Линда Сауле

Цепи меланхолии

© Сауле Л., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Художественное оформление Екатерины Петровой

* * *

* * *

Посвящается каждому, в ком жив и властвует дух созидания

Вступительное слово

Чтобы быть Мастером, не обязательно быть просветленным. Не обязательно для этого много знать и уметь. По сути, Мастер отличается от остальных только одним. Он достаточно доверяет Источнику внутри себя, чтобы не искать его где-то еще. Ему не нужны внешние авторитеты, чтобы чувствовать правду.

Мастер – это творец, проводник творческой энергии Источника изнутри вовне. Это противоположно проводимости ученика, получающего ее извне вовнутрь и светящегося отраженным светом. Поэтому, совершенствуясь в качестве ученика, можно стать лишь более совершенным учеником, но не Мастером.

Быть Мастером – это решение. Выбор. Ничего больше.

Выбор, подтверждаемый каждое мгновение, когда ты решаешься проявлять свою суть в мире. Это не значит, что ты больше ничему не учишься. Но ты учишься из другой позиции. Открывая для себя новые способы и грани творчества, находя новые пути проявления духа через себя.

Константин Грингут

Пролог

Человек не способен придумать свыше того, что уже живет в его разуме.

Пациент Бетлемской королевской больницы

В недрах лондонского Бетлема, одной из старейших в мире лечебниц для душевнобольных, хранится коллекция картин неизвестного художника. Ходят слухи, что сердце неподготовленного зрителя способно остановиться при одном лишь взгляде на них, что созданы они с такой нечеловеческой манией, что даже руководство клиники, привыкшее к чудаковатому творчеству своих подопечных, не решилось сохранить авторство этих полотен.

Сотрудники клиники избегают любого упоминания о картинах и их авторе, ссылаясь на тщательно оберегаемую тайну пациента. Их нельзя упрекнуть в излишней осторожности, ведь они когда-то дали обет, гласящий: «Не навреди», – и именно им они руководствуются при отказе приоткрыть секрет художественных хранилищ Бетлема. Опыт многолетней работы с душевнобольными подсказывает им, что ничего путного не выйдет из желания обывателя познать разрушительную силу, сокрытую там. Верно, зная о лабильности человеческого мозга и следуя принципу уважения к любому, даже опасному творчеству, сотрудники клиники избавились от картин, не уничтожив их, но снеся в самый дальний и темный подвал Бетлема. Там и стоят они по сей день, не тронутые ни годами, ни плесенью, словно даже приметы времени остерегаются силы, влекущей вслед за порабощенным тьмой разумом.

Эти образы, неупокоенные души на шероховатом субстрате холстов, стенают, моля об освобождении, и ничто не заставит их исчезнуть из памяти тех, кого они коснулись хотя бы раз.

Карта пациента

Дата записи: 18 сентября 1952 года

Имя пациента: Оскар Валентайн Гиббс

Пол: Мужской

Возраст: 19 лет

Поступил: 18 сентября 1952 года

Семейное положение: Холост

Количество детей: —

Первичен ли приступ: Да

Возраст пациента при первичном поступлении: 19 лет

Длительность текущего приступа: 2 дня

Содержался ли в другой лечебнице для душевнобольных: Нет

Суицидальные наклонности: Нет

Поступил ли в трезвом состоянии: Да

Галлюцинации: Да

Опасен ли для окружающих: Нет

Состояние телесного здоровья: Удовлетворительное

Кем приходится пациенту лицо, сообщившее о состоянии: Отец

Медицинская история семьи

Душевные расстройства или другие заболевания нервной системы: Нет

Алкоголизм: Нет Диабет: Нет Другие заболевания: Нет Травмы или поражения органов: Нет

Первичный осмотр (со слов врача):

a. Признаки, указывающие на душевное расстройство, наблюдаемые мной во время обследования:

Взгляд отсутствующий, движения скованные, длительное молчание, отказ взаимодействовать, не реагирует на постороннее присутствие.

b. Признаки, описанные другими:

Отец пациента Генри Гиббс сказал, что первые симптомы недомогания стали наблюдаться в поездке по Италии, где у Оскара произошел эпизод помрачения сознания, во время которого он не осознавал себя. По возвращении симптомы сохраняются.

Врач: Льюис Т. Марш,

Лондонский университет королевы Марии,

Монкс Орчард Роуд, Бекенхем BR3 3BX,

Великобритания

При поступлении

Наличие травм: Отсут. Язык: Чистый Аппетит: Отсут. Мышцы передней брюшной стенки: Норм. Пульс и сердцебиение: Сниж. Легкие: Чистые Зрение: Норм. Сон: Нарушен Сновидения: Кошмары Рефлексы: Сниж.

Общее самочувствие: Ухудш. Температура тела: 36,3 °C Бред, экзальтация: Не набл. Бред, депрессия: Неясн. Суицидальные наклонности: Нет Мысли об убийстве: Нет Память (последние события): Норм. Реакция на вопросы: Отсут.

Рост: 1,78 см Вес: 66 кг Диагноз: Устанавливается Прогноз: Относительный

18 сентября. Пациент поступил в клинику в стадии обострения. Был бледен, внимание рассеянное, наблюдалась замедленная двигательная активность, незначительный тремор конечностей. Во время осмотра не оказывал сопротивления, не реагировал на вопросы, смотрел в одну точку.

После того как отец оставил сына на попечение врача, Оскар в течение часа сидел неподвижно, не желая перемещаться в палату. По истечении часа заговорил, речь вялая, бессвязная. Он не понимал, где находится, отказался называть свое имя и откликаться на него, рассказывать что-либо о себе, избегал физического контакта, давая понять, что прикосновения вызывают боль.

19 сентября. Состояние без изменений.

20 сентября. Состояние без изменений.

21 сентября. Незначительные изменения. Пациент предпринял попытку прогуляться по саду. Через несколько минут знаками показал, что устал, и вернулся в палату.

26 сентября. Остается в палате. Не говорит.

29 сентября. Значительные улучшения на фоне проводимого лечения. Пациент улыбнулся, пытался шутить. Речь тихая.

3 октября. Жалуется на видения, просыпался шесть раз за ночь.

7 октября. Бессонница. После введения препарата пациент уснул, однако наутро сказал, что бодрствовал. Утверждал, что может повторить разговор врачей у его постели и что его выносили на улицу.

9 октября. Наблюдается бред. Повышение дозировки назначенных препаратов.

12 октября. У пациента наблюдаются галлюцинации, он утверждает, что в палате находится человек, который наблюдает за ним.

16 октября. Значительные улучшения в поведении. Пациент проявляет интерес к окружающим, общается с медсестрой, разглядывает палату. Попросил принести ему альбом и карандаши.

17 октября. Снижение тревожности на фоне резко возросшего интереса к творчеству. Пациент рисует без остановки, попросил принести угольные мелки. Бумагу использует до краев с обеих сторон, закончив, берет следующий лист.

19 октября. Поведение приближено к норме, сердцебиение ровное, температура нормальная, настроение хорошее.

21 октября. Питается хорошо, состояние в целом удовлетворительное.

24 октября. Жалобы на быстрое утомление, подолгу спит, с трудом восстанавливает силы.

26 октября. После визита отца впал в оцепенение, замолчал, перестал реагировать. Интереса к живописи не проявляет.

28 октября. Состояние без изменений.

29 октября. Пациент рассеян, речь бессвязная, взгляд отсутствующий. Отказывается принимать пищу, установлен питательный зонд.

30 октября. Отказ подниматься с постели.

7 ноября. За последнюю неделю состояние пациента значительно ухудшилось. Несмотря на возвращение интереса к живописи, эмоциональный фон снижен. Пациент находится в состоянии прострации, эффективность назначенных препаратов минимальна.

11 ноября. Отрывочный бред. Оскар жалуется на голоса, которые слышит по ночам.

12 ноября. Без изменений.

15 ноября. Без изменений.

17 ноября. Оскар вновь начал проявлять интерес к рисованию. Попытка забрать альбом и карандаши спровоцировала припадок.

18 ноября. Питание восстановлено. Позволяет совершать гигиенические процедуры (бритье, душ, умывание). Отказ покидать палату.

19 ноября. Перестал говорить. Остается под наблюдением врачей для установки диагноза.

21 ноября. Клинический диагноз: не установлен.

23 нояб. 1952 г.

Уважаемый мистер Гиббс!

Надеюсь, вы в добром здравии! К сожалению, не могу сообщить хороших новостей касательно психического благополучия вашего сына Оскара Гиббса, поступившего к нам на попечение 18 сентября текущего 1952 года. За те дни, что он находится в стенах лечебницы, моя команда предприняла несколько попыток если не вывести Оскара из состояния, в котором он оказался, то хотя бы существенно снизить интенсивность его воздействия на организм. Однако должен признаться, что мы не сумели достичь каких-либо ощутимых результатов. Бывали дни, когда Оскар отзывался на лечение и нам казалось, что он вот-вот выздоровеет, но проходило немного времени, и нежелательная симптоматика возвращалась в усиленном, если не сказать преумноженном, виде, словно в насмешку над всеми нашими усилиями. Вероятнее всего, душевный недуг протекает по еще не выявленным нами механизмам и требует более тщательного и взвешенного подхода, поиск которого я намерен продолжать.

С уважением, доктор Льюис Т. Марш

27 нояб. 1952 г.

Уважаемый доктор Марш!

Благодарю вас за проявленную заботу о моем сыне. Я чувствую вину за то, что с ним приключилось это несчастье. Возможно, мне не стоило отправляться в поездку по Италии, а вернее, не нужно было брать с собой Оскара. Вполне вероятно, что его неокрепший ум не сумел выдержать дорогу и обилие непривычных эмоций. Но разве мог я предугадать, что впечатлительность и страстное желание сына увидеть мир обернутся такой катастрофой! Я должен был быть внимательнее; скорее всего, первые признаки надвигающейся болезни проявлялись и раньше, я должен был заметить их, но не сумел! Не нахожу себе места от тревоги и вины.

С уважением, Генри Г.

2 дек. 1952 г.

Уважаемый мистер Гиббс!

Настойчиво призываю вас отбросить чувство, которым вы, очевидно, терзаетесь. Буду с вами предельно откровенен: Оскар нуждается в надзоре. В его поведении проявляются тревожные признаки. К примеру, на днях он дал понять, что не намерен расставаться с альбомом и красками: всякий раз при попытке забрать их он падал на пол, не то в состоянии припадка, не то в попытке его вызвать, только лишь для того, чтобы помешать нам осуществить задуманное. Но главное, он совсем не говорит.

Он молчит уже несколько дней и лишь изредка улыбается, словно затеял некую игру. Все это очень беспокоит нас, поэтому считаю необходимым продолжить лечение до той поры, пока не удастся вернуть ему способность к коммуникации и выяснить причины, вызвавшие изменения его личности. Иными словами, предлагаю оставить Оскара в клинике для дальнейшего наблюдения и лечения неустановленного пока душевного расстройства.

С уважением, доктор Льюис Т. Марш

6 дек. 1952 г.

Уважаемый доктор Марш!

Меня обнадежило ваше письмо. Так много в нем рвения и искреннего сочувствия вашим несчастным подопечным, и в то же время сколько веры! Теперь она появилась и у меня. Я молюсь о том, чтобы неожиданное и грубое вмешательство, пошатнувшее привычный уклад нашей дружной, хоть и небольшой семьи, побыстрее оставило нас.

Мое сердце болит, когда я представляю сына – одного, в окружении белых стен и строгих врачей, терзаемого и страдающего, но понимаю, что будет лучше, если Оскар останется у вас до полного выздоровления. Я стану навещать его так часто, как только смогу.

С уважением, Генри Г.

9 дек. 1952 г.

Дорогой Генри!

Не беспокойтесь о том, что вашему сыну здесь одиноко или что его недуг может изменить отношение к нему персонала. К Оскару относятся с большим вниманием, так как, несмотря на специфику его заболевания, всем – от лечащих врачей до санитарки – очевидно: у мальчика большое сердце, и лишь в силу очевидных причин он не способен проявить всю его щедрость. Уверяю вас, что, как любой из пациентов Бетлема, ваш сын заслуживает к себе доброго отношения и непременно его получит.

Я рад, что вы принимаете мое предложение, и намерен перевести Оскара в отделение длительного интернирования. Там его никто не побеспокоит и он сможет спокойно рисовать, как того и желает. Поверьте, это наилучший исход в данной ситуации, и при наличии иных способов я бы непременно о них сообщил.

Договор о переводе Оскара со всеми необходимыми подписями и печатями прилагается, вы можете выслать или принести его в подписанном виде, когда вам будет удобно.

С уважением, доктор Льюис Т. Марш

11 дек. 1952 г.

Здравствуйте, доктор Марш!

Уверен, что для Оскара сейчас нет ничего лучше мер, предписываемых его лечащим врачом. И если вы считаете, что он должен оставаться в клинике, пусть так оно и будет. Я же буду молиться за скорейшее выздоровление сына и за то, чтобы встретить Рождество вместе.

Храни вас Бог, доктор Марш!

Генри Г.

19 дек. 1952 г.

Уважаемый мистер Гиббс!

Несмотря на сложности, я настроен оптимистично и верю, что при должном уходе Оскар непременно вернется к привычному образу жизни. Я убежден, что его состояние обратимо и все это не продлится слишком уж долго. Верьте в это и вы.

С уважением, доктор Льюис Т. Марш

Глава 1

Он изображает лишь очевидное. И по существу не говорит ничего. Почему же его осыпают похвалами и деньгами, а мне отказывают в черном хлебе и кофе?[1]

Ирвинг Стоун, «Жажда жизни»

За полчаса до закрытия Национальной портретной галереи в массивные двери с британским геральдическим гербом вошел молодой мужчина. Бросив взгляд на наручные часы, плотно сидевшие на тонком запястье, он стремительно подошел к кассе и, предъявив студенческую карточку, со скидкой приобрел входной билет. Через пару минут он уже двигался через сводчатые залы галереи с картинами на стенах: большими и малыми, в золотых и посеребренных рамах. Он прошел насквозь четыре зала, не глядя по сторонам, не отвлекаясь на созерцание знаменитых полотен, не замечая акцентов, отмеченных полукружьями теплого света, не обращая внимания на мерцание диадем, изысканный блеск парчи и строгость накрахмаленных воротничков. Погруженный в собственные мысли, чем-то взволнованный, он уверенно шел вперед, стараясь не выдать душевного смятения.

Миновав зеленый, а следом бордовый зал, он замедлил шаг, словно окружающее пространство по-особому подействовало на него. Движения сделались плавными, а дыхание неслышным, и он, повинуясь скорее внешнему призыву, нежели собственному намерению, остановился. Лица мужчин и женщин расположились вокруг по праву завоеваний земель и сердец, смертоносных интриг и предательских разочарований: опаленные страстью, брезгливостью или богобоязненностью, а чуть реже – и счастьем. Теперь, когда посетитель смотрел на них так близко, стало очевидно: они не живые, но сотканы из точек и мазков, нежных, как пыльца, положенных с непревзойденной точностью, каждый в соответствии со своей задачей. Они заполняли и оживляли каждый сантиметр полотен, наделяя малокровных – намеком на румянец, а тщедушных – утонченностью. Это был хоровод знакомых и в то же время всякий раз заново увиденных лиц, желавших, казалось, лишь одного: чтобы побыстрее опустели залы, погасли ослепляющие огни и благословенная тень остудила стены и безмолвные портреты, взирающие с них. Чтобы притаившаяся в углах, стесненная посетителями тишина наконец высвободилась и смягчила строгость и гневную усталость их черт.

Молодого человека звали Чад Мелтон, и если бы какой-нибудь художник захотел вдруг набросать эскиз этого пылкого, взвинченного незнакомца, то он, безусловно, отразил бы отличительные черты его внешности: высокий, возможно, даже чрезмерно выдающийся рост, широкие, но худощавые плечи, упругую копну курчавых, отдающих закатной медью волос и длинные руки с такими широкими ладонями, что тюбики с краской должны были ощущаться в них совсем крохотными.

На нем был заношенный, свободно сидящий пиджак и рубашка, движения мужчины тоже были широкими, не выражавшими какого-либо стеснения, словно этот человек вырос в доме с высокими потолками и далеко расставленными стенами, а может, и вовсе где-нибудь на ферме, где дети вместо стен видят привольные долины, а вместо потолка – синее, ярко оформленное небо, похожее на лист цветного картона. Но при всей видимой вольности чувствовалась в нем определенная собранность, как если бы где-то внутри у него был некий сдерживающий механизм, не позволявший владельцу слишком увлекаться. Это выражалось в том, что в некоторых частях – к примеру, под коленками и в районе ребер – тело хранило мышечную ригидность, не заметную глазу, но придающую всей фигуре оттенок настороженности.

В целом Чад Мелтон выглядел как один из тех молодых приверженцев искусства, которых так легко узнать в толпе: подбородок он держал ниже обычного, как человек, чьи мысли всецело заняты творчеством, а глаза – созерцательностью, но при этом взгляд его ни на секунду не терял цепкости, и если он прищуривал небольшие, глубоко посаженные глаза, то лишь затем, чтобы оценить светотень, заметить в работе ошибку или же представить сюжет новой картины.

Однако при всех очевидных приметах художника Чад Мелтон казался незаконченным, как забытый карандашный эскиз. Он еще не стал, но мог бы стать каким угодно: зависело от того, чьи глаза смотрели на него в определенный момент. Каждый художник смог бы приписать ему что-то свое: один придал бы ему сходство с порывом ветра, другой обнаружил бы намек на разряд молнии, а третий уловил бы текучесть и подвижность, напоминавшие о воде. Чад Мелтон, как чистый холст, а скорее, как зеркало, умел отражать все, что касалось его поверхности, но он пока не знал об этом умении, предпочитая считать себя наблюдателем, эдаким «человеком тени». Замочной скважиной, но не глазом. Бокалом, но не ядом.

И все-таки Чад Мелтон был художником.

Он огляделся по сторонам и с удовлетворением отметил, что дневная толпа схлынула – эта скучная, притворно-любопытная публика, весь этот раздражающе пестрый и бесцельно шатавшийся люд, желавший убить время и не имевший целью вынести из созерцания шедевров живописи какую-либо практическую пользу. В зале осталось не больше пяти-шести посетителей, да и те уже направлялись к выходу. Снова бросив взгляд на часы, а затем по сторонам, Чад Мелтон устремился в последний, выкрашенный в цвет бутылочного стекла зал, где направился к стене с арочной панелью в центре – и вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Когда Чад увидел эти мазки так близко в сотый, может, в тысячный раз, то в его светлых внимательных глазах вспыхнул страстный огонь и они на мгновение потемнели. Перед ним висел «Отчаявшийся» Курбе. Все детали автопортрета, на который Чад уставился в молчаливом благоговении, проявились одномоментно и так отчетливо, будто кто-то навел на холст увеличительное стекло, и Чад принялся рассматривать картину так, как если бы владел или же безудержно мечтал овладеть ею. Он придвинулся так близко, что, будь это полотно написано не сто пятьдесят, а хотя бы год назад, он непременно сумел бы тонким профессиональным чутьем уловить среди иных запахов едкий флер лака или густой цветочный аромат масла.

Как ладно отложен ворот сероватой рубахи, как полнится она невидимым воздухом, как вздымается тонкая прядь волос, вот-вот опадет! А эти скругленные изумлением разящие глаза безумца, опаленные нервным сиянием белков, и тонкий нос с ярко-розовыми, обожженными страстью ноздрями. Болезненный румянец, канат мышц, переданных идеальной светотенью, полураспущенный платок на груди, будто нежная петля, готовая стянуться на шее художника, а может, напротив, он только что освободился от ее оков. И все это сведено воедино с такой гармонией, в такой смелости раскрыто на холсте. Мазки, рефлексы, совершенная живопись!

Все существо Чада переполнилось восхищением; казалось, тело его плавится под воздействием созерцаемой картины, ее ярких цветов и форм, и легкая судорога, столь молниеносная, что осталась не замеченной никем, в том числе им самим, прошила все его мышцы. Будто какая-то сила прошла насквозь и устремилась ввысь к украшенному лепниной потолку, где и растворилась в гулкой тишине, отсекая все, что не имело отношения к предмету восторженного поклонения.

Этот мгновенный порыв разбудил в душе Чада подспудное желание копирования, как бывает, когда один человек неосознанно стремится повторить за другим понравившийся жест или особый, не виданный ранее элемент мимики. Чад медленно поднял руку, намереваясь завести ее за голову, но, не достигнув затылка, остановился на полпути, устыдившись этой неуместной, почти рефлекторной реакции. Он напряг шею, а следом и остальные части тела, сделавшись на секунду воплощением античной статуи, установленной в излишней близости к другому предмету искусства и загораживающей его от чужого внимания.

– Отчаяние заразительно, не правда ли? – услышал Чад молодой звонкий голос.

Он обернулся и увидел в двух шагах от себя девушку в музейной форме. Она стояла, скрестив руки на груди, и с любопытством смотрела на Чада.

– Понимаю, что вы только пришли, – проговорила она с извинением в голосе, – но мой долг предупредить, что галерея скоро закроется.

Чад кивнул, досадуя, что позволил, пусть и на краткое мгновение, но все же отвлечь себя.

– Я знаю. У меня в запасе еще несколько минут. – Он поднял руку, но не стал смотреть на циферблат.

– Вы выбрали верное время. Днем здесь не протолкнуться. – Она скользнула по портрету равнодушным привычным взглядом. У нее оказался правильный профиль: ровный, заостренный к кончику нос, мягкие губы и крепко прижатые к черепу аккуратные уши. Темные волосы она носила собранными в крепкий узел. – Так вы художник?

– Последний курс академии Слейда.

– Я могла бы не спрашивать.

– Вот как?

– Разумеется. Художники иначе смотрят на картины. Вы разглядываете их так, словно хотите сорвать каждую со стены и растоптать и в то же время упасть перед ней на колени.

– Забавно. – Чад с улыбкой пожал плечами: – Может, вы и правы. Смотреть на чужой талант бывает так же болезненно, как и приятно.

– Наверное, вы хотели бы, чтобы ваши картины тоже когда-нибудь здесь оказались?

– Вам знакомы портретисты, которые не мечтали бы об этом?

– Наверное, нет.

– Считаете, что у меня есть шанс? – Чад с любопытством повернулся к девушке: – Думаете, я мог бы стать знаменитым?

– Упорный труд и капелька везения – и вот портрет вашей кисти уже висит на этом самом месте!

– Чад Мелтон. – Он протянул руку, и девушка пожала ее в ответ.

– Аманда Филдс.

Они оглядели друг друга быстрыми, ни к чему не обязывающими взглядами и вновь обратили взоры к картине.

– Мне кажется, вы похожи на него, – задумчиво проговорила Аманда. – У вас такие же руки, беспокойные и сухие, словно на пальцах вот-вот лопнет кожа.

– Это растворитель.

– Только взгляд совсем другой. – Она помедлила. – Но, наверное, это к лучшему.

– Что именно?

– То, что вы кажетесь нормальным.

– Вы меня успокоили. – Чад усмехнулся: – А в общем-то, я не прочь ненадолго стать Курбе. Да что там, я восхищаюсь им настолько, что готов стать им навечно.

– Жаждете выведать, что вызвало его отчаяние?

– Мне знакомо то, что он изображает. А иначе мог бы я зваться художником, если бы время от времени не испытывал подобное? Это лишь мимолетное мгновение, но все же, с какой точностью он уловил его. Только посмотрите на эти глаза: сколько в них изумления, а еще растерянности, как полны они чем-то необъяснимым, загадочным.

Аманда сделала шаг назад, а затем снова вперед.

– Я бы сказала, что он похож на крота, вынутого из норы на солнечный свет.

– Будем считать, вы этого не говорили, – с улыбкой произнес Чад. – Я могу только мечтать о том, чтобы когда-нибудь научиться так передавать смыслы. Профессор Торп считает, что я слишком сдерживаю себя, забываю о том, что край холста – не что иное, как иллюзия. Кажется, Курбе знал об этом, его картины продолжаются и за пределами рамы, это вы хотя бы видите?

– Как будто. – Она слегка дернула плечами и посмотрела на Чада снизу вверх. – Вы такой высокий, мне приходится задирать голову, словно вы знаменитость! – Она звонко рассмеялась. – Уверена, долго этого ждать не придется. Я чувствую, что вы талантливый художник.

Это прозвучало как непрошеный комплимент, но Чад не почувствовал раздражения. Напротив, его почему-то увлекла эта неожиданная беседа, подкупила простота Аманды. Он вдруг представил, что она, вместо того чтобы заинтересованно задавать вопросы, с превосходством сноба принялась бы учить его смотреть на картины. Этого бы он не стерпел.

– Хорошо бы способность сносно писать достигалась лишь желанием. Если бы каждый художник знал, как выразить все, что у него на душе, в мире не осталось бы плохих картин.

– За чем же стало дело? Вы можете выражать себя как душе угодно, и, кажется, у вас как у художника недостатка в средствах нет.

– Легко рассуждать. – Он нахмурился: – Но как изобразить по-новому то, что изображали до тебя сотни раз другие? Как добиться совершенства, которое удивит тебя самого?

– Вы, случаем, не бежите от скуки? Вот это точно не ново.

– Я не жалуюсь. Я выбрал свое призвание.

– Нужно хотя бы попытаться, прежде чем навешивать на себя клеймо посредственности.

Ее реплика повисла в тишине.

– А что, если я и есть посредственность? – По бледной щеке Чада вдруг пробежала маленькая, похожая на змейку судорога.

– Кажется, вам еще рано делать такие выводы. Вы не можете знать этого сейчас, когда у вас еще все впереди. – Она было отмахнулась, но Чад в волнении принялся кусать нижнюю губу.

– Но что, если это так? – задумчиво произнес он, обращаясь скорее к себе. – Я рассуждаю здраво и могу взглянуть со стороны на то, что считаю делом своей жизни. Да, я художник, но я не гений. – Голос его зазвучал тише, словно мысль, которую он озвучил, только что пришла ему в голову и он не вполне еще мог опираться на нее.

– Кто вообще сказал, что художнику положено быть каким-то необыкновенным? – фыркнула Аманда. – Каждый год тысячи студентов покидают художественные академии по всему миру.

– Только лишь затем, чтобы на Рождество подарить тетушке ее портрет, который она повесит над каминной полкой… Почему бы не допустить мысль о том, что я могу никогда не прославиться?

– Ну, если вам станет от этого легче…

– Пожалуй, что и так, – отозвался Чад. – Ведь чтобы обитать там, наверху, нужно отличаться, стать выдающимся в деле, которое выбрал, стремиться к первенству, пока другие терпят неудачу за неудачей. А если ты посредственность, можно никуда не спешить и не слишком стараться.

– Кажется, единственное, что остается, – это попытаться быть искренним.

– Вы правы. Портреты – вот самое честное, что существует в искусстве, вот что не позволит художнику лгать ни себе, ни другим.

– Но что может быть лживее портрета?

– Что может быть правдивее портрета! А если быть уж совсем точным – автопортрета. – Чад сцепил руки на груди и еще раз оценил «Отчаявшегося» общим взглядом. – Эта картина мне нравится у него больше других. Как смело Курбе изображает себя, но в то же время я вижу здесь признаки узнавания, словно он на наших глазах познает самого себя.

– Это вряд ли, – усмехнулась Аманда. – Курбе был дурно пахнущим нарциссом, да еще и порнографом. Я уверена, что его автопортрет – лучшее доказательство того, что он не только не боялся заглянуть в себя, но и страдал без возможности сделать это. Посмотрите на эти щеки – да он попросту ласкает кистью собственное лицо!

– По крайней мере он достиг цели. Он больше не лжет себе, я вижу здесь мгновение полного обнажения.

– В обнажении ему и вправду равных нет.

Чад хмыкнул:

– Вы упрекаете Курбе в нарциссизме, но в соседнем зале висит автопортрет Вирца, смехотворный и пошлый. Достаточно мельком увидеть его, чтобы понять, какого высокого мнения тот был о себе, с каким самодовольством изображает свое глупое лицо. Наверняка, даже умирая, он попытался принять какую-нибудь напыщенную позу! Я хочу сказать, что, не будучи честным перед собой, художник не сможет продвинуться и создать стоящие работы. Вирц врал себе, а Курбе – нет. Вот и вся разница. Художник должен сорвать с себя маску, только тогда он сумеет по-настоящему возвеличиться.

– Почему-то при взгляде на вас у меня возникает ощущение, что вы рано или поздно добьетесь своего.

– Почему вы так думаете? Вы же не видели ни одной из моих картин. А впрочем, приходите в студию, взглянете, на что я способен. У меня много учебных работ, но их я вам показывать не стану, они ничего не стоят, но есть и такие, которые вам могут понравиться. В академии скоро финальная выставка, для которой я решил создать пять портретов. Пока готовы лишь четыре. Сюда я прихожу, чтобы найти вдохновение для последней, завершающей картины, вот только величие чужих полотен плохо воздействует на меня. Сегодня они почему-то угнетают.

– Наверное, это моя вина. Не стоило беспокоить вас за несколько минут до закрытия. Я словно украла у вас вдохновение.

– Я бы все равно не сумел сегодня поработать. Мое зеркало вчера разбилось, а писать автопортрет без зеркала – занятие, как вы понимаете, не из легких.

– Вы выбрали автопортрет для финальной работы?

– И не один.

– Ваша итоговая выставка состоит из пяти автопортретов? – Аманда распахнула глаза.

– На данный момент из четырех.

– И вы еще упрекаете Вирца в эгоцентризме?

– Вы не понимаете, – живо откликнулся Чад. – Дело не в том, изображен на них я или кто-либо другой. Идея в том, чтобы написать одну натуру во множестве жанров.

– Простите, я не хотела судить вашу задумку. Просто удивилась, да и только. Вы уже решили, в каком стиле будет финальная работа?

– Я пока не уверен, все-таки это завершающее полотно… Но если удастся, то оно будет выставляться в Саатчи[2].

– Ух ты! Кажется, это приз, за который стоит побороться.

– Именно поэтому я все не решаюсь приступить. Знаю одно: если бы я мог написать что-то подобное… – Он вдохновенно окинул взглядом «Отчаявшегося». – …Я бы точно победил. Но, к сожалению, гений нельзя получить в дар, им можно только обладать.

– А что, ежедневный рабский труд уже не актуален?

– Есть вещи, которым нельзя научиться. Как этот автопортрет. И дело не в золотом сечении, спираль которой здесь так искусно замаскирована светом, и не в том, что Курбе удалось передать мгновение страсти, и уж тем более не в том, что он месяцами для этого тренировался. Пусть так, все это неважно. Чтобы картина стала настоящей, чтобы зритель смотрел на нее, не отрывая глаз, чтобы сердце преисполнилось восторгом, требуется больше, чем трудолюбие.

– Что же это?

– Нужно знать, как оживить ее, – прошептал Чад, и губы его сомкнулись, будто острое нетерпение вдруг охватило сердце и искало выхода, чтобы прорваться наружу.

Аманда заметила, что руки у него дрожат.

– Так ваше предложение остается в силе? – спросила она мягко. – Мне очень хочется увидеть, что в конечном счете у вас получилось.

– Да, – ответил он рассеянно. И, обернувшись, словно только осознал ее присутствие, с готовностью добавил: – Конечно. Запишите-ка мой телефон.

* * *

Аманда посеяла в душе Чада незнакомое ощущение. Когда он шагал по улице, прикидывая в голове размеры зеркала, которое ему понадобится для работы, он никак не мог отделаться от странного чувства, вызванного словами про его возможный успех. Обычно он не любил подобные комплименты, они как предупреждение: попробуй оступись, не достигни ожидаемого результата, будешь считаться проигравшим и непременно вызовешь разочарование. Но неужели она и вправду так думает!

Он попытался посмотреть на себя глазами Аманды, но не смог понять, чем вызвал ее интерес. Да, его можно назвать привлекательным, он вежлив, умеет слушать, но, по большому счету, не лучше и не хуже любого другого. Возможно, все дело в том, как Чад вел себя, стоя перед той картиной. Он почувствовал легкий укол стеснения, вспомнив, что она заметила, с какой страстью он разглядывал «Отчаявшегося», как пытался подражать ему.

Он не соотносил с собой неожиданно полученный аванс, это обещание скорой славы, хоть и понимал, что Аманда, скорее всего, говорила искренне и без злого умысла. Ее внимание могло бы внушить определенную веру, и, будь он другим человеком, легко бы прикинул на себя яркий покров надежды и смог бы сделать недолгую передышку в веренице приступов самокритики. Но как Чад ни старался, слова Аманды не пробуждали в нем теплоты, не проникали вглубь сердца, словно оно было заключено в сосуд, не пропускавший ничего сверх того, что однажды было заключено внутри. Они ударялись о покрытую кракелюрами поверхность и, не обнаружив доступа, отскакивали и летели прочь.

И все-таки – Аманда необычная девушка, думал Чад. Есть в ней что-то притягательное, как звон колокольчика, на который хочется обернуться. Хотя, если смотреть на нее с художественной точки зрения, надо признать, обладала она весьма заурядными чертами. Не находилось в ней особенности, какого-нибудь приятного глазу природного дефекта, за который хочется зацепиться, чего-то вроде больших глаз или хорошо оформленных запястий. В Аманде все было так просто и понятно, что Чад знал наверняка: начни он писать ее, не сумел бы закончить полотно из-за скуки. Да, многие считают художников всеядными, якобы для них не существует некрасивых лиц и неколоритных персонажей, будто все, что есть в мире, достойно попасть на холст. Чад не был всеяден, напротив, он гордился тем, что был избирателен и брал для натуры предметы исключительной эстетики или же необычные: к примеру, если приходилось рисовать кувшин, он непременно выбирал из двух тот, что имел трещину либо неровное донышко, заставляющее сосуд крениться. Он не считал, что таким образом красуется или заигрывает со зрителем, напротив, Чад полагал, что делает ему одолжение, представляя на обозрение вещи значительные, стоящие внимания. Вещи особенные.

Он так и не купил зеркало. На небольшом рыночке неподалеку от музея ему ничего не приглянулось. Все представленные образцы были уже обрамлены, от них за милю веяло скукой, а он искал другое: какой-нибудь одичавший осколок, нечто, обладающее характером. Побродив по опустевшему рынку, Чад с неудовольствием отметил, что просто выбрал неудачное время для покупки. «Попробую поискать в мусорном контейнере у академии, наверняка там отыщется то, что мне нужно», – решил он и, уже уходя, вдруг заметил на груде картонных коробок соломенную шляпу. Он на ходу подхватил ее, с невозмутимым видом нацепил на голову и легкой походкой пошел от развалов, то и дело поправляя, усаживая шляпу то глубже, то выше, а затем угнездил ее на затылке, воображая себя Ван Гогом – нечто похожее тот и носил в Арле. Кажется, оттуда, а может, с Боринажа, где мастер с таким самоотречением писал углекопов и их быт, берет начало любовь знаменитого голландца к простым вещам. «Но что такое простота?» – думал Чад. В мире так сложно все устроено, нельзя же просто смотреть на вещь и думать, что понял ее, нужно еще постичь ее природу, без этого ни одна картина не станет живой. Но как постичь то, чего еще не прожил, – вот задача, решение которой Чад пока не нашел. Он так зелен! Как неспелый плод на ветви фруктового дерева. Что можно сказать о нем, пока на его боках не проступил цвет и не загрубела кожура? Люди оценят его, когда станет к чему присмотреться, что загадать. А пока нужно примириться со своей незрелостью, как с болезнью, и ждать, ждать.

* * *

Небольшой, двух-, а если считать мансарду, то трехэтажный дом миссис Шелл, стиснутый с обеих сторон соседними строениями, стоял на Ланкастер-роуд. Он ничем не отличался от других домов: стены его были выложены из такого же красного кирпича, наличники такие же белые, в окно первого этажа можно так же беспрепятственно заглянуть. И так же, как и во всех домах этой улицы, да и многих других подобных улиц в Лондоне, за стеклом можно было увидеть диван, стоящий напротив телевизора, или же телевизор, стоящий напротив дивана. Но в отличие от хозяев других домов, на своем диване миссис Шелл сидела редко, предпочитая проводить время на кухне, в которой было не протолкнуться от обилия посуды и кухонных принадлежностей. И хотя дом был одного возраста с покойным мужем владелицы, он исправно служил всем нуждам двух его нынешних обитателей. Миссис Шелл содержала дом в безупречной чистоте, и Чад иногда удивлялся тому, что ему позволяют снимать здесь комнату, учитывая, что он не мог назвать себя аккуратным жильцом. Он подозревал, что миссис Шелл, при всей своей жизнерадостности, страдала от одиночества, и именно по этой причине за три года, которые Чад провел под ее крышей, она ни разу не заикнулась о повышении цены за аренду.

