Букреева Анастасия Александровна

Terra Rasa

Анастасия Букреева

Terra Rasa

Поезд мчался с такой бешеной скоростью, что мне периодически закладывало уши. Воронеж мы проехали за пару минут. Вернее, то, что от него осталось. На том месте, где разливалась река, зиял пустой котлован. Огонь наелся человечины и отступил на время.

Раньше, когда поезда ходили медленнее, я любил смотреть в окно на деревушки и домики с желтыми окнами, леса и поля. Банально до тошноты, но все же Родина моя. Особенно мне нравилась дорога у подножия гор, по которой к морю и обратно носились адлерские поезда. Теперь не было ни дороги, ни Адлера. А иногда казалось, что и гор больше нет.

Несмотря на кондиционеры, хотелось раздеться до неприличия. В депо вагоны покрывали специальным «антипригарным» раствором. Но этого было недостаточно. Поэтому из специальных резервуаров их поливали водой, непригодной для питья.

Купе должны были укомплектовать полностью, однако в вагоне оказалось много свободных мест. Напротив меня сидела бабулька с внучкой. Рядом толстяк в галстуке и рубашке с длинным рукавом. Потную физиономию его я помню. В телевизоре светилась неоднократно и по разным поводам. Бабка сидела нервная. И священник наверху — мрачный, как последний прогноз синоптиков. К вечеру он стал петь псалмы.

У бабки было такое лицо, будто сейчас возьмет и достанет из корзинки жареную курочку, вареные яйца и свежий огурец. Я чуть было слюной не подавился от этих мыслей. Но та, к счастью, сидела спокойно и ничего доставать не собиралась. Не знаю, что бы со мной было, если бы достала.

— Вы едете в Мурманск? — спросила она так, как будто были другие варианты.

— Да, к заливу.

Оттуда все суда сейчас шли к полюсу. И она, конечно, знала об этом. Вопрос заключался лишь в том, как туда попасть. Люди не думали о еде или крыше над головой. Главное, что они будут пить. А там снег, там лед… А значит, спасение. Да вот только кораблей в заливе почти не осталось.

— Откуда вы? — поинтересовался я.

— Из Саратова.

Саратов, Волгоград и все, что около, погорели первыми.

— Деньги у вас есть?

— Сгорели, — смущенно ответила бабка.

В мире, действительно, почти не осталось денег и, видимо, мы все попали в рай, но только не поняли этого. Про родителей ребенка, сидящего напротив меня в какой-то кукольной застывшей позе, я спросить не решился.

— Я всякое ведь видела. Всё видела… И войну, и голод. Но такого не было.

— Всё правильно. Это нам не просто так послано, — проснулся священник.

Ох, ну сейчас начнется про гнев свыше, про конец света и прочее. На этой почве еще в самом начале у моего начальника основательно поехала крыша. Пришло ему в голову одним очень жарким утром, что покаяться нам надо. Всех заставил в церковь бежать. А на следующий день сгорела церковь. Что с ним стало, я не знаю. Эвакуация шла, как обычно, в полной неразберихе.

— Не надо мне тут про Бога говорить. Неправильный он, если такое допускает… — злобно проворчала бабка. — И что вы тут делаете, спрашивается? Горели бы вместе с прихожанами вашими…

Я решил в религиозные споры не лезть. Понятно, что так просто на поезд не попасть. Это был последний «Сапсан», пущенный с южного направления. Все аэропорты давно закрылись. Сначала по глупости, а затем и по необходимости. Допустим, что бабулька с внучкой пробралась сюда каким-то настоящим чудом. А священник?

Я-то знал, моя командировка — в один конец. Начальство самоотверженно сбежало в Сибирь, где, к слову, тоже бушевали пожары. Только температура была чуть ниже. Именно поэтому многие говорили, что во всем виноват Господь Бог. Мол, это только он мог сделать так, что горит даже то, что гореть не должно. А по мне, так он здесь ни при чем. А кто виноват, я так и не понял. И некогда было думать об этом.

