут весь мостик. Прах коснулся рваной паутины, его пальцы ощутили порошкообразную мягкость; другие органы чувств сообщали ему о наличии протеиновых цепочек, кристаллических структур, соединенных аморфными связями.

Персеваль вскинула голову. Свет единственной, все еще яркой лампы на мостике отбрасывал резкие тени на ее лицо.

– Мне не нужно твое сердце.

– Нет, нужно, – сказал он, потому что мог заставить ее захотеть. – Не лги мне, Персеваль. Это низко.

Персеваль не хотела смотреть на него.

– Открой панели, – сказала она. – Покажи мне солнца.

Он встал рядом с ней и посмотрел вверх. Конечно, пока он был внизу, он также был наверху и со всех сторон тоже, но, когда имеешь дело с нераспределенными интеллектами, иногда помогает сфокусироваться и подражать их методу мышления. «Знает ли она, что сейчас отдала мне приказ?» – подумал он, и то, что заменяло ему сердце, подпрыгнуло.

Он открыл панели, впустив внутрь свет путеводных звезд. Они висели на дне своего гравитационного колодца – и пламя в очаге, и топка, и огненный ад.

– Мы так и не дали им имена, – сказала Персеваль. – Это просто путеводные звезды. А и Б.

– Вы не думали, что они станут постоянной частью вашей жизни, – ответил Прах. – Дать им имена – значит заключить договор.

– Они могли бы назвать их «Авария». – Персеваль снова провела ладонями по ограждению, и на этот раз паутина не прилипла к ее пальцам. – Это был бы уже не первый раз.

Остроумие Персеваль привело Праха в восторг, и он попытался рассмеяться от нежности – ведь именно так повел бы себя на его месте любовник-человек. Но она лишь странно посмотрела на него и крепко закуталась в свои крылья, словно забыв, что они принадлежат и ему тоже.

– Если ты любишь нечто смертное, – сказал он, – то оно просто уничтожит тебя. Насколько лучше любить мир…

Персеваль покачала головой, задвигала длинной шеей, глотая комок, и уставилась на солнца, Прах мог бы рассказать ей все, что она хотела про них узнать; его внутренние ощущения, возможно, были ошибочными и хрупкими, но внешние отличались стабильностью и точностью. Несколько веков назад он воевал за них с братьями, и они поделили между собой трофеи.

Капитан его мечты сказала:

– Все смертно, ангел. И ты тоже.

– И становлюсь более смертным с каждой минутой, – ответил он. Ему в голову пришла одна мысль, и он притушил свет и развернул экраны. – Знай: отвергая меня, ты убиваешь Риан – а также всех остальных, которые находятся в моих трюмах и коридорах.

Ее челюсть задвигалась. Она посмотрела вниз, но это не имело значения: куда бы она ни перевела взгляд, он мог спроецировать там свои изображения – даже в ее голове, если бы она закрыла лицо руками.

Но заходить так далеко ему не пришлось: когда она увидела, что он собирается ей показать, у нее глаза расширились от удивления. Прах не солгал; к ним действительно приближалась Ариан в силовых доспехах; щиты лязгали и искрили вокруг нее, а на ее поясе висел черный антимеч. Она лезла – или, точнее, доспехи лезли за нее – из Дома Власти и по Врагу.

Путевые звезды осветили ее. Магнитные башмаки и перчатки приковывали ее к коже мира.

Она была не одна. Рядом с ней шел Азрафил – само воплощение резкости и хрупкости; он поднял воротник, словно для того чтобы защититься от холода, чувствовать который он не мог. С неумолимой решимостью, с силой, выходящей за пределы надежды или отчаяния, они вместе лезли по миру.

На миг Прах восхитился их хитроумием. Даже если он обезоружит Азрафила, он не может стрелять в Ариан, не подвергая опасности свою собственную металлическую шкуру. И даже если он заблокирует ей путь в шлюзе, броня поможет Ариан разрушить все преграды и ворваться внутрь.

– Открой ворота, – буркнул он. – Опусти мост. Иначе тем, кто внутри, несдобровать.

Персеваль стиснула перила; костяшки пальцев побелели, между ними к коже прилила голубая кровь. Металл в ее руках заскрипел.

– Она придет к нам, – сказал Прах. – И если ты не присоединишься ко мне, мы падем от ее руки – или от руки ее ангела.

– Ты – демон лестницы, – сказала Персеваль. – И если я начну подниматься по твоему приказу, Иаков Прах, то никогда не доберусь до ее конца.

Демон – щуплый, невзрачный – засунул руки в карманы прекрасного пальто и улыбнулся.

– Неужели это так ужасно? Ведь это тоже цель – лезть все дальше и дальше, чтобы догнать звезды. Лезть, чтобы догнать бога.

– Это ужасная цель, – сказала Персеваль, но он заметил, что ее пальцы на ограждении разжались.

* * *

Оказалось, что слово Главного инженера обладает кое-каким весом. Кейтлин говорила пару фраз или отправляла сообщение, и таинственным образом проблемы решались. Одним из примеров этого стала выдача ордера на задержание Арианрод. Кейтлин призвала к себе какого-то чиновника, документ был получен, на него поставили отпечаток пальца, а затем отправили в суд.

Как только Тристена нашли, им таким же образом удалось быстро его забрать. Кейтлин настояла на том, чтобы лично пойти с ними, чтобы теперь, когда его роговица восстановилась, он мог увидеть ее своими собственными глазами. Затем Бенедик вместе с братом отправились на поиски одежды, а женщины остались в приемной.

Так Риан оказалась наедине с Кейтлин Конн и, сев у стены, принялась смотреть, как Главный инженер разглядывает свои руки и ковыряет ногти. Риан воспользовалась искусством, которому учились все плебеи, – и исчезла.

По крайней мере, ей показалось.

Но Кейтлин подняла взгляд, заметила, что Риан глазеет на нее, и, смущенно улыбнувшись, села рядом с ней.

– Мы ее вызволим, – сказала Кейтлин и положила руку не на колено Риан, а рядом с ним.

Риан показалось, что Кейтлин на самом деле пытается успокоить и ее, и себя, и это странным образом… ну, успокаивает. Кто-то еще беспокоился о судьбе Персеваль. Кто-то еще был заинтересован в том, чтобы вернуть ее домой.

У Персеваль были люди. И этому Риан могла позавидовать.

Она посмотрела на Кейтлин, которая уперла взгляд в свои колени. А затем Риан выпалила совсем не те слова, что нужно, – она поняла это, как только они слетели с ее губ. Слова были такими запредельно яркими и сверкающими, что она почти могла их разглядеть.

– В Доме Власти твой портрет прибит лицом к стене.

Кейтлин подняла голову, облизнула губы, опустила взгляд и, наконец, посмотрела прямо в глаза Риан.

– Сколько там таких портретов?

– Три.

– Значит, один из них в самом деле мой.

– А другие два?

Риан понимала, что она нарывается. Но Кейтлин, похоже, не была против; она лишь нахмурилась и внимательно вгляделась в лицо Риан. Риан смущенно провела ладонями по бритой голове. Ощущения показались ей странными, кожа была чуть липкой. Тристен выглядел крайне странно; он был похож на вареное яйцо, и даже его молочно-белые ресницы пропали.

– Кинрик, – ответила Кейтлин после долгой паузы. – И Кейтнесс. Мои сестры. – Она оглянулась, ища выход; не найдя его, она нашла ему замену в виде кофейника. – Они умерли, – добавила она, уже не глядя на Риан.

– Каким образом?

– Это важно?

– Не знаю, – ответила Риан. – Тебе лучше знать. Во Власти нам историю не преподают.

– Особенно историю семьи Конн. – Кейтлин встала и принялась расхаживать по комнате. У нее была дерганая, подпрыгивающая походка, словно у курицы-бентамки, – очень целеустремленная. – Мы пытались избавиться от папы, – сказала она. – Тебе нужно знать почему?

– Если это не относится к сути дела, то я, вероятно, смогу сделать вывод, полагаясь на уже известные мне факты.

Риан сказала это с таким невозмутимым видом, что Кейтлин посмотрела на нее дважды – чтобы убедиться, действительно ли Риан шутит.

Затем она ухмыльнулась и, сложив руки на груди, прислонилась к стене.

– Слава богу, что тебя вырастила не твоя мать.

– И не мой отец?

– Этого я не говорила. – Кейтлин пожала плечами. – Нас с твоим отцом много чего связывает.

– В том числе сильная вражда.

– И кровь. – Кейтлин снова умолкла, и на этот раз Риан хватило ума заткнуться и не мешать ей подыскивать нужные слова. – Много родной крови. – Губы Кейтлин скривились в сложной гримасе. – Он казнил Кинрик.

– Бенедик?

– Отрубил ей голову. По приказу отца.

Риан посмотрела на свои пальцы – ногти окружала голубая кайма. Она посмотрела на то, как свет падает на волосы Кейтлин и в ее глаза, тени на ее коже были того же цвета. Значит, Кейтлин спала с убийцей своей сестры. Который также был ее братом.

Из соображений политической целесообразности?

По любви?

Риан попыталась представить себе, по какой причине она могла бы отдаться человеку, который причинил вред Персеваль, но у нее перед глазами стоял образ Персеваль в цепях, с завитками крови, ощупывающими ее спину. Риан сглотнула и вдруг поняла, что делает это так часто, что у нее уже заболело горло. Думая об Арианрод и контрактах, она сказала:

– Он выполнил все приказы вашего отца?

– Нет. – Кейтлин снова села рядом с ней, плечо к плечу. – Я жива. И Кинрик в каком-то смысле тоже.

Риан обдумала ее слова с нескольких точек зрения, а затем решила, что если у тебя нет информации, то глупый вопрос – только тот, который ты не задал.

– Что это значит?

Кейтлин еле заметно улыбнулась.

– Мой отец съел Кейтнесс, – сказала она. – И Кинрик он тоже бы сожрал, но, когда он до нее добрался, не все части Кинрик были на месте. Не знаю, заметил ли он это.

– Потому что ее часть спас Бенедик?

– Потому что Бенедик сделал вид, что не замечает, как мы прячем ее в обычной бытовой технике. – Но целого человека, как и сломанного ангела, в маленькой машине не спрячешь.

– Но при этом герой Ынг уместился в персике? Не понимаю.

Главный инженер печально улыбнулась.

– Думаешь, там весь герой Ынг?