В самом начале, когда Чад только въехал, он пресек было попытки миссис Шелл подняться к нему в комнату и «навести там кое-какой порядок», но хозяйка восприняла протесты Чада с добродушным смехом, посчитав их шуткой. В ее глазах комната молодого художника – со множеством емкостей, красками и холстами – являлась идеальным очагом для возгорания. «Никакого масла, угля или, упаси бог, растворителя!» – пригрозила она.

Чад и сам не знал, почему до сих пор не съехал. Он мог бы жить в сквоте с другими художниками, мерзнуть ночами под дырявым одеялом, вскакивать в приступе вдохновения и беспрепятственно работать с любыми материалами, а кроме этого, весело проводить вечера в компании себе подобных. Но он сделал выбор и предпочел работать в студии при академии, что в конечном итоге сыграло ему на руку и привело к большей дисциплине, чем если бы он постоянно находился подле холста, требовательная близость которого терзала и выматывала его.

Кивнув хозяйке, хлопочущей на кухне в клубах пара, и пообещав вовремя спуститься к ужину, Чад поднялся по узкой лестнице, ведущей в мансарду. Небольшое окно умудрялось впускать так мало света, что, не установи миссис Шелл свои запреты, Чад все равно не смог бы писать маслом. Он часто делал карандашные наброски, сидя на кровати или расположившись прямо на полу, но свет, попадавший в комнату, был предметом страданий Чада в любое время суток. По утрам, когда у него появлялась нужда подправить эскиз, освещение казалось скудным, вечерами же оно быстро менялось, играя с ним злую шутку: из-за того, что сюда оно доходило мимолетным закатным свечением, приходилось изворачиваться и постоянно перемещаться.

Чад заметил, что осколки разбитого накануне зеркала, которые он еще утром в беспорядке оставил посреди комнаты, лежали там же, на полу. То ли миссис Шелл предпочла не заметить вопиющее нарушение правил, то ли, проводя очередную инспекцию, все же не стала выбрасывать не принадлежавшее ей имущество. Чад присел на корточки, прикидывая масштаб повреждений в надежде на то, что ему удастся выбрать крупный осколок, который он смог бы использовать для работы. Но почти сразу он осознал тщетность своих попыток – все куски разбитого стекла оказались величиной не больше ладони, они едва ли могли послужить ему.

Он сел на пол, откинулся на край кровати, снял шляпу и принялся крутить ее в руках, переносясь мыслями к разговору с Амандой. «И все-таки не стоило так откровенничать с ней, – подумал он. – Она застала меня врасплох. В момент, когда я был беззащитен, находясь в том смятенном состоянии духа, которое заставляет говорить больше, чем намеревался». Эта неоригинальная мысль странным образом успокоила его, и Чад перестал терзаться тем, что глупо выглядел в глазах новой знакомой.

Как бы то ни было, Аманда показалась ему недалекой. Он вспомнил, как она назвала Курбе кротом, вынутым из норы, и не смог сдержать снисходительной улыбки. Его забавляло, что некоторые люди, как ни старались, не могли познать всю глубину и поэтичность искусства. Вряд ли Аманда способна осознать то богатство, что окружает ее, – она владеет лишь фактами, но не чувствованием, а ведь оно так важно! Увы, нет в ней вибрирующей созерцательности, к которой был так восприимчив Чад и которой, он знал точно, обладал сам. Хорошо, что он не рассказал Аманде все, что ощутил в тот момент, стоя там, у портрета, – да разве хватило бы ему слов это сделать? Ведь все это больше, много больше! Что такое слова, разве они способны описать то слияние, что сметает границы собственного «я», ту бескрайнюю узнаваемость, которая явится перед понимающим взором?

Однако в глубине души Чад знал, что несправедлив. Не Аманда вызвала его раздражение и не разбитое зеркало, а слова, которые вырвались у него против воли, слова, которые он не был готов услышать от себя. «А что, если я и есть посредственность?» – так, кажется, он сказал, но как неверно это звучит, каким беззащитным сразу делаешься. Неужели он и вправду допустил эту мысль, веру в то, что можно прожить подле искусства, но никогда так и не добиться славы, никакого признания. Подойти к концу жизни неузнанным, остаться в ее плавном беге жалкой былинкой, захваченной каплей янтарной патоки. Быть опаленным красотой, но не являться ее средоточием, как страшно даже думать о таком!

Чад отложил в сторону шляпу, чувствуя себя растерянным и как будто обиженным этой злой, неприветливой мыслью. Но если его губы произнесли эти слова, значит, они уже бросили ядовитые семена в сознание, допустили мысль о существовании забвения. Если так, то когда это произошло? Может, начало их, как и все в этом мире, лежит в далеком детстве, когда любящие родители наполнили его сердце иллюзией всемогущества? Если призадуматься, он уже тогда различал в их полных энтузиазма возгласах слишком явные признаки восторга, никак не вязавшиеся в его незрелом, но чутком представлении с истинным восхищением, лишающим дара речи. А может быть, это произошло гораздо позже, в день приемных экзаменов в академию, когда его картина жалась в одном ряду с работами других студентов. Быть может, именно тогда он впервые столкнулся с осознанием собственной неисключительности и заранее примирился с нею? А может, он понял это только сегодня в разговоре с Амандой, может, она послана для того, чтобы проверить крепость его духа за три месяца до выставки, ради которой он трудился целый год.

«Нет, нет, я не должен впускать в голову даже тень этой мысли, – все больше волнуясь, размышлял Чад. – Иначе все напрасно, напрасно! Я не должен думать о цели, искусство не потерпит этого, как не допускает самой мысли о сделке. Творить искусство в надежде на выгоду означает искать меньшее, соглашаться на жалкую замену.

Но если подобные мысли одолевают меня, получается, что я все-таки тщеславен и не могу позволить себе просто быть художником? Да, я пока меньше тех, кто вписал свое имя в историю, но я тоже существую и, если хочу существовать и дальше, должен верить в то, что множество людей жаждут открыть для себя новое имя в мире искусства. Так пусть оно станет моим! Кто я такой, чтобы запрещать им думать обо мне как о многообещающем художнике, я неплохой техник, что бы ни говорил профессор Торп. Пусть глядят на меня и прикидывают, достоин ли я того, чтобы уделить мне время, достаточно ли звонко отскакивает от зубов мое имя – Чад Мелтон, пусть пробуют его на вкус и не торопятся. Известный факт – чем мелодичнее имя, тем охотнее его прославляют! „Чад Мелтон, – скажут они, – вот недурной художник, чьи картины идут за пару сотен фунтов, но кто поручится, что через десять лет они не превратятся в сокровище!“ И вот они уже смотрят другими глазами, оценивают, смогу ли я пройти пытку временем и не осяду ли пылью на раме, стоит ли чего-то моя подпись сегодня или же нет нужды рисковать, лучше купить новый диван!»

Чад поднялся и с чувством бросился к альбому, обуреваемый желанием тотчас набросать контуры финального автопортрета, который он вдруг так ясно представил. Он изобразит не отчаянье художника, хотя мог бы, совершенно точно он был способен на это сейчас, но это стало бы подражательством. Чад не питал иллюзий относительно того, что картина, на свидание к которой он ходил почти месяц, не могла не наложить отпечаток на свежесть его идей. Нет, он не станет рисовать то, что уже было изображено кем-то, обладающим безусловным талантом реалиста. Чад сделает ровно противоположное: он повернется к зрителю спиной, покажет им не то, что они ждут. Вместо откровения – покров, вместо знакомства – отречение. Он скроет объемным балахоном плечи, спрячет голову, задрапируется так, чтобы ключевую роль в картине сыграли складки импровизированного костюма, и назовет картину «Фигура», холст, масло. Размер… Нужно брать что-то небольшое, иначе можо не успеть закончить в срок, скажем, шестьдесят на сорок. Да, будет в самый раз.

Чад был рад отсутствию излишнего академизма в требованиях его учителей, не ждавших от учеников классических натюрмортов и портретов. Его выпускному курсу повезло: прогрессивный Торп позволил представить на финальный суд работы, которые студенты могли выбрать на свой вкус, без оглядки на предыдущие картины и без опаски быть преданными анафеме за смелость идей. С одной стороны, это должно было помочь Чаду, а с другой – заводило в тупик, учитывая тот факт, что он как-то заранее решил, что последняя работа станет апофеозом предыдущих. И если он и позволил себе писать первые портреты, полагаясь на чутье и приобретенные во время учебы навыки, то финальное полотно должно не просто подвести итог обучению, но служить вектором будущего Чада.

Конечно, он мог бы подшутить над старым профессором, изобразить себя, скажем, крошечным человечком, расположенным в нижней трети холста, – это была бы ироничная иллюстрация того, как чувствует себя художник в такие дни, как сегодня. Для того чтобы разглядеть выражение лица этой букашки, кураторам пришлось бы взять в руки лупу или щуриться до одури. Ха-ха-ха! «Это что, какая-то шутка?» – непременно спросит профессор Торп. «Вовсе нет, – с важным видом ответит Чад. – Дело в том, что именно так я себя и ощущаю: маленьким и незначительным. Идея этой работы не позволяет мне использовать другой масштаб, это только испортило бы весь замысел».

Чад усмехнулся, представив, во что вылилось бы подобное представление, и хотя он понимал, что ничего подобного делать не станет, это видение себя почти затерявшегося среди молекул грунтовки, в виде насмешливой песчинки, так захватило Чада, что он не смог удержаться, чтобы не воспроизвести представленное. Он взял небольшой чистый лист и карандаш и с размаху влепил в его нижний угол жирную точку. «А ведь можно оставить и так!» – подумал он со все возрастающей веселостью. Чистый фабричный холст и крохотная упавшая слеза угольной сажи. «Это же роспись в собственной лени!» – завопит Торп – и будет прав, прав, черт побери. Чад отшвырнул бумагу. Он просто лентяй и бездарь. Как он мог вернуться домой, не купив необходимое ему зеркало, ведь он планировал весь сегодняшний вечер посвятить созданию набросков для будущего портрета, а вместо этого снова отодвинул это занятие на неопределенное время.

Чад обреченно склонился над кучкой осколков. В эту секунду оконная створка дрогнула. Порывистый мартовский ветер ворвался в комнату, снаружи уже совсем стемнело. Какое-то шевеление отозвалось у его ног, и, приглядевшись повнимательнее, Чад с удивлением понял, что пара десятков зеркальных суфлеров повторяла каждое его движение. Чад застыл, двинул головой, подмечая, как с незаметным глазу опозданием следуют за ним, сходятся в пляшущем многоголосье расколотые фрагменты лица. Заостренный осколок глаза, черная пропасть у шеи, излом подбородка. Ничто не помещалось, и в то же время всего было в избытке. Отблеск лампы и сумрак, румянец и маленький шрам под левым ухом. «Расколоченное совершенство», – сказал бы Торп, но здесь его не было, и с ослепляющей ясностью, в зрительном экстазе, как выразилась бы Аманда, Чад вдруг понял, как должен выглядеть его финальный портрет. И именно в эту минуту внизу на кухне грохнула крышка кастрюли, и пронзительный голос миссис Шелл возвестил, что ужин готов.

Глава 2

Все ближнее удалилось от Вас, говорите Вы, и это знак, что Ваш мир уже становится шире[3].

Райнер Мария Рильке, «Письма к молодому поэту»

Из створки высокого окна с матовым стеклом, так хорошо рассеивавшим свет в рабочие часы, а утром клонившим в сон, тянуло прохладой.

Минуя нагромождение мольбертов, каркасы отвернутых к стене холстов, наспех собранные стопки ученических работ и фрагменты неоконченных витражей, по студии гулял сквозняк. Несмотря на мартовскую прохладу, принесшую с улицы запах уходящей зимы и пробуждающейся природы, никто из студентов последнего курса художественной академии Слейда не предпринял попытки подняться с места и закрыть окно. Двадцать пар внимательных глаз были прикованы к фигуре мужчины, который в эту самую минуту вдохновенно иллюстрировал какую-то мысль. Он задал вопрос, и на минуту в аудитории воцарилась тишина. Все присутствующие знали, что вопросы профессора Торпа бывают с подвохом, и не торопились с ответом. Подавать голос, не подумав, было опрометчиво, это правило за несколько лет выучили все, кто так или иначе пересекался с Торпом. В том числе и Чад. Поэтому он тоже молчал. Рука его бездумно скользила по бумаге, пока он пытался по памяти набросать профиль Аманды, таким, каким он запомнился ему в вечер их встречи несколько дней назад. Увлеченный этим занятием, он не сразу заметил, как профессор приблизился к нему. Торп заглянул Чаду через плечо, метнув взгляд на планшет для бумаги и наполовину законченный эскиз.

– Ну так что, верите ли вы в гениальность? – спросил он Чада, и двадцать пар глаз уставились на них, предвкушая словесную пикировку или же – смотря как пойдет – прилюдное унижение, которое, впрочем, за все годы учебы ни на ком из присутствующих не оставило существенного следа.

Не убирая с колен планшет, Чад поднял голову, понимая, что отвертеться в этот раз не получится: Торпу чужда деликатность, он не снимет вопрос с повестки, только чтобы избавить кого-то от смущения. Напротив, чужая растерянность его только раззадоривает, она действует на него не хуже порции исцеляющего снадобья. Хотя если кого-то и можно было назвать в аудитории доктором, так это самого Торпа, который, как хороший терапевт, знал болевые точки своих молодых пациентов и не только не избегал на них давить, но и делал это с завидной регулярностью и только тогда успокаивался, когда его действия производили нужный эффект. Эффект этот заключался в том, чтобы заставить испытуемого разойтись до такой степени, что чувства и слова его переставали поддаваться контролю. Только тогда Торп удовлетворенно замолкал, позволяя буре разогнаться или же угаснуть. Как истинный врач, он желал слышать от своих пациентов только правду, а его студенты были для него именно пациентами, подхватившими бациллы лени, безделья и бесталанности.

Чад встретил насмешливые и до тошноты проницательные глаза Торпа. Если сию же минуту удастся придумать меткую шутку, то это может сработать: единственным противоядием против Торпа было отменное чувство юмора, но этим ценным качеством обладали немногие, и, к сожалению, Чад не относился к их числу.

– Ну? – поторопил Торп, скрестив руки на груди с такой элегантностью, что черный джемпер не изменил не единой складки. – Я спросил, верите ли вы в гениальность?

– Какой дурацкий вопрос.

– Вот как… – Торп обвел студию глазами, призывая студентов разделить недоумение. В глазах его плясали чертики. – Так в чем же дело?

Чад пожал плечами и отложил карандаш.

– Этот вопрос – чистой воды провокация, и вы знаете это. Ответить, не обнаружив к нему свое отношение, невозможно. Сказать: «Да, я верю в гениальность», – значит, расписаться в собственном тщеславии. А если я отвечу, что не верю, тогда вы назовете меня завистником.

– Ты несправедлив ко мне! – В темной с проседью бородке Торпа мелькнула довольная улыбка. – Я здесь вовсе не для того, чтобы вывести вас на чистую воду. Мне это ни к чему. За четыре года мы, хочется верить, хорошо узнали друг друга, и, уверяю вас, мне давно известны все ваши мотивы и желания. – Он развел руками. – Но ваше обучение подходит к концу, и мне кажется необходимым добавить несколько финальных штрихов к вам, как если бы каждый был портретом. Пока не высохла краска, так сказать, обезопасить или же, напротив, вооружить перед невидимым врагом, с которым вы скоро столкнетесь. Разве можно меня в этом обвинять?

– Я не знаю, что такое гениальность, – буркнул Чад, уставившись перед собой.

– Не верю тому, что слышу! И это говорит один из лучших студентов курса. Тогда мой вопрос вдвойне актуален. И будет лучше для вас, если сможете определить свое отношение к нему уже сейчас, пока вы еще зоветесь учениками, пока отвечаете только за себя. Потому что совсем скоро вам предстоит служить на ниве искусства, а это не то же самое, что с опозданием сдавать домашние работы и зевать на лекциях. Готовьтесь каждый день заново строить себя из руин. Говорю это как человек, повидавший немало трагедий несчастных, не способных отстаивать идеи, в которые верили. Они проявили преступную беспечность, отправившись на битву, в которой, как они считали, никому не придется погибать. – Профессор Торп кивнул Чаду и отошел. В улыбчивой задумчивости он дошагал до небольшой винтовой лестницы, обычно служившей ему трибуной, хотя функция ее была сугубо практичной: она вела к выходу из аудитории. Торп поднялся до середины и оттуда, поправив очки, посмотрел вниз, продолжая начатую мысль: – Все они проиграли. Они ошибались, считая, что битва, происходящая за пределами холста, – менее жестока. Да, в ней не найдется и капли пролитой крови, вся она останется на полотне, если вы пожелаете ее изобразить, но жертв в ней достаточно, и адские муки их состоят в том, что художник обречен погибать вновь и вновь, а едва воскреснув, снова проваливаться на самое дно страдания. И поэтому мой долг заключается в том, чтобы каждый из вас постарался найти точку опоры в понятиях, которыми так безрассудно оперируют массы, и гениальность – одно из них.

Я обращаюсь к вам, имея в виду истинный гений, который снисходит, словно дар небес, поцелуй Бога, я говорю о гениальности, осеняющей избранного в самый момент его рождения. Гениальности, выделяющей из бесцветной толпы, ставящей ее обладателя на невидимый пьедестал и заставляющей с трепетом и слезным восторгом преклонить голову каждого, кто явился ее свидетелем. Гениальности, которая на первый взгляд не стоит своему обладателю ничего и часто не осознается им в полной мере, которую он порой даже не замечает, считая себя заурядным и разве что немного даровитым. Кстати говоря! – Торп поднял вверх палец. – Это и есть первый признак подобного дара – неспособность распознать его в себе. Вот о какой гениальности я говорю. Верите ли вы в подобное? Вы, Чад, и все остальные. – Слова его звонким эхом разнеслись по классу, и на мгновение в нем стало тихо.

Голос Чада нарушил тишину:

– Я из тех, кто верит в трудолюбие. Для меня это более доступное понятие.

По губам профессора Торпа пробежала улыбка, которую он не счел нужным скрыть.

– В этих словах есть резон. Продолжая вашу мысль, соглашусь: трудолюбие ведет к мастерству, а мастерство может быть принято за гениальность. Мир знает много примеров. Леонардо да Винчи, пожалуй, самый яркий. Вспомните его ранние работы и собственное удивление в момент их созерцания. В ранние годы да Винчи писал из рук вон плохо, но в какой-то момент что-то произошло, и он превратился в гения. «Его возвысил упорный труд», – скажут одни. «Его дар расцвел», – возразят другие. Как бы то ни было, он прекрасный пример того, о чем говорит Чад. Был ли он рожден гением или в гения его превратила настойчивость, решите этот вопрос для себя сами. Но очевидно, что да Винчи был предан искусству, а подобная практика, как известно, хорошо окупается. Однако природа гениальности – это нечто другое. Передайте-ка мне книгу, – внезапно прервался он, обращаясь к аудитории.

Кто-то из студентов поднялся, взял со стола увесистый том, подошел к лестнице и протянул его Торпу. Это оказался каталог художников, перечень наиболее значительных имен в изобразительном искусстве, который Торп открыл на закладке и продолжил:

– Я совершенно точно уверен в том, что никто из ныне живущих и живших в прошлом – талантливых, но, увы, не гениальных творцов, не был по-настоящему честен с собой. Я допускаю, что слава и успех, рано или поздно нашедшие некоторых счастливчиков, похожих на вас, хоть и могли вскружить голову и доставить определенное удовольствие, но все же не шли ни в какое сравнение со спокойной уверенностью истинного гения. – Торп бросил красноречивый взгляд на книгу. – Да, проблески гениальности находятся у творческих людей, случались они и у вас, накатывая приступами, вспышками озарения, потоковым творчеством. Не так ли? Моменты, когда вы наслаждаетесь тем, что делаете, когда азарт всецело завладевает вами, а воображение опережает кисть, и она порхает по холсту, словно вы дирижер и все в этом мире подчиняется вашей воле. Вы должны знать, о чем я толкую, равно как и тот факт, что подобное состояние не может длиться вечно, что оно похоже на щекотку, возведенную до пытки, как будто кто-то дразнит вас, позволяя ощутить, кем вы могли стать, но не сумели. И только сильнее позволяет почувствовать всю бесплодность попыток приблизиться хоть на сотую долю к величию, которого вы лишены и к которому беспрестанно стремитесь, сами того не осознавая. Выражаясь кратко: в глубине души каждый, кто обладает тем или иным талантом, пусть даже и выдающимся, все же мечтает безраздельно владеть Гением. И что самое печальное – каждый такой несчастный приговорен навечно раз за разом ударяться о стену тщеты и никогда не достичь желаемого.

Он оглядел притихший класс и удовлетворенно улыбнулся.

– Но пока вы остаетесь в блаженном неведении, и это хорошая новость для вас. Что ж, хочу проиллюстрировать свои заявления. Я назову одно имя, а вы скажете, что вам известно об этом художнике. – Он заглянул в каталог, но скорее для вида, очевидно, он знал, о ком говорит. – Его зовут Оскар Гиббс, – произнес профессор Торп, и его громкие слова повисли в воздухе, не найдя отклика ни в ком из присутствующих. – Кто-нибудь? Заставьте вашу память работать.

Чаду пришлось разделить напряженную тишину с однокурсниками, он тоже не мог вспомнить, слышал ли это имя или оно только кажется ему знакомым. Может быть, это какой-нибудь молодой художник или просто неизвестный автор пары десятков дурных картин? Но сколько бы он ни пытался, ничего в его памяти не давало подсказки, он не знал, о ком идет речь, и испытал досаду от того, что не может взять реванш за неудачный диалог с Торпом. Но тот, кажется, забыл про Чада, наблюдая за растерянными студентами, забавляясь игрой, из которой каждый желал выйти победителем. Очевидно, это оказалась игра в молчанку.

– Не волнуйтесь, если не можете вспомнить, – не без удовольствия успокоил профессор разволновавшихся студентов. – Вы не обязаны знать его имя, хоть оно и довольно известно в узких кругах.

Торп поправил очки и на какое-то время замолчал. Он умел держать паузу, другие преподаватели не могли сравниться с ним в этом навыке; вот и сейчас, задумчиво возвышаясь над классом, в рассеянном утреннем свете, с увесистым томом в руках, профессор казался воплощением сдержанности и достоинства. Наконец он поднял голову и с легкой грустью изрек:

– Есть что-то символичное в том, что имя Оскара Гиббса не отпечаталось в вашем сознании, а ведь я упоминал его еще на первом курсе, когда мы разбирали ар-брют[4]. Никто из вас не помнит его, но не беспокойтесь, в этом нет ничего удивительного. Само имя этого человека, словно печальная тень, проявившаяся всего на миг, проходит мимо, прячась от самого себя и теряя очертания при попытке удержаться в памяти. Что ж, я рад, что сегодня нам довелось вспомнить его. Оно принадлежит носителю уникального дара, поверьте мне на слово, этот человек – настоящий самородок. Вот каталог, куда золотыми буквами должна быть вписана его фамилия, но что же это, я смотрю на список, какая странность – между Гётри и Гильдебрандом я не вижу фамилию Гиббса! – Голос Торпа надломился, и он сокрушенно захлопнул книгу. В воздух взлетели крохотные пылинки. – Однако этот человек существует. Более того, он творит с вдохновением, какое вам и не снилось, а если и посчастливится его испытать, то ненадолго, увы, ненадолго… Но почему же тогда о нем так мало известно и почему его имя не стоит в одном ряду с Брейгелем Старшим или же Дюрером, счастливчиками, которые были так обласканы славой еще при жизни! Вы, как непосвященные, можете только догадываться о причинах всеобщего пренебрежения по отношению к личности Гиббса и его творчеству, но мне известен истинный источник подобного отношения, так как когда-то я был лично знаком с Оскаром. Все дело в том, где и в каких условиях протекает жизнь этого удивительного человека, в том, в каких враждебных обстоятельствах год за годом он продолжает творить с завидной, поистине нечеловеческой плодовитостью, оставаясь преданным избранной раз и навсегда стезе. Его верность искусству и самобытность поразят вас в тот самый миг, когда откроется то пространство, в которое, волею судьбы, он оказался заключен, и тогда его гений встанет из хаоса и явит себя. Потому что сорок из прожитых на земле почти шестидесяти лет этот человек провел в стенах психиатрической лечебницы, терзаясь приступами, сотрясающими его измученную душу. Именно там он просыпается каждое утро, пишет с зари и до заката и там же каждый вечер отходит ко сну. Именно там – в одиночной палате, где из предметов обстановки лишь кровать, стол и мольберт, родились на свет восемьсот, представьте, восемьсот с лишним работ великого мастера.

По студии пронесся вздох удивления, и Чад, воспользовавшись паузой в монологе Торпа, поспешил задать вопрос:

– Но как творчество настолько уникальное не заняло у нас больше одной лекции, когда античному классицизму уделено целых три семестра?

– Хороший вопрос, Чад. И явно выстраданный. – В классе раздались понимающие смешки. – Все упирается в эстетическое совершенство, которым наполнены произведения прошлых эпох, тогда как творчество душевнобольных не берется в расчет, ведь эти художники не прошли специальную школу, не служили подмастерьями, не познавали изящную науку академического рисунка и не месили глину до судорог в пальцах. Этот дар они обрели наравне с безумием, так можно ли всерьез относиться к нему, допустимо ли ставить на одни весы выдающиеся предметы искусства и творчество душевнобольных? И тут мы вспомним про «низкое» и «высокое» искусство, ведь чем является этот труд – лишь стертой границей между сознанием и бессознательным, сбоем разума, который лишь по случайности порождает нечто осознанное, а чаще полностью бесконтрольное. Конечно, находились отдельные профессионалы, в душах которых полыхала смелость, в их силах было разглядеть зерно прекрасного в подобных работах, но все это редкие провидцы от искусства, которые преклонялись перед чистотой человеческого разума: Ханс Принцхорн[5], подаривший голос прежде молчавшим, Вальтер Моргенталер[6], Ясперс[7]. И это тогда, но даже и теперь люди в большинстве своем избегают близкого контакта с искусством душевнобольных, оно остается до конца не понятым, пугающим, будто несет в себе вирус, способный перекинуться на любого, кто войдет с ним в контакт. Только пару десятилетий назад люди взглянули на искусство аутсайдеров другими глазами, осмелились коллекционировать его, теперь даже устраиваются выставки, чего нельзя было представить еще пятьдесят, сто лет назад! – Торп потер переносицу. – Вы не запомнили имя Гиббса, не странно ли? Словно ваш разум нарочно стер все приметы этого человека, любое упоминание о нем. Это заслон здорового ума, который избегает напоминания о шаткости, беззащитности перед угрозой его стабильности, покоя. А впрочем, невелика беда. Узнай об этом сам Оскар, он едва ли расстроится. Гиббс относится к той редкой породе художников, для которых признание и всеобщий восторг являются не столько препятствием, сколько непостижимым понятием. Подумайте сами, какое дело душевнобольному до преклонения толпы, если его разум покрыт сумраком.

– Но ведь каждый художник мечтает о славе! – выкрикнул кто-то.

– Хм. А как вам тот факт, что за все годы он не написал ни единого автопортрета? Этому, впрочем, есть объяснение: считается, что он не осознает себя в той мере, чтобы изобразить собственное лицо, это одна из особенностей его психического недуга. И, очевидно, скромности, – добавил он после секундной паузы. – Нам неизвестно, что таится в недрах разума Оскара Гиббса, ведь за все годы, что он провел в лечебнице, никто не услышал от него ни единого слова. Этот человек хранит молчание с момента поступления в клинику, словно дал некий обет, который не смеет нарушить. В последний раз я виделся с ним за несколько недель до того, как он был помещен в клинику и потерял связь с миром. Тогда ничто не предвещало беды, он находился в здравом уме, много говорил, был общителен и открыт миру всем сердцем, но затем что-то стряслось.

– Почему он сошел с ума? – перебил учителя Чад, и Торп с удивлением посмотрел на него.

– Это не имеет отношения к делу, – отмахнулся было он. – Если только мы начнем углубляться в эту тему…

– Но что конкретно произошло с ним? Это был какой-то стресс?

– Стресс? – ухмыльнулся Торп. – Никакой стресс не приведет к подобному. А впрочем, я не врач… – Он шагнул на две ступеньки вверх, а затем снова вниз, словно сомневаясь, продолжать ли, но затем решился и, устремив взгляд в окно, продолжил: – Насколько я помню, первые признаки помешательства случились с Оскаром во время поездки по Италии, – не знаю, послужила ли катализатором смена климата или нечто другое. Как я уже говорил, я был знаком с Оскаром, мы посещали одну школу верховой езды, я планировал со временем переквалифицироваться в игрока конного поло, а Оскару просто нравилось ездить верхом. В 1952 году, Оскару тогда было девятнадцать, его отец решил съездить на месяц в Ломбардию, намереваясь увидеть места, о которых давно грезил: Альпы, реку По, озера, виноградники. Генри был вдовцом, воспитывал Оскара в одиночку, поэтому, конечно, не мог не взять его с собой.

Но поездка обернулась трагедией. Во время экскурсии в Брешиа, неподалеку от развалин римского форума, Оскара охватило необъяснимое волнение, которое усиливалось с каждой минутой, пока не переросло в приступ помрачения сознания. Он не понимал, где находится, к тому же у него поднялась температура, а тело покрылось красными пятнами. Поначалу Генри Гиббс не придал этому значения, решив, что у сына солнечный удар, однако с того дня Оскар изменился. Физическое недомогание, казалось, прошло, но изменения другого рода все же коснулись несчастного. Странное наваждение овладело им, заставляя Оскара подолгу молчать, уставившись в одну точку, и испытывать приступы апатии, которые не имели под собой причины. Отцу Оскара пришлось вернуться в Англию раньше намеченного срока, он был уверен, что все пройдет, как только Оскар окажется дома. Однако там ему не стало лучше. Оскар быстро утомлялся, не находил в себе сил для самых простых дел, все повторял, что его одолевают дурные мысли и внутри черепной коробки плещется черная жидкость, которая мешает думать и видеть привычные вещи, как раньше. – Торп кивнул в сторону своего стола. – Эрика, возьми, пожалуйста, фотографии, они лежат справа, и раздай остальным студентам.

Торп, удостоверившись, что репродукции розданы, дал ученикам время рассмотреть их.

– Его картины выглядят так, словно их писал обычный человек, а не сумасшедший, – произнес один из студентов, подняв на вытянутой руке одну из работ Гиббса.

– Довольно распространенное заблуждение, если судить лишь по нескольким примерам. Да, вы правы, многие картины на вид совершенно нормальны, но часть творчества Гиббса, недоступная широкой публике, выглядит пугающе. Вы не найдете его работ в открытом доступе, но мне известно, что они существуют. Никто и никогда не брался разгадать тайный смысл, заложенный в них, и я не вижу этому иного объяснения, кроме очевидного: люди боятся заглянуть в душу безумца, боятся увидеть нечто такое, что изменит их привычный взгляд на мир, поколеблет крепкие с ним связи.

– Где он учился искусству?

– А он и не был художником. Оскар Гиббс никогда не писал и не учился живописи, это даже не было его хобби. Более того, до момента, когда рассудок покинул его, он ни разу не брал в руки кисть.

– Но этого не может быть! – не удержавшись, воскликнул Чад.

– И все же… – улыбнулся Торп. – Как вы уже уяснили, Оскар Гиббс – человек необычайный, попытки уложить его личность в такие мелкие категории, как слава, видятся мне бессмысленной затеей. Для Гиббса подобное – слишком незначительно, пусть это остается на милость вам, молодым и дерзким художникам современности. Вы должны понимать, что, будучи столь одаренным, он не в полной мере осознает себя, будучи все-таки проводником иных, не поддающихся человеческому разуму сил. Согласитесь, это отодвигает его на еще большее расстояние от всех нас, на недосягаемую высоту, ну или глубину понимания, и мы даже можем почувствовать, как холодок пробегает по коже от осознания тех страданий, которые выпали на долю Оскара Гиббса. От жалости к человеку, оказавшемуся заключенным в двойной клетке, одной из которых стало его собственное тело. И жаль, что даже при желании мало кто способен увидеть в Оскаре Гиббсе выдающегося художника, которым он является. Для всех он был и есть – умалишенный, узник, отбывающий срок в стенах лечебницы в течение многих десятилетий, не способный осознать масштаба своего дарования.

Лекция уже подходила к концу, а Чад в задумчивости все рассматривал розданные Торпом фотографии. Он думал об Оскаре, о загадочной болезни, гении художника и полном к нему равнодушии, о его непременном одиночестве. Что-то в рассказе Торпа сильно взволновало Чада, заставляло обращаться мыслями к молчаливому безумцу, сорок лет прожившему в Бетлеме и, по всей видимости, обреченному остаться там до конца дней.

Чад взял в руки лист с масштабированной серией портретов, на которых были изображены, вероятно, другие пациенты Бетлема. Кажется, это лишь часть существующей коллекции – здесь было представлено двенадцать картин, выполненных в различных стилистиках. Одна из них привлекла внимание Чада – портрет женщины в платке, написанный в кьяроскуро[8] – старинной технике, которой невозможно обучиться без мастера и на овладение которой даже у самого прилежного ученика ушло бы не меньше пары десятилетий.

Все больше волнуясь, Чад всматривался в детали: на изможденном лице женщины застыли болезненные, усталые глаза, прикрытые бледно-оранжевыми веками. Оскару Гиббсу не только удалось изобразить возраст и состояние пожилой пациентки, каким-то чутьем он сумел ухватить и суть болезни, передать беспощадную тьму, опустившуюся на разум душевнобольной. Мастерство и точность цветовой палитры – несомненны! А следом новое откровение – серия работ с изображением воинов племени зулу, исполненная с доскональностью, которая под силу лишь величайшим из мастеров: всепроникающее солнце, обожженная зноем, исполосованная тенями земля, экзотические наряды, ритмика тел и свинцовая тяжесть орудий.

Но где Оскар Гиббс почерпнул этот сюжет, как сумел, не покидая больницы, передать богатство образов и красок чужой земли, иных обычаев? Чад взглянул на дату: африканская серия написана около десяти лет назад, а значит, к моменту создания этих картин их автор находился в клинике уже тридцать лет. Но возможно ли представить, что человек, окруженный врачами и скудным больничным антуражем, в редкие прогулки созерцавший усталое английское солнце, смог передать огнедышащий жар Африканского континента, который никогда не ощущал лично?

После урока профессор Торп взял портфель и направился к выходу. Чад устремился за ним, прихватив лист из папки.

– Постойте! – крикнул он и настиг Торпа уже в дверях.

– Да, Чад, слушаю.

– Я хотел поговорить с вами. Моя финальная работа…

– Что с ней?

– Она почти готова. Я придумал, каким будет мой последний автопортрет, и хотел показать вам набросок.

– Ну давай, только быстро. – Торп демонстративно бросил взгляд на часы.

Чад протянул лист.

– Что это? – произнес Торп, нахмурившись.

– Мой финальный автопортрет. Я решил, что вместо лица напишу только его фрагменты.

– Для этого ты разбил зеркало?

– Я подметил эффект случайно, мне показалось, это может сработать.

– Смотря что ты нацелен показать. Если берешься за реконструкцию собственного лица, должен быть уверен, что сможешь собрать его заново. Сломать форму можно, лишь предварительно познав ее, – ты уверен, что готов к подобным экспериментам? Что насчет публики, готова ли она? Твое лицо никому не известно, а угадывать фрагменты незнакомой физиономии им будет скучно. Ты надеешься, что, раскрошив зеркало и поймав удачный свет, захватишь внимание, но в этом я вижу лишь скромность, граничащую с тщеславием. Хочешь, чтобы зритель посмотрел на тебя не раз, а… Сколько здесь фрагментов – десять? – Торп не заметил, как повысил голос, и студенты с любопытством повернули головы. В их глазах пронеслась тень злорадного сочувствия, зрелище, придававшее сил и наполнявшее уверенностью их чуткие к критике сердца. Они точно знали, что в эту минуту испытывает Чад, – не единожды каждый из них стоял вот так же, понурив голову и проклиная день, когда выбрал полный страданий путь художника.

– Я не подумал об этом, – пробормотал Чад, силясь найти слова оправдания. Но ничего не шло на ум, каждый довод заранее проигрывал в споре с опытным и, без сомнения, более уверенным в себе наставником. Это было мучительно; за годы, проведенные под началом Торпа, Чад вконец извелся – никогда не угадаешь, как отреагирует он на ту или иную картину или задумку. Какие-то работы, не стоящие внимания, увлекали его настолько, что он мог провести по ним семинар, выражаясь лишь восторженными эпитетами. В других картинах, которые, на взгляд Чада, стоило бы рассмотреть, Торп видел сплошные заимствования, что его просто бесило.