В конце вагона кто-то громко зарыдал. А между всхлипываниями повторял, как заведенный:

— Куда идет этот долбанный поезд?!

Ясно куда: в конец тоннеля. А там вовсе не свет. Мы все очень ошибаемся на этот счет.

— Ночь, улица, фонарь, аптека… — бормотал я, нервно улыбаясь.

Люди поделились на два вида смертников — веселых и депрессивных. Я же был смешанным типом. Меня лихорадочно бросало из одной крайности в другую, как туберкулезника от состояния эйфории до предчувствия конца. Все улицы и фонари с аптеками давно превратились в пепел. Хотелось курить, но бросил, как только началась жара. От сигарет першило и резало горло. Тогда многие бросили, почти все, кого я знал. Тяжело было держать в руках спички или зажигалку.

За окнами плыл унылый пейзаж сгоревших лесов и деревень. Их контуры иногда прорисовывались сквозь свинцовые стены дыма. А кое-где виднелись рыжие пятна пламени. Огонь носило из стороны в сторону. И после его прогулок не оставалось ничего, кроме серо-черного праха.

— Все будет так. Исхода нет…

***

Осень в тот год пришла очень поздно. Стали опадать листья, но не от увяданья. Все ждали зимы, а она так и не наступила. Ее ждали и в следующем году. А потом перестали. Пришла великая жара…

Пропали из продажи кондиционеры, и вежливые девочки из супермаркетов бытовой техники виновато извинялись за это. Извинялись недели две, пока не исчезла телефонная связь и электричество. Магазины стали закрываться. Литр чистой питьевой воды стоил целое состояние. Подземные источники постепенно пересыхали, а реки и озера с каждым днем становились все меньше и меньше.

Люди обращались в первобытное состояние медленно, но необратимо. Они возненавидели друг друга и за каплю влаги готовы были на любую подлость. Более или менее нормальные пошли в добровольные спасатели. Хотя все прекрасно понимали — бесполезно это. Я нормальным не был, но тоже пошел и тоже понимал. Необходимо было чем-то занять мозги и обезвоженное тело, чтобы не погибнуть от тоски.

Засуха и постоянные пожары привели к нехватке продовольствия. Только дефицит воды оказался серьезнее. Правительство распорядилось вскрыть все основные запасы, о которых население и не подозревало. Когда нет будущего, зачем думать о нем? Повсюду валялись консервные банки с неизвестной маркировкой и белыми этикетками. Содержимое всегда было теплым и безвкусным, но главное, не тухлым. Иногда меня тошнило, и я почти ничего не ел. Только от злости, наверное, находил в себе силы барахтаться дальше.

Самое страшное из всего, что я видел — это горящие люди. Они возгорались как будто сами. Попадали в огненные смерчи и погибали за минуту. Но иногда казалось, что смерч здесь ни при чем. Идет человек, скажем, по тротуару, и вдруг воздух вокруг него начинает плыть и потрескивать. И таким живым, осязаемым становится, будто потрогать можно.

И там, в прозрачной медузовой массе можно было разглядеть какие-то странные образы. Так говорили… Красивые, тонкие миры из атомов. Все, кто видел эти миражи близко, уже не могли рассказать об этом. Мне снились кошмары почти каждую ночь. И каждый раз я просыпался холодный и мокрый от ощущения убийства. Огонь убивал меня всего. Вместе с телом сгорала душа. А утром мне казалось, что мы в аду и что в аду мы на веки вечные.

Я сидел напротив старухи и думал, а точно ли она понимала, как ей повезло. Поезд шел без остановок. Но перед этим на самой последней, творился, наверное, такой же ужас, какой был на тонущем «Титанике». По какой-то идиотской традиции, как лодки с «Титаника», поезд ушел незаполненным. Все, кто остался позади, мертвы. Связи с городами больше не было. Нет связи — нет жизни.