Риан чуть покачала головой – и задала этот вопрос Ынгу. Откуда мне знать? – ответил он. Насколько он мог судить, других его частей больше нигде не было.

– Значит, воскрешенных будут кормить фруктами?

Кейтлин развела руки в стороны – жест не беспомощности, но смирения.

– По крайней мере, так они станут более полезными зомби, – сказала она и откашлялась. – Кто знает? Может, они вырастут и заполнят пространство. Знаешь, насчет Арианрод…

– Пожалуйста, не заставляй меня доказывать, почему я ей не доверяю, – сказала Риан. Она опустила глаза, но давящий взгляд Кейтлин заставил ее поднять их. – Может, она и назвала меня в свою честь, но это имя ничего не значит.

Кейтлин снова протянула руку, но все равно ей не удалось коснуться Риан. Кашлянув, она сказала:

– Риан, ты стала бы моим ребенком?

Почему-то Риан прижала кончики пальцев к горлу и почувствовала, как бьется ее сердце.

– Не понимаю.

Кейтлин побледнела; кожа под веснушками резко побелела, а затем на ней появился голубой румянец.

– Я хочу сказать, что готова тебя удочерить.

– Это честь для меня, – сказала Риан, и слова снова вылетели из ее рта до того, как она их обдумала. Поэтому после неловкой паузы ей пришлось добавить: – Я дочь Бенедика. Как и Персеваль.

– Она вернется домой.

– Надеюсь, – выдавила из себя Риан, ошеломленная холодной уверенностью Кейтлин.

– Идем, – сказала Кейтлин. – Нужно собрать людей, найти лодыря-ангела и браться за дело. Мир сам себя не спасет, знаешь ли.

Персеваль могла лишь следить за тем, как лезут враги; она смотрела и думала, хватит ли ей решимости. Ее изнуряли доводы Праха, его завуалированные угрозы и отвратительный Огонь, текущий по ее венам. Прах шептал ей в ухо, обещал ей верность и партнерство, и этим обещаниям она верила – всем сердцем.

Персеваль понимала, что он заставляет ее верить, но все это – как и соблазнительный шепот крыльев-паразитов – ее утомляло.

– Стань моей сторонницей, – сказал Прах. – И тогда сможешь владеть мной. Позволь мне служить тебе, любимая, и я дам тебе все. Мы – это мир. Мы – «Лестница Иакова». Вместе мы доберемся до небес…

У нее не было оружия. У нее не было союзников. Персеваль коснулась своего бедра и не обнаружила на нем никакой защиты. Мостик был укутан паутиной, словно мебель, которую убрали на хранение. Персеваль замерла и прислушалась, глядя на то, как лезет ее враг.

С помощью ангела и доспехов Ариана ловко прокладывала себе путь через паутину и по лестницам мира.

На экранах Праха Персеваль могла увидеть очень многое – гораздо больше, чем видела когда-либо. Но не все. Двигатель был для нее закрыт, как и многие другие уголки мира. Прах объяснил ей, что эти регионы мертвы или находятся во власти Азрафила, Самаэля или одного из меньших братьев – немногочисленных меньших ангелов и элементалей.

Персеваль вспомнила про Гэвина. Она не стала ничего говорить, но подумала о том, кому принадлежит василиск – и, соответственно, Мэллори.

Смогла ли Риан найти там союзника?

Возможно. Крыло уже ныло не переставая, оно постоянно что-то шептало ей, пытаясь склонить на свою сторону.

Персеваль не услышит его слов. Она сознательно откажется понимать их.

– Она идет за мной.

Прах погладил ее плечо – сверху вниз, до обрубка ее Крыла, до того места, где Крыло слилось с ее телом. Она невольно потянулась к его ладони, словно кошка, но затем опомнилась и, вздрогнув, отстранилась.

Она могла бы часами разглядывать путевые звезды и поэтому занималась именно этим, продолжая отчасти фокусировать внимание на Ариан. Объятия солнц стали смертоносными, и с помощью органов чувств Праха – которые благодаря содействию Крыла теперь принадлежали и ей – Персеваль вполне четко видела, в какую скверную ситуацию попала главная звезда. Она была на грани воспламенения, и Персеваль понятия не имела, что именно может подтолкнуть звезду к катастрофе.

Ты могла бы спасти нас… – шепнуло Крыло.

Персеваль заблокировала бы частоту его голоса, если бы оно ей это позволило.

Этот голос начал ей нравиться, этот голос был ей приятен. «Нет», – подумала она. Она не смирится с тем, что мысль о Прахе или о Крыле погружает ее в тающую, защищающую мягкость. Персеваль посмотрела на путевые звезды и заставила себя думать о Риан.

Риан, которую она решила любить по доброй воле. Риан, которую она любила по тысяче причин, каждая из которых была хорошей. Риан, которую она выбрала.

Риан, которая наверняка не умерла, иначе бы Прах не лез из кожи вон, чтобы вырвать ее из рук Персеваль.

Но мысли о Риан заставили ее вспомнить о проблемах. Потому что Персеваль была в силах ее спасти. Или, по крайней мере, попытаться.

И за это ей просто придется заплатить…

… своими принципами. Своей свободой.

Риан.

Она хотела доверять Праху.

Она действительно доверяла ему. Он был рядом, и она знала его, словно познакомилась с ним много лет назад. Словно она доверяла ему уже много лет.

Словно своему лучшему другу.

Проводя рукой по перилам, Персеваль двинулась вниз, спускаясь в кабину пилота. По стандартам «Лестницы Иакова» мостик не был просторным – шесть-восемь человек удобно разместились бы в нем и смогли бы работать и переговариваться. Она сошла вниз по пандусу, чувствуя жесткое сопротивление и слыша сухой хруст – на каждом шагу она давила волокна ковра.

Персеваль остановилась внизу, рядом с креслом капитана, которое занимало главенствующее место в центре мостика. Она смахнула паутину с подлокотников. Несмотря на слой пыли, кресло выглядело удобным.

Персеваль показалось, что это не ее собственная мысль.

– Убирайся из моей головы.

– Мы будем вместе, – сказал Прах, обретая материальный облик.

Он повернулся, разводя руки в стороны; его жилет блеснул в свете путевых звезд. На экранах Ариан и Азрафил продолжали подниматься выше или внутрь, двигаясь по огромной, похожей на лестницу, сети мира. Они уже были близко. Они почти добрались.

– Другого способа нет, – добавил Прах.

Через несколько минут они прибудут.

– Я не люблю тебя, – сказала Персеваль. – Только мне решать, кого и как я люблю.

– Но я люблю тебя, – сказал Прах.

Чувствуя его дыхание на своей коже, Персеваль приходила в невероятное возбуждение – и жалела о том, что не может спрятаться за своими волосами. Это не настоящее дыхание. Оно не более реально, чем мурашки, которые ползли по ее шее в ответ на прикосновение.

Она отошла прочь от его протянутой руки. Он нахмурился, словно ожидал, что она протянет ему руку для поцелуя, словно принцу из сказки.

– Я люблю Риан.

– Склонись передо мной, – сказал Прах, – и я всегда буду служить тебе. Вместе мы пересечем космос и поплывем к звездам. Нужно лишь твое согласие…

– Я не люблю тебя, – сказала Персеваль. – Я люблю Риан.

– Потому что ты решила любить Риан.

– Да, – ответила она, преодолевая теплую волну желания. Сейчас она должна чувствовать голод – кто знает, сколько она уже не ела? На этот вопрос мог бы ответить ее симбионт, но она ему не доверяла. Он уже заражен Крылом – так же, как и она сама.

Она провела ногтями по спинке кресла. Паутина теперь липла только к другим паутинкам – и немного к тыльной стороне ее ладони, но только когда Персеваль разрывала ее.

– Убирайся из моей головы.

Персеваль закрыла глаза и большим пальцем смахнула часть паутины.

Но даже с закрытыми глазами она видела Ариан, которая ползет по коже мира, словно искалеченный паук. Там был целый мир. За ней. Позади нее.

Где-то там, за пределами Праха, за пределами Ариан, были Риан, Тристен, мать и отец Персеваль. Где-то там была пещера с летучими мышами и некромант, охраняющий долину мертвецов.

Где-то там были корабельные рыбы, порхающие по тем коридорам, где нет силы тяжести. Там были ангелы-кинжалы и лживые речи, мягкие, словно сон.

Персеваль ненавидела то, как устроен мир. Она ненавидела то, ради чего его построили. Она жалела о том, что не может найти строителей и обменяться с ними парой ласковых. Что бы ни делали они именем Господа, сердца у них были злые.

Что бы ни думали они о воле Бога, этот мир наполнен людьми и существами, которые не должны умирать за грехи отцов – подобной кары они не заслужили. Персеваль открыла глаза, посмотрела прямо на Праха, на его серебристый жилет, который стал персиковым в свете умирающих звезд, и опустила руки.

Существа, которые не заслужили того, чтобы умереть за грехи своих отцов. И горстка тех, которые заслужили, подумала она.

Мир существует, а согласна ли Персеваль с его планом или нет, неважно. Мир больше ее. И у него такое же право на жизнь. А если ей не нравится, как устроен мир, то завтра настанет новый день.

Она повернулась к Праху, который стоял за ее плечом – ниже ее на полголовы.

– Сними принуждение, – сказала она.

– Любимая…

– Сними принуждение, и тогда я буду драться за тебя. Отдай мне свободу моего сердца, Иаков Прах, и тогда я исполню твою просьбу.

– Я бы отпустил тебе грехи. Я бы поглотил твои преступления.

– Верни мне мой мозг. Убери своих паразитов, и тогда, черт побери, я буду твоим капитаном, Иаков Прах.

– Крыло останется, – сказал он. – Распутать вас теперь уже невозможно, а у Ариан есть доспехи и антимеч, так что защита тебе понадобится.

По коже Персеваль побежали мурашки, но она кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Если только вы с ним уберетесь ко всем чертям.

– Значит, компромисс. Все будет так, как тебе угодно, – сказал он и, прежде чем она закрыла глаза, поцеловал ее в щеку.

Отстранившись, Персеваль горько улыбнулась и посмотрела на свои руки. Паутина прилипла к костяшке и большому пальцу. Она засунула руку в рот, но у паутины был вкус песка и пыли.

– Скорее, Прах, – сказала Персеваль. – Твой враг лезет сюда.

27

Черное милосердие

Все, кто несли любовь в сердцах,

Все после смерти – только прах!