– Нет, задумка, конечно, любопытная, – снисходительно проговорил он наконец, заметив удрученный вид Чада. – Но она могла бы стать еще занятнее, если бы ты с бóльшим уважением изобразил зеркало. Ты рисуешь себя без предмета, а ведь без него ты остался бы целым.

– Я хотел создать что-то необычное, перебрал уже с десяток вариантов, но все они никуда не годятся.

– Ты слишком живой, и разум мешает понять, что это просто неактуально.

Он небрежно передал Чаду бумагу и вышел прочь.

Чад остался в растерянности, держа в руках лист с наброском, который еще недавно так сильно вдохновлял его. Теперь он смотрел на него другими глазами. Не то чтобы он доверял мнению Торпа настолько, что был готов пересмотреть свои взгляды только оттого, что учитель не похвалил его работу – такое случалось не впервые. Нет, дело в другом: в мгновение, когда Торп критично рассматривал набросок, Чад с ужасающей ясностью осознал, что ждет его впереди. Он вдруг увидел длинный, пылающий огнем созидания путь художника, и этот путь, всегда казавшийся ему широким и открытым, вдруг сузился до размеров крохотной тропинки в густом, полном опасностей лесу. Отныне каждый его холст, каждая работа, которой он осмелится быть довольным, станет проходить через беспощадный огонь критики, через пристальный взгляд, изыскивающий малейшие недочеты в замысле и исполнении. Да, он сумел поступить в академию, и в то время это стало его собственным мерилом успеха. Но что дальше? Когда он покинет эти стены, как зарабатывать? Как жить, если окажется, что твои работы никому не нужны, и, что еще хуже, окажешься никому не интересен ты сам?

Оцепенев от нахлынувших эмоций, Чад смотрел на свой эскиз, чувствуя себя все гаже. Он был близок к тому, чтобы возненавидеть его. Судя по словам Торпа, будущая картина выглядела как хвалебная ода автору, и Чад вдруг вспомнил изумление Аманды, когда она услышала, что он собирается представить для финальной выставки пять автопортретов. Тогда он не придал значения ее невольной реакции, но теперь, после слов профессора, сердце Чада сомкнули грубые тиски сомнения. Только теперь, глядя на свою задумку, Чад стал понимать, что имел в виду Торп: он слишком сконцентрировался на том, чтобы выделиться на фоне однокурсников. К нему вдруг пришло понимание, что ни в одной его работе не осталось места для самого важного компонента искусства – зрителя, все пространство занимал Чад, его задумка, неопытность, его незрелое «я». Торп прав, кому охота глазеть на незнакомое лицо – если за ним ничего не стоит, оно будет вызывать лишь раздражение! Будь Чад зрителем, да он бы сам не стал смотреть на подобное – просто из вредности, чтобы художник не возомнил о себе лишнего.

В сердцах он разорвал надвое лист, бросил его на пол и стремительно выбежал из студии.

С досады Чад решил больше не возвращаться на занятия, чувствуя необходимость отдаться яростному потоку мыслей. Ему необходимо было успокоиться, поразмышлять, и он сел на лавочку снаружи и, откинувшись на спинку, вспомнил, какой легкой казалась ему жизнь всего несколько лет назад, когда он, будучи студентом, впервые переступил порог Академии изящных искусств. Каким счастьем от причастности к изобразительному искусству переполнялось его сердце всякий раз, когда он выезжал с группой на пленэры, посещал музеи и, разглядывая полотна великих мастеров, тешился мыслью, что он художник и тоже способен творить. Гордость, а не стыд, владела всем его существом, и именно она двигала его художественное начало вперед, день за днем, месяц за месяцем; постепенно робость заменялась смелостью, на место осторожности заступала уверенность, а неопытность подкреплялась дерзостью. Его не покидало ощущение, что вместе с обретенными навыками он познает все новые формы свободы, ведь только всеведение и широкий кругозор позволяют быть избирательным или же, напротив, раскрепощенным – опыт, и только он позволяет играть с формой и содержанием, и чем больше ты умеешь, тем увереннее действуешь. Чад не сомневался, что все это – в будущем, и ему есть ради чего стараться. И вот это будущее наступило, но не принесло никакой легкости, никакой свободы, напротив, он еще менее свободен сейчас, нежели в самом начале пути. Теперь он скован еще большими ограничениями, чем когда только осознал себя художником. Вот оно, яркое завтра, которое он себе с такой живостью рисовал, но все, что ощущает Чад, – лишь бессилие, а еще бесплодность многолетних стараний.

Да настанет ли вообще в его жизни момент, когда он сможет отдаться потоку, когда он, познав тонкости этой науки, воплотит все те замыслы, которые зрели, только зрели у него в душе, когда станет неважным, что скажет тот или иной критик, поклонник его таланта или недоброжелатель? Когда искусство настолько завладеет Чадом, что он отринет все земное и лишь величие замысла будет иметь решающее значение. Замысла и его воплощения. Кто может похвастаться подобным, какой гений, какой умудренный опытом старец, прошедший все круги страданий, сумел войти в море спокойствия, в котором приходится не барахтаться в борьбе за выживание, а спокойно плыть, наслаждаясь тихим плеском волн. Или искусство вовсе не предполагает подобного, но тогда почему никто не предупредил его об этом? Почему все учителя отдают внимание лишь технической стороне процесса, словно это и есть самое главное – научиться искать доминанту и выделять акценты? А как насчет того, чтобы брать под контроль сомнения и нерешительность, разве не этому стоило бы учить каждого, кто только вступает на ниву искусства? Художник, обуреваемый страхами, – что может он создать? На что годится его воображение, если он будет ощущать, что за его спиной стоят десятки, нет, сотни любопытных и пристально наблюдают, выискивая малейший недостаток.

Чад ощущал себя одураченным. Каким наивным он был, веря, что у него все получится! То время – перед поступлением и даже первый курс – казалось теперь островком душевного благополучия, какое ощущает ничего не подозревающий человек, бредущий в раздумьях по горной тропе, на голову которого летит с вершины камень, готовый убить его через секунду. Теперь все это сметено, подытожено финальной выставкой, которая высвободит талант Чада или, напротив, похоронит его имя навечно. Не будь итогом этой выставки возможность попасть в Саатчи, Чад наверняка отнесся бы к ней иначе: с философской отрешенностью, с цинизмом студента-выпускника, почти состоявшегося художника. Однако он слишком хорошо представлял перспективы, которые открывала связь с одним из лучших музеев мира, те шансы художника, которому выпала эта честь. Внести в историю картины имя Саатчи означало не просто повысить ее в цене в десятки раз, но и в дальнейшем выбирать пространство, в котором работа будет выставляться. Впрочем, до этого она, скорее всего, просто не дойдет, перейдя в руки частного коллекционера еще на этапе плана галерейного размещения…

Ему необходимо найти силу. Силу извне, которая потащит его за собой, потому что, видит бог, его собственные – на исходе.

Глава 3

Мне казалось, что сам я изменился, я больше не был обыкновенным человеком…[9]

Герман Гессе, «Гертруда»

Короткая, длящаяся от силы пару дней вспышка отчаяния и нахлынувшее было ощущение никчемности вскоре сменились ровной тревогой другого характера: день итоговой выставки становился все ближе, а Чад так и не написал финального автопортрета. Но теперь вместо лихорадочных поисков замысла он на время отложил эту задачу, намереваясь терпеливо дождаться вдохновения и уверенности в задумке, которую смог бы исполнить и которая удовлетворила бы его. Терзавшие Чада мысли по поводу отсутствия у него таланта также отошли на второй план – рассмотрев их с разных сторон, тем самым как бы исчерпав этот источник, Чад на какое-то время потерял к нему интерес. Он умел на удивление быстро погружаться в состояние паники и неуверенности, но так же быстро и избавляться от него. Порой ему даже казалось, что он нарочно доводит себя до эмоционального предела, только чтобы посмотреть, что из этого выйдет, как если бы он вызывал на бой невидимого противника, заранее готовясь умереть. И, не погибнув, приобретал краткосрочный иммунитет для следующей схватки.

Бывало, он возвращался мыслями и к Оскару Гиббсу. Личность молчаливого безумца то и дело возникала в сознании Чада в виде расплывчатого образа, но он не трудился оформлять ее, превращать во что-то конкретное, довольствуясь обычным знанием. Поразившись единожды, он просто принял этот факт как нечто занятное и необычайное, но все же постижимое. Мало ли какие чудеса случаются на земле, к тому же художественное ремесло в самой сути предполагает концентрацию неординарных личностей – во все времена их как магнитом тянуло в творчество, где они могли бы всецело проявить те качества, которыми были наделены от природы. Поэтому Чад отвел художнику тихий угол в памяти, куда мог бы изредка обращаться для наблюдения и напоминания себе, что на свете существует разнообразие характеров, богатство образов и ярких человеческих персоналий. Его, как выпускника художественной академии, волновало во всем этом только одно: что Оскар, никогда не учившийся живописи, получил свой дар с такой легкостью. Безо всяких усилий он искусно писал, используя при этом какие угодно техники, любые мотивы, тогда как Чад, посвятивший учебе несколько лет, мог лишь мечтать о подобном мастерстве.

Чад был слишком порывист, скор на обобщения и рисовал жизнь палитрой чистой, без переходных цветов. Если бы он потрудился притормозить в своих измышлениях, присесть ненадолго и попробовать уловить истинные, по-настоящему глубокие переживания, то, несомненно, был бы удивлен. Он обнаружил бы, что думает об Оскаре Гиббсе не изредка, как ему казалось, а напротив, часто и что мысли эти не поверхностны, а сложны и волнительны и вызывают неуловимое томление в обычно жизнерадостной душе Чада, поселяя в ней тревожное предчувствие. Если бы Чад не жалел времени на тишину, был до конца предан чуткости, которой так хвалился, то уловил бы медленные изменения, происходившие в нем. Он бы понял, что всякий раз, возвращаясь к мыслям об Оскаре Гиббсе, он не подходит к ним набело и не повторяется, а как бы углубляется, следуя все дальше: от неясного образа – к склонившейся над холстом фигуре, от нечеткости затылка – к детальности седины, от невнимательности – к острому взгляду. Что далекий, незнакомый образ постепенно становится ближе, оформляется складками одежды, узором вен. Но, конечно, Чад не замечал внутренней трансформации, не откликался на нее, предпочитая активничать и решать задачи насущные.

Как-то во вторник в академию пришла Аманда. У нее выдался выходной, и она позвонила Чаду, чтобы встретиться с ним после занятий. Они не виделись со дня знакомства в галерее.

Чад размышлял, как относиться к новой знакомой. Ему казалось, что между ними ничего не может быть. Почему он так решил, он и сам бы не сумел ответить – ему казалось, что он не создан для отношений, не умеет понять женщину так, как она того заслуживает. Глядя на своих друзей, он удивлялся тому, как ловко они обставляли ритуалы соблазнения, как быстро удавалось им сблизиться с объектом желания, как скоро соглашались на встречи девушки и с какой легкостью они шли на близость. Чад не знал, как провернуть подобное: он то пытался быть учтивым, вызывая этим недоверие, то становился чрезмерно независимым и отвергал любое проявление тепла в свой адрес. Он никак не мог найти середины, ему все время казалось, что он либо перегибает, либо недодает, и ощущение постоянного недовольства собой, сомнения так выматывали его, что он предпочитал как можно реже вступать в подобные контакты. Однако чем больше Чад старался удержать свою страсть при себе, тем яростнее и настойчивее она прорывалась в виде приятных для воображения мыслей. Чад мог не волноваться о том, чтобы додумывать каждую до логического конца, и воображать любое начало или завершение воображаемых свиданий. Но одно дело – представлять, а другое – касаться живого человека, перейти ту невидимую границу, за которой будет позволено дать волю желаниям. Чад не обманывался чувственной стороной вопроса, но что касается духовной ее составляющей, здесь все казалось чуть менее ясным. Он не мог до конца понять, что чувствует по отношению к Аманде. Опыт редких свиданий, чаще всего не заканчивавшихся ничем, кроме взаимного разочарования, предостерегал Чада от поспешных действий, он боялся как вспугнуть девушку напором, так и подарить ей ложную надежду. Он не был готов к отношениям либо считал, что не готов, и тревожился перед предстоящей встречей, не будучи уверенным в том, что Аманда считает его привлекательным.

Она выглядела превосходно в коротком пальто, наброшенном на платье в мелкий горох; губы Аманда накрасила темной помадой и оттого выглядела старше. Держалась уверенно и, подойдя ближе, потянулась к Чаду для дружеского поцелуя, а потом пошла рядом, когда он повел ее в студию. В этот час она пустовала. На светло-серых, не дающих рефлексов стенах, между рейками для готовых работ висели вырезки из журналов, на полу виднелись следы краски и обрезки карандашей. Чуть дальше – отвернутые к стене, покрытые тканью холсты, деревянный подиум, над ним – крепление для драпировки. Хаотично и без всякого порядка установлены мольберты, три из них вокруг постановки – корзины с фруктами на подставке. В зоне отдыха и того меньше места. Почти весь стол заняли разномастные кружки с остатками чая и кофе, пеналы, альбомы, книги по искусству, каталоги, писчая и газетная бумага, коробочки с углем, банки с кисточками. Шкаф с натюрмортным фондом: глиняные кувшины, старые горшки, домашняя утварь, пластиковые фрукты и корзина. На крючках – халаты для работы и фартуки.

Это был очень художественный, но при этом строго регламентированный беспорядок. В студии властвовало искусство, рабочий процесс, протекавший ежедневно, пропитал каждый угол, наполнив пространство соцветием запахов растворителя, краски, грунта.

– Здесь никогда не бывает чисто, – сказал Чад, приглашая Аманду войти. – Иногда я не могу найти свои вещи, впрочем, здесь все общее. Кроме, разумеется, картин. Можешь смотреть те, что на видном месте, но те, что убраны, не стоит, это разрешено только учителям. Сейчас я покажу тебе свои работы, – сказал Чад и, пройдя через комнату, приблизился к большому стеллажу с глубокими проемами, служившими хранилищем. Он встал на деревянный табурет и вытащил две картины среднего размера, спустился и одну за другой выставил их вдоль свободной стены. Затем прошел за шкаф и оттуда принес еще две работы, побольше.

– Ну, что скажешь? – спросил он, установив последний холст и сделав шаг назад, оценивая порядок – в точности по дате создания.

Аманда последовала его примеру, но затем подошла к картинам и принялась молча шагать вдоль них. Чад не мешал ей, терпеливо ожидая, пока она закончит. И хотя он не волновался о впечатлении, которое произведут работы, так как сам был ими доволен, все же эти несколько тягостных минут заставили его по-новому взглянуть на них: первый портрет, написанный в авангардистской стилистике, Чад назвал бы средним, в нем он сделал выбор в сторону серой палитры. Следующий портрет был выполнен в классическом стиле: темный задник, высветленные акценты, невесомые переходы. Аманда непременно должна была по достоинству оценить и третью работу – в жанре экспрессионизма. В четвертой же Чад обратился к прерафаэлитам: автопортрет получился по-осеннему прозрачным и меланхоличным, от него веяло холодом надвигающейся зимы, что хорошо подчеркивало бледное лицо и розоватый кончик носа.

Мысли его прервал бодрый голос.

– Можно ставить обратно, – возвестила Аманда, сложив руки на груди.

– Ты закончила? – удивленно спросил Чад, не вполне понимая, что означает ее энергичный тон, как если бы, плотно поев, она так и не сумела насытиться.

– Вполне себе. – Она пожала плечами. – Не могу сказать, что здесь есть то, чего я не видела раньше, но я была права: ты хорошо пишешь.

– Спасибо, – проговорил Чад и принялся собирать картины.

– Ты же не обиделся? – Она полезла в сумку и достала пачку сигарет.

– Здесь нельзя курить.

– Ладно. – Она спрятала сигареты. – Я решила, что будет полезнее, если скажу то, что думаю. А думаю я, что эти картины какие-то слишком завершенные. Глядя на них, в голове не возникает ни единого вопроса.

– Понятно, – сказал Чад, продолжая одну за другой возвращать на место картины.

– Да, именно. Из-за того, что они написаны в известных техниках, они не вызывают удивления – ты же понимаешь, манифесты этих жанров давно отгремели. Я думала, твои финальные работы выглядят несколько оригинальнее, решила, ты добавишь в них что-то от себя.

– Задача финальной выставки – показать, чему мы научились за время обучения, а не выпендриваться, – буркнул он.

– И все же я ожидала чего-то поинтереснее.

Чад промолчал. Он закончил с картинами и теперь стоял, пытаясь погасить растущее раздражение. Он развернул стул и, усевшись на него верхом, бросил затаенный взгляд на Аманду, которая, казалось, только разогрелась и была готова к новым вывертам. Тем временем она переместилась к шкафу и хищно оглядела вместительные коробы, в которых покоились чужие работы. На разделителях стояло имя какого-то ученика.

– А что тут у нас, – заговорщически произнесла Аманда и, потянувшись вверх всем корпусом, взялась за край небольшого холста. Через секунду он оказался в ее руках, и она с жадным любопытством повернула к себе лицевую сторону. Машинально Чад успел отметить, что и ящик, и работа принадлежали Шейну Ростеру, одному из лучших, а может, и лучшему студенту на курсе, талант которого не признавался однокурсниками из зависти, а преподавателями – из боязни засветить, как фотоснимок, эту неординарную личность, вытащив ее на свет раньше положенного срока.

Чад не мог бы объяснить, в чем заключалась притягательная сила обычно скромных по размеру полотен Шейна – ведь в них всегда находился какой-нибудь неочевидный недостаток. Но если Чад намеренно искал подобную фактуру, то Шейн, создавая невидимые глазу искажения, действовал как будто ненароком. При взгляде на его работы зрителя не покидало ощущение, что в них что-то не так. Выстраивая картину вокруг какого-нибудь незаметного нарушения гармонии, Шейн достигал эффекта тем, что, выбирая, к примеру, классический пейзаж, усиливал несовершенство некоторых деталей, позволяя им раздражать глаз зрителя, испытывать на прочность его терпение.

– А это недурно, очень недурно! – заинтересованно произнесла Аманда, не отрываясь от картины. – Тут есть еще! – воскликнула она и, всучив Чаду первую работу, полезла на полку за следующей.

– Перестань. Кто-то может войти… – попытался было остановить ее Чад, но все было без толку.

Один за другим Аманда доставала и ставила у основания шкафа холсты на подрамнике и без, какие-то картонки, рулон, перетянутый резинкой, – правда, развернуть его она так и не решилась. Внезапно возникший энтузиазм Аманды вдруг захватил и Чада, какой-то дикий азарт толкнул его к двери, и он быстро закрыл ее на замок, чтобы, вздумай кто-нибудь вломиться, можно было успеть вернуть все на место.

– Ты только посмотри на это! – Аманда толкнула его в плечо, глядя на парад выставленных работ, и Чад послушался.

В ту же секунду он осознал пропасть, разделявшую его и более талантливого однокурсника. Шейн, очевидно, не стремился к повторениям, каждая работа казалась окном в мир, где все течет по иным законам. Да, на картинах были изображены люди, но их эмоциям не нашлось бы определения, то были задумчивые и в то же время обезображенные лица, будто мышцы их были червями, копошащимися под кожей.

– Кто это написал? – спросила Аманда.

– Шейн Ростер.

– Вы друзья?

– Не сказал бы.

– Он уже выставляется?

– Пока нет, но думаю, это лишь вопрос времени, – не без досады отозвался Чад. Ему вдруг захотелось исчезнуть, оставив Аманду в студии наедине с работами его товарища, чтобы она могла отдаться созерцанию, позволила им властвовать над ее впечатлительной душой, которая, Чад не мог не признать, в искусстве все же оказалась искушенной. Наблюдая, как Аманда завороженно разглядывает картину, Чад на мгновение порадовался, что Шейна сейчас здесь нет, что он никогда не узнает об этом эпизоде и о восхищении Аманды тоже.

Всем существом Чада вдруг завладело пакостнейшее из чувств, которое так часто без предупреждения поселяется в какой-нибудь робкой, неуверенной душе. Отравляющая зависть, наполняющая горечью и без того страдающее сердце художника, так некстати проявила себя, пришла помучить Чада, напомнить, что отныне ему предстоит всякий раз терзаться при виде чужого таланта. Чад был слишком высокого мнения о себе и решил, что привит от провала, что если заранее не победил в схватке, то по крайней мере основательно к ней подготовился, предполагая, что уровень крепкого середнячка позволит продержаться. Он и подумать не мог, что на соседней полке все это время хранились работы, намного превосходящие его собственные, при том что дело не только в мастерстве, но и в личности художника, в образе мысли и особом отношении к миру. А Чад, увы, не мог похвастать тем, что сформировался как живописец, слишком многое ему нравилось, слишком разное мечтал изобразить, а вот рядом – талант с уникальным видением, оригинальностью мысли, уверенностью – а не самоуверенностью.

Как мучительно осознавать, что в мире полно людей, превосходящих тебя мастерством, как безнадежна эта мысль, как будто не на что опереться и весь твой опыт – пустышка, отрез поролона с обманчивым объемом. Даже умудрившись взобраться на него, под собственным весом все равно опускаешься на землю. Хоть двадцать лет проведи за холстом, будешь так же кусать локти, стоя перед картиной какого-нибудь явившегося из ниоткуда самородка.

– В тот день в галерее ты сказала, что я талантлив. Ты так больше не считаешь?

– Отчего же. Наоборот, я в этом только уверилась.

– Но ты ведь так восхищена работами Шейна, а мои даже смотреть толком не стала.

В темных глазах Аманды промелькнул удовлетворенный огонек.

– Я все еще убеждена, что ты талантлив, просто картины для выставки совсем не отражают тебя, молчат о том, что мучает тебя как художника, что ты воображаешь, оставшись наедине с холстом. Это картины прилежного ученика. Когда-нибудь ты станешь мастером, и тогда я изменю мнение, но пока что тебе предстоит длинный путь.

– Я и есть ученик, – буркнул Чад.

– Где же твой учитель?

– Торп слишком черствый, чтобы дать ценный совет, он не способен писать сам и не позволяет другим. Его душа полна разочарований; все, что он умеет, – брюзжать, чтобы люди не позабыли о его существовании. Нет, такого учителя я себе не желаю. Если уж выбирать, то я взял бы такого, кто мало говорит, но много делает. Какого-нибудь старого сумасброда, малюющего с утра до вечера, живущего в одиночестве где-нибудь на задворках Лондона. У Шейна – дедушка художник, он вырос в окружении холстов и красок, а вот мне повезло меньше. Я только и могу, что рассчитывать на себя.

– Ты так уверен, что обойдешься без помощи других, но вот я здесь, ты сам пригласил меня, чтобы узнать, что я думаю о твоем творчестве, а теперь говоришь, что не нуждаешься в этом.

– Откуда тебе знать, что мне нужно!

– Я не знаю. Но и ты не узнаешь, если не начнешь писать так, как положено художнику. Ты твердишь о самоотречении, честности, но сам при этом прячешься от мира. Искусство – всегда больше, чем холст и краски. Мне кажется, ты должен научиться освобождаться. Ты слишком озабочен чужими достижениями, так много размышляешь о других, тогда как стоило бы дать дорогу собственному таланту.

– К черту все! – воскликнул Чад. – Я и сам недоволен. Все это чужое, хватит мне притворяться! Всякий раз, подходя к холсту, я жалею, что у меня есть тело, будто моя душа заключена в темницу. Мне нужен всего один хороший портрет – и человек, который сможет вдохновить меня. Некто, кто не станет давить. – Он сверкнул глазами в сторону Аманды. – Кто поможет найти свой путь, подскажет, как пройти его без самообмана. Ван Дейк учился у Рубенса, Эль Греко у Тициана, у всякого великого художника был учитель, мне тоже он нужен, – выпалил Чад и, на минуту задумавшись, вдруг добавил: – На днях я узнал об одном художнике, его зовут Оскар Гиббс.

– Не слышала о таком.

– Он сорок лет живет в психиатрической лечебнице, в Бетлеме.

– Бетлем? Знаю, что у них есть галерея работ пациентов.

– Оскар написал кучу картин, вот только все они спрятаны от посторонних глаз. Торп видел лишь несколько и сказал, что они производят страшное впечатление. Я хочу взглянуть на его полотна.

– Зачем?

– Этот пациент, Оскар Гиббс, он пишет с утра до ночи и одержим искусством. Для него нет ничего важнее, и Торп считает его гением.

– Почему он оказался в Бетлеме?

– Торп сказал, что-то случилось с Гиббсом за границей. Что-то жуткое, разрушительное. Торп показал нам репродукции нескольких его работ, они прекрасны. Я не знаю, как он смог написать их, ни разу не покинув больницу. Он никогда не учился живописи, при этом он и есть – настоящий художник. Я не могу перестать думать о нем.

– Надеешься, что он возьмет тебя учеником? – Аманда с недоверием посмотрела на Чада.

– Я хочу узнать, как выглядит настоящий гений, где берет вдохновение художник, которого не заботит ничего, кроме искусства. Пусть он не произнесет ни слова, не посмотрит на меня, лишь бы позволил наблюдать.

– Наверное, человеку свойственно жаждать того, чем, по его мнению, он не обладает.

Чад бросил неопределенный взгляд на Аманду.

– Что ж, если для того, чтобы достигнуть цели, мне придется назваться ничтожеством, я готов на это.

* * *

Из студии они поехали на набережную и долго гуляли вдоль Темзы, глядя на мягкое движение серой реки. Маслянистая поверхность и ее неочевидная глубина притягивали взгляд Чада, он смотрел вниз, дивясь укрощенному могуществу воды. «Если бы не человек и его желание подчинить себе природу, – думал Чад, – река могла быть шире или вовсе иссохнуть. Человек управляет пространством и меняет его правила, но при этом не способен укротить собственный разум…»

Они ели мороженое, Аманда безостановочно шутила, то и дело касаясь Чада, в конце концов взяла его под руку и заявила, что ей скучно. Тогда они поехали в Сент-Джеймс парк, чтобы прогуляться до того, как окончательно стемнеет. Там было прохладно и по-весеннему торжественно, и Чад, чувствительный к красоте и взволнованный длительным пребыванием рядом с Амандой, все не мог собраться с мыслями. День постепенно клонился к вечеру, воздух казался прозрачным, под кронами деревьев собрались тени. Чад и Аманда стояли на мосту. Она разглядывала уток и плавные узоры, которые создавало на воде их движение. Чад решил, что мог бы увлечься Амандой: изящная, но при этом полна жизни, кожа сияет, в осанке горделивость. Чаду было с ней легко. Весь облик ее, миловидность и чувственность создавали ощущение неизбежности их союза, да и тот факт, что она не постеснялась высказать восторженное мнение касательно работ Шейна, говорил о смелости, хотя она наверняка понимала, что Чаду это не понравится. Для подобного нужен характер, нельзя списывать это со счетов; скорее всего, в отношениях Аманда так же честна и открыта, так же предана собственному мнению – замечательные качества, если посмотреть.

Да, она могла бы привлечь Чада, но что-то удерживало его от решительного шага. Он не хотел идти на поводу у чувств, которые уже грозились свалиться ему на голову, – больше, чем привязанности, он боялся изменений и, как истинный творец, не соглашался на рутину там, где должны кипеть эмоции. Едва ли ему приходило в голову, что в отношениях можно находить счастье и покой; Чаду казалось транжирством распылять огонь бушующей в нем страсти на что-то столь конкретное, как человек, пусть даже этот человек – замечательная Аманда. Всем существом его владела жажда иного рода – не обладания, но возвышенности, которую могло дать лишь искусство – этот бескрайний огненный шар, опаляющий каждого, кто взглянет на него. Только искусству Чад желал поклоняться и приносить жертвы. На этом этапе жизни, подобно цветку, обращенному к солнцу, он тянулся к красоте и все же, как художник, не стремился обладать ею. В его сознании, в отличие от более приземленной Аманды, не возникало нужды назвать что-то своим, ему доставало осознания того, что нечто существует само по себе и не зависит от его прихотей.

Чад был напичкан заблуждениями, одно из которых гласило, что искусство менее требовательно, чем любовный танец двух сердец, поэтому он был уверен, что поступит правильно, отказавшись от Аманды. Его душа жаждала подвигов, в воображении он видел себя воином, верным в служении избранному пути. Ему ни к чему препятствия на этой полной приключений дороге, а Аманда казалась хоть и обворожительной, но все же преградой. Это сейчас она ничего не требует и держит дружескую дистанцию, но стоит сделать шаг навстречу, весь уклад его жизни изменится и будет подчинен женским прихотям. Чад будет стараться всячески ей угодить, особенно в первые месяцы, а дальше каждый станет проявлять характер, возникнут противоречия, которые не так-то просто разрешить, не задев чувства другого. Он уже не сможет подолгу гулять в одиночестве, раздумывая над сюжетом картины, острота его взгляда притупится, его одолеет лень, и рано или поздно его затянет в губительную романтическую пучину, из которой уже не выбраться.

Когда на парк опустились промозглые сумерки, Аманда потянулась к Чаду, желая, чтобы он приобнял ее за плечи, но он отпрянул, сделав рефлекторное движение, которое при иных обстоятельствах могло бы остаться незамеченным. Но оно было замечено и заставило Аманду приостановиться и с каким-то новым вниманием взглянуть на Чада. Она ухмыльнулась, как показалось Чаду, с удивлением, но быстро совладала с собой и по пути к автобусной остановке больше не делала попыток к сближению. Трудно было не заметить преувеличенную вежливость, с которой она помахала ему на прощанье из автобуса, стремительно и непринужденно, как если бы хотела поскорее остаться наедине со своими мыслями. Чад тоже помахал ей, вложив в свой жест достаточно тепла, чтобы как-то сгладить неприятное впечатление, и по пути домой больше не вспоминал об этом эпизоде, решив для себя, что все сложилось как нельзя лучше.

Уже лежа в постели, он вновь ощутил принадлежность к чему-то большему и уверенность, что не имеет права растрачивать понапрасну силы. Он подумал, что завтра же спросит Торпа, при каких обстоятельствах тому удалось увидеть спрятанные от публики картины Гиббса и может ли он помочь Чаду тоже увидеть их.

Он уснул с мыслью впредь беречь себя для важного замысла, хотя еще не понимал для какого. С ощущением, что всю свою жизнь он ждал момента для исполнения когда-то данного обета, и вдруг этот момент настал, настал неожиданно и неотвратимо, и единственный выход Чаду виделся в одном – не противиться ему.

Глава 4

Я чувствовал, что озарения и опыты моих счастливых часов не лежат больше в стороне от всяких законов и правил, что посреди строгого ученического послушания пролегает узкая, но ясно различимая дорога к свободе[10].

Герман Гессе, «Гертруда»

В лондонской королевской больнице Бетлем находятся две скульптуры. Высеченные из портлендского камня, пугающе реалистичные, фигуры Мании и Меланхолии[11] напоминают посетителям о колоссальном прогрессе, который сделала психиатрия за семь с половиной веков – от истоков до сегодняшнего дня. О том, как медленно и настойчиво двигалась она от несвязных, жестоких, разрушающих тело и мозг пациента методов, похожих скорее на пытки, нежели на попытки излечить, до сострадания и ощутимой помощи, до глубокого понимания сложных процессов, протекающих в сознании человека.

Лицо мужской фигуры, изображающей Меланхолию, исполнено печали, рот приоткрыт, губы слабые, безвольные, они не способны проронить ни звука, лишенное силы и смысла слово в них погасло. Взгляд рассеян, как будто фигура чутко прислушивается к чему-то внутри себя, к какой-то ускользающей, неизъяснимой мысли, и это нечто так тихо, что требуется болезненное усилие, чтобы только уловить тающий сигнал, распознать его.

Фигура насквозь пронизана отстраненностью, от нее веет апатией, смирением и грустью, однако жертва всеми силами старается скрыть от окружающих свои страдания, изгибы тела говорят о намерении отвернуться, только чтобы спрятать боль, ясно читающуюся на лице, хотя бы притвориться здоровым.

Противоположность Меланхолии – фигура Мании, она полна силы, от нее исходит решимость, но решимость эта пугает. Мужчина здесь порабощен внутренней борьбой с невидимым противником, мышцы его напряжены до предела, глаза и рот застыли в немом крике, острые скулы выпирают, голова запрокинута, и жилы пронзают камень. На руках – цепи, удерживающие от побега или нанесения себе увечий, но очевидно, что предмет страданий вовсе не они, а нечто страшное, невидимое глазу, но отраженное на исступленном лице, искаженном мукой, нечто, берущее начало в глубинах мятущейся души.

Обе статуи как цельная композиция были созданы датским скульптором Каем Габриэлем Сиббером и в 1676 году подарены Лондонской королевской больнице Бетлем в качестве символа двух широких понятий в истории психиатрии – мании (или буйного помешательства) и меланхолии. Многие столетия именно на эти два термина опирались доктрины о психическом здоровье и именно на них делились все существующие в мире недуги разума. Все когда-либо наблюдавшиеся психические отклонения, видимые и неочевидные, прогредиентные и вялотекущие, пугающие и не вызывающие страха, – все эти помешанные с бредовыми мотивами, сложными зацикленностями и психозами, с самоубийственной печалью и дьявольским смехом, с запретными желаниями и вызывающими отвращение девиациями, всех этих умственно неполноценных, дурашливых, маниакальных, враждебных, запутавшихся, подозрительных, одичавших людей в давние времена делили лишь на два вида: их считали либо буйнопомешанными, либо меланхоликами.

Разделение это не случайно: оно произошло из длительных наблюдений за душевнобольными и основывалось на двух явственных особенностях их поведения, а именно – спокойствии и буйстве. А так как буйных необходимо было изолировать и успокоить, а спокойных – взбодрить любыми возможными способами, годились всякие методы: считалось, что хорошо помогало кровопускание, отвар чемерицы, рвотные и слабительные средства. Все это отвлекало пациента от страданий и изматывало настолько, что он, обессиленный, уже не способен был двигаться. Обливание ледяной водой работало как катализатор ясного ума: состояние шока, в которое попадал душевно страдающий, снижало интенсивность его приступа, в редких случаях полностью останавливало его. Физическая стимуляция подходила меланхоликам: насильственное выведение на прогулку или хождение в железном колесе до полного изнеможения призваны были помочь, как и щекотание, определявшее, не симулянт ли пациент, – в то время считалось, что меланхолики не способны смеяться.

Впрочем, даже эта классификация, различающая лишь два основных состояния, являлась своего рода прогрессом, если брать во внимание тот факт, что в I веке нашей эры Аретей Каппадокийский ввел такое понятие, как «единый психоз», который охватывал все существовавшие виды помешательства. Любое отклонение в поведении, отличие от положенной нормы, вне зависимости от тяжести болезни, считалось и называлось безумием. К безумию причисляли чрезмерную веселость и беспричинную тоску, агрессивное поведение и сексуальные расстройства, отказ следовать законам общества или семьи, выполнять требования мужа или чрезмерную чувственность. Бледность и потливость считались не следствием болезни, а ее источником, эпилепсия – наказанием Божьим, падение оземь от удара божественной руки как нельзя лучше подтверждало эту теорию. Не счесть количества сожженных на костре душевнобольных, не способных постоять за себя, доказать непричастность к сделке с потусторонним; завет Парацельса о том, что дьявол предпочтет скорее здоровую душу, чем больную, не спас несчастных от печальной участи. В те времена мало кто обращал внимание на то, что «одержимые» нередко выздоравливали, если им оказывалась хоть какая-то помощь.

Долгое время считалось, что на состояние больного влияют наружные факторы, такие как климат, вода, ветер и солнце, смена дня и ночи, перемена сезонов и окружение. Кроме того, надлежало сохранять в балансе все жидкости организма, коими являлись кровь, слизь, желтая или черная желчь, любой перевес в одну или другую сторону сигнализировал об отклонениях со стороны психики. Поэтому врачи проводили трепанации, чтобы через отверстие в голове дурной дух или же черная жидкость могли покинуть тело и принести облегчение страдающему.

Гиппократ предположил, что место, где развиваются психические расстройства, находится в теле больного. Такая простая и привычная нам мысль должна была пройти путь длиной в несколько столетий, чтобы окончательно утвердиться и потеснить собой гуморальную теорию, так вдохновлявшую Средние и местами даже Новые века. И именно Гиппократ обнаружил источник, питавшийся плодами безумия и порождающий его, – мозг и только мозг он называл побудителем смеха и радости, недовольства и печали. Мозг, а не мышцы или надпочечник, не желчь и не кровь, был ответственен за то, что человек терял связь с реальностью, что его мысли начинали течь без его контроля и разум тонул в чертогах темноты.