— Внимание! Опасная зона! Внимание! Опасная зона! — затрещал приемник тревожным металлическим голосом. — Просим всех занять свои места, лечь на кровать и надеть противогаз!

Можно сказать, я его не снимал. Этот резиновый урод висел у меня на плече, как домашний питомец. Пока ты живешь в нормальных условиях, тебе не понять, что такое угарный газ, от которого уже почти нигде не спрятаться. А еще для полного счастья — радиоактивное облако, накрывшее весь центр. Горели АЭС, горели ядовитые леса и болота.

— Бабушка, а зачем нам нужно ложиться?

— Сказали лечь, значит, ложись! — рассердилась бабушка.

Сверху она накинула на девочку одеяло. И смотреть на это я просто не мог.

— Вы бы еще шерстяные носки на нее надели. Перегреете до смерти.

— Зато ни одна зараза не проникнет.

— Противогаза достаточно.

— А вы почем знаете?

— Я — спасатель.

— Много вас таких. Полстраны, если не больше. Такой же вот, как вы, у нас чемодан спер.

— Таких же не бывает. Я один такой уникальный.

— Да, уж конечно, один. Конечно…

Проходимцев было много и до пожаров. Но после они стали еще агрессивнее. Только сейчас вместо кошельков и драгоценностей им нужна была вода и кое-что еще.

Толстяк у нас долго не просидел. Как проехали опасную зону, переселился в соседнее купе. Там ехала какая-то женщина, за которой он, видимо, хотел приударить. Я ее даже не видел, но чувствовал терпкие дорогие духи. И удивился, что люди могут думать о таких вещах — о парфюме, о галстуках… Впрочем, из-за отсутствия душа, может, и нужно было иногда об этом думать.

Напоследок толстяк пригрозил:

— Сейчас пойдут. Они… У вас пропуска есть?

Они — это голодные полицейские с серыми лицами, которые проверяли наличие паспортов и спецпропусков. Бабка сильно напряглась и нахмурилась.

— У вас есть? — спросила она.

— Допуск везде, — мрачно ответил я.

А сам задумался, могла или не могла старушка умертвить меня из-за этой бумажки. И если могла, то как именно. Допуск «везде» всего лишь означал реальный шанс на спасение. Неудачная попытка чиновников упорядочить процесс эвакуации. За заслуги перед отечеством выдавались пропуска третьего, второго и первого уровня. Отметка «везде» — большая редкость. Это подороже бутылки воды будет. И получил я ее по чистой случайности.

Сам того не ожидая, спас какую-то большую шишку из Ленинградской области, и та оказалась благодарной. Я нашел его, обожженного, в канализационном люке. Он туда забрался, когда сгорел весь его элитный поселок. Как он успел это сделать, ума не приложу. Там даже дышать было нельзя. Таким раскаленным стал воздух. О том, что люди иногда забираются в люки, я знал по собственному опыту. Сам сколько раз прыгал в них, спасаясь от огненных смерчей. Но под землей почти нет кислорода и дыма не меньше. Долго бы он не протянул.

Наша часть уходила, и медлить, действительно, было нельзя. И дернуло же меня напоследок проверить подземелье. Спустившись вниз, я сначала ничего не увидел, хотя ожидал встретить пару трупов. Только было у меня чутье, что ли, какое-то на жизнь. Я уже направился к лестнице, но почему-то вернулся. И на мужика этого едва не наступил. Он лежал под трубой и ловил ртом воздух, как выброшенный на сушу окунь с выпученными от страха глазами.

Я никогда не расспрашивал потерпевших ни о чем. И интересно мне особо не было. Это дело психотерапевтов. Но тут деваться было некуда. Жену свою он спасти не сумел. Приехал, а дома уже нет. А тут вихри по всему поселку. Телохранитель погиб сразу, а ему повезло. Он не думал никогда, что такое может быть. Он не предполагал, что все так страшно. Его никто не предупредил. Иначе бы он принял меры. В этом месте я только улыбнулся.