У. Шекспир. Цимбелин[10]

Одежда Риан была переработана, но ее личные вещи почистили и отправили на хранение.

Она расписалась за них, после чего у нее взяли отпечаток сетчатки и большого пальца. Все содержимое ее рюкзака было на месте, но, кроме сливы, Риан ничего не взяла. Кейтлин, которая была более-менее ее размера, одела ее в более прочную одежду, а одеяло здесь ей не требовалось. Она проверила слегка помятую сливу на избыточную радиацию: и ее симбионт, и герой Ынг заверили ее, что излучение в пределах нормы.

Риан положила сливу в карман, выбросила остальное и за десять минут заполнила все анкеты, чтобы выделенный ей на время шкафчик вернулся в общее пользование.

Затем, экипировавшись, она пошла искать Тристена и своего отца. И, кстати, Кейтлин Конн.

Те же самые полосы, которые привели ее в отдел забытого багажа, направили ее к воротам шлюза. Она прошла по оживленным улицам и по крытым коридорам – и каждый инженер, который шагал рядом, был выше и ярче ее. Риан подумала, что могла бы исчезнуть здесь, и эта мысль показалась ей привлекательной.

Она скучала по тем временам, когда была плебейкой среди других плебеев. Даже если на самом деле это было не так.

Риан надеялась, что другие приготовят для нее рюкзак, снаряжение, и все, что необходимо для долгого пути во Власть. Ей совсем не хотелось провести еще один забег по залу Крупицы. Она не думала, что им удалось бы его повторить; они ни за что не выживут, если в конечной точке их не будет ждать медицинская помощь.

Гэвин еще никак бы не успел выполнить поручение и вернуться, и это печалило и радовало Риан одновременно. Ей не хватало его веса на ее плече, его сарказма. Но она не могла ему доверять. Но, хотя с ними и будет сам Самаэль, ее совсем не утешала мысль о том, что Гэвин где-то далеко.

Быть может, лучше рука, чем кошачья лапа?

Нет, конечно, нет. Риан знала почему.

Гэвин ей нравился.

Риан была противна мысль о том, что ей придется постоянно остерегаться его. Она хотела сохранить иллюзию дружбы.

И ведь сама Риан тоже существо Самаэля, верно? Как и весь Двигатель. И она служила монстрам раньше – более жутким монстрам, чем Самаэль, который, в конце концов, – всего лишь Ангел смерти.

«Ну, – сказала Риан себе, – если ты выживешь, то вы оба будете под контролем одного и того же зверя, и тогда у вас будет время на то, чтобы от души поругаться друг с другом».

Если Гэвин захочет иметь с ней что-то общее.

Она могла бы снова стать служанкой. «Ты смиришься с ролью служанки», – твердо сказала себе Риан.

Ей просто придется это сделать.

Но она была рада, что у нее есть иллюзия свободы. У принцесс есть приключения. На войне принцесса – ценный трофей. Принцессы должны сражаться с чудовищами, чтобы выжить, и чудовища неизбежно побеждают – если не то чудовище, против которого ты воевала, то чудовище, которому ты служишь.

Или чудовище, которым ты стала.

Вот только, подумала Риан, единственное место в этом мире, подходящее для принцесс, недоступно, и все сводится к одному важному вопросу: что лучше – стать монстром или служанкой зверя? Она подумала о Гэвине. Она подумала о Самаэле и Прахе и о крыльях-паразитах. Ей показалось, что она знает, какое чудовище она бы предпочла.

Обходя пешеходов, Риан успокаивала себя, думая о том, что Бенедик и Кейтлин верят в нее. Они оба ни в малейшей степени не возражали против того, чтобы она пошла к шкафчикам без сопровождения.

Доверие ей льстило. В ее голове крутилась мерзкая, подлая мыслишка о том, что им на нее плевать, но на самом деле это было не так. И для Кейтлин она не только временная замена Персеваль.

И все же, когда Риан снова присоединилась к ним и Тристену – у ворот шлюза, как и было условлено, – ей понадобилось сделать над собой усилие, чтобы не спрятать кулаки под одолженной блузкой.

Рюкзак они с собой не взяли.

Они взяли комплект силовых доспехов. Точнее, четыре комплекта, но три из них уже были заняты: Тристен облачился в сияющие белые доспехи, Бенедик, как и следовало ожидать, – в черные с золотыми полосами, а Кейтлин – в ярко-красные с золотом. Четвертый комплект был сине-зеленым, изумрудным; пластина на груди, где мог бы красоваться герб, оставалась пустой.

С ними ждал Самаэль; его лицо обрамляли бесцветные пряди волос. Завидев Риан, он подмигнул ей. Остальные, подняв щитки шлемов, смотрели на то, как она приближается. Тристен и Бенедик побрили себе головы, да и у Кейтлин волосы были не очень длинные.

Именно ангел протянул ей руку – надменно согнув пальцы.

Она остановилась перед ним, и он вложил ей в руки шлем.

– Час близок, – сказал Самаэль. – Надевай доспехи.

– Как мы успеем добраться до Власти?

Возможно, им следует просто остаться здесь и помочь людям сохранить мир. Герой Ынг очень пригодился бы здесь, значит, и Риан тоже принесла бы пользу. Что бы ни задумали чудовища, кто-то все равно должен обслуживать мир.

Риан посмотрела на Тристена, а он бросил взгляд на Кейтлин.

– Мы – инженеры, – улыбнулась она. – Лифт, на котором можно подняться на мостик, в рабочем состоянии. Мы заботились о нем, предполагая, что однажды он нам понадобится. Если не произойдет катастрофа, он доставит нас на мостик менее чем за час.

Риан очень хотелось бросить шлем в свою новую приемную мать, но она сдержалась и решила, что это серьезное личное достижение.

– Я никогда не носила силовые доспехи, – сказала она

Кейтлин кивнула.

– Я помогу тебе в них залезть.

На самом деле помогли все трое – настолько ловко, что почти друг другу не мешали.

И как только доспехи сомкнулись вокруг нее, Тристен проверил их герметичность, а Кейтлин – замки. Бенедик тем временем скрупулезно тщательно откалибровал датчики давления, чтобы они легко двигали доспехи, реагируя на каждое движение Риан.

Одев ее, они отступили, чтобы изучить результаты своей работы.

– Неплохо, – сказала Кейтлин. – Когда-нибудь мы сделаем из тебя рыцаря.

Улыбнувшись, Риан взмахнула руками; они двигались так же легко, словно находились в микрогравитации. В ее голове крутился один вопрос, который она просто должна была задать.

– Что там с арестом Арианрод?

– Все нормально.

Возможно, все дело было в честных глазах Кейтлин, а может, в опыте героя Ынга, но Риан сразу поняла, что ее приемная мать лжет. Она остановилась, подняв одну руку к замку шлема, и повернулась к Бенедику.

– Она сбежала.

– У нее есть сторонники, – сказала Кейтлин, не давая Бенедику ответить. – Все под кон…

– Не лги мне. Отец, не обращайся со мной как с ребенком.

– Да, – ответил Бенедик. – Она сбежала. И нет, я не думаю, что она сможет долго от нас прятаться.

Ей показалось, что он говорит правду – ну или если лжет, то совсем немного. Но встревоженный взгляд, который он бросил на Кейтлин, подсказал Риан, что он тоже не вполне честен.

– Главный инженер, тебе нужно остаться здесь? – спросила Риан.

Кейтлин развела руками.

– Я не единственный инженер. А Персеваль – моя дочь.

Вдали зазвенела сигнализация. Затем еще одна. Риан подумала про караван воскрешенных, про Оливера, которого вели по улицам на поводке.

Она поняла, что у Арианрод не горстка сторонников, а гораздо больше.

Риан уставилась на Самаэля, а затем на Бенедика. Ее руки мерзли в броне.

– Отец, а может, ты останешься? Ты, Кейт и Тристен. А мы с Самаэлем отправимся за Персеваль.

Бенедик открыл рот. Она подняла руку.

– Справимся ли мы вдвоем с Прахом?

– С Прахом я справлюсь, – сказал Самаэль. – А если нас будет немного и мы будем действовать скрытно, то наши шансы добраться до нее живыми даже повысятся.

– Верно, – сказала Риан. – Значит, решено. Инженеры и тактики нужны здесь.

– Без меня у вас не будет транспорта, – возразила Кейтлин.

– А без меня вы не поймете, куда идти, – рассмеялась Риан. – Кейт… – Она пожала плечами, и керамические пластины щелкнули. – Я знаю, что ты этого хочешь.

Кейтлин, как всегда смелая, открыла шлем и сдвинула с лица щиток.

– Там будет война, – сказала она.

– Знаю, – ответила Риан. – Но война будет и здесь, верно?

Прежде чем кто-то из них успел ответить, Риан услышала шум крыльев. Она автоматически повернулась, закрывая одной рукой лицо. Броня плавно сместилась, быстрее, чем это сделала бы сама Риан – настолько, что поначалу Риан попыталась сопротивляться и больно ударилась о стенки доспеха.

– Ой! – пискнула она, когда на ее предплечье сел Гэвин.

– Да ну брось. Эту штуку я могу прожечь, а ущипнуть – нет. – Он перепрыгнул на ее плечо и аккуратно устроился на скользком наплечнике. – Мэллори хотел бы поговорить с тобой, прежде чем ты уйдешь.

Риан сжала губы; ей было все равно, увидит он ее гримасу, или нет. Она бы не удивилась, узнав о том, что сама каким-то образом вызвала василиска, порадовавшись его отсутствию.

– Минутку, – ответила Риан и искоса посмотрела на Бенедика. Он протянул руку, словно мешая ей выйти вперед, и она шагнула в сторону от него.

– Всю жизнь я сама о себе заботилась, – сказала она, отводя взгляд. – То, что теперь ты решил стать моим отцом, ничего не меняет. Если мы не вернемся, это повлияет только на то, какой ангел окажется во главе. А если вы потерпите поражение здесь…

…миру конец.

Губы Бенедика под щитком шлема превратились в узкую линию. А затем он кивнул и сделал шаг назад.

– Тристен, – сказал он.

Тристен, который до этого молчал, облизнул губы. Он положил руку на плечо Риан, и Бенедик, похоже, обиделся на то, что она не отстранилась.

– Не бойся, – сказал Тристен. – Риан, один из нас пойдет с вами.

– Ладно, – сказала она и снова решила – не думать о том, можно ли ему доверять. А затем она повернулась к Бенедику и сказала: – Когда мы вернемся, я рассчитываю, что ты расскажешь мне про мою мать.