Но даже когда источник проблем был найден, это стало не финалом, а лишь началом череды предположений, теорий и чудовищных опытов. Теперь объяснения болезням мозга давались сугубо практические, происходившие из наблюдений за поведением пациента, и редко были подкреплены хотя бы каким-то доказательством. Мозг считался то слишком сухим, то слишком влажным, он был то горячий, то холодный, его правильной работе мешала погода, регуляция желез и густота крови, токсины, алкоголь, привычка лгать и склонность к азартным играм. Пациента кололи иглами, ставили горчичники, секли розгами и пускали кровь, измеряли вместимость черепа и лицевой угол. И так как помощи им никакой не оказывалось, страждущий мог найти утешение только в разговорах с философами: доподлинно известно, что Платон и Аристотель вели прием таких несчастных и считались врачевателями душ. Благодаря мудрости и опыту, чуткости и вниманию они могли оказать компетентную помощь нуждающимся, которая, впрочем, едва ли становилась для них спасением, лишь ненадолго облегчая симптомы.

Это было темное, невежественное время, и должно было пройти множество столетий до того, как начали появляться зачатки интереса к процессам, протекающим в сознании человека, чтобы возникло желание разобраться в самом понятии душевного расстройства. Когда это, наконец, произошло, перед врачами встала необходимость в специальных домах, где можно было наблюдать и лечить страждущих. Нужно было отделить больных от здоровых, и если со спокойными все было более-менее понятно, часто такие люди получали кров и заботу, так как считались благословенными Господом, то с буйными никто не хотел иметь дела. Если у них имелась семья, то ее члены стыдились и прятали неудобного родственника подальше от глаз, если же не находилось близких, способных обеспечить надлежащий уход, то такие люди могли беспрепятственно выходить на улицы и вытворять там все, что взбредет в голову.

Долгое время эти несчастные существовали где придется: в госпиталях, монастырях, в тюрьме или подвале собственного дома, на улицах или в клетках, установленных где-нибудь на центральной площади. Еще в IX веке в больницах общего типа выделялись специальные палаты для душевнобольных, их наблюдали, ухаживали по мере сил. Но именно в позднее Средневековье необходимость изоляции и организации быта подобных пациентов стала очевидна. В Германии открылась одна из первых психиатрических лечебниц, а следом по всей Европе появлялись все новые подобные заведения.

Поначалу они не носили специализированный характер и не выглядели как больницы, часто под нужды пациентов отдавались большие фермы, где они выращивали овощи и трудились на благо общества. Но со временем количество психиатрических заведений росло, а вместе с ними и число нуждающихся в помощи, всегда превышая вместительность: стоило дверям открыться, палаты заполнялись и переполнялись в считаные дни. В Испании появился целый ряд психиатрических клиник, в Швейцарии пациентов держали на цепи, но ежедневно угощали красным вином, во Франции появились приюты-больницы. Психиатрия как наука постепенно наращивала мясо знаний на костях собственного невежества, обретая если не понимание, то по крайней мере желание узнать своих подопечных, откликнуться на их безмолвный призыв о помощи.

В своем трактате «О священной болезни» Гиппократ описывал безумие наравне с другими недугами, рационально призывая смотреть на него как на любую другую великую болезнь, никак не выделяя и не наделяя особыми свойствами, и считать причины, вызвавшие ее, сугубо телесными, а никак не божественными. Тем не менее в XIII веке на английском медицинском небосводе, словно в пику словам великого философа, в Лондоне воссияла Вифлеемская звезда[12]. Воссияла, чтобы явить миру Бетлем – одну из старейших ныне действующих психиатрических больниц в мире. Больницу, которая оставит в истории темный и пугающий след, о котором современное общество предпочитает не вспоминать из стыда и горького сожаления.

Открытию Бетлема предшествовало важное событие: Саймон Фитц Мэри, политический деятель и шериф Лондона, вернувшись из Крестового похода, в котором, по его уверению, он выжил благодаря Деве Марии и Вифлеемской звезде, пожертвовал участок земли за Лондонской стеной епископу Вифлеема. В 1247 году благодаря усилиям Фитц Мэри на участке при монашеской общине появился благотворительный госпиталь для ухода за нуждающимися, а позднее – Вифлеемская больница, ставшая известной под названием Бетлем или, как ее позже окрестили в народе, Бедлам.

Изначально она располагалась на двух акрах земли, представляя собой компактное цельное здание с двором и маленькой часовней, вмещавшее в кельи небольшое количество пациентов. В то время это была не вполне больница, а скорее монашеский приют для немощных, которым нечем было заплатить за лечение. В Бетлеме они могли рассчитывать на кров и помощь, а в ответ обязывались носить на груди вышитую Вифлеемскую звезду. Больше ста лет Вифлеемская больница оставалась благотворительным приютом, в котором необходимый уход оказывали монахи, и вполне вероятно, она продолжила бы существовать в таком виде и дальше, но в 1403 году произошло событие, навсегда изменившее ход ее истории.

Их было шестеро. Шесть бедняков, которые оказались в Бетлеме из потребности в помощи, как и всякие другие, бродившие в те времена по улицам в великой нужде в пище и крове, заботе и исцелении. Но истинная нужда их заключалась в ином. Сознание неизвестной шестерки было порабощено дьявольской одержимостью, на него был наброшен покров темноты, выражаясь научно, они были menti capti – заперты в чертогах собственного разума. Иными словами, шесть этих несчастных были безумцами. Истории неведомы их имена, они остались для нее лишь странниками на длинной дороге лишений, болезней и нищеты, дороге, которая ведет к забвению всех вступивших на нее. И все же эти несчастные не позабыты, они известны нам как первые пациенты Бетлема, и именно с них берет отсчет долгая и темная история этой старейшей из клиник, древнейшей из тюрем души.

В те далекие времена не умели лечить безумие, потому что безумие не считалось болезнью. Болезнью можно было назвать то, что имело отличительные признаки: сыпной тиф, дизентерию или проказу. Высыпания на коже служили признаком чесотки, а кровохарканье – туберкулеза. Душевные болезни, в противоположность этому, – таинственны и непостижимы, они не имеют источника, по крайней мере видимого, ведь молчание или буйство – это проявления внешние, причина же, породившая их, лежала глубоко, и обнаружить ее не представлялось возможным.

Однако нужно было любым способом сдержать неистовую, сатанинскую силу, что пугала всякого, лицезревшего ее. Силу, которая превращала свою жертву в дикого зверя, лишала человеческого облика, наделяя чувствительностью к потустороннему, заставляла проявлять низменные пороки. Подобная сила непременно должна была быть искоренена, укрощена, а ее обладатель – наказан в назидание другим.

Очень скоро Бетлем стал напоминать тюрьму, на его стенах появились кандалы и цепи, в камерах, рассчитанных на четверых, размещали по несколько десятков человек, их морили голодом и жестоко истязали. Пациенты превратились в заключенных, но содержались намного хуже, чем самые отъявленные негодяи, – они сидели в камерах, прикованные к стене, умирающие от жажды и холода, искусанные клопами, с незаживающими ранами от лечебных пиявок. На запястьях гнили циркулярные кровоподтеки от сдерживающих вязок, конечности усыхали от непрерывного нахождения в цепях, мужчин избивали сокамерники, женщин насиловали. Попадая в Бетлем, единственное место, где, как ожидалось, им должны были помочь, несчастные оказывались в ужасающих условиях, выбраться из которых было невозможно. Однако, несмотря на тяжкие условия содержания, а скорее, из-за отсутствия альтернатив, в госпиталь продолжали свозить «заключенных».

В таком виде, в тяжелейших санитарных и финансовых условиях, клиника просуществовала еще три столетия и к моменту переезда на новое место почти полностью состояла из «лунатиков»[13], число которых неизменно увеличивалось с каждым годом.

Правительство решило подарить госпиталю новую жизнь, и в 1676 году Бетлем обзавелся статусом больницы и новым местом. Громадное здание внешним видом напоминало дворец, его широкие корпуса, раскинутые по обе стороны от главного строения, были просторными, а фасад с большими окнами – величественным. Такая помпезность служила двум целям: она привлекала пожертвования и могла вмещать больше пациентов и визитеров. В те времена Бетлем мог посетить любой желающий, за небольшой взнос ему дозволялось бродить по коридорам и заглядывать в камеры, словно в зоопарке, где вместо животных находились люди. В поисках нескучного досуга чинные лондонцы целыми семьями приходили в Бетлем на выходных и с превеликим любопытством разглядывали сидящих на привязи людей, приходя в ужас от их вида и в то же время обретая внутреннее спокойствие: все эти чудовища теперь изолированы от общества, а значит, не смогут навредить другим. Какой прогресс!

Эпоха no restraint[14] еще не наступила, и в Бетлеме вовсю практиковались варварские методы сдерживания – от приковывания цепями и смирительных рубашек до окунания в ледяную воду и кровопускания. Бетлем сменил фасад, но не избавился от методов, которые никто в современном мире не смог бы назвать гуманными: сваленные в одну кучу тела, словно по чудесной случайности еще функционирующие, вынуждены были постоянно соприкасаться друг с другом, плодя грязь и бациллы, разнося смрад, рвотные и фекальные массы, кровь, гной и прочие производные организма. Эпилептики в припадках извивались на ледяном полу, буйные бились головой о стены, пока, залитые собственной кровью, не теряли сознание, меланхолики, забившись в угол, тряслись от страха. Мужчины и женщины, иногда и дети, одетые в жалкие обноски, а порой полностью обнаженные; грязные, скорчившиеся от боли и страданий пациенты Бетлема стенали о помощи. Впрочем, помощь всегда была на подходе: избиения, пытки и продолжительный голод – безумие превратило заключенных Бетлема в подобие животных, и уход они получали соответствующий, проводя годы, а порой и десятилетия запертыми в клетках, пока смерть не становилась для них избавлением.

Таким было лечение в Бетлеме в XVII веке, и в понимании лечащего персонала все эти зверства исходили из желания помочь, ведь за каждым ударом розги, за каждым опрокинутым ведром с водой и пустой миской стояла забота – намерение изгнать нечистый дух, освободить разум от скверны. И пусть санитары могли входить в палаты, лишь предварительно подвязав к носу губку, промоченную уксусом, уверенность их от этого не сбавлялась: безумие нельзя вылечить, но можно наказать носивших его в себе.

Бетлем был преисполнен страданием, и многие годы из его окон по окрестностям неслись мучительные стоны, плач и лязганье цепей. Ему потребовалось два столетия, чтобы осознать ошибочность взятого курса, а также развернуться в сторону науки, куда уже давно смотрели другие психиатрические госпитали, такие как Сальпетриер и Бисетр. Силами Филиппа Пинеля[15] пациенты освобождаются от оков, школы пневматиков и последователи гуморальной теории окончательно остаются в прошлом, вслед за этим расцветает новый подход к лечению пациентов: применение варварских методов порицается обществом, и врачи, используя новейшие знания о разуме и его особенностях, все чаще задумываются о терапии душевных болезней.

После окончания «эпохи великого заточения» Бетлем в 1815 году вновь переехал и впустил в свои палаты сто двадцать два пациента, а следом за ними еще и еще. Новое здание больше не напоминало дворец, теперь это было медицинское учреждение, вид его внушал надежду, а методы – уважение. Пациенты наконец обрели свободу: теперь им дозволялось быть привязанными к койке всего за одну ногу вместо двух, ледяные ванны стали наказанием за провинность, а не рутиной, в отведенное время им разрешалось свободно бегать по зеленым полям, окружавшим Бетлем в то время, до той поры, пока они не падали в изнеможении, позабыв о терзающих их страданиях. Реформа no restraint вступала в силу, близилась эпоха Крепелина[16], визионера и просветителя, и вместе с этим в 1880 году на помощь британским врачам пришла психофармакология, стали обширно использоваться такие препараты, как паральдегид, лауданум и бутилскополамин. Они позволяли успокаивать пациентов или же полностью выключать их сознание, в зависимости от задач лечащего врача.

Такой путь прошел Бетлем, прежде чем окончательно обосноваться на своем нынешнем месте, на юго-востоке Лондона, в Кройдене. Но кроме отказа от инсулиновой и шоковой терапии, лоботомии и ЭСТ[17], решения следовать не религиозному или инквизиторскому, а новаторскому, просветительскому пути, кроме понимания отличий меланхолии и мании, истерии и эпилепсии, кроме избавления пациентов от цепей и оков Бетлем сделал еще кое-что важное – он навсегда отказался от изолятора. В 1952 году, когда Генри Гиббс привез и оставил на попечение врачам своего девятнадцатилетнего сына Оскара Гиббса, Бетлем официально и бесповоротно отказался от карцера.

Одиночные клетки для изолирования пациентов всегда присутствовали в арсенале психиатрических госпиталей. При размере два на три метра их внутреннее убранство было предельно простым. При буйном припадке практически все, что попадало под руку пациенту, могло быть и было повреждено, а значит, сама идея меблировки подобных помещений казалась абсурдной. Любая мелочь могла вызвать приступ или усилить уже существующий. Слишком велик был риск того, что при взгляде на яркую картинку или узор на стене пациента одолеют галлюцинации и видения. Пустые же стены не представляли опасности. В кровати без постельных принадлежностей нельзя задохнуться.

И все же карцер по большей части оставался крайней мерой и считался худшей из пыток, испытанием, которого пациенты страшились и старались избежать любым способом. Изоляция казалась им ужаснее голода и заковывания в цепи, и порой хватало лишь предупреждения, чтобы пациент притихал, становился послушным.

В прежние времена, для пущего эффекта спеленутый смирительной рубашкой, несчастный находился в полной темноте; позже, когда появилось электричество, в камерах, едва не ослепляя заключенного, без перерыва горел яркий свет. Оставшись без привычных вещей, которыми можно было занять пальцы, пациент, по сути, оказывался не в одиночестве, но наедине со своим безумием. И именно встречи с ним, без возможности сбежать, переключить внимание или спрятаться, доводили душевно страдающих до исступления. Без способности уснуть из-за гипомании, одолеваемые маниакальным психозом или депрессией, угнетенные видениями и голосами в голове, без человеческого общества, со скудным питанием, пустыми стенами и ледяным полом, проводили они часы и дни, все больше теряя связь с реальностью. И если можно было дать иную характеристику такому явлению, как одиночная камера, то, без всяких сомнений, она должна была зваться пыткой собой.

Порой непосвященному может прийти в голову мысль, что в этом методе нет ничего особенного, что человек, находясь в одиночном заключении, не станет испытывать особых страданий в силу способности мозга к рассуждениям и умению избавить себя от скуки, – такие люди как бы вопрошают: а в чем наказание? Для некоторых из них, начитанных и разносторонних, уставших от общения, такой исход и вовсе покажется благословением и долгожданным отдыхом. Но осталось бы их мнение неизменным, попытайся они представить на месте здорового рассудка – поврежденный, а на месте ясных мыслей – мысли жуткие, маниакальные? Считали бы так, если бы знали о существовании демонически звучащих голосов, не дающих покоя ни днем, ни ночью, голосов, требующих нанести себе или другим увечья, криков, которые нельзя заглушить усилием воли, при том что источник их находится на спутанных перекрестках собственного сознания? Как отнеслись бы они к подобному заключению, если бы нервные центры их были перевозбуждены, а тело одолевала мания непрерывного движения. Как чувствовали бы они себя, если бы их нездоровый мозг больше не способен был порождать связные мысли и вместо них воспроизводил клубок чуждых ему воспоминаний. И напротив, что, если бы все когда-либо увиденное и услышанное предстало перед их взором одномоментно, без всякого порядка и хронологии, и постоянно видоизменялось, не позволяя осознать или осмыслить хотя бы один фрагмент этой пугающей реальности. И пусть прибавятся сюда проснувшиеся инстинкты: звериный аппетит, неукротимое сексуальное желание или страсть к убийству живого существа, а ведь подобные влечения непременно просыпаются всякий раз, когда отсутствует самоконтроль. Как бы им понравилось такое положение дел и как долго они смогли бы продержаться, оставшись наедине с подобным собой?

Известен случай с одним пациентом, разуму которого, не слишком поврежденному, после пребывания всего лишь сутки в изоляции был нанесен непоправимый ущерб. Мужчина, совершивший небольшую провинность, никогда до этого не испытывавший галлюцинаций, был отправлен в карцер. После нескольких часов заключения он принялся метаться по клетке, пытаясь спрятаться от пугающих видений, явившихся ему. Он кричал и молил, чтобы его спасли от чудищ, которые поедали его живьем. Но они не покинули пациента и после выхода из одиночной камеры, а продолжали измываться, что в конечном счете привело к трагедии: он утопился в ведре с водой.

Только наедине с собой к человеку приходят до той поры выжидающие безжалостные монстры, и там, в камере изоляции, они принимаются за истязание его души тысячей орудий.

Такова краткая история Лондонской королевской больницы Бетлем, которая с XIII века прошла путь от приюта для бедняков до старейшей из клиник для душевнобольных, успешно функционирующей и по сей день.

А в 1992 году, когда Чад Мелтон, без двух минут выпускник художественной академии Слейда, решил посетить Бетлем, чтобы познакомиться с Оскаром Гиббсом, клиника уже являла собой образец если не совершенного, то в полной мере компетентного и гуманистически ориентированного медицинского учреждения.

К тому времени Бетлем давно стряхнул ярмо позора, темным пятном лежавшее на его фасаде, и теперь был готов принять в свои стены любого нуждающегося в грамотной врачебной помощи. Пациентам предоставлялись светлые палаты, внимательный персонал, полезная пища и качественно организованный досуг: теннис, бильярд, музыкальная и художественная комнаты, зал для танцев и парк для прогулок. В его корпусах размещали пациентов с недугами разной степени тяжести, от легких случаев, требующих минимальной коррекции, до недееспособных преступников, отбывающих срок в отделении для особо опасных пациентов.

В Бетлеме насчитывалось четырнадцать корпусов, не считая часовни. В одном из этих зданий, Чад не знал, где именно, жил Оскар Гиббс, сумасшедший художник, который попал сюда в юном возрасте и наверняка не ожидал для себя подобной участи – остаться на целых сорок лет. В одном из этих зданий находилась палата, где обитал молчаливый мастер, вставший на путь отшельника, положившего на алтарь искусства все, что когда-либо имел. Там он спрятался от всех в уверенности, что никто из внешнего мира не сможет до него добраться. И именно туда, в Бетлем, вознамерился попасть Чад, и, подгоняемый сроком сдачи финальной картины, он торопился.

Прошло не больше недели с того неудачного свидания с Амандой, после которого она ни разу не позвонила, когда после занятий Чад разыскал профессора Торпа и подошел к нему с предложением. Выслушав его, Торп озадаченно нахмурился и, так как разговор происходил на Юстон-роуд, предложил зайти в оживленный паб неподалеку.

Они расположились у окна, за липким столом, на который оба поставили пивные бокалы. На барной стойке бубнило радио, светильники тускло горели, уличный свет бросал хмурые блики на потертые столы и пыльный ковер. Профессор Торп снял пиджак, оставшись в рубашке и жилете, и, не распуская галстука, припал губами к бокалу. Стекла очков отражали взволнованное лицо его собеседника.

– Послушай, Чад, то, что ты затеял, не принесет той пользы, на какую ты надеешься. – Тон профессора был резок. – Оскар не захочет говорить с тобой, за эти годы не нашлось человека, которому он сказал бы хоть слово. На него не действуют увещевания, врачи и медицинские препараты. И хоть физически он говорить способен, все же он предпочел раз и навсегда перестать пользоваться речевым аппаратом. Он не ответит тебе, даже если ты протянешь ему блокнот и попросишь написать ответ, даже если схватишь его за плечи и примешься трясти, как дерево, в надежде, что на тебя свалится хоть один плод. Можешь умолять о краткой беседе или единственной реплике, будешь ждать кивка головы или взгляда, он не откликнется на твой призыв. Если бы Гиббс был расположен к общению, не сомневайся, я бы сам давно навестил его.

– Но должен же быть способ! – воскликнул Чад, раздосадованный настроем профессора. – Неужто я не могу прикинуться врачом, чтобы хоть ненадолго взглянуть на него, хотя бы понаблюдать за тем, как он рисует?

– Ты этого хочешь? Увидеть, как он творит?

– Я хочу этого больше всего на свете. Кажется, я не желал еще ничего так сильно, как встречи с ним. Я одержим мыслями о его таланте, о гении.

– Но когда ты успел так проникнуться этими мыслями? – спросил Торп.

– Вы заставили меня лишиться сна своими рассказами.

– У меня и в мыслях не было!

– Подумайте еще, профессор, быть может, вы пошлете в клинику письмо с просьбой о посещении, ведь вы упоминали ваше знакомство с Оскаром в юности.

– Это было очень давно, я сильно изменился с тех пор. Оскар не вспомнит меня, мы были только товарищами. А даже если и вспомнит, с чего бы ему менять мнение и соглашаться на встречу? Что во мне такого, без чего он не смог бы прожить еще двадцать лет в тех же условиях? По всей видимости, он наслаждается изолированностью от мира и не ищет ни дружеских, ни каких-либо иных связей.

– У него не осталось родственников?

– Мать его умерла, когда он был маленьким, отца наверняка давно нет в живых. Оскар был единственным ребенком, и если у него и есть какие-то родственники или связи, я о них ничего не знаю. Впрочем, была одна девушка. Насколько мне известно, Оскар успел сходить с ней на пару свиданий до того, как его заперли в Бетлеме. Если я правильно помню, она была дочерью близких друзей отца Оскара.

– Вы знакомы с ней?

– Не довелось. Но уверен, она могла бы сделать его счастливым.

Чад о чем-то задумался.

– Прошу, не заставляй меня жалеть о том, что я согласился на этот разговор. – Торп смерил его удрученным взглядом. – Я вижу тебя насквозь.

– А вдруг мне удастся…

– Брось! Тебе не отыскать ее, столько лет прошло! Сам посуди, ему было девятнадцать, ей на два года меньше. Ее любовь, вероятно, прошла сразу же, как только у Оскара возникли проблемы. В таком возрасте все недостатки кажутся милыми несовершенствами, но лишь до той поры, пока оба партнера способны удерживать внимание на объекте страсти. Но как только один понимает, что другой не способен подарить ласку, то любая, даже самая крепкая увлеченность непременно угаснет.

– Должен же он помнить, что когда-то любил!

– Оскар всецело отдан искусству, это его мания, страсть. С ней он вступил в отношения, ей отдал сердце и любовь без остатка. Все остальное для него лишено смысла.

– Вы говорили, что видели его другие работы. Те, что не выставлены на всеобщее обозрение.

– Да, у него множество картин, большинство находится в хранилищах Бетлема.

– Не в музеях?

– Увы, музеи ищут громкие имена. Современный автор им нужен, чтобы представить публике, а старым мастерам уже воздано по заслугам. Кураторы просто не знают, что делать с художником, не способным отличить одну свою работу от другой. Да, я видел картины Гиббса и считаю, что они должны остаться в подвалах Бетлема навечно.

– Но почему?

– Ты удивишься, но они не несут в себе смысла, хоть и выполнены безупречно с технической точки зрения. Спрятанные от публики работы – буду откровенен – это делирий[18] в чистом виде, весь ужас сумасшедшего, запечатленный с помощью кисти и красок. Я видел их лишь раз, но до сих пор не могу избавиться от гнетущего впечатления.

– Что так потрясло вас?

– В них ужасает абсолютно все: экспозиция, цветовые решения, фигуры, сопоставление динамики и статики. Но главное, что при видимой недосказанности, полной иллюзии непостижимости они удивительно говорливы: скроены так, чтобы у зрителя не осталось ни малейшего сомнения в том, что человек, написавший их, – самый настоящий безумец. Да… – Он задумчиво погладил бороду. – Мы привыкли видеть вещи такими, какие они есть. Вот окно, за окном улица. Мы воспринимаем ее одинаково, и если захотим изобразить на разных холстах, результат будет различаться деталями, колоритом, но в целом мы с тобой, как два здравомыслящих человека, видим примерно одно и то же. Оскар Гиббс не видит мир, как мы. Его мир – это особое место, в котором порядок вещей устроен иным образом: неодушевленные вещи на его полотнах обретают душу.

Услышав эти слова, Чад напрягся, готовый вытряхнуть из Торпа обещание, что тот проведет его в Бетлем, но сдержался. Чад помнил, как заносчив Торп, как любит использовать чужие слабости во вред тому, кто был неосторожен обнаружить их в его присутствии. Стоит действовать обдуманнее, Чад и так сказал лишнего, теперь нужно выправить баланс.

С невозмутимым видом Чад достал пачку сигарет и закурил, отвлеченно поглядывая в окно.

– Вам никогда не было любопытно, куда они все идут? – равнодушно проговорил он.

Торп озадаченно нахмурился и тоже выглянул наружу. Мимо проходили люди такого обыкновенного вида, что это не одурачило бы даже ребенка. Торп вздохнул и протянул руку к пачке. Достав сигарету, он глубоко затянулся и внимательно посмотрел на Чада.

– Послушай, – произнес он без тени улыбки и выдохнул дым. – Я все понимаю. Ты молод и силен, в твоем организме происходит буря процессов, о которых ты не подозреваешь. Может показаться, что ты все контролируешь, способен исполнить все, что придет в голову. Но ты ошибаешься. – Он посмотрел на тлеющий огонек.

– О чем вы говорите? – нахмурился Чад и раздраженно загасил окурок, позабыв про вид за окном.

– В мире есть вещи, которые способны изменить не только тело, но и душу, – не моргая проговорил Торп. – Они оставляют след. И ты не будешь прежним, однажды познав их. Я говорю с полной уверенностью: на человека влияет то, что он прожил, чему был свидетелем. Лишь прочувствованное формирует суть, из которой мы в конечном итоге состоим. То, что мы привыкли звать душой. Именно она ответственна за сбор внешних стимулов, и она же одинаково чутко реагирует на прекрасное и ужасное. Увидев однажды то, к чему не был готов, ты останешься в живых, но внутри что-то погибнет. По кусочкам отомрет то, что когда-то давало тебе силы. На свете есть чувства, которые вовсе не обязательно проживать, слышишь? Храни свою внутреннюю красоту, ведь ее так легко сгубить!

– Да бросьте, – закатил глаза Чад.

– Друг мой, ты не уверен в себе! – воскликнул Торп, словно вдруг понял какую-то истину. – Неужели в этом все дело? Ты так талантлив, почему же ты сомневаешься! – Он порывисто наклонился вперед, и Чад изумленно отпрянул. – Говорю тебе как наставник, как друг, который видел усердие, с которым ты занимался, ты имеешь талант! И если не будешь ставить перед собой невыполнимые задачи, то преуспеешь, непременно преуспеешь! Не было дарования в мире, которому не открылись бы двери в назначенный судьбой срок. Все, что тебе нужно, это ждать, терпеть невзгоды и сомнения и идти к своей цели. Ты пожелал стать художником, поздравляю тебя, ты стал им, что еще тебе нужно? Опыт? Ты приобретешь его, непременно! Зачем еще даны тебе годы жизни?

– А что вам дали ваши годы? – перебил его Чад. Свитер, надетый на него, вдруг показался удушающе тесным, и он с раздражением стянул его, едва не опрокинув бокал. Губы его побелели от обиды. – Вы хотите, чтобы я принял ваши слова на веру. – Голос его дрожал. – Вы рисуете передо мной самый скучный сценарий, какой только можно вообразить. В страшном сне я не могу представить жизнь, в которой не будет потрясений. Жизнь, в которой я буду просыпаться с одними и теми же мыслями, несчастный в своем невежестве. Я лучше умру, – прошептал Чад. – И вам следовало бы стыдиться. Вы так близки к искусству, что разучились любить его. Только и указываете, как другим делать то, на что сами не способны. Но в искусстве нет конечной точки, это мир, который будет расширяться до той поры, пока я сам не скажу: «Хватит!» Красоте нет конца, чувствам нет конца. Не тащите меня в свою бездну равнодушия! Чувствовать и отражать – вот предназначение любого художника! А вы… Вы только и делаете, что пытаетесь пригасить мою страсть, мое рвение. Зачем? Почему вы так жестоки?

Профессор Торп слушал Чада, не делая попыток перебить. Когда Чад наконец закончил, Торп спросил будничным тоном:

– Ты помнишь картину Моне «Кувшинки»? Красиво у него вышло, не находишь? Эти лепестки, вода, воздух… Знаешь, как он писал эту работу? Он ведь почти сошел с ума. Старик Моне, великий мастер, имеющий за плечами колоссальный опыт, чуть не лишился рассудка, пытаясь написать ил, в который уходят корни, а поверх этого тину, а поверх нее – прозрачную воду, на которой колышутся нежные лепестки… Он желал показать нечто через нечто, просиживал над картиной неделями, стараясь передать толщу воды, постичь ее глубину, чтобы только лишь потом обратиться к поверхности и показать нам чистоту, берущую начало в грязи.

– И ему удалось.

– Удалось. – Торп согласно кивнул. – Однако он был на грани. Он был так близок к помешательству, что еще чуть-чуть, и все было бы кончено. Если бы ему не хватило таланта, знаний, терпения всего немного… Начни он писать эту картину на пять или десять лет раньше, он бы потерял рассудок, не сумев воплотить замысел. Но его спас опыт. Поэтому я и призываю тебя: дай возможность окрепнуть своему разуму, прежде чем встречаться лицом к лицу с тем, что может навредить ему.

– Парадокс! Ведь именно этого я и добиваюсь! Этого я прошу у вас, когда умоляю свести меня с Оскаром Гиббсом. Об учителе я молю вас, и ни о чем больше. За все эти годы мне не встретился человек, чья личность так сильно будоражила бы мой ум, как Оскар. Ни одним талантом так не восторгался я, как талантом сумасшедшего, я понял это так неожиданно, так вдруг стало очевидно, что он и есть мой учитель. Он и есть моя судьба.

Уголки губ профессора Торпа приподнялись, когда он сделал попытку улыбнуться.

– Мне жаль, что тебе не встретился учитель, – произнес он. – Я лишь надеюсь, что не слишком докучал тебе эти годы. Срок моей службы короток. Вы приходите, показываете, на что способны, и покидаете академию. Порой навсегда. Что ж, такова жизнь. Учителя не должны привыкать к ученикам, мы всего лишь временные спутники. Я должен попрощаться с тобой сейчас; хотя мы и увидимся на выставке, но ты уже готов лететь прочь, я это вижу. Я поделился с тобой всем, что знал, – не так уж много, но большего я и вправду дать не могу. Быть может, ты и прав, что не довольствуешься тем, что имеешь. И если ты так этого желаешь, так и быть, я проведу тебя к Оскару Гиббсу.

– Что же убедило вас? – взволнованно вскрикнул Чад, не пытаясь скрыть восторга.

– Тысячи гениев живут и умирают не узнанные никем, даже собой[19]. Быть может, ты сумеешь разглядеть то, чего так жаждешь. Если тебе мерещится этот свет, следуй за ним! В конце концов, кто я такой, чтобы мешать тебе им опалиться.

Глава 5

…И этим путем пойдет понемногу вся наша история – чтобы нам не являлось что-то чужое, но лишь то, что давно уже нам принадлежит[20].

Райнер Мария Рильке, «Письма к молодому поэту»

Торп поведал Чаду, что уже больше ста лет Бетлем коллекционирует картины, скульптуры и ассамбляжи[21] пациентов. То, что началось как желание врачей успокоить подопечных, превратилось со временем в обширное собрание предметов искусства. Поначалу, когда врачи только опробовали этот метод на пациентах, он казался обычным развлечением, вроде танцев или гимнастики, но со временем выяснилось, что душевно страдающие были готовы часами с упоением рисовать и ваять из глины.

Вслед за этим стало очевидным еще кое-что: некоторым из подопечных становилось лучше после того, как они несколько часов кряду сидели за холстом. Непостижимым образом творчество снижало интенсивность психозов, меланхоликов развлекало, а буйных делало послушными хотя бы на какое-то время. Так родилась идея – наравне с лепкой и музыкальными занятиями вести художественные уроки в стенах Бетлема, привлекая максимальное количество участников из числа тех, кто содержался в открытых отделениях.

Понять, что живопись может по-особому влиять на пациентов, было любопытно, но врачи не остановились на этом и последовали за своими наблюдениями дальше, и когда картин в клинике набралось несколько сотен, кое-кто из прогрессивных докторов, вероятно, последователь Фрейда или Юнга с их теорией о бессознательном, предположил, что работы пациентов могут быть использованы и в терапии. Именно тогда бетлемские специалисты более пристально посмотрели на картины. Теперь они заинтересовали их, так как могли служить дополнительным источником информации.

В то время появилась и набирала обороты гипнагогия[22], и гипнагогические картины прочно вошли в практику. Пациентам предлагали перенести на холст образы, возникавшие на границе между бодрствованием и сном. Те странные и жуткие видения, бравшие начало в глубинах бессознательного, попадали на полотно и там воплощались в материю. Теперь каждый рисунок тщательно исследовался на наличие скрытых смыслов и ключей к разгадке состояния испытуемого, и нужно отметить, что этот метод действительно работал. Сами того не осознавая, пациенты выкладывали о себе если не все, то многое. За них говорили символы и выбор того или иного цвета: к примеру, темные цвета и оттенки синего свидетельствовали о депрессии, красные и желтые – о психозе.

Запечатленные образы, когда их удавалось разобрать, тоже сообщали немаловажные данные: например, как выглядят существа, живущие в сознании страдающего, и каким пыткам они подвергают своего хозяина. По сути, бетлемские врачи взяли на вооружение метод дополнительного источника коммуникации, который к тому же давал возможность выразить страхи и глубинные переживания. Со временем арт-терапия стала частью терапевтических процессов по всему миру, но именно в Бетлеме ей придавалось не только практическое, но и художественное значение: там устраивались выставки, необычные работы мог приобрести любой желающий. Это было смелым, новаторским решением, ведь в то же время в Германии подобные выставки устраивались совсем с другой целью, а именно – наглядно продемонстрировать разницу между истинным искусством и дегенеративным.

Итак, Чад узнал кое-что интересное о месте, куда намеревался попасть, и не мог сдержать радости по этому поводу. Выяснилось, что Бетлем открыт для сотрудничества с некоторыми художественными академиями в Англии, «Слейд» также входил в их число. При необходимости клиника посылала письменный запрос, и после согласования туда отправлялся какой-нибудь не слишком занятой выпускник, обычно заключавший трехмесячный или полугодовой контракт. Пожелавшему вступить на должность учителя по искусству при психиатрическом госпитале полагалось обладать не только художественными способностями, но и увлеченностью, причем последняя была основным требованием, ведь уроки проходили не так, как принято в обычных художественных мастерских. Учитель должен был обращать внимание не на технику исполнения, а на вовлеченность пациента, на то, как глубоко ему удастся погрузиться в собственные переживания.

Профессор Торп пообещал сделать звонок и действительно сделал его на следующее утро. Связавшись с художественной мастерской и ее руководителем, которая также являлась практикующим врачом-психиатром при Бетлеме, он при встрече передал Чаду инструкции. «Ее зовут Арлин Дейтс, – сказал он Чаду. – Я объяснил ситуацию, сказал, что тебя интересует ар-брют и ты хочешь собрать необходимый материал для дипломной работы. Я посчитал нужным скрыть твои истинные намерения, и ради твоего же блага тебе тоже стоит о них помалкивать. Она ждет тебя завтра; кажется, ты попал в нужное время, их штатный сотрудник уехал, поэтому Арлин пообещала устроить тебя лучшим образом. Уроки ведутся несколько раз в день, каждый день, поэтому, если пожелаешь, можешь остаться при клинике, у них имеется корпус для проживания сотрудников. Сделай то, что тебе нужно, и возвращайся с новыми силами для финальной выставки». Таков был наказ Торпа, и на этом его интерес к Чаду, казалось, иссяк.

Чад был окрылен. Он помчался домой, чтобы собрать вещи, и на взволнованные вопросы хозяйки сумел лишь загадочно улыбнуться. Когда она усадила его за стол и налила чай, к которому подала яблочный пирог, Чаду удалось наконец унять восторг и поделиться новостями:

– Меня не будет месяц, но не беспокойтесь об этом. Считайте, что я ненадолго уехал по делам. Впрочем, так оно и есть. Это важное дело, которое я должен завершить. Я буду преподавать искусство, миссис Шелл, людям, которые нуждаются в этом. Я собираюсь встретиться с живым гением и учиться у него ремеслу. Когда я вернусь, вы не узнаете меня. А спустя годы, кто знает, может, и станете гордиться тем, что я когда-то снимал у вас комнату, – сказал он, лучась предвкушением. Миссис Шелл, не снимая фартука, слушала Чада с восхищением и мечтательно кивала. Лицо ее светилось безоговорочным доверием.

После чая Чад, не способный думать ни о чем, кроме предстоящего приключения, полный взволнованного ожидания, решил позвонить Аманде и поделиться с ней радостью.