Никаких мер эта действительность не понимала. Все попытки остановить пожары оказались тщетными. Но этот тип столько лет у власти. Он привык, что заклинание «мы примем меры» всегда срабатывает. Принять меры — это, как правило, просто изобразить какую-нибудь деятельность. Раньше этого было достаточно, но не сейчас. Тогда официальной информации о размерах бедствия не было или она аккуратно замалчивалась… Поэтому я не удивился тому бреду, который нес чиновник.

Я бы сказал, что он не сильно расстроился из-за гибели жены. Этому человеку беда принесла облегчение. Возможно, он уехал в Сибирь или на Аляску. Да хоть в космос… Мне все равно, кого спасать. Он записал мое имя. А через неделю меня нашли и доставили в военный штаб. Там поколдовали немного, сняли отпечатки пальцев и вручили счастливый спецпропуск.

Их в то время только ввели в обращение. Красивый такой пластиковый квадрат с пронумерованным бумажным приложением. Большая редкость, как потом оказалось. Все равны, но ведь всегда есть те, кто равнее. С ним я мог проходить куда угодно. Пластик был снабжен биометрическим чипом. Подделать такой сложно, хотя некоторые умельцы успешно справлялись с этой задачей. Если бы бабка убила меня за пропуск, вряд ли она смогла бы им воспользоваться. По крайней мере, без моего согласия. Но знает ли она об этом?

Целый час она молча пялилась в серый дымящийся туман за окном. Сейчас таким вся планета окутана. Я догадывался, о чем думала бабка. Конечно, несправедливо, что допуск у меня, а не у нее. Люди всегда так думают. Чем я лучше других? Мне просто повезло чуток больше и всего-то… А у нее ребенок, которого надо спасать. Нет, я правда, понимал ее.

Священник лежал на голой койке тихо, без эмоций. И мне его, сказать честно, было очень жаль. Во-первых, из-за бабки-атеистки. Во-вторых, из-за того, что он Бога-то предал… Свою шкуру решил спасти и прикрывается тем, что дескать, кто же будет слово Божие распространять среди выживших. А хоть распространяй, хоть нет, среди выживших Бога не будет. Ведь кто выживет-то? Тот, кто пролезет на «Ноев ковчег». А кто пролезет? Тот, кто и раньше везде пролезал. То есть шваль…

За дверью послышался шорох и возня.

— Они высадят нас, — тихо сказала бабка. У нее не было вообще никаких пропусков — ни третьего, ни второго. А просто паспорт нынче не документ.

— Куда? — усмехнулся я. — Останавливаться нельзя. Им некуда вас деть.

— Зачем же они проверяют? — испуганно спросила девочка.

— Так положено, — ответил я.

— Куда положено? — не поняла она.

— Ты знаешь, что бывает, когда наступает паника? Что такое паника знаешь? Во всем всегда должен быть порядок, понимаешь? Вот почему у тебя сандалики в разных углах валяются?

— А хотим и валяются, — вступилась бабка. — Чего вы к ней цепляетесь? Не обращай внимания, зайка.

Зайка… Как-то пошло это, будто имени у нее нет.

— Сердце сдавило…

— Не волнуйтесь. И зайку не волнуйте, — посоветовал я с невеселой иронией.

Бабка отмахнулась.

— Вы же знаете, какие они. Вы же знаете…

Да, я знал. Нормальных полицейских почти не осталось, они погибали первыми. Мы их звали «понтами». Всё чаще попадались полицаи или «оборотни» — нелюди, одним словом. Такие типы от взяток и власти борзели. Как вампиры, высасывали чужие жизни и таким образом пытались сохранить свои.

Я подумал и посадил девчонку на колени. Она была легкой, как плюшевый медведь. Раньше я никогда не задумывался над тем, хочу ли я детей. Раньше — скорее нет, чем да. Но сейчас всё по-другому. Так вот — хочу.

— Да не волнуйтесь вы, — повторил я. — Им некуда высаживать. Разве что на полном ходу…

Вообще-то я не был уверен. В наше время ничего уже нельзя сказать наверняка.