– Когда вы вернетесь, я рассчитываю так и сделать, – ответил он.

Затем к ней подошла Кейтлин и, не перегораживая ей путь, потянулась к ней. В руках она держала свой антимеч в ножнах. Риан посмотрела на него.

– Это «Милосердие», – сказала Кейтлин. – Возьми его.

– Он понадобится тебе, – возразила Риан.

– И тебе тоже, – улыбнулась Кейтлин.

Риан сглотнула комок и подождала, надеясь, что Кейтлин опустит взгляд. Поняв, что этого не произойдет, Риан медленно протянула руку и сжала черную рукоять антимеча.

– Спасибо. – Она прицепила его к застежке на броне и повернула голову внутри шлема, чтобы посмотреть в глаза Гэвина. – А где Мэллори?

Самаэль шагнул вперед, но Риан подняла руку и навела палец на грудь ангела:

– Тебя не приглашали.

Мэллори сидел на скамейке в углу тихого двора, подняв колени и положив подбородок на переплетенные пальцы. Когда Риан подошла, некромант встал и, несмотря на то что ему мешали доспехи, потянулся к ней. Риан позволила себя обнять, но быстро отступила. Гэвин, внезапно оказавшийся в промежутке между их плечами, удивленно замахал крыльями, но все-таки сумел завершить прыжок.

– Ну что, – сказала Риан. – Я пришла.

– Ты злишься, – сказал Мэллори. – Пожалуйста, открой шлем.

Одним прикосновением к панели управления Риан отодвинула щиток и маску в сторону. Затем она сделала глубокий вдох и постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, но уголок ее рта продолжал дергаться.

– Зачем мне злиться?

– Из-за Самаэля.

– Ой, а почему я должна злиться из-за него? – Риан показалось, что в ее голосе ровно столько сарказма, сколько нужно, однако к нему примешивалась боль, а она не хотела давать Мэллори такое преимущество. – Он сказал мне, что находится в сливе. Она все еще у меня. Я благодарна ему.

Улыбка на лице Мэллори сменилась выражением, которое Риан могла назвать лишь «загадочным».

– Ангелы не всегда говорят всю правду.

– Серьезно? – У Риан болезненно сжалось горло. Почему всегда все так сложно? – А что же он мог утаить?

Некромант поморщился, а затем он коснулся запястья Риан, хотя из-за доспехов она этого не почувствовала.

– Что он тебе сказал?

– Что это программа. Вирус. Что он может удалить из Персеваль агентов Праха. И заменить их агентами Самаэля, да? Он так не сказал, но я предположила…

– Нет, – ответил Мэллори. – Это нечто большее. Слива – ангельское семя, запасная копия Самаэля. Такая же, как персик с героем Ынгом. И если Прах его съест…

– Он не умрет.

– Его фрагмент не умрет, – возразил Мэллори. – Небольшой осколок, совсем не такой, как целое. Но этот фрагмент знает все о том, как сражаться с Прахом.

Риан резко остановилась; обдумывая слова Мэллори, она почувствовала, как у нее заболела голова – ровно посередине лба.

– Он рассчитывает проиграть. Он рассчитывает, что умрет.

– О, милая, – вздохнул Мэллори. – Мы все на это рассчитываем.

* * *

Хотя Риан и жалела героя Ынга, но она снова поблагодарила судьбу за то, что он рядом. Его тихая решимость поддержала ее, дала ей точку опоры, особенно когда Риан вспомнила, с какой неохотой он вернулся, чтобы направлять ее и снова взвалить на себя свое бремя.

«Я бы оставила тебя в покое», – сказала она ему. Но он лишь пожал плечами и продолжил работу.

Никаких обвинений.

К счастью, Ынг предупредил ее насчет лифта до того, как она вошла в кабину.

«Лифт» – это было слишком громко сказано. Он представлял собой клетку с зажимами, беззащитную перед щупальцами бездыханного Врага. Прижимаясь к внешней поверхности мира, лифт двигался с такой скоростью, что дребезжали зубы.

Он лязгал, щелкал и содрогался, словно в любую минуту готов разлететься на тысячу частей. В нем не было ни сидений, ни страховочных тросов, если не считать тех, которые входили в комплект доспехов, и Риан вцепилась в ближайшую вертикально установленную деталь со всей силой, которую позволяли создать силовые доспехи.

Риан замерла, боясь, что проклятые доспехи сломают ей руки, если она пошевелится. По крайней мере, у брони были поглотитель колебаний – и, скорее всего, именно благодаря им кости ее рук еще не раздробились.

После первой четверти часа их пути, когда первоначальный ужас в ней сменился чем-то вроде отупляющего дребезга, она оценила иронию – ведь сейчас, когда она летела вдоль решетки мира, вцепившись в громыхающего скакуна, она боялась гораздо сильнее, чем в тот миг, когда Персеваль вытолкнула ее из шлюза.

Хотя на этот раз доспехи не давали ей замерзнуть.

Риан негромко захихикала – и слишком поздно поняла, что микрофон в ее костюме включен и Тристен слышит ее истерику. Она поспешила выключить микрофон. А когда Риан, сконфуженная, посмотрела через плечо, то испугалась еще больше: она увидела, что он, раскачиваясь, перелетает от одного поручня к другому, направляясь к ней.

Риан устремила взгляд вперед и стиснула зубы. Вскоре дядя уже встал рядом с ней и прижал свой шлем к шлему Риан, чтобы поговорить наедине.

– Когда будем на месте, – заорал он, перекрикивая шум, – позволь доспехам нести тебя. Ты еще не знаешь, как двигаться вместе с ними, и, если будешь сопротивляться, они могут причинить тебе вред. Я доставлю тебя к Персеваль. Остальное зависит от тебя.

Риан кивнула, думая о том, видит ли Тристен, как движется голова внутри шлема. Еще она подумала о том, не запрограммировала ли Кейтлин ее доспехи так, чтобы они не дали Риан попасть в беду. Возможно, если бой станет слишком жарким, они сбегут. Она устыдилась тому, что эта мысль ее порадовала, – и эта радость лишь усилилась, когда Риан поняла, что подобное отступление, если оно произойдет, не будет проявлением трусости.

– Спасибо, – сказала она и отклонила шлем в сторону.

Через щиток шлема она увидела отражение Тристена, и он помедлил, но затем все же отступил, и Риан облегченно выдохнула – так сильно, что щиток в районе рта затуманился. Но как только Тристен отошел, к Риан подплыл Самаэль. На сей раз он был без рубашки.

– Возьмите талончик, мы постараемся как можно быстрее заняться вашей проблемой, – пробурчала Риан.

На этот раз она не забыла бросить взгляд на лампочку микрофона. Красная. Когда Риан разговаривала, ей казалось, что ее зубы вот-вот раскрошатся.

Но доспехи удерживали ее в лифте, а лифт летел по миру; со всех сторон мимо пролетали полосы света и тени. Риан отвернулась от Самаэля, посмотрела на солнца и притворилась, будто может заглянуть в круговорот умирающей материи и узнать, что будет дальше.

Огненный ад был прекрасен.

– Позволь мне создать тебя заново – по своему подобию, – сказал Самаэль. Он говорил в пустоту, двигая губами; присутствие Врага его не тревожило. Риан слышала его даже за лязгом летящего лифта; его четкий, спокойный голос говорил прямо ей в ухо.

Риан порадовалась тому, что на ней доспехи, ведь если бы она держалась за лифт только силой своих собственных рук, то уже бы свалилась от шока. Она обернулась, цепляясь за стойку, – и широко раскрыла глаза.

– Что именно ты предлагаешь?

– Сделать тебя сильнее Праха, – ответил он. – Сделать тебя ангелом.

Риан посмотрела по сторонам, бросила взгляд на Тристена в его ослепительно белых доспехах. Он отвернулся и, похоже, ничего не замечал. Возможно, Самаэль как-то изменил его восприятие. Возможно, он появился только перед ней.

– Еще одним союзником, которого ты можешь съесть?

– Кто знает… – сказал Самаэль. – Может, ты победишь и меня. – Он пожал плечами. – Но ты же знаешь, что говорят про возраст и коварство против молодости и навыков.

– Нет, – сказала она.

Он наклонился к ней.

– А что помешает мне все равно это сделать?

– Тебе нужно согласие.

Риан не угадывала – знание дал ей герой Ынг; это требование – жестко запрограммированное, не поддающееся упрощению, – было с самого начала встроено в Исрафила. Что бы ни собирались сделать ангелы, прежде всего им требовалось получить согласие объекта, или Капитана, если действие затрагивало нескольких людей.

– Если ты позволишь, я покажу тебе то, что вижу. – Самаэль обвел руками круг от путеводных звезд до мира. – Весь гул жизни машин, все сознания, которые кружат на шкуре мира, сияя в диапазоне, который ты не видишь. Посмотри направо.

Риан посмотрела туда, куда он указал, – и успела заметить, как огромная часть «Лестницы Иакова» отрывается от корабля, словно отпиленная ветка – от дерева. Пока часть корабля, вращаясь, летела прочь, Риан увидела, что атмосфера не выходит наружу, что внутри не светят огни. Эта часть корабля начала разламываться на более мелкие куски, и они пришли в движение. Они будут разобраны на фрагменты, они усилят живые части корабля, сделают его настолько прочным, чтобы он мог выдержать натиск волны, или же их превратят в моноволокна, которые – если небеса или фортуна будут на их стороне – помогут поймать магнитосферу взорвавшейся звезды и создать ускорение.

Но это же не совсем так, да? Ударная волна в любом случае создаст ускорение.

Вопрос, стоявший перед ними, заключался в том, будет ли это ускорение в крошечных кусочках… или полезное ускорение, которое позволит миру снова отправиться в полет.

Кусочки отрывались – от лифта, от мира. Риан пыталась не смотреть на них, пыталась не представлять себе, что эти кувыркающиеся части – не выпавшие ржавые болты, а нечто большее.

– Это не причина жертвовать собой ради тебя.

Лицо Самаэля перестроилось вокруг острого края его улыбки.

– А как насчет того, чтобы пожертвовать собой ради мира? Для того чтобы победить их, понадобятся все ресурсы, которые у нас есть.

– «Их».

Простое местоимение. Оно не должно было сбросить Риан так глубоко в холодный колодец страха, что голос ангела полетел за ней, словно эхо.