Внимательно выслушав, она сдержанно поздравила его. Чад прикинул, что Аманда, вероятно, все еще сердилась на него за холодность, с которой он обошелся с ней. Ему стало почти совестно, и он, стараясь загладить вину, сказал:

– Я хотел бы извиниться за свое поведение. Ты же видишь, как я увлечен искусством, только поэтому я так и повел себя. Я не могу позволить себе сейчас отвлечься на что-то, кроме этого.

– Все в порядке, Чад, я вовсе не злюсь. Ты творческий человек, и я могу понять твои принципы.

– Правда?

– Разумеется. Ты ничем мне не обязан, мы хорошо провели время, этого вполне достаточно.

– Ты так великодушна! – воскликнул Чад. – Такое нечасто встретишь. Знаешь, я вспоминал твои слова про то, что я мог бы стать знаменитым, и я благодарен за них.

– Не стоит. Это было сказано от души. Я и правда верю в твой талант, но этого недостаточно: ты должен поверить в него сам, это гораздо важнее. Когда ты переезжаешь в Бетлем?

– Завтра.

– Так скоро?

– Да, но не думаю, что это займет слишком много времени, я не хотел бы там задерживаться.

– Ты правда думаешь, что тебе удастся добраться до того сумасшедшего?

– Я думал о нашем разговоре, про то, как важно найти своего учителя. И понял, что, кажется, важнее не найти его, а суметь узнать, когда встретишь.

– Ты так уверен в том, что он тот самый… А впрочем, если ты так чувствуешь, нужны ли еще причины? Раз ты все решил, может, сходим выпить перед твоим отъездом?

– Сегодня?

– Почему бы и нет?

– Мне нужно собрать вещи, к тому же завтра рано вставать…

– А знаешь, забудь. У меня тоже много дел, зря я предложила.

Повисла пауза. Аманда медлила, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а потом сказала:

– Там в студии, в академии, я тоже поняла нечто важное.

– Вот как?

– Я вдруг осознала, до чего беззащитны художники, особенно начинающие и никому не известные. Они не знают, чего стоят. Я слышала столько историй о том, как занижали цену талантливым новичкам только из-за того, что их имя нигде не звучало, а сколько картин отправлялись в богом забытые галереи, чтобы потом бесследно исчезнуть. Это так несправедливо! Любой может обмануть художника, если за ним никто не стоит. Поэтому я решила стать арт-агентом. Буду разыскивать таланты, открывать новые имена в мире искусства и делать их обладателей богатыми и знаменитыми. Я ведь хожу на выставки и постоянно вижу художников, которым, я знаю точно, никогда не улыбнется удача. Они слишком уязвимы для того, чтобы справиться в одиночку, слишком скромны, чтобы заявить о себе.

– Я был уверен, что ты довольна работой в галерее.

– Не могу же я всю жизнь вышагивать взад-вперед по музейным залам! Пришло время с пользой посещать те места, куда раньше я ходила только для удовольствия. Буду искать площадки для выставок, знакомить художников с кураторами, помогать с подготовкой работ. Если подумать, в этом гораздо больше смысла, нежели в том, что я делаю сейчас. По большому счету, я ничем не рискую: начну с какого-нибудь неизвестного, но перспективного художника, организую пару выставок, буду заниматься его продвижением на арт-рынке и следить за ценообразованием. Сейчас там творится полный бардак, стоимость работ берется просто с потолка!

– А что, кажется, это отличная идея! – воскликнул Чад. – Если хочешь, я познакомлю тебя с Торпом, у него наверняка имеются связи.

– Не нужно, спасибо, – проговорила Аманда. – Впрочем, раз уж мы завели этот разговор, я действительно могла бы тебя кое о чем попросить. Мне нужен телефон того парня, чьи работы я видела в студии. Мне кажется, он именно то, что нужно.

– Шейн Ростер? Ты говоришь о нем?

– Да.

– Без проблем, – протянул Чад, изо всех сил стараясь сохранить небрежный тон. Вот как она решила отомстить ему за то, что он отверг ее. Что ж, тем хуже для нее: Шейн не захочет говорить с ней, он одиночка и не позволит диктовать ему условия, любой интерес к своей персоне он воспринимает как угрозу его отшельничеству. Но раз уж Аманде так хочется, пусть разок обожжется об этот уголек!

Чад ответил Аманде, что прямо сейчас даст ей контакты Шейна, чтобы она как можно скорее смогла организовать встречу. Он и сам этого желает, ведь Шейн так талантлив, ему непременно понадобится помощь агента со связями – как великодушно со стороны Аманды, что она проявляет заботу о молодых художниках!

Аманда поблагодарила Чада, как ему показалось, с нотками растерянности в голосе.

– Желаю тебе успеха, – сказала она напоследок. – Кажется, он тебе действительно необходим. Позволь мне иногда звонить тебе, все же любопытно, чем закончится твое предприятие.

– Разумеется, – отозвался Чад, стараясь, чтобы его голос прозвучал радушно.

– Тогда до скорого? – неуверенно произнесла Аманда, словно внутри нее только что случилась маленькая битва, из которой она не сумела выйти победителем.

– До скорого, – ответил Чад и почти без сожаления повесил трубку.

В час пополудни возле въездных ворот его уже ждала медсестра. Беспристрастно оглядев Чада, она провела его петляющими улочками к жилому корпусу, где размещались проживавшие на территории сотрудники Бетлема.

Это было низенькое двухэтажное здание с десятком уютных, хорошо отапливаемых комнат. При виде нового жилища у Чада вырвался возглас радости, это было больше, чем он ожидал: светлая комната с широкой кроватью и письменным столом у большого окна, за которым открывался вид на лужайку. При виде нее Чад взбодрился, тут же вообразив, что, если ему повезет, он застанет Оскара Гиббса на прогулке.

Медсестра вручила Чаду ключ от комнаты и удалилась, оставив гостя одного. Он бросил взгляд на часы: до встречи с Арлин оставалось сорок минут. Накинув плащ, он вышел наружу, чтобы сделать небольшой обход территории. Вокруг зеленела трава; набравшись влаги, она искрилась под солнечными лучами, с важным видом разгуливали утки, в ветвях стоявших поодаль деревьев щебетали птицы.

Чад расслабился, ему определенно нравилось, как здесь все устроено. Он ожидал увидеть хмурые обветшалые здания, разруху и угнетение, но, казалось, все вокруг было исполнено радости и умиротворения. Какое облегчение, что люди умеют так здорово организовать некоторые печальные места! Вот она, сила цивилизации, вот оно, противостояние хандре и убогости – размеренность и режим, аккуратность и чистота, наверняка лечиться здесь одно удовольствие!

Чад не торопясь пошел по аллее, окидывая удовлетворенным взглядом стоящие вдоль дорожки дома из красного кирпича: окна были чисто вымыты, и на них практически не встречались решетки. Вдыхая освежающий весенний воздух и прислушиваясь к щебету птиц, Чад с любопытством рассматривал новое для него пространство.

Потребовалось определенное усилие, чтобы соотнести место, которое он видел перед собой, с тем, которое прежде представлялось ему, и Чад чуть более внимательно стал приглядываться к окружавшим его деталям. Они не замедлили проявиться. Например, он заметил, что урны для мусора выглядели так, словно ими никто не пользовался. На лавочках, стоявших у каждого здания, не было видно отдыхающих, а в некоторые окна, показавшиеся ему поначалу светлыми и приветливыми, вставлены глухие, покрытые непроницаемой краской стекла. Аллеи и улочки были вымыты, но по ним никто не прогуливался, не наслаждался прелестным видом в этот полуденный час. Это было уютное и приятное глазу место, но только на первый, самый невнимательный взгляд.

Чад остановился от холодного осознания, вдруг пронзившего его грудь. Вот он, выпускник, стоящий на пороге жизни, свободный в действиях, гуляет по аллее, наслаждается весенним деньком. Он не мучается бредовыми приступами, не одержим параноидальными мыслями, его разум дышит спокойно и позволяет мечтать. А в это же время за решетками и стенами живут – а может, лишь существуют – десятки мучимых таинственными недугами людей. Они лежат на койках, уставившись немигающим взглядом в потолок, дремлют под действием седативных препаратов, а может, одолеваемые видениями, бьются в конвульсиях или же уныло бродят взад-вперед по палате, невнятно бормоча не имеющие смысла слова. И что самое примечательное, один из этих пациентов – Оскар Гиббс, человек, ради которого Чад приехал сюда, безумец, оказавшийся так близко, что теперь Чад, пожалуй, даже трусил перед их возможной встречей. Что он скажет, если они все же встретятся? Как поведет себя Оскар, сможет ли понять непрошеного гостя?

Теперь, когда сущность Бетлемской больницы так ясно проступила перед ним, когда вслед за ее многозначительным безмолвием открылись новые опасения, Чад ощутил нервозность. Как бы не поддаться дурному настроению? Нельзя сживаться с этим местом, он здесь по важному делу, и надо постараться не строить догадок по поводу душевного состояния тех, кто содержится здесь. Кто знает, быть может, Бетлем – их единственный шанс на возвращение к нормальной жизни, ведь гораздо страшнее оказаться снаружи без квалифицированной помощи!

Да, его это не касается, цель состоит только в том, чтобы раздобыть информацию об Оскаре Гиббсе и по возможности пообщаться с ним, но сделать это нужно осторожно, не потревожив его покой, не спугнув и не усугубив еще больше душевного разлада.

Чад не заметил, как уперся в конец асфальтированной тропинки, и присел на лавку, удобно расположенную под раскидистым деревом. Продолжая размышлять, он откинулся на спинку и принялся разглядывать молодые, еще наполовину свернутые листья, пытаясь соотнести внутреннее волнение с окружавшим его обманчивым спокойствием.

Он ощутил неправдоподобность этих крохотных, почти деревенских улочек, многообещающую приветливость коттеджей, больше похожих на загородные дома, оценил отсутствие строгих геометрических линий ландшафтного дизайна и видневшийся невдалеке кирпичный забор без намека на колючую проволоку. Простор раскинувшегося над головой неба был всепроникающим, а живительное тепло солнечных лучей – бодрящим. При минимальном усилии Чад вполне сумел бы отдаться окружавшей его баюкающей безмятежности, представить усилия, какими она была создана, какой заботой поддерживалась благородная, столь необходимая обществу иллюзия. Вот только он не мог заставить себя отрешиться от осознания того, что все-таки скрывали уютные фасады и надежная кладка. Безумие и ничто иное заполняло каждую комнату каждого видневшегося здесь дома, черной отравой оседало на одежде и принимаемой пище, а окурив все внутри, невидимым облаком просачивалось наружу.

Чад убеждал себя, что не испытывает страха, но не мог перестать скользить взглядом по окнам, предполагая, что может увидеть в них, опасаясь неожиданно наткнуться на преграду в виде неясного силуэта, замершего по ту сторону рамы. Что, если кто-то наблюдает за ним прямо сейчас? Глядит через едва заметную трещину в слое краски и монотонно скребет ее в попытке процарапать путь к лучшему обзору, а добившись желаемого, припадет глазом и примется следить за Чадом пристальным сумеречным взглядом.

Никогда раньше он не встречался с душевнобольными, не представлял, как они могут выглядеть, как ведут себя и как необходимо вести себя с ними. И хотя он не мог не признавать существования почти мистического мира вне его собственного, его сердцем владело иррациональное, почти инстинктивное желание отдалиться; было в этом что-то от осторожности и любопытства – качеств, которые и привели его сюда, в учреждение, стоявшее столетиями и, очевидно, не с пустыми палатами! Само наличие всех этих корпусов, парка, часовни и целого штата врачей являлось для Чада приметой неизбежности подобных мест. Очевидно, нужда в них имелась всегда, и пока не найден способ исцеления, пока не обнаружена и не искоренена причина помешательства, места, подобные этому, не исчезнут.

Чад бросил взгляд на часы и поднялся. До встречи с Арлин оставалось пятнадцать минут. Медсестра сказала ждать возле галереи, и он направился туда. Через несколько минут он стоял перед небольшим зданием, вход в подвальное помещение которого венчала неприметная табличка: «Бетлемская галерея». Толкнув дверь, он спустился по лестнице и оказался в прохладной полутьме не слишком просторного, уходящего вдаль зала с низкими потолками и темными стенами. Недалеко от входа были расположены две крупные скульптуры, выхваченные из сумрака тусклыми лампами, они-то и привлекли внимание Чада.

Тщательная проработка деталей делала их пугающе реалистичными, и Чад тряхнул головой в суеверном страхе, что ему предстоит пройти между этими зловещими стражниками, символами безумия – а в том, что они олицетворяли именно его, сомнений быть не могло. Все дело в мастерстве скульптора и силе камня, способной навеки обездвижить человека, заставить его застыть в любой позе, как эта закованная в цепи фигура на пике мышечного напряжения, едва балансирующая на обтянутом кожей бедре. Чад продолжал стоять в нерешительности. Головы скульптур были повернуты таким образом, что пройти мимо, не поймав на себе их взгляд, казалось невозможным. Чад все же решился подойти к той, что была по правую сторону. Она сообщала о внутренней борьбе, но борьбе не декоративной, как у Курбе на любимом Чадом автопортрете, а тягостной, невыносимой.

Камень местами потемнел, что говорило о его старости, принадлежности монумента чему-то давно ушедшему. Боль и тоска читались на мужском лице, мучительный стон повис в воздухе. Как под гипнозом, Чад приблизился, а затем отпрянул, взглянув на искаженное лицо: сделавшийся почти квадратным рот, широко распахнутые глаза и выпирающие скулы, вместо зрачков пустоты, устремленные к потолку. Чада поразила эта фигура. Поразила тем, с какой точностью передавала она внутренние страдания – каждый сантиметр туловища, каждая мышца лица кричали о непрекращающихся тяжелых мучениях, перед которыми даже железные цепи казались легким покрывалом, наброшенным на нагие бедра. Страшнее всего то, что скульптор навек оставил несчастного в этом положении, не подарил ему избавления, а напротив, увековечил его терзания с циничным хладнокровием и бренной созерцательностью.

Чад вздрогнул, услышав собственное имя. Это была Арлин Дейтс, шагавшая ему навстречу из гулкого сумрака галереи. Невысокая, собранная, она держалась приветливо и с достоинством. Ее внимательный взгляд излучал интерес, а коротко подстриженные темные волосы придавали облику моложавость. Она улыбнулась Чаду, как он и ожидал, сдержанно, но в глубоких, проницательных глазах ему удалось уловить больше, чем профессиональную заинтересованность, – казалось, она испытала некоторое облегчение при виде Чада, и это открытие удивило и обрадовало его. Похоже, у Арлин был добрый, хоть и непростой характер, и Чад понадеялся, что в будущем сможет расположить ее к себе.

– Мания и Меланхолия. – Она кивнула в сторону скульптур. – Они не в естественной среде. Здесь они задыхаются. Ничего, когда-нибудь мы найдем для них более достойное размещение. – Арлин протянула Чаду маленькую, на удивление сильную руку. – Энди очень точно описал вас. Он ведь тоже художник, хоть и бывший, и умеет подмечать детали. Есть в вас, художниках, что-то общее. – Она выразительно посмотрела на его обувь с отметинами краски, потом на лицо и, остановив взгляд на соломенной шляпе, едва заметно улыбнулась. – То, что моментально выдает в вас принадлежность к профессии.

Чад стянул шляпу, найдя забавным тот факт, что Арлин назвала профессора Торпа – Энди. Любопытно, не связывало ли их в прошлом нечто большее, чем дружба?

В галерее оказалось тесно, повсюду – неоконченные художественные работы и скульптуры, нагромождения коробок и свертков, однако на стенах царил порядок: под каждой картиной размещены музейные этикетки, освещение было точно настроено.

– Так вот они, картины Бетлема?

– Здесь собраны те, что написаны за последние двадцать-тридцать лет, – с гордостью произнесла Арлин. – Мы много лет собираем работы пациентов, считая главными требованиями эстетичность и доступность к интерпретации. Нам не хотелось бы, чтобы люди тратили часы на поиск смысла, они приходят сюда не за этим. Профессиональный анализ пусть остается врачам, а посетители жаждут прикоснуться к тайному миру без вреда для себя. Мы предоставляем им эту возможность. Экспозиция постоянно обновляется, мы разбавляем или меняем ее, если к нам попадает какая-нибудь интересная с врачебной или художественной точки зрения работа. Вы идете? – Арлин остановилась, заметив, что Чад медлит. – Не волнуйтесь, это безопасные работы.

– Безопасные?

– Конечно, – ободряюще сказала она. – Сюда же приходят школьники, мы не можем позволить себе пугать детей тем, что изображают порой наши пациенты. Некоторые картины могут быть весьма пугающими. Впрочем, у неподготовленного зрителя даже эти работы могут вызвать болезненную реакцию. Кстати, там у нас находится запасной выход. – Она указала вглубь помещения. – На случай, если кому-то сделается дурно. На моей памяти несколько человек действительно им воспользовались.

– Что здесь изображено? – Чад остановился перед одной из картин, на которой белое лицо застыло в окружении черных, наплывающих друг на друга кругов. Работа была выполнена довольно небрежно, однако это не снижало интенсивность ее воздействия.

– Депрессия. Именно так чувствовал себя пациент, написавший эту работу. Не вполне очевидно, если не знать сути, не правда ли? Мы носим в себе ядовитые семена, но вот прорастут ли они… Мы можем лишь принять тот факт, что нет условной причины, по которой это происходит, какое-нибудь потрясение вполне может вызвать приступ, а он, в свою очередь, приведет к душевному расстройству.

– Как же это предотвратить? – В голосе Чада прозвучала обеспокоенность.

– Первое условие – не накручивать себя. – Она приветливо кивнула. – Мне кажется, мы с вами взяли слишком резкий старт. Давайте я вам покажу что-то более спокойное, например, вот эта работа, в ней скрыт некий смысл, загадка – быть может, вам удастся ее раскрыть?

Чад отбросил волосы со лба и внимательно посмотрел на картину. На первый взгляд, ничего особенного: выполнена в блеклых зеленоватых тонах, крупные геометричные формы, чуть нарушены пропорции и перспектива. На картине изображена мать, держащая на руках плачущего мальчика лет шести. Он одет в полосатую рубашку и красный комбинезон с перекрещенными на груди лямками. На матери платье из грубой заношенной ткани, лицо не выражает эмоций, взгляд прямой, равнодушный, волосы забраны, уголки губ опущены. Кажется, она не замечает истерики сына. Ребенок же, напротив, чрезмерно возбужден: черты его бледного лица искажены криком, тело выгнуто дугой, голова запрокинута, он вырывается и отчаянно плачет без слез, а значит, уже давно, рот открыт, глаза зажмурены. На картине происходила невидимая борьба, явное противостояние ребенка, отчаянно жаждущего свободы, и хладнокровной, опытной матери, привыкшей к подобным сценам.

– Кажется, тут все очевидно. У мальчика психическое расстройство, а мать так привыкла к его болезни, что перестала ее замечать. Она знает, что ей нужно лишь немного подождать и он сам успокоится.

– Я предупреждала, что эта картина – головоломка. Все с точностью до наоборот. Это мать страдает психическим расстройством, а именно послеродовой депрессией. Видимое равнодушие женщины сбило вас с толку. Вы наблюдаете апатию – один из симптомов недуга, который маскирует внутренние страдания. Присутствие красного цвета в образе ребенка символизирует чувства, а блеклое одеяние матери – их отсутствие. Лицо ее непроницаемо, но известно, как бывает: это на поверхности, а вот что внутри? Однако вы верно уловили настроение момента – эта истерика здорового ребенка, она скоротечна и быстро пройдет, тогда как расстройство матери без должного внимания останется с ней. Увы, никем не замеченное, как вы сами только что продемонстрировали.

Они перешли к следующей картине.

– Если бы вы знали, какие страшные тайны лежат порой за какой-нибудь широкой улыбкой. Вы не представляете, до чего сложно понять истинные причины некоторых душевных травм, но когда удается это сделать, облегчение наступает невероятное, не только для пациента, но и для врача. Это ваш первый день в Бетлеме, но мне кажется, мы сработаемся. Я буду знакомить с нашими порядками понемногу, без спешки, а завтра позвоню Энди и скажу, что вы приняты на испытательный срок. Я давно искала кого-то вроде вас: чуткого и энергичного молодого человека, неравнодушного к первоистокам окружающих его событий. Многие пациенты, чьи работы вы здесь видите, давно выписаны и больше не возвращались в Бетлем, они живут счастливо, без рецидивов, сумев оставить свою боль здесь… – Она обвела рукой представленные картины. – А мы, словно банковское хранилище, теперь бережно храним ее. Любопытно, что оставите нам вы.

– Простите?

– Каждый носит в себе боль. Какая она у вас?

Внезапно Чад вспомнил об обещании, данном Торпу, не говорить о цели своего визита, но в эту минуту, глядя в немигающие глаза Арлин, он понял, что рано или поздно опытный врач-психиатр сумеет раскрыть его истинные намерения. И все же Чад попытался увильнуть от ответа.

– Наверное, я еще мало побыл на этом свете и не успел разжиться подобным богатством. К тому же я в Бетлеме не за этим.

– Все здесь за этим, – бросила Арлин и поманила Чада в соседний зал, где позволила заглянуть в камеру-одиночку, оставшуюся с прежних времен, и осмотреть резиновые халаты столь устрашающего вида, что у Чада перехватило дыхание, однако больше остального его заинтересовала старая картотека пациентов. Медицинские карты хорошо сохранились. На первой странице некоторых из них нашлись небольшие черно-белые снимки – вероятно, портреты пациентов, на более давних документах вместо фотографий виднелись сделанные пером наброски.

– В Бетлеме всегда считалось важным запечатлеть прогресс, – пояснила Арлин. – Врачи подмечали и изображали наиболее яркие приметы пациентов, отличительные черты и особенности болезни, например неряшливость или бледность, а после завершения лечения, переверните-ка карту, здесь уже результат терапии. Как видите, совсем другой человек. – Она указала на фотографию молодой девушки в викторианском платье. Лицо ее освещала безмятежная улыбка. – Эти карты служат доказательством изменений, в которые порой не верили даже родственники. Однако, сами видите, успех случался даже в те далекие годы, эскулапам прошлого порой все же удавалось победить недуг.

Чад заметил пустые бутылочки, изготовленные из темного стекла, одну из них украшала наклейка с надписью: Laudanum. Он протянул руку и с осторожностью взял ее. Крышка плотно сидела в горлышке.

– Настойка опиума. Использовалась в основном теми, кто вовсе не страдал от психических недугов. – Арлин хмыкнула.

Чад поставил бутылочку на место и обратил внимание на застекленный короб с множеством пестрых, похожих на детские рисунков.

– Изображения сновидений пациентов. Сны играли большую роль в процессе исцеления.

– Вот как?

– В давние времена, прежде чем получить лечение, человек проводил ночь в храме и наутро должен был рассказать жрецу все, что видел во сне. Только тогда, и не раньше, жрец принимал решение о способах исцеления, а порой и этого не требовалось: увидев во сне собственный недуг, пациент излечивался. Это называется храмовой медициной, с нее берет начало вся современная отрасль.

– Любопытно.

Арлин указала рукой по направлению к выходу, и Чад последовал за ней. Они остановились у лестницы, ведущей наверх.

– Что-то не так? – спросила она, увидев смятение на лице Чада.

– Все в порядке, – поспешил он заверить ее. – Просто среди картин я не заметил имени, которое, как я думал, увижу здесь первым.

– О каком художнике вы говорите? – сдвинув брови, поинтересовалась Арлин.

– Простите. – Он виновато переступил с ноги на ногу. – Я теряюсь, когда дело доходит до прямых вопросов.

– И все же попытайтесь.

– Его зовут Оскар Гиббс, – с благодушной улыбкой произнес Чад, стараясь, чтобы Арлин поверила, что его единственная цель заключается в сборе общих сведений. Нельзя допустить, чтобы она догадалась о том, что он планирует пробраться к Оскару, иначе Чада выкинут вон и личность Гиббса будет навсегда сокрыта от него недрами Бетлемской больницы.

Глаза Арлин удивленно распахнулись.

– Откуда вам известно это имя? – спросила она, внимательно глядя на Чада.

– Профессор Торп упоминал его на первом курсе. Мне это запомнилось, потому что я уже тогда заинтересовался направлением ар-брют, – слукавил он. – Мне показалось удивительным, что кто-то может прожить столько лет в заключении и при этом не растерять талант.

– Прошу вас выражаться точнее. Не в заключении, а на лечении, – поморщилась Арлин. – Оскар Гиббс находится у нас на лечении.

– Простите.

Арлин примирительно кивнула.

– Что ж, вы правы, Оскар весьма даровит. Простите и вы мою невольную реакцию, я просто не ожидала услышать это имя от постороннего человека. Мы в Бетлеме бережем покой нашего особого пациента, как должно охранять иные ценности. По этой же причине мы не выставляем его работы в общем зале, ведь его талант – это нечто большее, чем терапевтическое искусство, поэтому для работ Оскара мы выделили другой зал. В нем удалось разместить не больше десятка картин, однако этого достаточно, чтобы сложить мнение о его способностях.

– Возможно их увидеть? – едва дыша, спросил Чад.

– Вполне. – Арлин пожала плечами.

Она указала на небольшую, скрытую лестничным пролетом дверь, за ней оказалось прохладное темное помещение без окон.

– Наша особая экспозиция. – Арлин, перешагнув порог, щелкнула выключателем и сделала приглашающий жест. – Надеемся, когда-нибудь нам удастся организовать полноценную выставку.

Чад почувствовал, как его сердце забилось, когда он оказался так близко к работам, выполненным рукой мастера.

– Он и сейчас продолжает писать? – спросил Чад в волнении.

– Каждый день. На Оскара работа оказывает целительный эффект. Без нее, кто знает, что бы с ним сталось. Аутсайдерам от искусства приходится нелегко в этом мире. Они ведь не способны осмыслить собственное дарование. – Она обвела взглядом работы, обрамленные теплым, ласкающим светом. – Я глубоко уважаю тех, кто способен обогатить искусство, но перед теми, кто платит за это столь высокую цену, я преклоняюсь. Пребывание здесь – не то же самое, что отдых в санатории. Эти картины выжжены огнем страдания, они прошли долгий путь, прежде чем мы смогли увидеть их. Если бы вы знали, что стоит за каждым холстом, то осознали бы, что каждый из них – не что иное, как ключ к внутреннему миру Оскара, часть которого воплощена в экспонатах этого небольшого пространства.

Арлин обратила взгляд к крупному полотну.

– «Наяды в саду», одна из самых ранних работ Оскара. Как видите, доминантой картины выступают романтические мотивы; со временем, конечно, он перешел к более плотным материалам, отказался от лессировки, стал работать грубее. Точнее сказать, смелее.

– Как много света! – восхищенно проговорил Чад, осматривая картину, на которой ангелоподобные создания с розовыми щечками устроили хоровод на открытой лунному свету поляне. Прозрачное сияние обволакивало нежные фигурки, придавая им неповторимое очарование. С восторгом и завистью Чад вглядывался в мягкие мазки, похожие на невесомые перышки, дуновением ветра перенесенные на холст, – цветовые рефлексы выглядели чрезвычайно живописно. – Он ведь не профессиональный художник! – удивленно воскликнул Чад.

– Верно. В этом и кроется загадка его уникальной личности. Никому из врачей не удалось выявить природу дарования Оскара, мы сошлись на том, что оно родилось наравне с его недугом.

– Вы считаете, что болезнь пробудила в нем способности?

– Утвердительный ответ стал бы спекуляцией с моей стороны. Наукой не доказана связь творчества и помешательства, однако порой оно выступает вспомогательным механизмом, как в случае с Эрнестом Юсефсоном, другим художником, который, как и Оскар Гиббс, провел несколько десятилетий в психиатрической лечебнице, правда не в нашей. В отличие от Оскара, он являлся профессиональным художником. Однако после появления у него психопатологических симптомов вдруг стал писать иначе. Сам художественный метод его изменился, после чего Юсефсон обрел популярность, какой не знал прежде.

– Неужели?

– Да, известны истории проявления спонтанного гения, но катализатором подобного служит не потеря рассудка, а снятие ограничений, присущих здоровому человеку. Юсефсон – художник, который в какой-то мере выиграл от своей болезни, а Оскар Гиббс стал художником после того, как его психическое здоровье пошатнулось. Психиатрия хранит множество загадок. Люди начинают говорить на иностранных языках, которыми, будучи здоровыми, не владели, может открыться музыкальный талант или, как в случае с Оскаром, – непреодолимая тяга и способности к изобразительному искусству.

Чад округлил глаза, уставившись на следующую картину. Прямо по центру было изображено большое металлическое ведро, блестящие бока которого отражали окружающее пространство: стены бревенчатого дома, стол на толстых ножках, кружевные салфетки и предметы кухонной утвари. В ведре виднелись отсеченные человеческие конечности. Мужские, женские и даже детские: ноги и руки, собранные в ужасающий букет, отливали мертвенной бледностью, связки жил и кровеносных сосудов, венчавшие каждую конечность, напоминали вырванный с корнем пучок электрических кабелей. Чад разглядел волоски и подавил отвращение, заметив на пятке грубую мозоль, из надтреснутой верхушки которой наружу проступила прозрачная капелька лимфатической жидкости, воссозданная с помощью цинковых белил.

– Какая страшная картина! – вырвался у Чада невольный возглас.

– Фрагментарность объектов – один из признаков расстройств шизофренического спектра.

– У Оскара шизофрения?

– И не надейтесь! – Она шутливо погрозила пальцем. – Вы услышите от меня только то, что вам положено знать, а диагнозы моих пациентов не входят в этот список. Могу лишь предположить, что мы видим эмоциональный процесс – вероятно, здесь он отрефлексировал смысл неволи, самовольного заключения.

– Еще бы! Провести сорок лет в психиатрической лечебнице!

– Оскар хорошо себя чувствует. Лучше, чем в те годы, когда меня только назначили его лечащим врачом. Время идет ему на пользу, как бы странно это ни звучало.

Арлин предложила Чаду присесть, и они расположились на небольшой кушетке у стены, откуда открывался хороший обзор на экспозицию.

– Когда я пришла в Бетлем, меня заинтересовал случай Оскара. К тому времени его врач, доктор Марш, оставил попытки ему помочь, и до сих пор Оскар считается труднокурабельным пациентом. Я общалась с его отцом, когда он еще был жив, он до конца дней не терял надежды на исцеление сына.

Чад удрученно вздохнул:

– Я не могу понять. Торп говорил, и вы подтверждаете, что Оскар Гиббс нездоров. Но разве тот, кто не осознает себя, может писать с подобной осознанностью? Я видел другие его работы, мне показалось, что его воображение и мастерство вполне здравы.

– Пациенты редко осознают масштаб собственной патологии, это правда. Но самовыражение – это их способ коммуникации, универсальный язык, с помощью которого они общаются с окружающим миром, говоря больше, чем способны вербально. А в случае с Оскаром к тому же и единственный.

– Неужели он и вправду за все годы не проронил ни слова?

Арлин кивнула.

– А другие пациенты, с ними он тоже не общается?

– Принадлежность к этому миру не обнаруживает невидимой связи между его обитателями. Каждый пациент живет в собственной вселенной, и доступа туда посторонним нет. Однако… – Она сделала паузу, приложив палец к губам, как бы предостерегая себя от поспешно сделанных заключений. – Должна отметить, что, хотя реципиенты нечасто общаются между собой, все же они проявляют бóльшую открытость себе подобным. Не в случае с Оскаром, но все же… Врач для пациента как сигнальный маячок, возвещающий о последующем стрессе: прием лекарств, изматывающие разговоры, чрезмерно близкий контакт, процедуры. Пациенты не любят всего этого, хоть и считается, что белый халат их успокаивает. Но вот рядом с другими пациентами они иные. За многие годы наблюдения я пришла к выводу, что каким-то внутренним чутьем они безошибочно определяют своих и чужих.

– Каким образом?

– С точки зрения науки этому есть объяснение. При депрессии, например, меняется химический состав организма, от кожи начинает исходить специфический запах, который невозможно уловить, если не встречал его раньше. Да и в целом могу отметить, что есть нечто общее у людей с психическими расстройствами. Некий особый блеск в глазах, напряжение, скрытое в уголках губ. Это похоже на трепещущий нерв, улавливающий сигналы, схожие с его собственными. – По лицу Арлин пробежала зловещая тень. Она повернулась к Чаду и понизила голос: – Знаете ли вы, например, почему некоторые пациенты вращают глазами и озираются?

Чад помотал головой.

– Они следят за теми, кого мы с вами не видим. За существами, внешний вид которых нам не вообразить. Прислушиваются к голосам, которые вам не услышать. Эти воображаемые чудовища для них так реальны, что за ними необходимо постоянно наблюдать, чтобы не пропустить их нападение. Вам когда-нибудь снились кошмары? Вы бродили по нескончаемой лестнице, которая никуда не ведет? Стояли на краю пропасти и знали, что через секунду полетите вниз со страшным криком? Понаблюдайте в следующий раз за глазами пациента – вы уже не сможете смотреть на мир иначе.

Чад нервно сглотнул, вспомнив о пугающих сновидениях, которые ему довелось испытать всего несколько раз в жизни и после которых он просыпался в поту и с бешено стучащим сердцем. Неужели так выглядит мир, о котором говорит Арлин? Он зябко поежился.

– Хотите избавиться от меня, хорошенько напугав перед началом работы? – Он попытался засмеяться.

– Я помогаю вам адаптироваться, и только. – Тон ее тотчас изменился. – Вы должны понимать особенности их поведения, чтобы не растеряться, когда станете их свидетелем. Оскар Гиббс, как и другие пациенты, делится с нами пережитым опытом, рассказывает с помощью картин то, через что ему приходится проходить, и судя по тому, что мы видим, он в аду, и если и не горит заживо, то сгорает, бесконечно тлеет, как подожженная ивовая ветвь, распаляемая потоками воздуха. Подумайте, что все это – не что иное, как бесконечная мука. Вообразите, чего страшитесь больше: крысы, откусившей мочку вашего уха, или змеи, заползшей в желудок и отложившей там яйца. А теперь представьте, что вы переживаете это каждый день, в одиночестве, в непроницаемом укрытии своей черепной коробки, и нет рядом существа, способного облегчить этот кошмар. Хорошо, если найдется врач, которому хватит навыков войти с пациентом в аффективный резонанс, грамотно провести être fou avec eux – разделить помешательство, погрузиться в психотический опыт вместе с несчастным. А если нет? Что, если нет поблизости спасителя, в чьих руках заветный ключ, способный отпереть темницу и освободить пленника? К счастью, этот ключ имеется. – Арлин лучезарно улыбнулась. – Он есть у меня. И скоро появится в ваших руках. Он укажет символы, которые вы научитесь читать. И тогда, как и я, вы тоже научитесь освобождать.

Глава 6

Безумие – это смысл, разбитый вдребезги.

Мишель Фуко

На следующий день Чада переполняло воодушевление. Он ни минуты не сомневался в правильности решения приехать в Бетлем, так как чувствовал, что найдет здесь то, чего жаждал. И встреча с Арлин в галерее укрепила его во мнении, что все идет по плану.

По пути на завтрак он то и дело возвращался мыслями к увиденным работам и удовлетворенно кивал: да, эти картины – именно то, что нужно, в них содержится в избытке то, чего не хватает Чаду, – свобода. Парадокс, но болезнь, превратившая пациентов в узников собственного разума, высвободила нечто иное, до сих пор непостижимое для Чада. Арлин сказала, что не все картины в галерее принадлежат кисти профессиональных художников, но все они несли в себе потрясающую экспрессию, которой не обладают многие именитые мастера. Как же так? Ничего не зная об искусстве, пациенты Бетлема тем не менее способны создавать его! Казалось, им доступно уникальное знание, которое и движет искусство вперед, – отсутствие самоограничений и страха.

Чад в задумчивости шагал по дорожке к кафетерию, утренняя роса сверкала в солнечных лучах, от земли шел пар, в воздухе разливалось утреннее тепло. Где-то вдалеке слышался автомобильный гул, и это показалось Чаду удивительным. Он провел здесь всего сутки, но шум внешнего мира теперь поразил его. Сложно было вообразить, что всего в паре сотен метров отсюда бежит асфальтовым полотном дорога, а по ней мчатся машины, в которых сидят люди, и день их, в котором найдется место для забот и приятных мелочей, только начинается. Тогда как в Бетлеме время неспешно плывет, а для тех, кто заперт внутри, – и вовсе не двигается.

Чад сбавил шаг, поправил шляпу, чтобы яркие лучи не слепили глаза, и отдался плавному ходу невидимого потока, под действием которого текла здешняя жизнь. Признаться, он позабыл, что такое свобода, он давно разучился видеть мир в его истинном свете. Позволил рутине завладеть сердцем, превратил рисование в работу и утратил удовольствие, обычно сопровождавшее любимое занятие. Он экономил себя и был буквально парализован страхом ошибиться. Да, пожалуй, никогда прежде он так не боялся провала, как теперь, в дни, когда для этого, казалось, было самое неподходящее время. Где смелость, которой он прежде обладал и которая так восхищала его однокурсников и учителей в первые годы учебы? Где честность, страсть, где, в конце концов, гнев, это топливо неудачников, спасительный удар в солнечное сплетение, возвращавший веру в свои силы? Чад стал жалким и трусливым. Но когда? Что произошло с ним и его жаждой творить?