— Бабушка, я боюсь.

— Так…

Резко встав, я поднял крышку нижней полки.

— Залезай! И чтоб тихо.

Бабка туда не поместится, а девчонку они не найдут.

Схватив ребенка за руку, бабка долго не могла ее отпустить. Плохо дело. Не к добру всё это. Очнулась она только тогда, когда кто-то тронул дверную ручку. Дверца у нас заедала. Поэтому, к счастью, мы успели закрыть полку и даже бросить на нее матрац с сумкой.

Полицейские вломились к нам без лишнего шума. Бабка не сопротивлялась. Сопротивлялся я. Она просто впала в ступор и смотрела на них безразличными глазами. Я же молился только об одном: чтобы девочка в багажном отделении не заплакала от ужаса. Получив прикладом по плечу, я сел и сдался. Довод о том, что нам всем крышка в любом случае и ближним надо помогать, не помогал… У этих людей больше не было начальства, а привычка осталась.

Всё же старушка успела сказать мне: «Спасите!». И «оборотни» подумали, что она говорит о себе. Как будто я сам уже не понял. Это слово я слышал сотни раз. Священник на верхней полке только испуганно хлопал глазами и сочувствовал изо всех сил. Я хотел было спросить, куда они ее уводят и что собираются сделать, но передумал. Правду «оборотни» все равно не скажут. А если скажут, то будет еще страшнее.

У толстяка в коридоре они отобрали пропуск, несмотря на то, что он махал перед их носами какой-то важной синей корочкой. Пропуск был оформлен на другого человека. Он утверждал, что свой он переписал на сына. Допустим. Но где он, спрашивается, взял новый и чужой? Все понимали, что пропуск первого уровня достанется полицаю. И ему гораздо проще, чем нам смертным, пройти с ним на «ковчег». Но что можно было сделать? В отличие от бабки, толстяка никуда не увели. Видимо, у него была лишняя бутылочка воды…

Когда все стихло, снизу послышались жалобные всхлипывания. Ребенок лежал на боку, уткнувшись в железную перегородку.

— Ладно, послушай. Вылезай, прошу тебя. Мы скоро приедем. Обещаю. Все будет хорошо.

Я обещал, но был уверен, что не будет. А дети, они не как мы. Они совершенно точно чувствуют, когда им врут.

Через два часа туман стал прозрачнее. Но дымом пахло постоянно, и я к этому уже привык. Девочка сидела рядом молча и смиренно. Я даже не знал, как ее зовут. Зачем? Просто девочка. Зайка. Если знать ее имя, тяжелее расставаться. Ведь мы похожи. У нас больше никого нет.

Поезд дернулся несколько раз, будто в конвульсиях. И встал с протяжным оглушительным гудком. Это было его последнее путешествие. Казалось, он как-то это тоже понял.

В городе, где летом частенько выпадал снег, в конце декабря было 28 градусов тепла. По крайней мере, не 45, как обычно. Это так чудесно, что просто не верится. И ветер почти свежий. Только комендант говорит — ненадолго. Горят сопки. Не здесь, еще далеко. Пару дней пути, если без ветра. Тушить нечем. Продовольствия мало, вода кончилась, лодок нет. Последние запасы погрузили на два корабля. Один уже отбыл.

— Только если плот сделать, но от дыма подохнуть можно, — объяснил комендант. — Погрузка без задержки. Поезд последний.

У коменданта звездочки на погонах. Кажется, майор. Пропуск второго уровня. Если повезет, возьмут на судно. Но это если очень-очень повезет.

— А много поездов пришло? — спросил я.

— Один. Мы только вас ждали. Вокзал закрывают.

— В смысле?

— По инструкции. Положено.

Что-то не верится. У нас и как положено. Интересно, есть ли какие-то инструкции по тому, как именно положено умирать через два дня.