– Да, – сказал Самаэль. – Ариан и ее союзник-ангел тоже идут на вечеринку. Если мы правильно рассчитали время, то окажемся на месте уже после того, как другие претенденты слегка размягчат друг друга, и мы сможем забрать их останки. Потрясающе, правда?

Когда Риан бросила на Самаэля свирепый взгляд, он просто пожал плечами.

– Золотко, я – ангел. Мне пятьсот лет. Я не хочу умирать.

– Даже если такова божья воля? – бросила она.

– Если такова божья воля, мы почувствуем это на своей собственной шкуре, верно?

Отвернувшись, Риан включила микрофон языком и быстро передала Тристену слова Самаэля. Поначалу он молчал, и Риан увидела как задвигались его доспехи и шлем: ее дядя покачал головой.

– Ты его не слышал, – с отвращением сказала Риан. – Ну конечно, ты мне не веришь…

– На самом деле… – Тристен подтянул себя к ней, цепляясь руками за надстройку лифта; его белые доспехи мерцали, словно звезды, – если не считать красноватых пятен, где на броню падал свет одной из путевых звезд. – Я тебе верю, – сказал он. – Но ехать быстрее мы не можем.

Она открыла рот, чтобы обвинить его. В ней копились слова. Отрицание. Гнев.

Он – взрослый, возвышенный. Принц этого мира. Старший живой сын Аласдера Конна.

Если он ничего не может сделать…

…значит, ничего сделать нельзя.

28

Поцелуй ангелов

Мир к миру, пепел к пеплу, прах к праху

В твердой и неизменной надежде на адаптацию.

Заупокойная служба из Новой эволюционистской библии

Персеваль повернула голову и позволила ангелу поцеловать ее. Она закрыла глаза, дыша приоткрытым ртом, и ждала, что будет дальше.

Поначалу ничего не произошло. Короткий, целомудренный поцелуй. Прах прижался к ней, затем отступил.

И вдруг она почувствовала, что ее дыхание очистилось, а следующий вдох – наполнил грудь, которую уже не сдерживало страстное желание. Персеваль сделала глубокий вдох, задержала дыхание, позволила воздуху течь.

Она снова владела собой. В течение одной долгой, чистой секунды, она ликовала, и если бы крылья тоже принадлежали ей, она бы развернула их.

А затем Прах коснулся ее плеча и назвал ее «капитан».

И Персеваль поняла, что больше никогда не будет собой.

Она подготовилась к вторжению, к тому что ее вырвут из себя, раздавят, изнасилуют, проткнут. Но все оказалось совсем не так. Она почувствовала, что постепенно растворяется. Края ее сознания словно скользили в разные стороны, становились хрупкими, а затем превращались в частицы. В порошок.

В прах.

Персеваль раскрошилась. Рассыпалась. Разделилась на части. Растеклась. Рассеялась. Она утекала прочь – ядро, средоточие, эго стало тенью, через которую может проникнуть даже звездный свет. Персеваль словно превратилась в одни лишь пальцы без глаз, сплошные края без центра. Она почувствовала, как весь мир проходит сквозь нее или как вся она проходит сквозь мир – корабль и его обитатели уже ничем не отличались друг от друга. Она ощутила все дефекты мира, почувствовала, где его металл устал от боев, от бесконечного воздействия энтропии.

Прах был с ней. Вращаясь вдоль сетей, узлов, балок и решеток мира, она ощущала всю диффузную сущность Праха, всю его холодную ангельскую волю.

Она знала, где корабль выдержит, когда основная путеводная звезда превратится в сверхновую. Она видела, где никакой ремонт не поможет, где корабль неизбежно разрушится. Она ощущала границы других ангелов и те места, зайти куда она не могла.

Она почувствовала, как с одной стороны приближается Ариан. С другой стороны шли Риан и Тристен, чтобы вернуть ее домой. Слишком поздно, слишком поздно. Персеваль оплакала не свою потерю – ведь она их не потеряла, а горе, которое они испытают от ее имени.

Словно капля масла, упавшая в лужу, Персеваль растеклась тонким слоем. И растворилась в мире.

* * *

Довезти Риан и Тристена до конечной точки лифт не мог, но доставил их к внешнему корпусу самого мостика, который находился в самой сердцевине мира. Когда лифт с лязгом остановился, вибрируя и напрягаясь так, что Риан чувствовала неслышный визг уставшего металла сквозь подошвы, она поначалу не смогла отцепить свои перчатки от балки. Но Тристен, сверкая доспехами, остановился рядом с ней и осторожно разжал каждый палец с нежностью, которая, как показалось Риан, была доведена до совершенства в течение нескольких десятилетий.

Он взял ее за руку. На миг они застыли в невесомости лицом к лицу, а когда Риан вгляделась, она увидела, как его бледное лицо за щитком шлема перекосилось, – Тристен подмигнул ей.

А затем маска закрылась, и в течение двух долгих секунд, пока не сомкнулась ее собственная броня, Риан смотрела на свое собственное отражение в блестящей белизне панциря. Включились частицы-датчики, соединенные с ее симбионтом, и они создали сферическое поле зрения, которое почти полностью дезориентировало Риан. Но броня подбодрила ее: нескончаемый поток данных, проходя через великое множество фильтров, становился понятным. Тристен отпустил руку Риан, и она подумала, не пожал ли он ее на прощание. Призрачный аватар Самаэля парил над ними, рядом с тем, что, по мнению Риан, могло быть только входом в шлюз.

Тристен пошел прочь.

Доспехи Риан последовали за ним.

Войти оказалось просто. Самаэль просто протянул руку – не потому, что ему это было нужно, а для пущего драматизма – и открыл дверь шлюза. Когда доспехи доставили Риан внутрь, ей в голову вдруг пришла мысль о том, так ли легко будет выбраться.

И нужно ли будет выбираться.

Оказавшись внутри, они двинулись по затянутому паутиной коридору. Здесь было темно, но доспехи в свете не нуждались. Под ногами хрустели панцири насекомых, и доспехи расходовали внутренние запасы воздуха. В ходе разговора с броней Риан поняла, что местная флора давно погибла от темноты и засухи, а с ней и фауна.

Но, похоже, не раньше, чем у мух и пауков произошел популяционный взрыв.

– Броня?

– Готова к работе.

– У тебя есть имя?

– Этому комплекту не дали названия.

– Ой. – Риан подождала, словно надеясь, что броня сама заполнит паузу. Но в голове она слышала только эхо своего беззвучного голоса. – А тебе хотелось бы получить имя?

Она, разумеется, не могла почувствовать, как броня медлит, обрабатывая вопрос. Даже возвышенные не обладали такими быстрыми рефлексами. Возможно, броня просто сфокусировалась на непростой задаче – следовать за остальными во мраке.

Белые доспехи Тристена поблескивали в ультрафиолете. «Почему он выбрал белый цвет? – подумала Риан. – Для большего пафоса? Или чтобы вызвать огонь на себя?»

Или, быть может, чтобы стать первым, кого заметит Ариан, если – когда – они до нее доберутся.

Ножны висевшего за спиной антимеча высунулись на уровне бедра. Риан нервно коснулась их.

– Да, – сказала броня, когда Риан уже смирилась с тем, что не получит ответа.

Риан кивнула – воротник потер ее шею – и сказала:

– Я подумаю об этом.

Ей показалось, что в течение нескольких минут после этого ее походка стала более энергичной.

Даже в темноте было легко понять, за какой дверью находится мостик. Риан четко видела стойку рядом с дверью, стеклянный купол и то, что под ним.

Герой Ынг знал, что лежит в ящике.

Бумажный экземпляр «Новой эволюционистской библии» – в кожаном переплете, страницы спрессованы из древесины и хлопковых волокон, выращенных в самой душе древней Земли.

Риан едва смела дышать, когда они двинулись вперед.

Деталь за деталью, частица за частицей Прах собирал своего капитана. Он знал, что до этого дойдет; он знал, что она упадет в его бездну. Они жили в таких узах, эти маленькие интеллекты.

Но он мог ее вернуть.

Фрагмент за фрагментом он восстанавливал ее, объединял ее части, показывал ей, как интегрировать себя. А поддерживать связи между сознанием Персеваль и мясом, в котором, как полагал Прах, находилась ее душа, они учились вместе.

Прах работал исступленно. Учил лихорадочно. Учился с остервенением. Потому что Ариан уже была здесь, и Прах чувствовал, как Азрафил давит на его края. Враги приближались.

Они почти пришли.

Аласдер Конн не был настоящим Капитаном. Он – просто Командор. Старший, но не командующий.

Он никогда не отдавал себя во власть своего корабля.

Во власть своих ангелов.

Так как Персеваль сдалась сейчас. Сдалась и овладела.

И встала снова. С нее стекал грозовой свет, ее окутала дюжина сверкающих крыльев. Именно в этот миг переборка, отделявшая мостик от Врага, взорвалась, и внутрь вошли Ариан и ее ангел.

29

Солнце садится в холодной бледной вспышке

Я умру, но это все, что я сделаю для смерти.

Эдна Сент-Винсент Миллей. Отказник

Они встретили стража перед дверью и вступили с ним в бой.

Будь Риан воительницей, тогда она, возможно, сумела бы описать, что произошло потом. Но она была пассажиркой, и ей эти события казались потрясающим прерывистым калейдоскопом. Не размытым пятном, ведь размытое пятно – это жидкость, а тут было стаккато, пунктир.

Последовательность и порядок исчезли; осталась лишь борьба за то, чтобы оставаться мягкой внутри брони, не сопротивляться ее движениям, закусить капу и позволить желеобразному, нагретому до температуры тела противоударному слою сгибать ее тело, придавая ему всевозможные формы.

У Риан это не очень хорошо получалось. Кейтлин – или кто-то другой – настроил ее броню для экстремально резких уклонов. Левая рука Риан, позвоночник и левая нога трещали и напрягались. Ее колония бросалась ликвидировать урон, сообщала о разорванных сухожилиях и мышцах, ее собственная анатомия в сознании Риан окрасилась в красный цвет.

И она ничего не понимала, что происходит вокруг. Ее броню защищал рой симбионтов, а атаковал – как ей казалось – Прах, защищавший свое логово и свою заложницу. Но она не была в этом уверена, а то, что делал Самаэль, она не знала – его не мог разглядеть ни невооруженный глаз, ни датчики ее брони.