Как он ни напрягал память, ему не удавалось ухватить момент, когда произошла эта перемена. Нельзя сказать, что во времена учебы он был слишком прилежен, напротив, он не отказывался весело провести время с друзьями, не упускал жизни и не прочь был выпить. Чад не делал ставку на одно лишь образование, так как слишком любил мир и его радости, но главное – искренне считал учебу одной из таких радостей. Его не утомляли лекции или долгие занятия в студии, не раздражала необходимость писать заведомо неудачные постановки, к каждому болезненному опыту он относился с легкостью, постигая техники и обогащая опыт многочисленными промахами. В какой же момент он стал слишком серьезен, когда мнение других стало для него важнее собственного? Ему вспомнился случай, когда профессор Торп не подпустил его к собственной картине, беспокоясь, что Чад «засушит» ее. По мнению Чада, работа была не закончена, но он послушался, не настоял на своем, доверился высокому слову. Теперь в душе его вспыхнула досада и злость. Как он мог позволить остановить себя, другому решить за него, когда картине быть готовой!

Надо же, в какие тиски зажало его собственное стремление к совершенству, а ведь можно обойтись без этого. Можно никогда не учиться живописи и при этом писать гораздо лучше других художников – вон какая выразительность переполняет некоторые полотна бетлемцев, да большинству сокурсников Чада о таком только мечтать!

Распаленный мыслями, Чад преисполнился решимости непременно добраться до основного художественного хранилища Бетлема. Наверное, он будет потрясен наследием Оскара Гиббса и всех остальных художников, когда-либо занятых творчеством в Бетлеме, – подумать только, картины, собранные за несколько десятилетий, каких только сокровищ там нет, это же как попасть в пещеру, набитую золотом!

Но до чего удивительно устроена жизнь и сознание человека! Во все времена именно дисциплина и самоконтроль выделяли человека здравомыслящего, тогда как нежелание подчиняться правилам и инаковость не встречали одобрения у общества. Однако все меняется, когда речь заходит об искусстве. В случае с живописью начинают работать совсем другие законы, и здесь как будто уместны бунтарские качества, которые сложнее всего развить в себе художнику. Точнее, возродить, так как этим набором обладает каждый художник в начале своего пути. И Чад был таким: не отягченный знаниями, наивный, он парил над искусством, возвышался над его помпезностью и тяжеловесной студийностью, держался за шелковую нить красоты и вдохновенно следовал ей.

На первых порах он обожал импрессионистов за то, что они вывели художников из сумрака студии на пленэр, за то, что добавили свет и небрежность в свои полотна, а уже на третьем курсе Чад потешался над собственной наивностью и, сидя за мольбертом, усердно воссоздавая драпировку ткани, обрамляющей мраморный бюст, чувствовал себя серьезным художником. Когда-то он был свободен от условностей, но постепенно позволил каждому из качеств, которые и привели его сюда, одному за другим отмереть. Раз за разом он убивал в себе бесстрашие, раскованность и страсть. Свобода сменилась тщеславием, а открытость – цинизмом. Он больше не мог позволить себе писать как новичок, потому что уже им не был, но с какой радостью он вернул бы себе юношеское рвение, беззаботную радость от созерцания чистого холста, приглашающего в захватывающее путешествие. Он познал науку академического рисунка, азы живописи, теперь он был во всеоружии, но ощущение власти не завладело им, напротив, он чувствовал себя так, словно его обокрали. Чад вдруг понял, что искренне тосковал по качествам, которые сам же в себе и погубил. Годы учебы и всевозрастающая самокритика сыграли с ним злую шутку: он растратил пыл, питавший его вдохновение, и превратился в ремесленника. А ведь когда-то он мечтал стать творцом.

Что ж, у него появилась возможность исправить эту ошибку: ведь волею судьбы он оказался в эпицентре свободного искусства!

Одолеваемый волнующими мыслями, Чад не заметил, как приблизился к дверям столовой. Весело переговариваясь, за столами сидели врачи и сотрудники Бетлема, у окна Чад приметил Арлин, она пребывала в одиночестве. Он направился к ней, решив не откладывать и потихоньку приступать к осуществлению своего далеко идущего плана.

Два следующих дня Арлин готовила Чада к работе. Она изложила ему подробные инструкции и перечислила обязанности. В общем, ничего сложного: следить за чистотой рабочих мест и наличием материалов, не беспокоить подопечных за работой, но и не отмалчиваться, если им что-то понадобится.

– Будете заниматься в OT Studios[23], – сказала Арлин. – Для начала я дам вам одну группу, пятеро учеников. Если все получится, сможете вести уроки и у остальных. Помните: эти люди преодолели множество испытаний и все еще не сошли с этого пути. Будьте лояльны к странностям в их поведении, не принимайте на личный счет то, что будет казаться вам вызовом. Пациенты могут начать кричать, бросаться предметами или не реагировать на ваше присутствие, однако рядом будет медсестра или медбрат, при необходимости они смогут оказать квалифицированную помощь.

Ни о какой строгости или требовательности в обучении не может быть и речи. Рисование – не их обязанность, а подарок, за который мы должны быть благодарны. Каждое усилие, сделанное этими людьми, – подвиг, а арт-терапия – причина, по которой они встают с постели. Обращайтесь с каждым из них так, словно любой ваш жест или слово способны нанести физический вред. Это может показаться необязательным уточнением, однако неуместный комментарий, возглас или неверно брошенный взгляд способны вызвать у пациента непредсказуемую реакцию. Держитесь по возможности нейтрально, формализуйте диалог, охлаждайте его, действуйте избирательно и обдуманно, мягко направляйте, чутко прислушивайтесь, читайте язык жестов – методы коммуникации будут отличаться от привычных, однако здесь это – необходимость. Со временем вы поймете, что от вас требуется, и привыкнете. Попытайтесь представить, что каждый мазок, который они наносят на холст, – это непроизнесенное вслух слово, а карандашный штрих – болезненный стон, который им удалось сдержать. Само присутствие этих людей в клинике – успех, а желание рисовать – результат долгих месяцев терапии. Гордитесь тем, что вы – часть их процесса выздоровления.

Они стояли у двери в студию, из-за которой не доносилось ни звука.

– Будьте на моей стороне, не подведите. – Арлин убедительно кивнула. – Я предполагаю, что некоторые пациенты остро воспримут замену их прежнего учителя, к таким вещам они чувствительны, но на первых занятиях я буду рядом и помогу сориентироваться.

Арлин сказала, что их будет пятеро. Пять пациентов Бетлема, женщины и мужчины, уже ждали внутри, а Чад все стоял, вспотев от волнения, шумно дыша носом в попытке поймать правильный настрой, и не решался войти. Он послушался совета Арлин и выбрал самую простую, не раздражающую взгляд одежду: белую футболку и джинсы, о которые он теперь беспокойно тер ладони.

Наконец, приказав себе сосредоточиться, он толкнул дверь и уверенно шагнул в помещение. В глазах его не отражалось волнения, усилием воли Чад изгнал из них все, что могло составить о нем неверное впечатление, осталось лишь нежно-голубое сияние, которое не могли пригасить ни страх, ни растерянность.

Студия оказалась просторной и полной естественного света, который лился из большого, во всю стену, окна. Посреди комнаты стоял большой стол, за которым сидели пациенты; при появлении Чада все они повернули голову в его сторону.

Их и вправду было пятеро: три женщины и двое мужчин. А еще пять стульев, пять холстов и пять неведомых душевных недугов.

Арлин представила Чада и пояснила, что с этого дня он будет курировать группу. Чад увидел пару улыбок и, ободренный, сделал шаг. «Вот мои ученики, люди, едва ли нуждающиеся в учителе», – подумал он, разглядывая незнакомые лица и руки, запачканные краской, – вероятно, он застал художников за работой.

– Пожалуйста, продолжайте. – Он деловито кивнул, размышляя о том, чему дает отсчет, каких демонов выпускает на волю.

Чад, никогда прежде не курировавший других художников, с любопытством наблюдал, как пять голов вновь склонились над столом и пять пар рук продолжили начатое. Готовность приняться за дело вот так сразу, без долгих раздумий и подготовки, удивила его, эти люди не ждали вдохновения, казалось, они желали лишь одного – дозволения вернуться к прерванному занятию.

Арлин присела в углу, откуда могла следить за классом. Мягким движением головы она сделала знак, чтобы Чад приступал. «Смотрите, – как бы говорили ее живые глаза и горделиво вскинутый подбородок. – Смотрите и преисполнитесь восторга! Перед вами творчество великой чистоты, внемлите ему, пока призрачный свет его реет над вами».

Чад решил не садиться, а обойти стол и понаблюдать за работой. Его внимание привлекла женщина, сидевшая дальше всех от входа. На вид ей было не больше сорока, лицо ее показалось Чаду удивительно спокойным, когда она, склонив голову, мягко касалась бумаги беличьей кистью, а затем чуть отклонялась назад, чтобы оценить результат. Чад не любил работать акварелью, предпочитая пастозные материалы, но всегда с удовольствием смотрел, как ею пишут другие. Он решился подойти. Стараясь ступать тихо, чтобы не беспокоить остальных, он приблизился к Мэри – так, судя по наклейке на груди, звали женщину – и остановился, рассматривая из-за плеча рисунок, над которым она работала. Эта была хорошо прописанная картина. Безо всяких усилий он смог рассмотреть стоящий на холме дом, сбегающую к реке тропинку и небольшую лодчонку, качающуюся на волнах. В плоскодонке сидел мужчина и прилаживал весла, к нему по тропинке бежала девочка, позади весело трусил пес, над головами фигур раскинулось голубым куполом небо такой высоты, что Констебл[24] со своим небоведением наверняка присвистнул бы от восхищения.

Чад напряг зрение, готовый наткнуться взглядом на какую-нибудь зловещую деталь, несущую отпечаток болезни, скрытый символ, зашифрованный в водной глади или ветвях опушенного листвой дерева. Но все было ясно, он видел лишь то, что предстало его взору: светлые, чистые цвета, правильные пропорции. Это был уравновешенный, идиллический рисунок; Чад отметил прозрачность воздуха и точность форм, ощутил покой и жизнерадостность каждой детали. Если внутри этой женщины и обитали монстры, то либо она не желала их обнаруживать, либо находилась на пути к выздоровлению. И хотя Чад впервые в жизни видел Мэри, он вдруг ощутил, как сердце его забилось от нечаянной радости. Нет сомнений, что она профессиональная художница, привыкшая быть за кадром и писать семью с натуры. Так легко представить ее за этюдником погожим летним днем, а вечером – в окружении домочадцев, заботливо нарезающую овощи к ужину; весь ее облик был пропитан домашним уютом и теплом. И пусть залитая солнцем студия меньше всего напоминала больницу, все же Мэри было здесь не место. «От ее кожи не должен исходить этот неприятный запах лекарств, – подумал Чад. – Она не должна сидеть за общим столом с другими пациентами, это несправедливо!» Но Мэри была здесь, а это означало, что, несмотря на видимое благополучие, в душе у нее все же произошли или происходили изменения. Словно прочитав его мысли, Мэри обернулась, и ее длинные темные волосы рассыпались по плечам. Она застенчиво улыбнулась и подвинула рисунок ближе к краю стола, чтобы Чад смог получше рассмотреть его.

– Красиво. – Он по-отечески кивнул, подумав, что лучше сразу дать понять, что, несмотря на возраст, способен держаться как профессионал.

Лицо Мэри осветилось радостью, щеки порозовели.

– Я почти закончила. – Голос у нее оказался тихим и бархатистым. – Осталось только немного поработать с травой. – Она вновь обернулась к столу и внимательно посмотрела на картину. – Только мне кажется, я что-то упустила, никак не могу понять, что именно. – В задумчивости она прикусила нижнюю губу. – Как думаете, стоит начать заново?

– Начать заново?

– Да, это ведь акварель, ее сложно исправлять.

– Кажется, картина и так хороша, я бы не стал менять ее. Но если вы недовольны, я сейчас принесу еще бумаги.

Чад без труда нашел на полке стопку чистой акварельной бумаги, достал шероховатый лист того же размера, а затем помог Мэри заменить предыдущий на новый.

– Эту я могу подарить вам. – Она протянула Чаду готовую работу и указала на маленькую фигурку животного. – Вы любите собак? Его зовут Честер, он утонул в прошлом году. Выпрыгнул из лодки, но не сумел доплыть до берега. Я рисую по памяти. Так получается ярче, чем с натуры. Но почему-то Честер выходит не похожим на себя, как будто я раз за разом рисую чужую собаку. – Она осторожно улыбнулась, скорее себе, чем Чаду. – Возьмите, мне будет приятно.

Чад поблагодарил и, принимая подарок, вдруг услышал чей-то сдавленный смех. Он повернул голову и увидел сидящую через стул от Мэри девушку, на вид не старше пятнадцати. В широко расставленных глазах блуждал огонек, бóльшую часть лица, обнажая ряд мелких зубов, занимала дурашливая улыбка, в уголках губ Чад заметил подсохшие ранки.

– Она всегда рисует одно и то же. – Голос у девушки оказался на удивление высоким. – Каждый день одно и то же. Одно и то же, – повторила она нараспев.

– Что с того, Эвет? – мягко отозвалась Мэри. – Каждый делает то, что у него получается лучше всего.

– Лучше всего… – передразнила Эвет. – Идите лучше посмотрите, что у меня. – Она помахала Чаду и принялась выкручивать пухлые пальцы, сопровождая каждое движение смешливой гримасой.

Не выпуская рисунок Мэри из рук, он подошел к Эвет. От нетерпения та запрыгала на месте, Чад едва мог сосредоточиться, чтобы рассмотреть то, что она нарисовала. Наконец он взглянул на большой альбомный лист, который девушка повернула к нему.

В первое мгновение работа неприятно поразила Чада: она походила на рисунок ребенка, только научившегося держать в руках кисть. Мужчина, изображенный на портрете, был лишен всяческой гармонии: короткие, непропорциональные с туловищем ноги, пальцы были спаяны и напоминали клешни краба, лицо казалось плоским, а черты его – примитивными. Это был пример наивного искусства, причем далеко не самый удачный, и Чаду захотелось взять в руки кисть и указать на ошибки, но он вовремя спохватился и вспомнил, для чего находился здесь. И тут же, как по волшебству, фокус его внимания сменился, и он увидел картину Эвет другими глазами: сочность черного, который редко кладут в чистом виде, вдруг изумила его, а уверенность, с которой была выполнена белая борода, напоминавшая взбесившееся облако, заставила улыбнуться. Красный свитер на мужчине выглядел как созвездие геометрических фигур: большого квадрата и двух длинных прямоугольников на месте рук. Совершенно точно Эвет не владела даже базовыми художественными навыками, ни о какой технике не могло быть и речи, ни одну часть картины даже отдаленно нельзя было назвать живописной, но отчего-то именно подкупающая безыскусность вызывала желание безотрывно рассматривать ее.

Чад едва удержался от добродушного смеха, разглядывая грубо обведенные черным глаза с жирными кляксами зрачков – удивительно, насколько свободно Эвет трактовала понятие достоверности, как представляла себе и изображала такую сложную конструкцию, как человеческое тело. Пока Чад тратил часы на наброски, зарисовки и планирование, тщательно готовил подмалевки, добивался максимальной анатомической точности при изображении живых объектов, не спал ночами, обдумывая, как придать облику характерность, гнался за реализмом и выразительностью, искал способ придать взгляду живость, избавить фигуру от статичности, Эвет просто рисовала так, как ей того хотелось. Это было потрясающе!

– Кто это? – спросил Чад.

– Вам нравится? – ответила она, распахнув глаза.

– Да, очень. Это кто-то, кого вы знаете?

Она закивала, глядя на него с выражением неистового веселья, словно задумала какую-то шалость и вот-вот приведет ее в исполнение. В груди у нее клокотал смех, который она едва сдерживала, – казалось, Эвет одновременно одолевало несколько сильнейших импульсов и она застряла между ними, то вскидывая кверху руки, то роняя их на колени, то хватаясь за бумагу, то прижимая ладонь ко рту.

Чад сдержанно похвалил девушку и уже собирался отойти от ее места, чтобы ознакомиться с работами других учеников, но невольно вздрогнул, увидев маленькую подпись в нижнем углу рисунка. Он попытался сохранить беспечный вид, но был не в силах оторвать взгляд от имени, которое предстало его глазам, имени, которым он грезил долгие дни и ночи, боялся произносить вслух, чтобы тоска недостижимого не увлекла его, именем, которое мечтал произнести, глядя в глаза его обладателю.

– «Оскар»? – прошептал он так тихо, что только Эвет, кажется, и сумела расслышать. – Оскар Гиббс? – повторил он одними губами и осторожно коснулся рисунка, будто опасаясь, что от неосторожного движения тот превратится в пепел.

На секунду Эвет замерла и склонила голову, словно прислушиваясь к отдаленному шуму. Затем выражение ее лица сменилось беспокойной озадаченностью, и прежде чем Чад успел остановить ее, она схватила со стола рисунок и принялась рвать его на кусочки.

– Нет, нет, Эвет! – вскрикнул Чад. Он попытался выхватить обрывки из цепких рук, но она опередила его, навалившись на стол всем корпусом и прижав собой разрозненные фрагменты. Чад застыл в растерянности. На Эвет что-то нашло: она принялась мычать и бить руками по столу, от ее резких движений стол пошатнулся и стакан с водой, которым пользовалась Мэри, упал. Зеленовато-бурая вода потекла по поверхности, задевая художественные принадлежности учеников, однако Мэри продолжала рисовать как ни в чем не бывало.

Тут Чад заметил, что один из обрывков рисунка Эвет все же не удержала. Кусочек ярко-красного цвета, изображавший свитер, спланировал под стол, и Чаду удалось незаметно наклониться и спрятать его в карман до того, как поднялась суматоха и Арлин подбежала к ним. Резким тоном она приказала Чаду отойти, затем отодвинула соседний стул, чтобы создать пространство для маневра, потому что Эвет, распластавшись на столе, принялась брыкаться, пытаясь отогнать от себя врача. На шум прибежала медсестра, вдвоем они заставили Эвет подняться и, невзирая на яростное сопротивление, вывели из комнаты. Еще пару минут Чад слышал в коридоре вопли и громкое шарканье ног, потом стало тихо.

Чад был потрясен этой непродолжительной вспышкой, отчаянно пытаясь сообразить, что могло вызвать ее. Он лишь задал вопрос, произнес имя Оскара, но то, как отреагировала на него Эвет, было необъяснимо. Ощущая вину за произошедшее, он перевел взгляд на класс. Мэри меняла воду в стакане, Марк, худощавый парнишка лет двадцати, испуганно озирался, женщина в кресле-каталке рисовала, не отрывая глаз от холста. Льюис, крупный мужчина в тесной одежде, монотонно покачивался взад и вперед. Приглядевшись, Чад заметил, что его массивный подбородок дрожал.

Очевидно, обстоятельства требовали, чтобы он произнес хоть что-нибудь, успокоил этих людей, объяснил, что инцидент незначителен и не несет угрозы. Но пока он размышлял и искал нужные слова, вернулась Арлин. На ходу поправляя волосы, стараясь унять неровное дыхание и охладить пестроту обычно бледных, а теперь пылающих щек, она оценила напряженность, царящую в студии, и ободряюще похлопала Чада по плечу. Затем повернулась к Льюису – похоже, его состояние она заметила еще с порога. Склонившись к уху пациента, о чем-то неслышно спросила его и, дождавшись одобрительного кивка, помогла встать. Льюис показался Чаду великаном, расправившим плечи в пещере троллей: он будто целиком состоял из мышц, однако держался сущим ребенком: застенчиво глядя исподлобья, испуганно тянул плечи вниз, как если бы стыдился своего роста и размера. Он позволил Арлин проводить себя до выхода и покинул класс, напоследок боязливо оглянувшись.

От всей этой неразберихи Чад почувствовал себя дурно. Он не ожидал, что первый же день работы будет омрачен такой эмоциональной встряской. И все же, Оскар. Чад нахмурился. Может ли имя, которое написала Эвет, быть тем самым? Или она изобразила кого-то из знакомых? Почему-то эта мысль не казалась ему верной. Сама реакция Эвет служила подсказкой. Что-то зловещее таилось в том, с какой ревностью она отнеслась к вниманию Чада именно к этой детали картины. Могла ли она нарочно написать имя Оскара, догадываясь об истинных намерениях Чада? Он слышал, что интуиция душевнобольных граничит с патологией, наравне с психическим нездоровьем в них просыпается сверхъестественное чутье. Что, если она прочла его мысли, догадалась или как-то узнала, зачем он здесь, и нарочно провоцировала, проверяла, как быстро он обнаружит свое истинное лицо?

Чад решил отложить решение этой загадки на более поздний срок и подошел к рабочему месту Льюиса, чтобы посмотреть на работу, оставленную им на подставке. Она оказалась изобразительной и, по видимости, была начата задолго до сегодняшнего дня. Льюис работал обильно разведенным маслом и тонкой кистью. Бóльшую часть холста он успел покрыть: на темно-зеленом фоне было изображено четыре выстроенных в ряд колокола. Каждый оформлен в уникальной стилистике, ни одна деталь не повторяла форму или цвет своего собрата. Художник отлично передал фактуру чугуна, представив его тяжеловесность сложным переходом цветов и точным размещением световых бликов. Массивные бока были украшены узорами и незнакомыми Чаду символами. Картина Льюиса являла собой пример хорошо продуманной и, по-видимому, залюбленной работы, писалась она с эскиза и без прицела на время – оценив незаконченную часть холста, Чад предположил, что до завершения еще множество часов работы.

Тем временем в студии обосновалась тишина, в которой то и дело раздавался плеск кисточки в воде или мягкий шорох бумаги. Казалось, ничто не напоминало о том, что произошло здесь несколько минут назад. Чад обвел взглядом три спокойные, склонившиеся над столом фигуры, однако сам он не мог отделаться от зловещего напряжения, наэлектризовавшего воздух. Жуткое предчувствие одолело его, словно вот-вот должно случиться какое-то грозное событие, на исход которого он не мог повлиять. Он потер вспотевшие ладони и подошел к окну, чтобы приоткрыть его. Запах растворителя нервировал впервые за много лет.

Не сделал ли он ошибки, приехав сюда? Может, стоило все же принять совет Торпа и остаться в студии при академии, где он привык работать плечом к плечу с друзьями. Генри, Джейк, Сэм и Камилла, которая так любила отпускать сальные шуточки в сторону какого-нибудь не в меру атлетичного натурщика, – где они там, как отнеслись к его отсутствию? А ведь здорово было следовать размеренному течению жизни и не тратить силы на поиск призрачного озарения. Не пошел ли он на поводу у собственной блажи, не отсрочил ли таким образом провал, не бегство ли это из опасения перед неизбежным окончанием студенческого пути? Чад мог лишь надеяться, что не принял страх за вызов. Что, находясь здесь, не бежит от себя и не хочет подспудно наказать за неудачу – в случае, если она все-таки настигнет его.

Ему вдруг вспомнились слова, которые Арлин произнесла за завтраком, когда они говорили об объектности полотен. «Нет никакого смысла в работах, если смотреть на них отвлеченным взглядом, – сказала она. – Если не знаешь художника лично, не ощущаешь его боли, то не сможешь распознать значения его картин. Смыслы, заложенные пациентом, улавливаются лечащим врачом, так же как радиоприемник улавливает сигналы. Художник привносит на холст объект и являет его врачу точно неопровержимую улику, свидетельство существования. Когда это случается, то происходит как бы подписание невидимого договора – теперь ни у одной из сторон нет возможности отрицать наличие визуального объекта, ведь как минимум два человека дали позволение на его существование. И чем больше зрителей удается собрать вокруг одной работы, чем больше пар глаз засвидетельствуют ее, тем явственнее проступает объект в реальном мире, делая неопровержимым факт, что нечто существует, потому что его видели. Вот почему многие работы не выставляются на публику. Мы не можем допустить, чтобы эти артефакты обрели свидетелей, переходили из рук в руки, чтобы их предметность множилась. Мы хранители – и в то же время мы бережем тех, кому картины могут нанести вред. Живопись – это мощная доказательная база: я наблюдаю нечто, и вы тоже. Только поэтому оно существует».

Чад почувствовал на себе взгляд и повернул голову к Вайолет, крупной женщине с одышкой, сидящей в кресле-каталке. Он подошел, радуясь, что способен отвлечься, и взглянул на еще сырой холст. Это был портрет, написанный в постимпрессионистской манере довольно крупными мазками. Чтобы оценить его в полной мере, Чаду пришлось отступить, и когда он сделал это, то с удивлением узнал на портрете себя. Стройная фигура с острыми плечами, уложенные на левую сторону кудри, руки в карманах джинсов. Вайолет даже пририсовала ему «вангоговскую» шляпу, хотя он снял ее и оставил на стуле, как только вошел в помещение.

Это был набросок, еще не оконченная картина, ведь с начала урока у Вайолет было не так много времени, но Чада поразила не скорость, с которой работала Вайолет, а нечто гораздо более зловещее. Разглядывая мозаику пятен, он вдруг понял, что на портрете отсутствовало главное, а именно – лицо. Оно не было нарочно стерто, напротив, на том месте, где положено быть носу, глазам и рту, была проделана тщательная работа: серовато-пастельные и розовые мазки, словно хорошо продуманная обманка, создавали иллюзию объема. С мастерством фокусника Вайолет разместила более темные пятна там, где взор ожидал брови или подбородок, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидным их полное отсутствие. Иными словами, художница вместо лица тщательно изобразила пустоту.

У Чада возникло непроизвольное желание ощупать себя, настолько реалистично все выглядело, но он сдержался. Вместо этого он нахмурился и удивленно посмотрел на художницу, безмолвно вопрошая, что она хотела выразить подобным художественным решением. Но Вайолет методично прибирала свое рабочее место, и Чад с досады переключился на последнего ученика – Марка – и картину, на которой тот изобразил рыцаря в желтых, словно из воска, доспехах, местами просвечивающих до белого. Все это время Мэри так и не подняла глаз от своей новой картины, которую начала тотчас, как подарила прежнюю Чаду. И как успел заметить Чад, Эвет была права: Мэри снова взяла все тот же мотив с озером, лужайкой и старым псом по имени Честер.

Когда все, кроме Арлин, покинули студию, Чад выдохнул и, поразмыслив, пришел к заключению, что, несмотря на инцидент с Эвет, все прошло более-менее гладко. Работы, которые ему довелось увидеть сегодня, отличались друг от друга так сильно, что, не будь он художником, решил бы, что все дело в неизвестных ему техниках. Однако дело скорее в их отсутствии, полном отрицании норм изобразительного искусства. Тем удивительнее было признаться себе в том, что это казалось ему привлекательным. Рассматривая волнующие образы, Чад вдохновился больше, чем иной раз на какой-нибудь выставке! Пациенты Бетлема, очевидно, не спрашивали разрешения изобразить тот или иной объект, это был совершенно новый вид искусства – без правил, одобрения или порицания, и в этом вдруг открывшемся Чаду мире существовал лишь один хозяин – сам художник. Краски ложились на холст в соответствии с его замыслом, а финальный результат безоговорочно принимался зрителями. При взгляде на работы пациентов не возникало мысли рассматривать их на предмет ошибки – сама эта идея была кощунством! Такая пронзительность сквозила меж смутных форм, такая раскованность, что любой критик тотчас захлопнул бы рот и не посмел сделать ни единого замечания. Честное искусство защищено от нападок. Какие могут быть мерки для творчества, взошедшего на почве страданий и душевного нездоровья? Это как судить конверт за содержание письма. Очевидно, что пациенты не думали о том, как будут смотреться их работы на выставке, – они были заняты тем, что мучило их, требовало выхода.

Во все времена художники славились тем, что с помощью кистей и красок запечатлевали окружающий мир, сберегая образы для будущих поколений, изображали жизнь во множестве деталей, чтобы те, кто станет жить после, смогли узнать себя в героях прошлого, ощутить незримую связь. Но только не душевно страдающие. Новые века от них так же удалены, как небесные созвездия. Они проводники иной правды, им дозволено лицезреть изнанку бытия. По сути, их картины – единственное свидетельство существования того мира, а быть может, он и существует лишь потому, что есть они сами.

Ничего подобного он раньше не встречал – ни в Париже, ни в Берлине, куда ездил на каникулы и где успел свести знакомство с молодыми художниками, нарушителями современного изобразительного порядка. Чад рассматривал их большие хмурые полотна, слушал небрежно брошенные комментарии и не верил ни единому слову. Они были так же несвободны, как и он сам, а может, и сильнее, ведь отказавшись работать в установленных рамках, они оказались в плену других ограничений. Желая превзойти предшественников, они не прокладывали новую дорогу, а безжалостно топтали уже построенную, и чем больше они тратили на это силы, тем меньше ее оставалось в них самих, будто, отвергая прежних идолов и все созданное ими, они все дальше уходили не от них, но от себя.

И как же отличаются от них пациенты Бетлема, как скромны их сердца, как деликатно искусство! Ничьего авторитета не попирают их картины своим существованием, ничье имя не растоптано в честолюбивой попытке превзойти; без оглядки смотрели они в себя, черпая силы внутри и воодушевляясь самой возможностью творить. Да, этот фокус провернула с ними болезнь, безумие оборвало их связь с реальностью, но при этом они нашли способ держаться за нее. Не одобрения они искали и не нового пути, а только времени и сил для осуществления замысла. Появление необычайных способностей не наделило их гордыней, напротив, благодарность и непорочность сквозили в сердце каждого, направляя его, а не определяя. «Их сила в неведении, – думал Чад, – тогда как я преисполнен тем, что умею, напоминая узника, хвастающего собственными цепями. Смешно! Весь мой опыт и знания и есть моя клетка, она сдерживает меня, не позволяя выплеснуть на холст все, что я по-настоящему чувствую. А может, знания – это предохранитель, который сдерживает художника от перегрева, тот самый сберегающий психику механизм, упомянутый Торпом? Ведь будь иначе…»

– Будь иначе, я был бы гением, – прошептал он, озаренный.

* * *

– Зачем вы позвали меня? – спросил Чад, когда вместе с Арлин он вышел на улицу и направился к оранжерее. – Это мне нужно учиться у них, а не наоборот!

– Сегодня что-то пошло не так, – задумчиво произнесла Арлин, с интересом наблюдая за ним. – Расскажете мне, что случилось?

– Я просто задал Эвет вопрос, и он взбесил ее, – ответил Чад, широко шагая.

– Что вы спросили?

– Кто изображен на картине, только и всего. Я помню, что вы велели много не болтать, но мне подумалось, она готова к диалогу.

– Не думайте. Чувствуйте. Многое, что вы увидите здесь, – не то, чем кажется. Я могла бы сказать, что вы допустили ошибку, задав прямой вопрос, но вы просто еще не поняли, что для пациентов картины являются таким же откровением, как и для вас. Не думайте, что, рисуя смутную фигуру, они осознают, кого изображают. Часто, глядя на собственные работы, они приходят в изумление и спрашивают врачей, кто их автор. Процесс созидания у пациентов сопряжен с глубоким внутренним опытом, он сродни бредовому переживанию, душевной кататонии, припадку. Эвет может вовсе не знать, что вышло из-под ее рук.

– Как в таком случае мне следовало поступить?

– А вы как считаете? Оглянитесь на эпизод и проанализируйте невидимые сигналы, которые были посланы вам учениками. Все ли из них вы сумели распознать? Возможно, вы вспомните о каких-то словах, сказанных будто невзначай, или не замеченном вами жесте? Вас затянуло любопытство, и вы пошли на этот зов. Не стоит винить себя. Эвет, несмотря на кажущуюся безобидность, умеет мастерски манипулировать людьми. Есть в ней что-то подкупающее, нечто безыскусное и искреннее, наверняка вы это подметили. Она ведет себя как ребенок, которому необходимо внимание, и чаще всего она его получает. И все же Эвет – сложная пациентка, будьте с ней осторожны. Сегодня вы видели, какую бурю вызвал лишь один невинный вопрос.

Они подошли к небольшому садику, где под куполом из плотного полиэтилена аккуратными рядами была высажена рассада. Заботливо окученные растения, подвязанные бечевками, упрямо ползли вверх, к свету.

– Через пару-тройку месяцев можно будет собрать небольшой урожай, – сказала Арлин, приподнимая небольшую веточку куста голубики.

Чад едва удержался от того, чтобы ответить, что через пару месяцев его уже здесь не будет. Его спутница тем временем пробиралась между грядками по узкой тропинке.

– Пациенты любят этот садик. Они приходят сюда поработать с землей, подвязывают слабые ветви, которые по виду не способны дать плодов, но поверьте, они умеют яростно плодоносить. – Она ухмыльнулась.

– Я мог бы сказать то же самое о группе. То, как они работают… Я никогда прежде такого не видел.

– Это их планида. – Арлин улыбалась глазами. – Но контроль над ней им не принадлежит. Оскар Гиббс, которого вы упоминали при нашей первой встрече, как раз представитель этой породы художников – мастер, получивший высшее знание. Наши пациенты работают в некоем пространстве, подобном этой теплице, где им комфортно, но которое находится вне нашего с вами понимания. И произнося «нашего», я имею в виду, конечно, людей с сохранной психикой. Я бы назвала это пространство невидимым субстратом, работать с которым умеют они, но не мы. Мы даже не всегда способны понять его.

Осмотрев садик, они вернулись к корпусу. Чад продолжал сыпать вопросами:

– Но как врач вы наверняка знаете устройство этого механизма. Как они получают доступ к источнику вдохновения?

Арлин улыбнулась.

– Вы как будто ищете волшебную кнопку, нажав на которую сможете выпустить на свободу вдохновение, но этой кнопки не существует, процесс этот не контролируется ничем на земле. Он управляется иной, бескомпромиссной силой, и результаты ее порой разрушительны. Ну, либо прекрасны.

– Сегодня я прикоснулся к их миру, – сказал Чад. – Я познакомился с Мэри, Эвет, с остальными учениками, и моя жажда к познанию стала лишь сильнее.

– Не переусердствуйте. Вы добьетесь большего успеха, сохраняя дистанцию и способность к обсервации. Откуда в вас такой интерес к искусству аутсайдеров, Чад?

– Профессор Торп заразил меня.

– А мне показалось, тут что-то личное… – задумчиво пробормотала она. – Что ж, видимо, Энди был очень красноречив, раз ему удалось вдохновить вас. Риторика всегда была его сильной стороной, на практике же он трусоват. – Между тем они уже поднимались на второй этаж. – К слову сказать, он тоже одно время увлекался живописью ар-брют – кажется, даже думал о том, чтобы начать коллекционировать…

В кабинете Арлин царила прохлада, жалюзи пропускали немного уличного света. Арлин села в рабочее кресло, а Чаду кивнула на кожаный диван у стены. Недолго думая, он прилег и, забросив ноги на подлокотник, уставился в потолок, где лопастями бесшумно кромсал воздух вентилятор. Арлин продолжила начатую мысль:

– В свое время экспрессионисты и сюрреалисты неплохо поспособствовали развитию этого искусства, и оно долго было в моде. Многие так отчаянно подражали необычным художникам, что на какой-то срок действительно становились ими: Дали, единожды познав воздействие галлюцинаций на психику, остаток лет потратил на то, чтобы повторить это ощущение. А уж как рьяно он отстаивал право человека на безумие!

– Как у него это получилось?

– Что именно?

– У Дали. Вы сказали, что он сумел на время стать одним из них.

– Хороший вопрос. – Арлин налила себе воды из графина и, сделав глоток, произнесла: – Если смотреть с физической точки зрения, то, скажем, поражение мозговых оболочек криптококком вполне может привести к переживанию психотического опыта.

– Я не об этом.

– Полагаю, можно создать иллюзию помешательства и даже поверить в нее при определенных усилиях со стороны реципиента. Но познать этот опыт в том виде, который вы имеете в виду, будучи здоровым, невозможно.

– Но разве вам никогда не хотелось узнать, что на самом деле чувствуют ваши пациенты?

– Хм. Пожалуй, это было бы интересно. – Арлин задумалась. – Но только на краткий срок, разумеется. Ведь ставим же мы прививки, заражая человека тем, от чего он желает спастись. Любопытно, почему до сих пор не изобрели прививки от безумия, – с улыбкой сказала она.

– И правда, – тихо произнес Чад. – Я бы поставил одну. И чтобы эффект от нее ощущался как сон, который можно удержать в памяти, только если ухватишься покрепче за какую-нибудь деталь.