По количеству людей, льющихся ручьями к порту, ясно: спасутся лишь избранные или наглые. Именно они поступали в лучшие вузы страны, только им давали самые высокие зарплаты и под них создавали лишние рабочие места. И вот теперь они (и странным образом, я вместе с ними) — надежда на будущее практически всей планеты. Я был рад, что мне удалось уберечь от беды этот долбанный спецпропуск. Ведь, по сути, если бы «оборотни» захотели его взять…

— Всё-всё! Конец! Теперь только новая жизнь. Да! — кричал кто-то на улице. По голосу тот самый, что плакал в вагоне.

У корабля выстроилась длинная очередь. И пока она двигалась, я внимательно его разглядывал. Он был староват для дальних путешествий. Понятное дело, что все лучшие давно покинули порт. Я мало разбирался в кораблях, но все-таки сообразил: это военное судно. Наверно, долго простояло в запасе. На носу зачем-то замазана красная звезда. Пушки демонтированы, но кое-что все-таки осталось. Забавно, что все уходящие суда теперь называли «ковчегами». Ной бы сильно удивился, если бы их увидел.

Очередь двигалась медленно, поскольку те, кому отказывали в спасении, не всегда желали это признавать.

— Как только это наступило, собрали свои чемоданчики и свалили кто куда, — возмущался один такой отвергнутый.

Он был так грязен, будто все эти годы жил в хлеву. К запаху человеческих нечистот я за это время уже привык. Хорошо пахли только дети.

— В Норвегию, в Канаду укатили. Да там не лучше, а даже хуже стало. За день смело половину населения. Как вам это нравится? Эти огненные смерчи — стечение типа обстоятельств, факторов… Да чушь это полная, ясно? Не факторы это. Это чистка, я вам говорю. Да только самая же дрянь спасается в первую очередь. У дряни же допуск «везде».

Я отвернулся. Своим допуском здесь светить явно не стоило.

Допустим — подумал я — а как же быть с теми, кто «везде» получил случайно? Порвать и выбросить из солидарности? Этот горластый гражданин первым перегрыз бы мне горло из-за него. Вот что самое обидное.

Люди не особо напирали. Корабль хорошо охранялся. По лицам «оборотней», выстроившихся у пропускного моста, было ясно: не дрогнет рука стреляющего… К тому же у моста, помимо проверяющих, они установили серьезный турникет. Я таких раньше не видел.

Метра полтора в высоту, с несколькими отверстиями по всей длине сверху и снизу. А из них скалятся железные штыри. Просто усовершенствованное орудие для пыток из музея мадам Тюссо. Видно, его сконструировали на очень скорую руку. Такой мог и покалечить ненароком. Но больше всего я опасался общей паники. Стоит только одному слететь с катушек, и «Ноев ковчег» никуда не тронется. Не поможет даже такой чудовищный турникет. Я это уже видел и не раз… Безумие заразно.

Когда до нас дошла очередь, где-то в глубине посудины что-то загудело. «Оборотни» встали плотнее, и суетливее замахал руками контролер.

— Нет, только один! — жестко отрезал он, мельком глянув на мой пропуск.

— Да послушайте! Она же маленькая. Как я ее оставлю? — отбивался я.

В глубине души умирать мне не хотелось.

— Нет! Вы же знаете правила. Только один. Второго не пропустит машина. Следующий!

— Стойте! Ну-ка… — я наклонился к девочке и вручил ей пропуск. — Ты ведь умная, я это сразу понял. И должна слушаться старших…

— Я не пойду! Не пойду! Можно я останусь с тобой? — заплакала девочка.

— Послушай меня. Если ты не пойдешь, ты умрешь. Понимаешь? Так что не дури. Иди!

— Значит, я встречусь с моей мамой на небе? — наивно спросила девочка.

И с бабушкой, вероятно, тоже — подумал я.

— Не болтай глупости. Твоя мама очень хочет, чтобы ты выжила. Поняла?

— Следующий! — злобно вставил контролер.

— Откуда ты знаешь? Она сама тебе сказала? Когда?