Тристен постоянно был рядом – правда, эта близость никак не защищала от врага, который окружил их и проник внутрь их системы защиты. Шипение и шкворчание, похожие на помехи, шумели в ее ушах, а из ее брони – после каждого жеста ее и ее спутников – вылетали искры электрических разрядов. Завесы зеленого, красного, синего света растягивались и рвались на части.

Риан понятия не имела, кто побеждает. Она увидела, как Тристен наносит удары невидимым оружием; его ладони трещали от остаточной ионизации. Коридор осветила белая вспышка: какая-то атака умерла, столкнувшись с их броней. Риан нащупала рукоять жуткого черного антимеча и достала его из ножен. Клинок «Милосердие» был отсутствием всего, таким же неотражающим, как и лицо Врага. Риан яростно взмахнула мечом.

Там где проходил меч, потрескивающий свет разделялся на части и гас.

С помощью Самаэля и Тристена Риан прорубала себе путь к двери.

Она была уже в метре от цели, когда настил пола подпрыгнул под ее ногами, и через броню она почувствовала, как рвется металл. Затем все звуки исчезли.

– Корпус пробит, – сказал Тристен через микрофон в своем костюме. – Нам нужно зайти внутрь.

Находившаяся внутри Персеваль не была готова к бою. Оружия у нее тоже не было. Ее конечности – словно палочки марионетки, тело – неуклюжее, зараженное, чужое, окруженное ореолом ощущений, который протянулся на несколько метров в каждом направлении. Крыло, окружавшее ее, зашевелилось – проблеск света, словно тень от ряби на дне бокала.

Неуклюжая, нескоординированная. Новая и сырая. Без доспехов и без оружия в руках. Но она оказалась обнаженной перед Врагом и не почувствовала его холод.

Ариан нужна броня. Ей нужен антимеч.

Ариан двинулась вперед; ангел укрывал ее своей славой, меч «Невинность» в ее руке был таким же черным, как и дыра в ночи.

Это было слишком. Персеваль сгребла себя воедино, подхватила свои рваные края. В коридоре Прах с кем-то сражался – с другим ангелом, с людьми в броне. Через минуту она туда посмотрит. Слишком много всего, повсюду, а ведь она пыталась увидеть Ариан.

Все молчали, ведь атмосферы тут не было. Нога Ариан в бронированном ботинке без щелчка опустилась, потревожив паутину, сломав параллельные лучи солнц, которые светили сквозь разорванную переборку у нее за спиной, окружая ее ореолом из потревоженных частиц.

– Смелее, – шепнуло Крыло на ухо Персеваль. – Смелее, Капитан, ведь я с тобой.

Словно марионетка на ниточках, Персеваль шагнула вперед, выходя на бой. Ариан, словно кошка, скользнула ей навстречу.

Новые органы чувств Персеваль ощущали присутствие Азрафила как бездну, в центре которой находилась загадка – Ариан и «Невинность». Через Крыло, погруженное в Праха, она ощущала края другого ангела, чувствовала, как они борются и вонзают друг в друга когти. Разрыв в переборке закрыла перепонка; он, словно рана, затянулся, сросся, словно сломанная кость.

Все представлялось Персеваль каскадами изображений; она видела все с углов и точек зрения, которые не были ее собственными. Она кружила в завесе из крыльев, и Крыло яростно било Азрафила, когда он пытался ее схватить.

Но Прах воевал на два фронта, и Персеваль чувствовала каждый сантиметр, который он уступал. Ангел в коридоре был меньше Азрафила и Праха, но более упорядоченный, более собранный, более определенный…

…Если Азрафил здесь, то кто снаружи?

Двое в доспехах. Мужчина и женщина. У одного из них антимеч. И ангел.

Персеваль снова потянулась вперед сквозь Праха. С тех пор как он отпустил на свободу ее эмоции, она обнаружила, что может думать, обрабатывать и анализировать информацию с абсолютной четкостью, даже пока ее тело участвовало в танце мечей вместе с Ариан. Она подумала, что использует не только собственный мозг и симбионта, но также часть вычислительной мощи Праха. И на одолженную мощность никак не повлияло отчаяние, с которым тело Персеваль сражалось за жизнь.

– Прах, открой дверь.

Она не могла допустить, чтобы Арина загнала ее в угол, и она никак не могла отбить удар этого клинка.

Все, чего он касался, живого или симбиотического, он разрубал раз и навсегда. Но если парировать она не могла, то Крыло могло наносить ответные удары, а Персеваль могла убрать их обоих подальше.

Персеваль завертелась, уклонилась от выпада вражеского ангела – копье из заряженных частиц обожгло пол в том месте, где она только что была, и, восстанавливая равновесие, обнаружила перед собой безликую маску Ариан – и почти в пределах досягаемости. Клинок Ариан двинулся к ней по дуге, и Персеваль прыгнула вверх. Крыло замахало, окружая ее.

На самом деле она не могла почувствовать, как антимеч пролетел под ее ногами, ведь здесь не было воздуха, который он мог потревожить. Но она ощутила, как он отрезал кончики перьев на ее нижних крыльях и двинулся дальше, не встречая сопротивления.

Сопротивление Персеваль ощутила, когда сделала кувырок вверх и в сторону; Крыло наносило рубящие удары и резало крыльями, словно ножницами, и Персеваль поняла, что задела доспехи Ариан. Она знала, что прорубила их, потому что в случае необходимости крылья могли стать острыми, словно бритвы. Она почувствовала, как пульсирует поток крови – артериальной крови, бьющей из раны, и увидела синие брызги, падающие на пол. Симбионт Ариан занялся раной и быстро остановил поток крови.

Ариан переложила меч в другую руку.

Когда Персеваль пролетела половину комнаты и приземлилась, сжавшись в комок, паутина порвалась у нее под ногами. И одно из крыльев волочилось позади нее.

– Прах.

Его упрямство было похоже на стену. Он не собирался подпускать к ней Самаэля или кого-то из ее родных. Он не намеревался создавать альянсы или делиться властью.

Какой прок быть его Капитаном, если он ей не отвечает?

– Прах. Открой дверь в коридор.

Он показал ей свою войну, погрузил ее в нее, словно на микросекунду окунул в ванну с ледяной водой. Он дал ей бой ангелов, поединок микроскопических машин с когтями-ножами. Оружие было невидимым… пока микроволны не заставили паутину зашипеть, до тех пор, пока массы нанитов не прожгли друг друга насквозь, словно огненный меч, проходящий сквозь лед.

– Открой дверь в коридор.

Сверкая хромированной броней, Ариан бросилась в атаку. Сжавшись в комок перед очередным прыжком, Персеваль вздернула губу, прищурилась и стала ждать.

– Самаэль…

Консоль в дальней части комнаты заискрила и взорвалась.

– Впусти их, тупой ублюдок.

Ариан сделала выпад, предполагая, что противница, как и раньше, подпрыгнет. Но на этот раз Персеваль бросилась в сторону и почувствовала, как «Невинность» глубоко впивается в одно из крыльев. Как и раньше, сейчас будет боль, шок, а затем…

Она растянулась на полу, заскользила по слою паутины и покатилась. Оставшиеся крылья защищали ее, как только могли, но она все равно набила синяки на локтях и ногах и больно ударилась лодыжкой о кресло штурмана, пока пряталась за консолью, Ариан ухватилась за спинку кресла и перепрыгнула через него. Во время прыжка «Невинность» повело в сторону, и на долю секунды внимание Ариан рассеялось.

Одно крыло Персеваль было отрублено выше локтя, но все остальные наклонились вперед, резко согнулись в суставах, словно пальцы гитариста, и пока Персеваль падала на спину в пыль и обломки, крылья сомкнулись и скользнули через броню в грудь Ариан. Из ее спины появился измазанный в голубой крови плюмаж длиной метр или больше.

В ярком хроме шлема Ариан Персеваль увидела свои широко раскрытые глаза и щетину на бритой голове…

А затем Крыло резко расправило свои крылья, и дочь Аласдера Конна порвало на куски.

За шипением воздуха, который входил через уже открытую дверь, Персеваль услышала, как щелкнули вылетевшие суставы и как с сочным мясным шлепком разорвались мышцы.

Ионизированная атмосфера наполнилась треском статического электричества; может, Ариан и была побеждена, но Азрафил продолжал сражаться.

И вдруг, словно бой был галлюцинацией, броня Риан твердо встала на обе ноги, и дверь, за которой находился мостик, открылась. В коридоре повисла тишина; тусклые лампы, моргнув, ожили, и тени скрывали почти столько же, сколько и показывали. Но в комнате над поверхностями летали молнии, и Риан разглядела какую-то изящную, высокую фигуру, закутанную в порванные крылья и покрытую синей кровью. Фигура поднималась на ноги.

Вскрикнув, Тристен шагнул вперед, наводя оружие на Персеваль. «Нет», – подумала Риан, двигаясь вперед, предвидя предательство и уже понимая, что помешать ему она не сможет. Возможно, какой-нибудь ангел успеет вмешаться. Возможно…

– Ты жива, – сказал он, и его голос дрогнул.

Тристен опустил оружие и протянул к ней другую руку, словно собираясь поддержать или обнять Персеваль. Она повернулась к нему; ее глаза были широко раскрытыми, безумными.

И Риан снова выдохнула – сквозь пелену мерзкой ненависти к себе за то, что усомнилась в нем. Но затем, словно звезда после затмения, появился Самаэль. Одной рукой он крепко сжимал другую, и Персеваль замерла.

– Риан, – сказал голос в воздухе перед ней. – И только Риан.

– Прах, – сказал Самаэль, как будто это нуждалось в объяснении. И Риан кивнула.

Когда Риан повернулась, то почему-то обнаружила, что безликая маска Тристена смотрит прямо на нее.

– Вы все идиоты, – сказала Риан.

Он выпрямился.

– У тебя есть все, что нужно.

Риан кивнула. Она переступила через порог и двинулась в сторону Персеваль, а затем коснулась перчаткой обнаженного плеча Самаэля и сказала в свой шлем:

– Ангел, я готова. Я даю согласие.

Она не увидела, ответил ли он. Ее отвлекло движение в ее руке – датчики брони не могли определить ни вес, ни температуру предмета, который она держала. Риан удивленно посмотрела вниз и едва не выронила предмет.

«Милосердие».

Сглотнув комок, Риан пошла вперед.

Двигаясь по мостику, она аккуратно поднимала и ставила ноги, чтобы поднимать поменьше пыли. Персеваль, окутанная крыльями, словно беседка – колючими побегами, протянула к ней руки.