– Деталь?

– Да, нечто символическое. Привычный предмет или запах, с его помощью можно будет побыть в том мире и вернуться без последствий.

– Я вот все не возьму в толк, чего вы ищете?

– Торп спрашивал меня о том же.

– Вам не приручить безумие. – Арлин даже не пыталась скрыть иронию. Глаза ее изучали профиль Чада и сплетенные на груди изящные руки художника. Своей наивной категоричностью он вызывал у нее улыбку, в то же время она отдавала должное его смелости бросить вызов тому, что долгие годы казалось ей незыблемым. Он выдвигает странные теории, но за их непосредственностью прячется сила юного духа.

И хоть она не восприняла слова Чада всерьез, считая его, как любого художника, слишком впечатлительным, все же ответила со всей серьезностью:

– Ты мечтатель, Чад. Но то, чего ты жаждешь, невозможно. – Незаметно для себя она перешла на «ты». – Сорвать покров и обнажить то, что под ним скрыто, а затем продолжить жить как ни в чем не бывало, нельзя. Даже Барбаре О’Брайен[25] это не удалось, хоть до какого-то времени она контролировала процесс. Она была достаточно удачлива, чтобы выбраться невредимой, но не всем так везет. Нельзя спуститься в преисподнюю и вернуться без единого ожога, и если ты думаешь, что помешательство – это какая-то забава, наигравшись в которую сможешь ее отменить, знай: даже будь это возможно, ты все равно был бы обречен.

Глава 7

Ведь страшный дар – блеск меланхолии, унылой грусти[26].

Джордж Гордон Байрон

В следующие две недели Чад погрузился в работу с тем рвением и страстным желанием проявить себя, какое переполняет любого новичка на незнакомом месте. Каждый день приносил открытия, и Чад с удивлением принимал их, ощущая себя взрослее, выдержаннее, мудрее.

После истечения испытательного срока ему был предоставлен доступ в некоторые больничные корпуса, и, посещая их, Чад приобрел привычки, которые помогли ему лучше понять устройство клиники и особенности пациентов. Ему нравилось наблюдать за тем, как они проводят время в общем зале, общаются, играют в незамысловатые игры и принимают лекарства. Назначенные препараты выдавал Фил, медбрат с крепкой мускулатурой и ангельским терпением. Чад нередко находил удобное местечко у стойки для раздачи медикаментов и смотрел, как ловко тот открывает крошечные пластиковые контейнеры и собирает горстку капсул. Капсулы высыпались в бумажный стаканчик, который затем вручался пациенту под внимательным взглядом медбрата. Много раз Чад видел, как капризничали пациенты, пытаясь избежать неприятной обязанности. Те из них, что лечились от обсессивно-компульсивных расстройств, нервничали и тянули время, проделывая свои ритуалы. Страдавшие от бреда преследования вели себя категоричнее: они вообще отказывались принимать таблетки, воображая, что Фил перепутал лекарства или вовсе желал их отравить. В такие минуты тот не жалел времени на мягкие, но настойчивые уговоры.

– Вы не можете просто заставить их? – спросил однажды Чад.

– Разумеется, нет, – улыбнувшись и для верности оглянувшись, ответил Фил. – Только они не должны знать об этом.

Пациенты содержались в порядке и неукоснительной дисциплине, это стало очевидным, как только Чад ближе познакомился с устоями Бетлема и его обитателями. Строгий регламент предварял каждое перемещение: из отделения в отделение они препровождались под надзором врача, санитара или интерна; любое нарушение правил или эксцесс, как, например, приступ агрессии или эпизод непослушания, учитывались и заносились в журнал. Каждая дверь отпиралась санитаром и им же запиралась, несколько человек постоянно дежурили в общем зале. Во внутреннем дворе, где пациенты прогуливались или сидели на лавочках, также не обходилось без внимательного взгляда специалиста, в роли которого зачастую выступали и сами врачи, наблюдавшие за подопечными из профессионального интереса.

Завтрак, обед и ужин шли в строго установленное время, и все пациенты, вне зависимости от личных предпочтений, были обязаны явиться и отсидеть положенное на прием пищи время. Случались, конечно, и неприятности: в один из дней Чад стал свидетелем жуткой сцены, когда один из обедающих попытался вонзить другому в глаз вилку. Крик поднялся невообразимый, виновника быстро увели из столовой, а его жертву, не на шутку испугавшуюся, успокаивали следующие десять минут не только врачи, но и пациенты.

В целом Чад был доволен местом, в котором жил и работал. Ему нравилась доброта врачей и их участие в жизни пациентов, он с удовольствием отмечал и перенимал трудолюбие обслуживающего персонала, терпение, с которым они слушали бессвязные речи подопечных, то, как внимательно анализировали изменения в их поведении. Некоторые пациенты не выносили громких звуков, любое колебание воздуха нервировало их; на эти случаи в Бетлеме имелось решение – отдельная, уютно меблированная палата на одного, в которую перемещали подопечного, даря ему благословенную тишину. Впрочем, на срок не более часа, потому что как громкий шум, так и долгая изолированность одинаково неблагоприятно воздействовали на прогресс.

Постепенно первое впечатление, вызванное гнетущим страхом неизвестности, сменилось на непоколебимую уверенность в том, что любое из ряда вон выходящее событие предусмотрено и имеет разработанный протокол реагирования. И если пришлось бы выбрать слово, наиболее точно характеризующее устройство Бетлема, без сомнений, этим словом стало бы «дисциплина». Именно она помогала держать психическое состояние пациентов в относительной норме, она делала их пребывание в изоляции от мира понятным, предсказуемым и оттого менее травмирующим.

За несколько уроков Чад сблизился со своими учениками и теперь не терзался смущением, как прежде. Поэтому, в один из дней увидев во дворе Мэри, сидевшую на лавочке с планшетом с бумагой и кистью в руках, Чад поспешил к ней. Она выглядела умиротворенной и сосредоточенной, ее выразительный профиль сегодня показался Чаду особенно мягким, виной тому было освещение, обрамлявшее знакомую фигуру и придававшее ей сходство с романтической героиней. Чад подумал, что Мэри, наверное, сложно проводить дни вот так, в изоляции, без друзей и близких, быть предоставленной одним лишь мыслям и однообразному досугу. Что ж, он здесь – и попытается исправить это.

Пару минут он наблюдал, не решаясь окликнуть ее, но Мэри, почувствовав присутствие, сама вскинула голову и просияла, увидев его.

– Я кое-что принес, – произнес Чад, приблизившись. Бросив взгляд на планшет, он с удовлетворением убедился, что и в этот раз Мэри не изменила себе: ее картина была неотличима от предыдущих. Чад ощутил укол нетерпения: его сюрприз непременно удастся, стоило ли сомневаться!

Он полез в сумку и вытащил небольшой, скрученный в рулон лист.

Он не предупредил ее о том, что готовился показать. Это был эксперимент, который он спланировал накануне, когда тщетно пытался выдавить из себя толику вдохновения, чтобы направить его на автопортрет. В тот миг Чад вдруг подумал: а почему бы не создать что-то иное, не попытаться расширить границы творческого потенциала – и принести тем самым пользу? С этими мыслями он принялся за работу и быстро написал вариацию пейзажа Мэри: залитую солнцем лужайку, идущую под наклоном к темному озеру, и изгиб тропинки, лучистые облака и россыпь полевых цветов в руках у маленькой девочки. Он тщательно изобразил по памяти и лодку, но сдвинул ее от берега ближе к центру водоема и переместил в нее все семейство, включая собаку. Ему пришлось повозиться с пропорциями, так как у Мэри лодка оказалась меньше по размеру, а теперь, когда в нее рукой Чада были усажены трое, да еще и животное, она должна была стать достаточно вместительной. Получившаяся картина удивила его самого. Это был знакомый пейзаж, но теперь он являл собой более яркий отголосок оригинального сюжета. В его глазах этот поступок отдавал дань уважения Мэри, служил оммажем ее творчеству. Со стороны Чада это была попытка стать сопричастным тому, что волновало ее сбитое с верного пути сердце. Он ведь тоже художник и даст понять Мэри, что разделяет ее увлеченность. Да, он не может помочь всем бетлемцам, но одной…

– Вот, посмотрите, я написал это для вас.

С торжественным видом он развернул лист бумаги и склонил голову, стараясь не слишком выдать предвкушения. Он редко делал подарки и забыл, насколько приятным бывает чувство нетерпеливого ожидания чужой радости. Мэри отложила планшет и с улыбкой взглянула на подарок, а затем протянула руку, чтобы взять его. Все еще улыбаясь, она принялась рассматривать картину, глаза ее при этом удивленно блуждали, брови то взлетали вверх, то сбегали к переносице, словно Мэри пыталась определить, нравится ей картина или нет. Чад не отрываясь смотрел в это переменчивое лицо, отливающее нежным перламутром, по которому, как рябь от внезапно налетевшего ветра, вдруг побежали тревожные всполохи. Отчего-то сконфуженный, он замер и задержал взгляд на приоткрытых губах Мэри. Они образовали что-то похожее на искривленную букву «о», но ни единого звука не донеслось при этом до Чада; все, что он слышал, – лишь щебетание птиц, укрывшихся в кронах деревьев, да отдаленный звук посуды, собираемой в кампусе после обеда. Не в силах объяснить странную реакцию, Чад окончательно растерялся.

– Вам не нравится?

Мэри часто заморгала, сухие губы еще больше вытянулись, собираясь, по-видимому, что-то произнести, но вместо этого горло ее непроизвольно сжалось. Из него вырвалось некое подобие крика, стиснутого путами горловой щели настолько, что он был едва различим. Трясущимися руками она отбросила от себя бумагу и, дрожа, застыла в немой неподвижности, уставившись на свои руки, словно картина Чада безнадежно перепачкала ей пальцы. Черты лица исказились, сделав его похожим на оплывшую восковую свечу, кожа побелела, а на щеках вспыхнули два алых пятнышка. Мэри будто настигло страшное потрясение, но чем оно было вызвано, Чад не мог понять. Неужели во всем виноват его подарок? А может, картина и ни при чем и приступ случился из-за внутренних процессов, связанных с болезнью? Грудь Мэри вздымалась в бесплодной попытке захватить воздух, она начала задыхаться, а затем, вдруг выйдя из оцепенения, вскинула кверху руки и принялась размахивать ими над головой, словно отбиваясь от полчища невидимых пчел. Чад отпрянул в страхе.

– Что с вами? – вскрикнул он, пораженный. – Мэри, что я сделал?

Она не отвечала. Крылья ее носа побелели, зрачки превратились в две напряженные точки. Чад протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, но это было ошибкой. Мэри тотчас вскочила на ноги, возбужденная и рассвирепевшая, и в один прыжок очутилась возле Чада. Она вцепилась ему в горло, без сомнения, желая задушить. В глазах ее плескалась ярость, от прежней кротости не осталось и следа, в это мгновение ею правил звериный инстинкт, подчинивший себе тело пациентки. Шатаясь, Чад попятился, но споткнулся и едва не упал. Припав на одно колено, он пытался отцепить от себя Мэри и в то же время подняться на ноги. Но она не сдавалась, вопя и скаля зубы, все больше наваливалась на Чада, пока он окончательно не потерял опору и не рухнул на землю. Тогда она, наконец, разжала пальцы и принялась вопить, колотя его по голове и ушам, пытаясь нанести как можно больше травм.

Чад закричал, понимая, что ему не обойтись без помощи, и, пытаясь защитить лицо, вывернулся, чтобы с облегчением увидеть, как два медбрата уже спешат ему на выручку из распахнутых дверей гостиной.

Мэри быстро скрутили. Мягким, отнюдь не деликатным маневром Фил обездвижил ее, но она не переставала кричать, даже ощутив на себе уверенные руки медперсонала. Когда ее унесли, Чад попытался вернуть себе самообладание. Ремень его сумки был надорван, под глазом саднило – Мэри удалось его сильно поцарапать. Чад постарался выровнять дыхание и поднял с травы брошенную картину, попутно обдумывая причину, спровоцировавшую приступ.

Он не мог забыть ее глаза. Они привлекли его внимание в день их первой встречи и взволновали, ведь в них он прочел обещание скорого выздоровления. В этих глазах он до сегодняшнего дня искал намек на медицинскую ошибку, неверно поставленный диагноз, любое подтверждение его правоты, ведь эти глаза выдавали глубину, признак душевного благополучия. И он поверил им. Настолько, что позволил реальности создать иллюзию союза, единения двух творческих сердец. Он ошибся. То, что он принял за искренность, на самом деле лишь личина. Глаза Мэри теперь виделись ему дремлющим жерлом вулкана, ярость которого не гаснет до конца, а лишь ждет удобного часа, чтобы вырваться и смести на своем пути все живое.

* * *

Одним из открытий, которое потрясло Чада, являлось то, что пациенты Бетлема боялись грозы. Настолько, что в руководстве для медицинского персонала существовал специальный раздел, в котором пошагово описывались действия в подобных случаях. Чад, редко задумывавшийся о погодных явлениях, был озадачен, заметив, как переполошились обычно невозмутимые врачи, услышав по телевизору сводку погоды: на вечер обещали грозу со шквалистым ветром.

Когда пришел вечер и Чад, измотанный долгим днем, улегся на постель, послышались первые раскаты. На часах было около одиннадцати. Гроза только собиралась, ее предвестники в виде сверкающих разрядов то и дело пронзали небо и освещали комнату, бросая отблески на постель и стул с наброшенным на спинку пиджаком.

Чад встал, открыл дверь и выглянул в коридор. Прислушался. Две соседние комнаты занимали медсестры, приехавшие из Шеффилда, выше этажом жили повар и врач-диетолог, помогавшая пациентам с желудочными проблемами, нередко сопровождавшими депрессивные эпизоды, с другими соседями Чад еще не успел познакомиться. Ни единого звука не доносилось из-за запертых дверей: ни бормотания телевизора, ни приглушенного шепота – кажется, жильцы либо спали, либо готовились ко сну. Чад окинул взглядом стены, пару тусклых торшеров и вытертое кресло, с незапамятных времен застрявшее на этаже. Ночь опустилась на Бетлем, и спугнутые глухими раскатами жильцы тоже затаились.

Чад закрыл дверь и прошел вглубь комнаты. Усевшись на кровать, он бросил взгляд за окно. Небо совсем потемнело, вдалеке сверкала зарница, сквозь приоткрытую форточку проникал запах сырой земли. Спать не хотелось, и Чад принялся размышлять о том, что не отпускало его ни на мгновение с момента приезда в Бетлем.

Он не оставит попыток найти Оскара Гиббса, никогда! Чад знал это так же точно, как собственное имя. Но в эту минуту он почувствовал себя глупцом, вспоминая, с какой уверенностью рисовал себе их встречу. Как мог он вообразить, что знакомство с замкнутым художником случится так скоро! Теперь он видел, что все его мечты разбивались одна за другой о стену, а точнее, о десятки стен, возведенных внутри Бетлема, и были они тем прочнее, что разглядеть их было нельзя. Невидимая броня защищала каждого, кто поступал сюда, строгий свод правил оберегал пациентов от любой угрозы ментальному благополучию.

Чад не питал иллюзий по поводу своего места в иерархии Бетлема, и если поначалу он мирился с тем, что ему дозволено лишь работать с учениками и иногда захаживать в пару открытых корпусов, где обитали нетяжелые пациенты, то постепенно благодарность сменилась раздражением, а раздражение грозилось перейти в панику, ведь время шло, а он ни на шаг не приблизился к цели. Оскар Гиббс был от него так же далек, как и в первый день, а может, и дальше, ведь теперь многие знали Чада в лицо и играть роль было все сложнее.

И если ко многим «закрытым» пациентам приходили родственники и друзья, то к тем, кто по какой-либо причине отказывался взаимодействовать с окружающим миром, доступа не было. Сначала Чада это удивило, он привык думать, что к недееспособным лицам, пребывающим взаперти, не особо прислушиваются. Он думал, что их воля – понятие условное и при большой нужде он сможет уговорить персонал и добиться аудиенции. Он верил, что статус «своего» откроет любые двери, но он жестоко ошибался. Несмотря на тяжкие ментальные недуги, а скорее благодаря им, такие пациенты оберегались пуще других. Отсутствие юридической субъектности не делало их бесправными, а, напротив, наделяло властью, которая являлась для врачей непререкаемой. Если пациент отказывался есть, никто не смел его заставить. Если на прогулке он желал сидеть на лавочке, вместо того чтобы размять ноги, к нему вызывали дополнительного ассистента, а не пытались поднять силой. Даже бредовым пациентам, не способным внятно изложить свои мысли, оказывалось преувеличенное (по мнению Чада) внимание и предупредительность – их терпеливо выслушивали, порой часами, а все реакции разбирались лечащим врачом.

Оскар Гиббс не желал никого видеть; болезнью ли души было продиктовано это решение или вредностью, но принято оно было буквально – Оскар смог возвести вокруг себя вакуум. Однако Чаду удалось прознать, что Гиббс проживал в корпусе «Виктория», там же, куда четыре десятка лет назад его определила комиссия по надзору. Чад было решил, что попадет туда любым способом, вот только корпус «Виктория» оказался одним из самых недоступных во всем Бетлеме, строже него охранялся лишь корпус для содержания заключенных. Одна из пациенток, молодая девушка, которая раньше содержалась в «Виктории», рассказала Чаду, что «викторианцы», так звались тамошние пациенты, считались сложными, то есть опасными для общества. Чем был опасен Оскар, Чад не представлял, но полагал, что в его случае все работало наоборот – не Оскар был опасен для внешнего мира, но мир был опасен для него. Его оберегали как святыню, как лучшую из картин в собрании шедевров, но в каких условиях ему жилось, что он ощущал, как работал – все эти вопросы оставались для Чада без ответа.

Те пациенты, с которыми он успел свести знакомство, при известных странностях все же не считались агрессивными, их действия можно было предугадать, скорректировать. Примерным поведением они снискали репутацию благонадежных и ответственных и стояли «одной ногой на выход». Их выписка была делом времени, и это гарантировало им относительную свободу передвижения. По-другому обстояли дела у тех, кто содержался в закрытых отделениях. Психика этих пациентов была настолько повреждена, что не могло быть и речи о том, чтобы предоставить им свободу, многие из них провели в заключении много лет, и жизнь их, полная страданий, никак не пересекалась с «легкими» и амбулаторными пациентами Бетлема.

Чад не отказался от своего намерения, а лишь затаился, ища удобного случая и лазейки, сквозь которую он мог бы пробраться внутрь «Виктории». Но пока он слабо представлял подобную возможность и ограничился лишь сбором фактов на завтраке и в коридорах. До сих пор ему не везло. Все сотрудники Бетлема, даже самые разговорчивые, тотчас замыкались, если речь заходила о закрытых отделениях, и Чаду приходилось додумывать, рисовать воображением и ждать. Он понимал, что только удача или случайность способны исполнить его намерение, и не отчаивался.

Чад встал, подошел к темному окну, за которым гулял ветер, бросил взгляд на одинокие фонари, рисовавшие на траве желтые пятна, и закрыл форточку. Ветер усиливался, о крышу застучали первые капли дождя, воздух помутнел. Чад посмотрел влево, в сторону терапевтического корпуса, и ощутил укол тревоги. Он не мог понять, чем она вызвана – он не боялся грозы и не принял всерьез слова Фила о том, что в ночи, подобной этой, в Бетлеме неспокойно. Чад не понаслышке знал, как серьезно относится персонал к своим обязанностям, они не допустят проблем. Но чувство приближающейся катастрофы не отступало, что-то зловещее надвигалось с неба, наэлектризовывало атмосферу. Кажется, волнение этой ночи все же передалось ему, теперь он тоже как будто ждал грозного проявления, словно и в самом деле проблески молний и могучие раскаты способны пробудить в пациентах нечто страшное. Наверное, в эту самую минуту медсестры, чтобы продержаться до утра, пьют крепкий кофе, а вот Чаду не помешало бы поспать. Но его тянуло на улицу, несмотря на то, что скоро там станет темно, как в преисподней, ветер вконец разбушуется и тревожные сумерки превратятся в тоскливую ночь. Беспокойное любопытство толкало его прочь от этих стен, наружу, в надвигающуюся непогоду, словно он, подобно пациентам Бетлема, не мог провести границу между внешним и внутренним и, находясь в укрытии, все же чувствовал, как через стекло прямо на него несется неотвратимый рокот судьбы. Вдруг сквозь шум дождя послышался тонкий мелодичный звук. Нежные переливы, похожие на звон колокольчика, висящего над входной дверью, на какое-то мгновение привлекли его внимание, но пока Чад прислушивался, звук стих, и тогда, не медля больше, он решительно натянул свитер, набросил поверх пальто и, тихонько затворив за собой дверь, никем не замеченный, покинул общежитие.

На улице он поднял глаза к небу в надежде увидеть звезды – и впрямь увидел их: вызывающие головокружение, они неслись по небосводу, чистые и далекие. Приглядевшись, Чад понял, что все дело в рваных облаках: это они, наплывая, скрывали и вновь обнажали таинственный мерцающий свет.

Он ни на секунду не поверил Филу. «Да брось, – так и подмывало сказать Чада, – что такого может случиться в ночь грозы, чего не случалось раньше?» Да, пациенты Бетлема находятся не в лучшем состоянии, но многие из них – далеко не в худшем! К примеру, Мэри. Да, она ошарашила его, напугала – видит бог, он не был готов к такому превращению. Но когда Чад нашел в себе силы успокоиться и посмотреть на произошедшее другими глазами, он с удивлением отметил, что не испытывает к Мэри ничего, кроме сочувствия. Во всем произошедшем только его вина. Он позволил себе позабыть, что перед ним пациент психиатрической лечебницы, перешел границу дозволенного: пусть и из самых лучших побуждений, все же не стоило соваться в столь интимный процесс, как творчество. Чад был жестоко наказан за самоуправство, но ни в чем не винил Мэри и лишь жаждал побыстрее забыть неприятный инцидент.

Дождь усиливался. Несколько молний пронзили небосвод, и вскоре яростные потоки уже тарабанили по траве. Чад решил двигаться вдоль деревьев, чтобы укрыться от непогоды. Вода ослепляла, лишая чувства ориентации, и Чад едва понимал, куда направляется. Щурясь от ледяных брызг и ветра, он поднял глаза и увидел, что стоит возле теннисного корта, пустого и неприветливого в этот суровый час. Фонари не горели, только зеленый мячик, оставленный игроками, мягко фосфоресцировал, перекатываясь на ветру в темноте.

Чад огляделся. Кажется, здесь должен быть поворот направо. Он пригнулся и побежал по дорожке, но внезапно оказался на незнакомой ему улочке, по бокам которой раскинулись две темные лужайки. И снова никаких ориентиров, кроме силуэта какого-то дома, который, сколько ни вглядывался, он не сумел узнать. Наконец, добравшись до Т-образного перекрестка и свернув, Чад радостно вскрикнул, увидев здание, в котором размещалась бетлемская галерея. Чернота ночи сгустилась, воздух клокотал, ветер толкал то в спину, то в грудь с такой силой, что Чад едва удерживался на ногах. Тут он с удивлением заметил, что из окна галереи, расположенного в подвальном этаже, льется тусклый желтоватый свет. Это показалось ему странным, так как Чад точно знал часы работы: галерея в Бетлеме закрывалась рано – в семь вечера.

Чад прижался к стене и склонился к мутному стеклу. Ветер тотчас подхватил полы пальто, а холодная вода потекла за шиворот. Чад не шелохнулся, застыв в неудобной позе. Что-то привлекло его. Сначала Чаду показалось, что лампы освещения полотен горят непривычно ярко, однако он быстро нашел этому объяснение – он бывал здесь только в дневное время. Но нечто иное овладело им в мгновение, когда он замер у окна, напоминающего доступ в подземелье. Какое-то несоответствие привычному, невидимое глазу нарушение, как на картинах Шейна, когда тебя захватывает нервозность и не отпускает до тех пор, пока не отыщешь ее источник. Чад вновь и вновь обводил взглядом предметы: этажерку, на которой громоздились фигурки из обожженной глины, витражную секцию, помещенную сюда на хранение из часовни, вытертый восточный ковер, края которого терялись в недрах сложенных друг на друга ящиков и пустых рам. Все казалось правильным: предметы обстановки и экспонаты – по крайней мере те, что он запомнил, – стояли на своих местах, хоть теперь, при взгляде сверху, они выглядели иначе.

Он никого не видел, комната дышала покоем. Чад смахнул воду с лица, чувствуя, что промок насквозь, и тут вздрогнул, поймав на себе пристальный и холодный взгляд каменного изваяния. Голова закованного в цепи узника, страдальчески запрокинутая в сторону, когда стоишь рядом, теперь из-за точки обзора была устремлена прямо к нему. Выдолбленные в камне, мертвые при дневном свете зрачки сейчас проступили и стали внимательными. В этот момент они глядели прямо на Чада. Он потряс головой, решив, что все дело в стекающих потоках воды или неверном свечении лампы. Вспомнил, что в прошлый раз, когда смотрел на скульптуру, изумился статичности камня и способности мастера передать напряжение мышц с помощью резца, тому, как умело скруглил он линии, сохранив угловатость форм. Однако теперь в скульптуре как будто появилась новая пластика, она будто ожила.

Дверь оказалась открытой, и Чад спустился по лестнице в теплый, застоялый воздух галереи. Первым делом он скинул мокрое пальто и свитер, оставшись в футболке и джинсах, и только наклонился, чтобы снять ботинки, как вдруг заметил движение. Уловил позади витража, как ему показалось, силуэт, на мгновение оформившийся через сложную комбинацию цветных стеклышек, – он появился и исчез так быстро, что мог бы сойти за тень. Чад зажмурился и попытался воспроизвести мимолетное движение, которое увидел краешком глаза. Походка показалась ему легкой, словно неизвестный привык передвигаться быстро и неслышно, но главное, что заметил Чад, – цвет одежды, промелькнувшей в отдалении. Он влез в карман, достал фрагмент разорванной картины Эвет, который носил с собой, и удивленно уставился на потекший, но все еще сочный оттенок кадмия.

– Кто здесь? – крикнул Чад требовательно, чтобы некто перестал терзать его и объявился, вернул реальности очертания, а потустороннему – человеческий облик. Он знал, что есть чрезвычайная важность в том, чтобы выяснить личность незнакомца, что таинственность, окружавшая его, не была случайной, как не было случайным и появление Чада в галерее. Его слова повисли в воздухе.

Чад прошел вперед, смахивая капли дождя с лица и волос. Все его внимание обратилось в слух – теперь, когда он оказался внутри, а рокот бури снаружи, каждый звук, каждый шорох был отчетливо слышим. Тикали настенные часы, гудели от напряжения вольфрамовые нити ламп, поскрипывали дощатые полы. И среди этих едва уловимых звуков до слуха Чада вновь донеслись быстрые ускользающие шаги. Чад выругался про себя и устремился в следующий зал, еще плотнее заставленный мебелью и экспонатами, но, обойдя одну за другой все комнаты, никого не обнаружил. Галерея казалась необитаемой.

– Как странно, – пробормотал он. – Я мог бы поклясться…

Он в растерянности остановился посреди комнаты и вскинул голову, потому что вдруг снова услышал тихий звон колокольчика.

– Оскар Гиббс, – прошептал Чад. – Оскар!

Почему эта мысль, такая неразумная, пришла ему на ум? Но чем больше он прислушивался к внутреннему зову, тем более вероятной казалась эта догадка. Что невозможного в том, что Оскар пробрался в галерею в столь поздний час? Это вполне укладывалось в его образ жизни: он избегает людей; быть может, ночное время – его излюбленная пора, часы, которые он проводит наедине с искусством? Пробирается сюда, едва ночь опускается на Бетлем, и бродит среди холстов, разглядывая портреты, пейзажи и натюрморты, примечая тонкости, которые помогают ему творить. Неспроста Чада так поразило разнообразие полотен Оскара, он все никак не мог взять в толк, из какого источника насыщался Гиббс, но если тот проводит часы, рассматривая чужие работы, то, как истинный мастер, вполне мог бы вдохновляться ими.

Пациент вроде Оскара – гениальный, продуктивный творец, который прожил сорок лет в Бетлеме и, по-видимому, приговоренный остаться в нем до конца своих дней, – должен быть на особом счету, Арлин косвенно дала понять это, когда Чад упомянул Оскара в их первую встречу. Кто знает, быть может, преклонение Арлин перед искусством подтолкнуло ее на сделку с Оскаром. Как его лечащий врач и куратор арт-терапии, она могла позволить ему бывать здесь в неурочное время, уж она-то, как никто другой, должна была понимать, что художнику жизненно необходимо питать свой внутренний сад и хоть иногда обращать взор вовне.

Странное ощущение чужого присутствия не покидало Чада, и он в раздражении бросил взгляд на статую из белесого, в мелких оспинах, камня. До чего реалистична! Словно облепленный глиной человек с кратером рта, выпускающим наружу сдавленный стон. Гладкий череп без единого волоска, набрякший лоб и тяжелые надбровные дуги. На запястьях тугие железные кольца, а между ними – цепь из множества плотных звеньев, тронь – и услышишь, как они громыхнут.

– Безумец, – прошептал Чад. Человек, переставший понимать, что он человек. Его глаза полны страдания, а разум пылает огнем, зубы гниют, кожа источает смрад, тело корчится в агонии под мрачной пеленой, заслонившей сознание, оголенными рецепторами мозг пытается нащупать дорогу обратно. Все тщетно. Безумие поглотило его – невидимая стена отгородила от всего живого, погрузила в сумрак вечной ночи. Несчастный, один из сотен тысяч себе подобных, безмолвный, скованный невидимыми цепями, опутавшими волю, душу, сознание. Узник, заключенный в собственное тело – в темницу без выхода.

Чад старался, но не мог представить могущественную силу, способную сотворить с человеком это мрачное преображение. Его опыта и способности сопереживать не хватало на то, чтобы шагнуть дальше собственного воображения, и он рисовал себе страдания, едва понимая их истинный масштаб. Бывало, и он смотрел в зеркало, смотрел так долго, что, задерживая взгляд на чертах своего лица, вдруг переставал узнавать его – казалось, из отражения на него смотрит незнакомец. Торп был прав, говоря о вспышках неконтролируемого вдохновения, только теперь Чад как будто стал понимать, что тот имел в виду: хаотичный, непредсказуемый поток, который подхватывает и приподнимает над всем сущим, точно ничего и нет, кроме щедрого вихря и блуждающего странника, попавшего в него. В такие мгновения, когда в мансарду миссис Шелл пробивался лунный свет, Чад иногда ощущал, что под его кожей разгорается жаркое пламя. Требовательное желание заставляло его кругами шагать по комнате в поисках неведомого удовлетворения. В такие минуты он не знал, за что хвататься – за кисть, собственную плоть или ручку окна, дернув которую можно было высунуться наружу и охладить пылающую голову, подставив под чистый, прозрачный водопад ночного светила.

Чад смерил взглядом одну фигуру, а затем соседнюю. Узник буйного помешательства и узник меланхолии. Обреченные на вечные страдания. За сотни лет никому не удалось обуздать эту силу. Эти статуи – напоминание о человеческом бессилии, мистическая метаморфоза, чье проявление, как и истоки, непостижимо.

Слух Чада уловил отдаленный шум. Что-то двигалось за дальней стеной. Чад сделал шаг влево. Снова прислушался. Еще пара шагов. Снова звук. В три прыжка Чад оказался у стены, к которой была прислонена высокая картина в тяжелой раме. Под ней виднелось свободное пространство, в которое Чад заглянул и с удивлением обнаружил маленькую, не больше полутора метров высотой, дверь. Деревянная ручка ее была так отполирована, словно не было дня, когда бы ею не пользовались.

Он помедлил, затем нажал на ручку и толкнул дверь. Снова остановился, пытаясь разглядеть внутренности помещения, но было слишком темно. Запахи плесени и холодного камня дохнули на него, густая мгла приглашала сделать шаг, и Чад послушался, не прикрывая за собой двери, чтобы наружный свет помог ему сориентироваться.

Перед Чадом простирался узкий проход, который образовывали две каменные стены и низкий потолок. Коридор, уходящий вперед на неисчислимое количество метров.

– Эй! – крикнул Чад, и его неуверенный голос потонул в густом сумраке. Ни сквозняка, ни движения, застывшее облако неизвестности. Потайной ход. В Бетлеме имелся потайной ход! Наверное, это старый коридор, которым в прежние времена пользовались для переправки из одного корпуса в другой или для тайных перемещений пациентов благородного происхождения.

Он притаился, а затем стал медленно продвигаться вперед, скользя по стене. Пальцы его наткнулись на пучок липкой паутины, и с отвращением Чад отдернул руку. Как вдруг в напряженном безмолвии он уловил быстро удаляющиеся шаги, но они звучали так тихо и гулко, что казались биением пульса. Чад медлил. Некто явно не желал быть застигнутым. Сердце Чада застучало, на губах заплясала заговорщическая улыбка. Чудно! Он и не думал, что может спугнуть кого-то, ведь он сам находится здесь без разрешения и тоже хотел бы уйти незамеченным. Он снова двинулся по земляному, отдающему холодом полу, полагаясь на внутреннее чутье и руки, которыми водил перед собой. Кровь его кипела от волнения, он чувствовал, что ступил на запретную территорию, но интуиция твердила об одном: он должен настигнуть таинственного незнакомца.

– Оскар! – снова крикнул Чад и остановился, прислушиваясь. На мгновение шаги умолкли. – Прошу, не прячьтесь! Я ведь здесь только из-за вас!

Тишина. А затем вновь глухие семенящие шаги, и Чад услышал, как где-то в отдалении скрипнула, а затем туго закрылась дверь. Он больше не раздумывал и бросился на звук, чувствуя, что покушается на нечто запретное, то, чего не должен касаться. Внезапно ноздри его затрепетали, уловив нечто знакомое, запах, который он не спутал бы ни с чем. Растворитель для масляных красок! Сомнений быть не могло, этот ядовито-острый флер пробудил бы Чада от самого крепкого сна, он был здесь, витал в воздухе, след художника, его магический позывной.

Вдруг Чад уперся в стену. Ни щели, ни выступа. Крикнул в одну сторону – голос улетел в пустоту, в другую – то же самое. Это была развилка, два рукава, убегающие прочь в темноту. Чад замер и прислушался. Чем заканчиваются эти коридоры? И там и там сплошная тьма. Наугад он выбрал правый рукав и, пройдя несколько метров, понял, что тот снова раздваивался, уже на более узкие туннели. Не хватало еще застрять здесь на несколько часов, блуждая в сыром неприветливом подземелье!

Он повертел головой, настраивая слуховые и обонятельные рецепторы. Ни огонька, ни шороха – мрачная затаенная глушь. Чад решил все-таки пойти назад и вернуться к первой развилке. Там он прошел по левому направлению, оно оказалось еще более непредсказуемым: уходило под углом вниз и расчленялось на три лаза, еще более узких, чем предыдущие. Чад решил не искушать судьбу. Ему не угадать, в какой коридор прошмыгнул неведомый беглец. Лучшим вариантом будет вернуться в другой раз, когда у него в запасе будет время и хоть какие-то ориентиры. До той поры он не должен обнаруживать ни себя, ни того факта, что ему известно о наличии тайных туннелей Бетлема.

Чад попятился, а потом развернулся и вскоре вылез через ту же спрятанную под картиной дверь. В галерее все было по-прежнему – тихий шорох часовой стрелки, замершие статуи, пестрые картины и горы хлама, сваленного по углам. Он подошел к окну – на улице вовсю бушевала гроза. Ветер хлестал по стеклу, заставляя его жалостливо дребезжать, то и дело сверкали молнии.

Еще раз обойдя галерею по кругу, Чад решил переждать до утра в старом пыльном кресле, надеясь, что рассвет разбудит его до того, как сюда кто-нибудь заявится.

Утром, едва открыв глаза, он вскочил на ноги. Буря уже утихла, сквозь нанос сорванных листьев и мелких ветвей в окно пробивался ласкающий луч утреннего солнца. Кто-то прошел по улице – на счастье Чада, мимо. Схватив пальто, он выскочил наружу и быстро зашагал в сторону общежития, но так и не дошел до него, заметив, что у подъезда одного из корпусов стоит полицейская машина. Он прибавил шагу и увидел Фила, который угрюмо курил у входа.

– Это Мэри, – сказал он, когда Чад подошел ближе с немым вопросом. – Вечером у нее случился приступ. Она выпрыгнула из окна.

Глава 8

Я страдаю – и не знаю почему[27].