— Да сколько можно! Уйдите с дороги!

Знакомый толстяк в рубашке и галстуке оттолкнул меня в сторону, быстро вырвал пропуск из руки девчонки и опустил его в щель турникета. И прежде, чем я смог что-то крикнуть, просочился в него. Как я жалел, что у меня нет пистолета или хотя бы кирпича под рукой. Но как быстро и ловко он все это провернул! Во всеобщей суматохе, разумеется, никто за ним не погнался. Ведь контролер пообещал отплытие через десять минут.

А ну и фиг с ними. Пожалуйста, пусть плывут. И будет конец, и конец будет страшен. Пусть. Это уже всё равно. Вырвавшись из толпы, я присел на скамейку и издали наблюдал за происходящим фарсом. Девочка, так же, как в вагоне, кротко сидела рядом. Кто-то угостил ее пачкой сушеных бананов, и она с удовольствием ела их. На пирсе крутился наш знакомый дьяк. Он то заходил на мостик, то спускался в нерешительности. Мне надоело глазеть на него.

— Так устала, что даже не хочется бояться, — сказала девочка. — А банан — это полезный овощ?

Обхватив руками голову, я сидел и наблюдал, как отплывает последний «ковчег», и думал, что бы я мог еще сделать. Особо чувствительным я никогда не был. Но противно и неправильно, что вместо ребенка спасается какой-то сукин сын в галстуке. Как можно было спасти девчонку? На нас тут же ощетинились «оборотни». Дула их автоматов я еще долго чувствовал за своей спиной. Дивно как-то. Воды нет, еда на исходе, а патронов — завались. Вероятно, они думали, что от горя я способен на сумасшествие. Во время апокалипсиса сложно оставаться человеком. Люди превращаются во что-то.

Я знал, что по всему миру сейчас вот так же уходили суда — последние Титаники цивилизации. Когда ты смотришь на это в кино или читаешь в книге, бывает неприятно до жути: а вдруг сбудется? Я лично терпеть не мог все эти дурацкие фильмы про плотоядных зомби или всемирное наводнение. Так вот, когда это происходит на самом деле, это не так ужасно.

В реальности слишком много серого. Оно притупляет воображение. До этого момента мне иногда даже нравилось то, что происходит. Да, эти мысли нельзя назвать нормальными. Но вся моя жизнь до жары была бессмысленным, никому не нужным сном. А сейчас просто нет времени на тупость и уныние. Никогда не знаешь, когда тебя достанет твой огненный смерч.

Говорят, что рано или поздно это обязательно случится. И ты просто вынужден бороться. Раньше я просто торчал в стеклянной коробке офиса, выполнял ненужную работу. Ни семьи, ни детей — это было не модно. Прогибался под мир, как мог. А ведь не в этом смысл. А если в этом, так и пускай весь этот мир летит ко всем чертям. Они уже давно готовы к встрече. Земля очистится от нас, и мир начнется с чистого листа. Конец света — это ведь совсем не страшно. Страшно то, что он мог не наступить.

Животных на корабли не брали. Люди бросали их, где придется. И я подумал: какое счастье, что у меня никого нет. Одного такого брошенного пса я приметил на железобетонном пирсе сразу. Тот никак не мог понять, бедный, как хозяин мог его оставить. Я бы не смог. Нет, не то чтобы я такой весь из себя супермен, но я бы не смог оставить.

Собака перестала выть, подошла прямо к самому краю пирса и приготовилась к прыжку. Глупый пес! Схватив девчонку за руку, я рванулся к нему.

— Эй! Собака! Ко мне!

Пес повернулся и замер, как будто его и правда звали Собакой. Что я знал о золотистых ретриверах? Едят много… Этот был худой и грязный. Ошейник имел кожаный, из дорогих. На него я прицепил веревку на тот случай, если пес снова решит вплавь догнать «ковчег» или покончить жизнь самоубийством. Немного погодя мы направились в сторону морского вокзала.