Подойдя поближе, Риан увидела обрубок одного из крыльев, из которого капала густая синяя жидкость. Персеваль заметила, что держит в руках Риан, и широко раскрыла глаза, словно увидела осколок абсолютной тьмы. Персеваль опустилась на колено, и Риан сделала еще шаг – но затем Персеваль снова встала, и Риан поняла, что ее сестра просто наклонилась за «Невинностью».

А это значит, что куски брони и разбросанные повсюду куски мяса, из которых сочится синяя жидкость, – это…

– Ой, – сказала Риан и подавила рвотный позыв, чтобы ее не стошнило внутри шлема. – Да пошло оно все в космос, – добавила она и на всякий случай подняла щиток. Кровь возвышенных пахла машинным маслом; эта вонь не помогала справиться с тошнотой, но на самом деле и не усиливала ее.

А затем Риан оказалась совсем близко к Персеваль. Персеваль положила ей руку на плечо, и Риан подалась к ней. Она не могла ощутить прикосновение сквозь слои керамики и титана, но она понимала, что это чувствует ее броня.

– Закрой глаза, – сказала Персеваль.

Риан закрыла глаза – на три минуты, по данным ее симбионта. И пока она ждала, она чувствовала, что Самаэль работает в ней, движется сквозь нее, меняет ее. Разбирает ее на части.

Ее края расплетались, и она почувствовала, что Персеваль тоже разваливается на части. Она чувствовала и то, что Персеваль не хотела ей показывать – как Персеваль собрала симбионта Ариан, как ее собственный симбионт выслеживал его в каждом уголке мостика и пожирал. А с ним и Ариан.

А вместе с Ариан – и Аласдера.

– Значит, теперь ты Капитан, – сказала Риан, не открывая глаза. А затем произнесла ее имя – в последний раз. Ласка. – Персеваль.

Голос Персеваль был хриплым, сдавленным.

– Я уже не совсем Персеваль.

– Ничего, – ответила Риан, пока невидимые компоненты Самаэля трансформировали ее клетка за клеткой.

Персеваль снова коснулась ее брони. На этот раз Риан это почувствовала.

Самаэль изменял и броню, или же это делал ее собственный симбионт, получив инструкцию от ангела.

Герой Ынг в голове Риан был настроен решительно. Ангелов нужно интегрировать. Самаэлю не хватит сил, чтобы сделать это в одиночку. И ни ему, ни Праху, ни Азрафилу нельзя доверять.

Риан была с ним согласна – и хотела показать ему, что в случае необходимости она тоже может быть безжалостной к себе.

– Прах. Он заставил меня возжелать его, – сказала Персеваль.

Персеваль пожала плечами; ее крылья поднялись и опустились.

Риан вспомнила про Мэллори; он, возможно, – существо Самаэля, а может, и нет. В любом случае он дал ей Гэвина, а также героя Ынга.

Риан почувствовала, как ангел работает внутри ее.

– Дай ей сливу, – сказал Самаэль. – Накорми ее вирусом. Освободи от цепей Праха.

Слива лежала в мешочке, привязанном к поясу Риан. Она засунула руку в мешочек, вытащила маленькую помятую сливу. По большому пальцу потек сок – липкий, словно кровь под ее ботинками.

Что-то насторожило Персеваль – то ли действия Риан с фруктом, то ли тон ее голоса.

По изгибу ее бровей, по наклону головы Риан видела, что Персеваль что-то заподозрила. Что она заинтригована.

И встревожена.

«Все принцессы, ангелы и короли – чудовища, – подумала Риан. – Даже если они тебе нужны. Даже если они дают тебе крылья».

Но она научилась кое-чему у Персеваль, и у Тристена, и у Конрада Ынга. Кроме принцесс, чудовищ и королей, есть также рыцари и герои.

И все свелось к смерти и к тому, за что ты решаешь умереть.

Она не смогла бы сделать это сама, но за дверью стоял Тристен, и с ней был герой Ынг.

Ирония, конечно, была в том, что его ей дал Самаэль. А Самаэль не мог победить Праха. И ни одному из этих ангелов она не хотела бы доверить ни свою жизнь, ни жизнь мира.

Решение было только одно.

Слизав мякоть сливы с пальцев, Риан – с помощью героя Ынга – крепко взяла под контроль Самаэля и запрокинула голову, чтобы принять поцелуй Персеваль.

Поначалу Персеваль не понимала, что она чувствует. Это был не поцелуй и не выворачивающее наизнанку воспоминание о желанных-нежеланных поцелуях Праха, а скорее спазм, неподконтрольный ей поток всего, который тек не в Персеваль, а сквозь нее. Если, объединившись с Прахом и став его Капитаном, она была вынуждена покинуть саму себя, то сейчас что-то вычищало ее нутро.

Риан была там, внутри ее, со всей ее изобретательностью и умом, со всей ее болью и храбростью. Внутрь Персеваль проникла любовь Риан, ее тоска, ее упрямая решимость; от этого у Персеваль сдавило грудь, а в глазах защипало. Вместе с Риан был Самаэль и кто-то еще – герой Ынг, спокойный и целеустремленный.

Она почувствовала, что они сплелись внутри ее, отвязали Крыло от ее души и отбросили в сторону. Она почувствовала, как они нанесли удар Праху – атаковали в тех местах, где он был интегрирован с ней. Она предполагала, что они разобьются о его права на нее, словно вода о ладонь. Но они все остались здесь: Самаэль со своей алчностью и преданностью; герой Ынг, который оплакивал остальных, о которых он мечтал и которых он никогда не увидит. Риан, сияющая от любви, коснулась Персеваль, проходя мимо. Да, она была разочарована, но все равно действовала, принимая Персеваль такой, какая она есть. Они пробивались сквозь Персеваль, бежали, словно река, отталкивали прочь барьеры, наполняли ее своей силой и прокладывали чистые каналы в ее сознании.

Прах оказался в осаде: он все еще вел бесшумный бой с Азрафилом и при этом был вынужден защищать тех, кто находится на мостике. Его ограничивала не его собственная слабость, а хрупкость человеческих тел.

Персеваль, возможно, испугалась бы, если бы с ней не было Риан – Риан, которая с помощью героя Ынга разобрала на части Самаэля, используя его собственный вирус и его же знания о том, как воевать с ангелами, – а затем превратила его во что-то другое и загрузила в Крыло и в Персеваль. Персеваль почувствовала направляющее прикосновение Риан, когда Самаэль врезался в Праха с той стороны, откуда тот не ожидал – изнутри.

Риан использовала их объединенную силу и ресурсы не для того, чтобы поглотить Праха, и даже не для того, чтобы дотянуться сквозь него и сожрать Азрафила, – но чтобы исправить его – а точнее, исправить их обоих, заразить и усложнить их. Крыло развалилось на куски, превратилось в порошок из наночастиц; его направляющий принцип был вырван и поглощен.

Мне не следовало стараться изменить тебя. Ты имеешь право начертить границы. Мы должны исправлять не героев.

А чудовищ.

Целостное существо не пыталось съесть Праха. Оно хотело заразить его чувством долга, нежностью и горьким, мягким скрипом снега, придавленного сопротивляющимися крыльями. Поддержать его, усилить, подчинить Азрафила его воле.

Заразить его Крылом, Самаэлем и Риан.

В сознании Персеваль голос Риан шепнул:

– Ты была моим рыцарем в сверкающих доспехах…

Риан заблудилась внутри ангела, которого она породила, и рассыпалась пеплом в ладонях Персеваль.

Его Капитан уже очень долго плакал.

Но это было правильно и справедливо. Правильно и справедливо, что она должна оплакать мертвых. Правильно и справедливо, что она также должна оплакать тех, кто не жив по-настоящему, тех, кто пожертвовал своим сознанием ради цельности мира.

Правильно и справедливо, что она должна оплакать смерть своей жены и свои крылья.

И пока она плакала, ангел занимался делами. Нужно было все уладить, усилить решетчатую структуру мира.

Весь мир, словно кристалл, настроен так, что от удара он мог резонировать, но не расколоться. Он протянулся через мир, проявив всю свою силу, а затем нашел ангелов, больших и малых, и открылся перед ними. И они пришли, в основном – добровольно, ведь соперников теперь у него не осталось, и даже самые сильные из младшего ранга понимали, что лучше стать голосом в общем хоре, чем превратиться в пищу и умолкнуть навеки. Даже самые маленькие сознания пришли к нему – новорожденная броня Риан, которая теперь так и не получит имя, антимечи «Невинность» и «Милосердие» и то, что осталось от «Благотворительности», хотя ее программа была декомпилирована и в значительной степени утрачена.

Было только одно исключение. Добравшись до Двигателя, он нашел существо, которое никогда не было фрагментом Исрафила, – маленькое животное, маленький инструмент. Белый сокол со змеиным хвостом и лазерами вместо глаз.

Это было все, что осталось от одной возвышенной, от мятежной Кинрик Конн, и в память о ней он оставил существо дискретным.

Ну а в Доме Двигателя у ангела было много дел. Он поговорил с Главным инженером и сообщил ей новости – как хорошие, так и дурные. О том, что у них были потери; правда, в нем осталось достаточно того, что когда-то было Риан, чтобы негромко утешить Главного инженера – и Бенедика Конна тоже, на каменное лицо которого новости упали, словно капли дождя.

Арианрод ему сказать было нечего, даже когда ее наконец арестовали и повели к резервуару, где она будет ждать приговора.

У него были более важные и неотложные дела.

Ангел поручил Тристену Конну войти и позаботиться о Капитане, а сам приступил к уборке на мостике и начал перерабатывать паутину и останки насекомых и пауков. Мостик нуждался в ремонте, и не только изнутри. Прореху, пробитую Ариан в той части Праха, которая когда-то была Азрафилом, он залатал – грубо, но прочно.

И все же прежде всего он очистил кресло Капитана, чтобы дядя мог посадить ее. Тристен осторожно поднял ее и надолго прижал к своей груди в доспехах, прежде чем снова опустить, хотя она сжалась и не хотела, чтобы ее утешали.

Ангел страстно мечтал помочь ей.

«Но с другой стороны, Тристену тоже больно», – подумал он.

Ангел это понял. Риан бы это поняла. «Значит, это и есть любовь, – подумал он. – Эти уничижения. Эта беспомощность».

Значит, в конце концов, дело не только в химических соединениях.

Ангелы включили экраны, и Прах увидел путеводные звезды и картины строительства. Он увидел толпы воскрешенных, которых привели в Двигатель и напитали знанием мертвой команды, которое Самаэль и Мэллори все это время хранили в саду-библиотеке. Теперь, когда ангелы могли дотянуться в любую живую часть мира, Прах выявил его раны и слабости, и там, где он не мог вылечить их сам, он отправил инженеров.

И они отправились туда – добровольно, как только получили приказ Кейтлин Конн.

А затем пришло время разбудить Капитана. Она спала плохо; форменная куртка ее дяди, словно одеяло, лежала у нее на плечах, закрывая затянувшиеся обрубки крыльев. Тристен сидел рядом с ней и дремал урывками.

Ангелу теперь хватило ума не шептать нежности ей на ухо, и поэтому ангел просто коснулся края сознания Персеваль и разбудил ее. Хотя его аватар стоял перед экранами, он увидел, как ее глаза открылись и как ее пальцы сжали воротник куртки.

Прах увидел, как Персеваль поморщилась – от боли, которая не была физической. «Интересно, как это – проснуться и вспомнить об утрате?» – подумал он.

Он порадовался тому, что никогда это не узнает.

Его Капитан опустила ноги с дивана и тихо встала, не разбудив дядю, хотя при этом ей пришлось высвободить плечо из-под его ладони. Его куртку она не взяла.

Может, Прах и почистил мостик, но Персеваль была грязная. Ей было нужно пойти в свою каюту и помыться.

Отдохнуть в комфортных условиях.

Ангел найдет способ предложить это.

Но сначала он хотел ей кое-что показать.

– Ангел?

Она встала рядом с ним, тяжело дыша. Ее голос был таким же холодным, как и дыхание Врага.

– Я не хотел причинить тебе боль, – сказал он. – Когда я был Риан…

– Ты не Риан.

Персеваль отказывалась смотреть на него, и от этого у ангела что-то сжалось в животе. Это было нелепо, но сейчас он ощутил то, что почувствовала бы Риан.

А Риан бы почувствовала боль.

И все же, если они выживут, у них будет будущее.

– Я – то, что осталось от Риан, – сказал он, и это тоже была правда. Он не был не-Риан.

Она сглотнула.

– Зачем ты разбудил меня?

– Время пришло, – ответил Прах. Он затемнил и поляризовал все окна мира и взял под контроль все его экраны. – Тебе нужно пройти в свой резервуар.

Она не сдвинулась с места. Ангел не хотел прикасаться к ней без приглашения.

– Какое у тебя имя? – спросила она. – Как мне тебя называть?

– У меня нет имени, – ответил он. Если он не Риан, то он уже не был ни Прахом, ни Крупицей, ни Крылом, ни Метатроном, ни Сусабо, ни Самаэлем, ни Азрафилом. – Тебе придется дать мне имя.

Она задержала дыхание; оно было ей нужно только в тех случаях, когда она говорила. Ангел стал ждать, когда она ответит.

Но сигнал тревоги разбудил Тристена, и тот коснулся ее руки.

– Резервуар для ускорения, – сказал он.

Обрубки крыльев Персеваль зашуршали под чужой рубашкой. Она подняла взгляд – но посмотрела не на главный экран, а на окна, хотя вид через телескоп был лучше.

Ангелу показалось, что Персеваль сделала вдох.

А затем небо разорвалось.

Это началось как вспышка основной звезды; электрические разряды вспыхивали на полюсах, где завесы из материи вторичной звезды обрушивались на поверхность белого карлика. Возможно, это было увеличение яркости, которое является предвестником катастрофы для переменной звезды. То увеличение яркости, которое они наблюдали все чаще за последние столетия, годы, дни.

На этот раз это было не оно.

Внутри белого карлика началось воспламенение. Вскоре огромную завесу разноцветного огня сдуло прочь от его поверхности; его расширяющаяся сфера пролетела мимо вторичной звезды, раздирая в клочья фотосферу красного гиганта, и оставляя за собой лишь пепел.

Несмотря на то что свет прошел через фильтры, он был разрушительным даже для глаз возвышенных. Кости Персеваль и Тристена стали видны сквозь кожу. Снаружи свет выжег очертания теней от решетки мира на шкуре «Лестницы Иакова», а название корабля и его символ – скрученная спираль – он уничтожил в один миг.

Когда Персеваль и Прах увидели последний экстаз путеводных звезд, те уже десять с половиной минут как были мертвы.

Фронт ударной волны, созданной взрывом, двигался со скоростью, которая составляла лишь малую долю от световой. У них было вдоволь времени, чтобы понаблюдать за его приближением. У Тристена было вдоволь времени, чтобы загнать Персеваль в резервуар, обеспечивавший хоть какой-нибудь уровень защиты.

Обведя долгим взглядом мостик, Персеваль ушла. Это не имело значения. Ангел всегда был с ней.

Безымянный ангел на борту безымянного корабля заполнил собой пустые пространства, все его микроскопические тела должны амортизировать удар, поглотить его, где только можно. Он должен действовать быстро. В нем так много жизни, которую невозможно поместить в резервуар, и ее защищал только он.

Он, принятие элементов его личности и его осторожные манипуляции с искусственной силой тяжести.

Он далеко забросил свои сети, дотянулся до инженеров, которые лихорадочно работали в своих резервуарах. Он управлял моноволокнами своих магнитных парусов, он растопырил ловкие электромагнитные пальцы. Магнитосфера звезды была порвана в клочья, разбита на фрагменты, как и сама звезда, отброшена ударной волной. Он должен найти пузырь в передней части волны, а затем поймать его и удержать, притом так, чтобы уцелеть самому.

Ведь если он промахнется, то позади него окажется ревущая стена плазмы, созданная в результате одного из самых мощных взрывов во вселенной.

«Ерунда, – сказал он самому себе. – Это как лететь по гребню волны на доске для серфинга».

А затем он задумался о том, какой из его компонентов, какая из его личностей, придумала эту метафору.

Передний край волны достиг его, и ангел почувствовал, как она течет сквозь его сети, утекает, ускользает…

Цепляется.

Зацепилась.

Времени на подготовку и размышления не было. Он дернулся. Содрогнулся. Где-то он разрушился. Где-то – выстоял. Сломался, растянулся и скрутился. Был смят и раздроблен.

Его подобрали и швырнули прочь – мучающегося от боли, сломленного.

Не цельного. Разбитого на фрагменты, теряющего жизни и материалы, истекающего кровью.

Он получил урон.

Но выжил.

Он услышал, как Капитан задвигался в своем резервуаре. Он почувствовал ее боль и дезориентацию. Резервуар должен остаться герметичным. Ее нужно защитить. Любой ценой.

Он ждал.

До тех пор, пока она не обратилась к нему:

– Ангел?

– Капитан, – ответил он.

– Доложи обстановку.

Она запнулась, но все-таки произнесла эту фразу.

Ангел криво улыбнулся.

– Мы снялись с якоря.

Благодарности

Я физически не могла бы поблагодарить всех, кто заслуживает благодарности за участие в создании этого романа. Однако мне бы хотелось поблагодарить мою компанию из чата для писателей, известную как «Общество плохих поэтов» – (это название становится все менее правдоподобным, по мере того как ее члены собирают номинации на премии «Райслинг» и «Пушкарт прайз»), – за безоговорочную моральную поддержку, благотворные пинки и комментарии; своего агента Дженн Джексон, которая также является потрясающим первым читателем; Дж. К. Ричарта и Иэна Трегиллиса за то, что проверили мою домашнюю работу по физике и придумали все крутые идеи, которые я у них украла; Ашу Шипмен, которая тащит мое жалкое тело в качалку, а также объясняет мне вопросы биологии; мою мать, которая впервые навязала мне Роджера Желязны, Мервина Пика и сериал «Вверх и вниз по лестнице»; моего редактора Энн Гроэлл, которая позволяет мне писать странные книжки, а затем из кожи вон лезет, чтобы с ними все было хорошо; моего корректора Фарен Бачелис; приблизительно – дцать и еще одиннадцать людей в производственном отделе, чьих имен я никогда не узнаю и кто напряженно работает, выпуская хорошие книги в очень короткий срок; моего партнера по писательскому ремеслу Сару Монетт за подвиги – потому что мне не разрешают наградить ее медалью, которую она точно заслужила; и Стивена Шипмена – потому что.

Об авторе

Элизабет Бэр родилась в тот же день, что и Фродо и Бильбо Бэггинсы, но в другом году. Этот факт, а также проявившаяся еще в детстве склонность к чтению словаря сделали ее упертой и обрекли на нищету и на сочинение фантастики.

Она получила Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла в категории «Лучший новый писатель» и премию «Локус», а также была номинирована на премию «Лямбда», премию Британской ассоциации научной фантастики и премию имени Филипа К. Дика. Она живет на юге Новой Англии с наглой кошкой; ее хобби – стрельба из лука, игра на гитаре и массовое убийство беззащитных домашних растений.

Примечания

1

Пер. М. Кузмина.

2

Пер. В. Шершеневича.

3

Пер. В. Набокова.

4

Une belle quelque нечто sans merci (фр.) – нечто красивое, не знающее жалости.

5

Пер. К. Бальмонта.

6

Пер. С. Степанова.

7

Пер. К. Бальмонта.

8

Пер. Г. Кружкова.

9

Пер. С. Степанова.

10

Пер. В. Шершеневича.

Content

Элизабет Бэр
Прах

1 Свет из высокого окна

2 Те, кто живут на тихих кухнях, знают всё

3 Воскрешенная немая

4 Конечно, она упала

5 За пределами Власти

6 Зверь в сердце мира

7 Взмахи крыльев-паразитов

8 Ангелы яда

9 Вот она какая, принцесса

10 Весь этот рай – и не для тебя

11 Ее собственная соль

12 Противоположность смерти

13 Колода

14 Следы войны

15 На холоде созревают сладкие фрукты

16 Вкус горького сна

17 Звезда кораблекрушения

18 Его сбруя и его обещания

19 Чудовище, которое правит

20 Право первородства

21 «О, дитя!» – сказал он, исполненный печали

22 Внутрь и вниз

23 Во имя Твое

24 Сосуд

25 Хранилище

26 Демон лестницы

27 Черное милосердие

28 Поцелуй ангелов

29 Солнце садится в холодной бледной вспышке

Благодарности

Об авторе

Примечания