Под крышей можно было спрятаться от раскаленного мурманского солнца. Чем кормить этих двоих? Зарубить что ли человека? Даже в шутку подумать об этом страшно. Но я знал: многие думали. И на собаку смотрели со странным выражением в глазах. Я же решил ее не отдавать ни за что, даже за воду. Она теперь моя, также как и девочка. Если все равно погибать, так всем троим и без угрызений совести.

Людей здесь осталось не очень много. И все какие-то побитые что ли. Бесперспективные — как бы выразился мой бывший начальник. Таких не берут в бизнесмены. Попадались и решительные лица, с почти благородным взглядом. Но все немолодые…

— Вот и все! Последний, — с облегчением вздохнул комендант.

Увидев его, я удивился. Мне казалось, что он уплыл вместе с «избранными». Одна рука у него была перебинтована, а в другой он держал бутылку с мутноватой жидкостью.

— Это спирт. Хотите?

— Нет, — быстро ответил я. — Корабль мог вместить больше.

— Конечно, мог. Но ведь это лишние рты. Все по пропускам. У вас разве не было? Я же видел вас в очереди. Без пропуска нечего и соваться.

— Был.

— Третий?

— Везде.

Комендант нахмурился.

— Что же вы здесь делаете?

— Да вот, решил остаться.

— А девочка?

— И девочка решила. И собака… А вы?

— А зачем? Там ведь ничего нет…

— В смысле?

— Сказки это все. Нет земли обетованной, — расхохотался комендант. — И мы оба это прекрасно знаем.

— Ни фига я не знаю. О чем вы?

— Там ничего нет, — повторил комендант. — Кроме шторма и цунами.

— Почему вы никому не сказали?

— А зачем?

— Нет, послушайте, почему вы не сказали?

— Спокойно. Им же нужно во что-то верить перед смертью. Они погибнут, но зато с чувством выполненного долга.

— Да вы просто псих!

— Напрасно ты так… Они же сделали всё, что смогли, чтобы спасти себя. Разве это не прекрасно — себя спасти?

За последнее время я видел много сдвинутых и к этому практически привык. Но все же мне было неприятней, чем обычно.

— Откуда вы это знаете? Откуда вы знаете, что там ничего нет? Если вы здесь, а они там. Вы не можете этого знать.

— Догадался.

— Это не довод.

— Мы кое-что проверили с ребятами из центра изучения природных катаклизмов. Там больше ничего нет. Подрейфуют немного, затем повернут, а горючего нет… Его и так немного. А в море сейчас опаснее, чем на суше. Плыть некуда…

— И как давно вы это знаете?

— Пару дней.

— Вы… Как вы могли? Я же чуть… Вы ненормальный… — я даже начал задыхаться. То ли от осознания вины перед теми, кто уплыл, то ли от облегчения, что на последний «ковчег» девочка не попала. — Там же люди…

— Кого вы называете людьми? Этих на корабле? — усмехнулся комендант. — Где ваш пропуск?

— Неважно.

— У людей, наверное… Собака ваша?

— Да идите вы…

— Собака ваша?

— Нет.

— Хотите вернуть хозяев?

— Нет, — честно ответил я.

— Пусть плывут с пропуском «везде». Гарантирован пропуск только на тот свет.

В жизни никогда не видел, чтобы северное сияние было среди лета. Я вообще его никогда не видел. А по календарю — конец декабря. Девочка-зайка спала у меня на руках, а у ног лежала наша собака.

Дьяк бродил по бетонной набережной, опустив голову и перебирая пальцами. Думаю, он молился. Остался-таки. Вот и правильно.

Через два дня пришли пожары. Сгорел Североморск и Апатиты. Огонь подступил к Мурманску и… свернул. А еще через пять дней пошли дожди. Чистые и восхитительно мокрые. И тогда я спросил у девочки, как ее зовут.

-*-

Content

Букреева Анастасия Александровна Terra Rasa

Анастасия Букреева Terra Rasa