Эдгар Аллан По, «Письма»

Все утро Чад не мог отделаться от гнетущего чувства, вызванного новостью о Мэри. Фил едва успел рассказать, что произошло, как его срочно вызвали. Чад узнал лишь то, что в ночь грозы Мэри удалось подняться в мансарду. Как она смогла это провернуть, Фил не знал, однако она сумела попасть внутрь, открыть окно и выпрыгнуть с четвертого этажа. По счастью, Мэри осталась жива, но она получила множество травм и жизнь ее находилась под угрозой. Фил отказался называть госпиталь, в которой транспортировали Мэри, и был крайне удручен трагическими обстоятельствами этой ночи, ожидая долгих разбирательств и выговоров. Но Чада все это мало волновало. Он ощущал лишь острую нужду оказаться в одиночестве. Она была вызвана невыразимым страхом, который сковал его в ту самую минуту, когда он услышал шокирующую новость. И, помноженный на его собственные тревоги, этот страх теперь заполнил Чада и вот-вот грозился перевалить через край.

Он медленно брел в общежитие и еще издали заметил фигуру, которая показалась ему знакомой. Чад с неудовольствием узнал в ней Аманду. Ему сейчас было вовсе не до нее. Но она выглядела воодушевленной и бросилась Чаду на шею, как только он подошел ближе.

– Ну и дела! – воскликнула Аманда. – Ты уже успел с кем-то подраться? – Она сделала попытку прикоснуться к его щеке, на которой все еще красовалась красноречивая отметина, оставленная ногтями Мэри. Чад удрученно отвел лицо. – Ну и ладно. – Аманда с интересом оглянулась по сторонам. – Я и не знала, что Бетлем внутри такой… – Она помолчала, подыскивая подходящее слово. – Приветливый.

– Приветливый? – нахмурился Чад и тоже посмотрел вокруг. На траве валялись сорванные бурей ветви, придававшие лужайке неопрятный, больной вид. В свете пугающих новостей ее пестрая зелень показалась Чаду зловещей.

– У меня есть пара новостей, и я подумала, тебе не мешает узнать их. Надеюсь, ты не против, что я заявилась без приглашения, но я хотела удостовериться лично, что ты освоился.

Они пошли по дорожке.

– Как твои успехи? – спросил Чад.

– Все в порядке. Шейн согласился на мое предложение. Я была в академии, познакомилась с Торпом, он показался мне приятным – странно, что ты настроен против него. Он сказал, что я сделала правильный выбор и что Шейн – тот счастливый лотерейный билет, с которого может начаться моя карьера. Знаешь, он и о тебе говорил, но мне показалось, он удручен тем, что ты не слушаешь его советов. Торп желает тебе добра, просто не знает, с какой стороны к тебе подступиться. Позвал нас с Шейном в паб, сказал, что мы теперь должны держаться друг друга, что если я буду верить в своего протеже, то в него поверит и весь мир.

Чад слушал Аманду, рассматривая ее возбужденное лицо, и не мог отделаться от раздражения.

– Торп психует, что ты не отвечаешь на его звонки, – беззаботно продолжала она. – Я потому и приехала, чтобы предупредить: твои дела идут не очень хорошо, Торп сказал, что, если ты не объявишься в течение недели, он не допустит тебя до финальной выставки.

– Это вряд ли.

– С чего ты так уверен?

– Такое случается не впервые.

– На этот раз дело серьезное. Работа должна высохнуть, не забывай и про промежуточный осмотр, а ведь она даже не написана! Тебя могут лишить участия в выставке, и тогда все жертвы окажутся напрасными.

– Я получил его сообщения, медсестры передали мне, что он звонил. Но я не хочу говорить с ним, он снова начнет читать мне нотации, к тому же будет расспрашивать про Оскара, а я не могу говорить о нем при посторонних. Если увидишь Торпа, передай, что у меня все идет по плану, я вернусь, как только смогу пробраться в корпус, где содержится и работает Гиббс. Но мне нужно время.

– Боюсь, у тебя его нет, – произнесла Аманда.

– Торп не может отстранить меня от выставки, у меня в запасе как минимум месяц.

– Нет. Саатчи требует показать промежуточный результат, ты ведь не сдал эскизы? Давай я возьму одну из тех работ, что ты уже написал?

– Забудь. Можешь сжечь их или выбросить на помойку, эти картины ничего не стоят.

– Вот как?

– Я больше не пишу, как раньше.

– Как же ты теперь пишешь?

– Все, что нам преподавали в академии, – мусор, и ничего более. Я снова учусь, но теперь по-настоящему.

– Ты не всерьез.

– Еще как! – усмехнулся Чад.

– Я знаю, какие планы ты строил на финальный автопортрет, но если ты его не напишешь, то упустишь свой шанс. Тебе нужно показать хоть что-нибудь!

– Не могу заставить себя начать работу, – вздохнул Чад. – К тому же у меня каждый день уроки. Когда мне рисовать?

– Это же твой выпускной проект… Твой лучший автопортрет, ты же помнишь? – Аманда пристально взглянула на него, но Чад отвернулся, не желая признаваться, что и думать забыл о портрете. Жизнь в Бетлеме и события этой ночи отодвинули насущные задачи так далеко, что, вспомнив о них, он ощутил изумление. Неужели это и была его жизнь? Написание работ, сдача их в срок, конкуренция с другими художниками. Другое дело, Бетлем с его особым миром, в котором искусства больше, чем в любой из студий академии.

– О чем ты думаешь?

Чад пожал плечами и шумно вздохнул, пытаясь не показать Аманде, насколько отстранен в эту минуту.

– Когда они ждут картину? – спросил он.

– Крайний срок – через две недели. Ты успеешь? Если что, я прикрою тебя.

– Как?

– Уговорю Торпа, если нужно – объяснюсь с куратором из Саатчи. А ты подумай, может, стоит бросить все и вернуться, пока не поздно?

– Ты не понимаешь… – медленно произнес Чад. – В Бетлеме я многое понял. Когда я только собирался сюда, то рассчитывал на встречу с Оскаром, но им дело не ограничивается. Люди, живущие здесь, пациенты – художники, их способности необычайны. Ничего похожего я в жизни не встречал, да и ты, уверен, тоже. Здесь каждый второй – самородок. Благодаря им я пересмотрел свои взгляды на искусство, что-то произошло у меня внутри, и теперь там зреет замысел, который я обязан воплотить. Но еще слишком рано. Я только подбираюсь к знанию и не могу начать финальную работу, пока не пойму, как управлять этой силой.

– Но если ты не поторопишься, все окажется бессмысленным!

– Напротив, все обретет еще больший смысл. – Чад остановился, взял Аманду за плечи и, глядя сверху вниз, горячо зашептал: – Я и не жил до этого. Не творил. Всю свою жизнь я был неудачником, серийным убийцей холстов, и я презираю себя за то, что был так послушен. Можешь так и передать Торпу: я ненавижу его за то, что он внушил мне мысль, будто я должен кому-то угодить, чего-то достигнуть. Нет никакого успеха, Аманда, его не существует. Есть только искусство, вечное, как сама жизнь, и такое же необъятное. Его нельзя измерить ни победой, ни провалом, оно не нуждается ни в том, ни в другом. Для искусства любая оценка губительна! – Он перевел дух. – Ты работаешь в галерее; неужели веришь, что твое присутствие что-то изменит?

– Я просто делаю свою работу.

– Ты – лишь хранитель. Твоя функция заключается в том, чтобы передать картины в сохранности следующим хранителям. А те – другим. В то время пока создатели этих полотен отдыхают в могилах, мы, люди, рождаемся, касаемся произведения искусства и умираем, сохранив отпечатки красоты на сетчатке глаза. А картина двигается вперед, она будет радовать все новые сердца, освобождать уже другие души. И все это продлится бесконечно долго, так долго, что и вообразить страшно. Так могу ли я торопиться? Могу ли пойти на поводу у Торпа и отказаться от шанса научиться превращать функцию в искусство? Я не отвечал Торпу и не отвечу, потому что мое сердце переполнено брезгливостью к этому человеку. Он труслив и мелочен и не способен помочь мне. А главное, я презираю себя за то, что так долго позволял ему управлять мной. Но теперь все изменится, вот увидишь.

– Думаешь, ты ошибся? Когда решил стать художником.

– Я не жалею, что стал художником! Но ты не хуже меня понимаешь, что стоит за желанием творить, – ответил Чад и бросил на Аманду неопределенный взгляд. – Раньше мною правило тщеславие. Вот только теперь я уже не обманываюсь публикой и точно знаю, что ровно так, как ей плевать на тебя до, точно так же ей плевать и после. Мы ничтожества – ровно до той поры, пока другие не докажут обратное. А художник, он всего лишь функция.

– Ты и впрямь задумал всех удивить?

– Посмотрим, – проговорил Чад. – Но я точно знаю, что не хочу бродить вдоль могил, сокрушаясь о том, что появился на свет оправдывать чужие ожидания[28].

– Позавчера Шейн позвал меня домой, чтобы показать последнюю работу, а когда я пришла, предложил раздеться, сказал, что хочет написать мою обнаженную натуру, что только так я смогу понять его художественный потенциал. Глаза могут обмануть, говорил он, но тело не способно, особенно когда обнажено.

– И что ты сделала?

– Сказала, что не натурщица, что пришла только посмотреть его картины. Я заметила, что он дрожал, когда убирал с моего лица прядь волос, чтобы оценить, как падает свет.

– Почему ты не ушла?

– Шейн – творческий человек, он безобиден.

– Я могу поговорить с ним. Скажу, чтобы извинился.

Аманда потрясла головой и улыбнулась:

– Не нужно. Мне лишь хотелось признаться тебе, что, кажется, я совершаю ошибку. Его работы хороши, но они ничего не стоят. Шейн из тех художников, что только выглядят многообещающими. Ты совсем другой. Ты сам не знаешь, на что способен…

Чад поднял голову к высоко парящим облакам, украсившим синее небо. На лице его блуждала рассеянная улыбка, с которой он взял Аманду за плечо.

– Ты все делаешь правильно, – легко произнес он. – Чутье не подвело тебя. Шейн – отличный художник, он достоин славы, и ты сможешь добыть ее для него. А я справлюсь сам, это лишь мой путь, и ничей больше. Ты думаешь, мы бы сработались, но я не умею слушать советов и не нуждаюсь в них, я хочу наблюдать и учиться. Посмотри, как плохо на меня действуют обязательства – они вызывают у меня желание послать все к черту! Но знай, что я благодарен за эти слова, и будет лучше, если Шейн никогда о них не узнает.

– Я могу все отменить. Скажи мне одно слово, и я аннулирую с ним все договоренности!

Чад покачал головой. Его смиренная улыбка казалась воплощением торжества духа над плотью, она незримо возвышала Чада над Амандой.

– Нет. Выбор сделан. Я остаюсь здесь, а ты возвратишься к Шейну. Глупо менять мнение только потому, что поверил в кого-то больше. К тому же не уверен, что ответил бы согласием. По крайней мере теперь, когда я понял, чего стою. Мне придется все начинать сначала, ведь все мои знания – лишь груз, от которого пришло время избавиться. Я должен быть благодарен, что у меня не ушло на осознание этого десять лет, как у Родена[29]. – Чад хмыкнул и повернулся к Аманде в профиль, гордый и уверенный, и она залюбовалась им, стараясь не думать о том, как далек он был от нее в эту минуту, погруженный в мысли, которые были ей неподвластны.

– Аманда? – Теперь уже Чад внимательно рассматривал ее. – Почему ты больше не носишь ту ленту?

– Ленту? – Она в недоумении подняла брови. – О чем ты?

– Белая лента, которая была в твоих волосах в прошлый раз, – ты больше не носишь ее?

– Кажется, ты что-то путаешь.

Она смущенно улыбнулась, непривычная к его долгому взгляду, желавшая лишь одного: поверить в иллюзию того, что на нее смотрели глаза влюбленного мужчины. Он думал сейчас о чем-то далеком и недостижимом, пока она молча глядела, как трепещет под силой переживаний уголок его губ и как крепка его шея, шея художника, привыкшего склоняться над холстом, как чутки и послушны его руки и как могут стать они настойчивы в минуты, когда он не сдерживает их силу.

Она надеялась, что Чад не может прочитать ее мысли. Что его взгляд не способен проникнуть сквозь маску вежливости, которой она прикрывала собственную растерянность. Что, разглядывая ее, он не узнает, что она уже ощущала в нем перемены и удивлялась лишь тому, как быстро они произошли. Тому, как скоро Чад поддался новым чувствам, в которых Аманде не было места.

«Он настоящий художник, – думала она, заметив темный лучик вены, бежавшей по виску, пока Чад глядел под ноги, в задумчивости шагая рядом. – Прекрасный в своем непокорстве, необузданный и отважный, истинный творец, который ищет озарения и не согласится на что-то меньшее». Его неистовство, настойчивость и вера так будоражили ее, что она точно знала: эти качества стоили того, чтобы ждать.

Тяжелые темные волосы обрамляли ее чувственное лицо. Она потянулась к его уху, и он склонился к ней.

– Не позволяй глазам обманывать тебя, – прошептала она. – Здесь все так зыбко, так непостоянно, как будто души опрокидываются, изливаясь до дна, пока совсем не опустеют.

Чад удивленно посмотрел на Аманду.

– Глупенькая! – с чувством проговорил он в ответ. – Не бойся того, что видишь. Как не боюсь этого я. Здесь есть нечто, что зовет меня, звало все эти годы, я ощущаю это каждой клеточкой тела. Оскар Гиббс знает, что я здесь, и жаждет встречи со мной так же, как я. Но пока рано. Еще рано для нашей встречи. – Он шумно выдохнул. – Я побуду здесь еще некоторое время и поработаю над картиной, как обещал. Можешь передать Торпу, что не стоит пока списывать меня со счетов. Я вернусь. Вернусь с таким портретом, что он заставит Торпа зарыдать, как ребенка. Я напомню ему, что такое истинное искусство.

– Прошу, будь осторожен, – шепнула Аманда и припала к груди Чада, позволяя солнечным брызгам раствориться в темноте ее любовной печали.

Когда Аманда ушла, Чад отправился на прогулку. Он в задумчивости брел по тропинке, с тревогой возвращаясь мыслями к Мэри. Утренняя трагедия, о которой он узнал от Фила, стала для него неожиданностью, как и осознание, что жизнь каждого из пациентов Бетлема висит на волоске. Никто из врачей не мог до конца быть уверенным в том, что утром не найдет своего подопечного в петле или с разбитой о стену головой. И вот очередная жертва собственных демонов. Теперь, когда Чад остался в одиночестве, он не мог думать ни о ком другом, кроме Мэри. Ее увезли в ближайшую больницу, он не знал в какую, но не мог оставаться безучастным и не придумал ничего лучше, кроме как пойти туда, где произошло несчастье: в мансарду главного корпуса.

В отделении все как будто успокоилось: деловито сновали медсестры, из столовой доносился шум посуды. Хотя завтрак давно кончился, некоторые пациенты сидели в пижамах, в общей комнате с распахнутыми настежь окнами искрился прозрачный воздух. Чад тоже присел на диван недалеко от входа, оставшись почти незамеченным, – пациенты были заняты настольными играми, когда в проеме двери появилась Арлин. Лицо ее казалось хмурым и озабоченным.

– Я ищу тебя все утро! – раздраженно бросила она. – Мне сказали, что ты не ночевал у себя. Нам нужно поговорить по поводу занятий, но не сейчас, я тороплюсь на собрание. Что касается сегодняшних уроков, я думаю, ты понимаешь, что будет лучше, если мы отменим их. – Заметив выражение его лица, она смягчилась и, подойдя, присела рядом. – Я знаю, как ты привязан к ней; давай верить, что с Мэри все будет в порядке.

– Я хочу подняться в мансарду.

– Хорошо. Собери все, что там осталось: картины, краски, кисточки. Сейчас там наводят порядок, слесарь меняет замок. Мэри где-то сумела раздобыть ключ – очевидно, она пробиралась туда не единожды.

Глава 9

Что такое разум? Безумие всех. Что такое безумие? Разум одного.

Карл Людвиг Бёрне

Чад не сразу отправился наверх, решив еще немного побыть в общей комнате, настраиваясь и размышляя. Избегая тревожных мыслей о Мэри, он заставил себя думать об Аманде, о том, как настойчива она в отношении него, как тешит себя романтическими иллюзиями, не замечая очевидного равнодушия. Как далека она от его переживаний! Если бы она только могла заглянуть в душу Чаду, понять то, что на самом деле волновало его, какие страшные догадки порой терзали его, какие мысли. Он с горечью признавал, что она не способна осознать исключительность процессов, происходящих в Бетлеме. «Как краток твой разговор с вечным, Аманда, как ты беспечна! – думал Чад. – Как незамысловаты твои желания и потребности! Оставайся там, где тебе место, и только прошу не мешать, не строить для меня новой тюрьмы, когда я едва покинул прежнюю».

Мысли о портрете, который он должен создать, вызывали у него досаду, хотя никогда раньше необходимость взяться за кисть не порождала таких эмоций. Он всегда подходил к делам практично: размечал холст, прикидывал в голове тему, выбирал палитру, а потом методично работал, не рассчитывая на вдохновение и не снижая темпа, даже когда находился в дурном настроении. Сейчас же подобная нужда заставляла его с раздражением сжимать кулаки. То, что он хочет изобразить, не выразить внешней формой. Аманда должна понимать, что ему не хватит нынешнего запала, он не сумеет передать идею цветом или пластичными трюками. То, что задумал Чад, не писал до него еще никто. Автопортрет, который отправится на выставку, должен обнаружить новое понимание пространства и цвета, являть собой неопровержимое доказательство победы разума над потусторонним. Нужно оседлать эту витальную силу, сделаться ее повелителем. В то время как пациенты Бетлема были заложниками, подневольными трактователями зашифрованных символов, пришедших c обратной стороны, Чад мог противостоять бурному потоку вдохновения, заставляющего своих жертв писать до изнеможения. Он способен осознавать и контролировать эту энергию, обуздать ее. Он не станет, подобно Мэри, рисовать один и тот же мотив – какой-то выбранный наугад летний день за городом. В его распоряжении будут все сюжеты мира, любые живописные эксперименты!

Мысль о Мэри печально мерцала, словно Северная звезда перед рассветом. Бедняжка, как жаль ее, как несправедлива к ней судьба! Каким-то чутьем Чад даже на расстоянии улавливал в Мэри нечто созвучное себе. Благодаря молчаливости, нежной и печальной улыбке, едва слышному голосу и доброте Мэри казалась упавшим с неба ангелом, который был наказан душевным недугом за какие-то прегрешения. Чад подозревал, что она сильно страдает, чувствовал это неуловимым радаром. Тяжкая ноша, с которой она шла по жизни, утонченная красота, темные спокойные глаза, то, как она держала кисть и писала без устали, ее преданность искусству, все очарование, душевная чистота и пылкость лишь укрепляли в нем веру, что Мэри обязана победить болезнь своей души.

Чад не представлял, что заставило ее пойти на этот шаг, и не хотел представлять. Он просто испугался за ее жизнь – почему, ведь он почти не знал ее! Но мысль о том, что она умрет, не сумев излечиться, страшно огорчала Чада. Он и сам порой испытывал сильные эмоции, но также знал, что страдания даны лишь тем людям, чье сердце полно любви. Не будь в сердце этого великого из чувств, в нем не родилась бы горечь, не будь любви, оно не обливалось бы слезами. Боль не терзает черствые души! Мэри жива, все еще жива, и Чад верил, что чистота ее души подобна цветку, который так прекрасен и уязвим, что любой, даже самый слабый яд способен уничтожить его. Ее гложет печаль. Чад уловил это в первый день их встречи, уловил так остро, как если бы сам не раз испытывал то же самое. Мэри казалась далекой, словно душа ее парила где-то в ином мире, а когда Чад показал ей картину, она превратилась в рвущегося на свободу узника, которого силы тьмы тянут обратно в подземелье. Как бы он хотел поговорить с ней! Сказать, что не посмел бы нарушить ее покой и, сделав подарок, думал о ней не иначе как о близком человеке, в котором услышал отголоски собственных переживаний.

И он стал думать о себе, о нужде воплотить собственный замысел, о том, как был воодушевлен, собираясь в Бетлем. Ему вспомнилась и миссис Шелл, и ее робкая вера в то, что Чад станет знаменитым, – она гордилась им, как сыном, хотя он никогда не относился к ней иначе, чем к обычной домовладелице. Ему стало совестно. Люди, к которым он привык приближаться лишь в мгновения творческого контакта, при позировании, теперь будто явились ему во всей сложности и полноте. Он так привык забывать о них, стоило им выпасть из поля его зрения, что Чад считал их в какой-то степени несуществующими. Но здесь, в Бетлеме, что-то сталось с ним, он сделался чувствительнее, в нем проявилась непривычная и чуткая настороженность. Впервые за много лет ему хотелось давать, а не брать, слушать, а не говорить, жить, а не страдать.

Его отвлек грохот. Кто-то из пациентов опрокинул доску с шахматными фигурами. Это послужило сигналом, и Чад поднялся. Нужно найти в себе силы и сделать то, что велела ему Арлин, – забрать вещи Мэри.

В мансардном помещении почти никого не осталось. У окна делали последние замеры рабочие – вероятно, теперь на него установят решетку. На двери виднелись свежие следы от врезки замка. Чад осмотрелся. Похоже, место служило складом ненужных вещей; он бросил взгляд на пустые стеклянные емкости, выставленные в ряд на прибитой полке, пустую птичью клетку с табличкой. «Глаз человека – не что иное, как окно в разум»[30], – гласила она.

Кроме того, ему попалась на глаза лежащая прямо на полу палитра с пестрыми мазками давно засохшей краски. На первый взгляд ничего особенного, белая пластиковая палитра, каких множество в любом художественном магазине, но, приглядевшись, Чад обнаружил, что каждый цвет был подписан. Черную кляксу венчала подпись Bipolar black[31], рядом с грязно-желтым стояло Suicide sparkle[32], розовый росчерк был ознаменован как Prozak pink[33], а темно-ультрамариновый – Dark depression[34]. Только художник, причем не без чувства юмора, смог бы привнести болезнь в собственное творчество и придать ему столь возвышенную обреченность. Чад думал, не прихватить ли палитру с собой, когда обратил внимание на деревянные комоды со множеством ящиков, стоящие вдоль стены.

– Карты пациентов за последние триста лет, – послышался голос Арлин, и Чад обернулся. – По крайней мере, какая-то часть.

– Я думал, вы еще на собрании, – отозвался он, наблюдая за ее перемещениями.

– Они справятся без меня, – проговорила Арлин и подошла к одному из шкафов, им оказался побитый временем экспонат из красного дерева. Выдвинув верхний отсек, Арлин пробежала пальцами по документам и выудила одну из папок.

– Генриетта Хэнс. До чего необычная история! – Она кивнула, открыв документ. – Но прежде чем поведать ее, мне нужно кое-что спросить у тебя, – произнесла Арлин, с укоризной склонив голову. – Почему ты вызываешь у моих пациентов такие реакции? Что в тебе такого, что заставляет их выходить из себя?

– О чем вы?

– Мне доложили про эпизод с Мэри. Ты показал ей какую-то картину, после чего она потеряла связь с реальностью.

– Я пытался помочь ей. Мне казалось, я увидел в ней то, что она сама позабыла.

– Вот как? – Арлин сузила глаза. На груди ее поблескивал серебряный крестик.

– Я лишь сделал ответный шаг. Мэри доверилась мне, подарила рисунок, и я тоже нарисовал для нее картину, почти такую же, только слегка изменил сюжет, продвинул повествование вперед. Мне показалось, что Мэри застряла, вот я и подумал, что могу усовершенствовать, подтолкнуть ее творчество.

– Что, прости, ты сделал?

– Я решил напомнить, что ее ждут дома. Я только хотел, чтобы она об этом не забывала. – Чад нервно сглотнул. – Что я сделал, Арлин? Вы сами велели мне направлять пациентов.

– Направлять, а не делать за них работу. Ты не понимаешь…

– Но почему, что такого в этом рисунке? – вскинул руки Чад.

– Какая необдуманность! – воскликнула она. – Ты должен был стать бесплотным духом, музой, которая вдохновляет, но не обнаруживает себя. Твой поступок нанес Мэри травму, о которой ты даже не подозреваешь. Это моя вина, нужно было получше подготовить тебя. – Арлин сняла очки, повернула голову и с тяжелым вздохом бросила взгляд за окно. – Кажется, ты до сих пор не понял, что значит живопись для моих пациентов. Думаешь, нашел панацею? Считаешь, что врачи не знают, как подтолкнуть того или иного художника, направить его созидательную силу? – Она вновь повернулась к Чаду. – Ты удивишься, узнав, на что способна современная медицина!

– Думаете, это я спровоцировал ее попытку самоубийства? Арлин, пожалуйста, скажите мне, что я не виноват! – Чад в отчаянии заломил руки.

– Давай не углубляться в то, что пока неизвестно. Мы обсудим это, когда Мэри пойдет на поправку. Я верю в тебя. Будь иначе, ты бы уже возвращался туда, откуда приехал. – Она постаралась улыбнуться, хотя взгляд все еще хранил строгость. – Подойди ближе, я хочу кое-что тебе показать. Возможно, это поможет разобраться с тем, что пугает тебя. – Она протянула ему папку. – Я хочу, чтобы ты посмотрел на это лицо и сказал, что видишь.

На титульном листе виднелась черно-белая фотография, с которой на Чада смотрела молодая девушка. Темная неровная челка оголяла широкие неопрятные брови. На фото стояла дата: 1889 год.

– Смотри внимательно, – приказала Арлин.

Первое, на что он как художник, хорошо знакомый с анатомией, обратил внимание, были передние зубы, приподнимавшие верхнюю губу, – они выдавались вперед, придавая лицу несколько наивное выражение. Нос у Генриетты был интересный: крылья неширокие и прозрачные, спинка узкая. Подбородок скошенный, в ямочке тень, как у обиженного ребенка. Чада привлекли глаза: они горели, пожалуй, слишком живо. Волосы грубо острижены, скорее всего, портновскими ножницами или ножом. На Генриетте была надета белая рубаха из жесткого домотканого материала, похожая на смирительную, только с короткими рукавами, – скорее всего, их шили по одному подобию. Из широких рукавов виднелись худые сильные руки с заостренными ногтями. На лице диковатая улыбка.

– Ну, что скажешь о ней?

– Она больна.

– Продолжай.

– Она выглядит как ваши пациенты. Те, которые смотрят в пустоту и прислушиваются.

– История Генриетты вызывает у меня холодную улыбку сострадания и напоминает, что нет ничего более зыбкого, чем реальность. Присядь. – Арлин указала Чаду на один из стульев, стоящих неподалеку, и села напротив, настроенная продолжать.

– Расскажите мне ее, – попросил Чад.

Арлин прокашлялась и, сложив руки на коленях, начала:

– Генриетта поступила в Бетлем с жалобами на то, что муж пытался ее отравить. У нее наблюдались симптомы тяжелой дезадаптации, к моменту приезда в больницу вес ее составлял не больше сорока трех килограммов; фотография, которую ты видишь, сделана позже, тут ей уже удалось немного набрать вес. К тому времени она была уже пять лет как замужем за Джейкоби Хэнсом, военным инженером, выпускником Королевской военной академии, человеком высоких моральных принципов и железной дисциплины. Именно он привез двадцатипятилетнюю Генриетту в Бетлем и лицом от волнения походил на покойника – так сказано в записях, что кажется мне весьма примечательным, если учесть, что именно Джейкоби Генриетта обвиняла в попытке убить ее.

Несчастная была измождена, несколько недель она почти не спала, ее мучали кошмары и галлюцинации, она была параноидально подозрительна и никого не подпускала. Остается гадать, как она согласилась сесть с ним в один экипаж и уговорить себя отправиться на лечение.

Физическое состояние ее было немногим лучше: нервное истощение, обезвоженность, анемия, из-за которой у нее выпадали волосы и крошились ногти; она ела так мало, что желудок почти не работал, при попытке влить в нее бульон пациентку вырвало. С ней находилась и мать; она и муж Генриетты в один голос утверждали, что не верят в благополучный исход и Бетлем – их последняя надежда. Сама Генриетта, оставшись наедине с врачом, нашла в себе силы объяснить, что перестала есть из-за страха, что в пищу подсыпана отрава. На вопрос, как она пришла к подобной мысли, пациентка принялась уверять, что всякий раз после еды испытывает головокружение, тошноту и рези в желудке. Она сказала, что муж держал ее в заключении в собственном доме, и чтобы вырваться из него, ей пришлось поджечь занавеси и устроить пожар. Когда на место происшествия приехала пожарная бригада, они обнаружили несчастную, с которой при виде посторонних случился припадок падучей.

Для родных это стало последней каплей, и так Генриетта оказалась в Бетлеме. Несмотря на то что поступила она в плачевном состоянии, девушка быстро пошла на поправку. Сыграла роль ее молодость или жажда жизни, а может, то, что дома ее ждали трое малолетних сыновей. Скоро на щеках ее заиграл румянец, голос стал звонким, как и прежде, а в глазах появился блеск. Она много говорила о себе, поведала лечащему врачу о счастливом и беззаботном детстве в загородном поместье знатных родителей, которое провела, играя на лужайке среди гиацинтов и камелий и прогуливаясь по аллеям под нежное перешептывание вечнозеленых листьев бука. Судя по ее словам, она никогда и ни в чем не знала отказа: будучи младшей из трех сестер, Генриетта сполна получила любви и заботы, обожала прогулки верхом, стрельбу из арбалета и плавание. В ее груди билось пылкое сердце, пламя которого разгорелось, словно пожар, в ответ на ухаживания Джейкоби Хэнса, сына друга ее отца, часто бывавшего в поместье. Она дала согласие на брак, как только ей исполнилось восемнадцать, и переехала из предместий прямиком в центр Лондона, где у Джейкоби располагался трехэтажный коттедж, уже подготовленный для счастливой жизни молодоженов. Одного за другим она родила троих сыновей, сделав их отца счастливейшим из мужчин – ведь, будучи военным, он грезил о военной карьере для своих отпрысков. Вот так быстро Генриетта смогла сделаться счастливой самой и сделать счастливым того, кто был предан ей всем сердцем.

По словам Генриетты, неприятности начались почти сразу после того, как ее отец ушел из жизни. В своем завещании он пожелал распределить часть наследства между дочерьми, и Генриетта, жившая в браке в относительной умеренности, так как Джейкоби Хэнса нельзя было назвать расточительным хозяином, в один миг сделалась обладательницей крупной суммы денег, которой, однако, по канонам того времени не могла распоряжаться единолично. Генриетта была уверена, что именно улучшившееся материальное положение поставило ее жизнь под удар, ведь она, никогда ранее не мучавшаяся желудком, вдруг стала замечать у себя тревожные симптомы.

Арлин перевела дух, удостоверившись, что Чад внимательно слушает, затем продолжила:

– Однако я немного увлеклась. Вернемся в Бетлем. Как я уже сказала, Генриеттой много занимались, это не могло не пойти ей на пользу. Но стоило ей восстановить силы, она переменилась. Обманчивый прогресс оказался мимолетным, и девушка, вместо того чтобы вернуться к прежней жизни, обнаружила в себе другую манию – и с той же страстью, с которой обвиняла мужа в преступлении, она принялась за тех, кто окружал ее и ухаживал.

У пациентки стали случаться приступы ярости, она бросалась на врачей, в припадке громила мебель, кромсала одежду, билась о стены, царапала лицо до крови и истошно кричала. Она стала считаться буйнопомешанной, посмотрите на эту пометку: maniaque – врачи не строили на счет Генриетты иллюзий и более не воспринимали всерьез бредовые обвинения, которыми она осыпала супруга. Ее лечили лошадиными дозами бромистого калия, но он плохо помогал. Аппетит у нее снова пропал, а бессонница и видения, напротив, вернулись, чрезмерное возбуждение лишало остатков сил, но, что примечательно, чем больше Генриетта слабела, тем с большим буйством действовала, словно ею управляла нечеловеческая сила.

Как я уже сказала, Генриетта происходила из состоятельной семьи, отец ее был наследственным пэром, поэтому ее родным было по средствам обеспечить девушке надлежащие условия содержания. В изоляторе установили особую кровать, широкую, от стены до стены, на которой она могла метаться без угрозы упасть на пол. Поначалу врачи пытались выводить ее на улицу, но Генриетта так сопротивлялась, что они бросили попытки и оставили ее в покое. Из Франции к ней вызвали врача, доктора Федерика Бурже, человека прогрессивных медицинских взглядов; он был одержим передовыми методами лечения, которые можно назвать зачатками психоанализа. Бурже проводил с Генриеттой множество часов ежедневно, он принес кресло, установил его у кровати пациентки и принялся внимательно наблюдать, тщательно конспектируя все, что она говорила.

Постепенно он стал замечать в ее словах закономерность. Его трактат на сто пятнадцать страниц подробно иллюстрирует весь процесс, там же Бурже приводит детальный фармакологический анализ лекарственных препаратов, действие которых совпадало с симптомами, на которые жаловалась Генриетта при поступлении. Судя по записям, он не был согласен с консилиумом бетлемских врачей и с поставленным диагнозом – шизофренический психоз. Прогрессивность его метода заключалась в том, что он пытался разглядеть за внешними проявлениями – агрессией и патологической подозрительностью – иные формы психического недуга и в конце концов пришел к выводу, что Генриетта страдала неочевидной формой депрессии, вызванной послеродовым стрессом. С большим усердием он подошел к лечению; за заботой и беспокойством о Генриетте, кажется, можно разглядеть и нечто большее, но скорее всего, Бурже просто был отзывчивым и бесконечно терпеливым человеком, который жаждал принести облегчение тому, кто нуждался в этом.

И все же он был эскулапом своей эпохи, а значит, и ему не были чужды своеобразные методы лечения. К примеру, он назначил Генриетте десяток ледяных ванн и ежедневный прием рвотных на протяжении недели.

Как бы то ни было, со временем Генриетта стала отзываться на лечение доктора Бурже. Припадки у нее прекратились, она стала спокойна и уравновешенна, подолгу беседовала с французским лекарем, сблизилась с ним настолько, что выходила на прогулку в сад и там отвечала на его вопросы. Она застенчиво смеялась, когда доктор упоминал ее буйное поведение, не веря ни единому слову.

Бурже был последователен и, поддерживая пациентку в момент выздоровления, все же помнил о болезни, поэтому советовал почаще бывать на природе, рассказывал о вреде неврозов и выспрашивал об особенностях быта. По-видимому, он допускал мысль о том, что в размеренное течение жизни Генриетты могло ворваться вероломство. Его маленькая сестра много лет назад трагически погибла, случайно проглотив крысиный яд, и поэтому Бурже не понаслышке знал, сколь тонка грань между жизнью и смертью. Судя по записям, он не исключал возможности и психического недуга у Генриетты, и попытки ее отравления.

Спустя шесть месяцев после поступления в Бетлем Генриетта была почти здорова, но в памяти Бурже еще отзывались яростные увещевания пациентки о возможном покушении на ее жизнь, и врач, испытывавший приязнь к подопечной, не мог отпустить ее домой, не будучи уверенным в том, что там не поджидает беда. И он поселился в приветливом доме Генриетты и ее мужа и принялся наблюдать, сравнивая увиденное с подробными записями, сделанными в часы бесед с Генриеттой.

Тут он и стал замечать странности, каких не видел прежде. Спокойствие Генриетты, которое для любого врача являлось признаком душевного благополучия, теперь вдруг показалось Бурже неправдоподобным. Человеку свойственны незначительные перепады настроения, Генриетта же отказывалась от проявления эмоций, и это не могло не вызывать подозрений у чувствительного француза. Девушка держалась одинаково невозмутимо в моменты общения с детьми и со слугами, была так же приветлива с врачом, как и с супругом, ее вечной спутницей стала легкая полуулыбка, которая придавала лицу очарование, но вводила в замешательство доктора Бурже. Ему стало труднее вызывать Генриетту на разговор, теперь она держалась отстраненно, хоть и дружелюбно, а ее поведение так резко контрастировало с буйным помешательством, что Бурже казалось, что то состояние хоть и вызывало оторопь, но все же было более правдоподобным, чем нынешнее непоколебимое благополучие.

Как-то раз он застал Генриетту за секретером, где она увлеченно делала записи. Разумеется, она не позволила Бурже ознакомиться с ними, лишь смущенно поведала, что в свободное время сочиняет стихи. С того дня Бурже вознамерился во что бы то ни стало добраться до этих записей, подозревая, что в них скрыта отгадка странного спокойствия его пациентки и, возможно, объяснение периода буйства. У него оставалось не так уж много времени, всего неделя до отъезда во Францию, срок его службы подходил к концу, и глава семьи больше не видел необходимости присутствия постороннего человека в доме.

Трагедия случилась за день до отъезда доктора. В то утро Генриетта приказала нарядить детей в лучшие платья. Она сказала, что ожидает приезда матери и хочет, чтобы они выглядели «словно с картинки». Сама Генриетта тоже была хороша в голубом шелковом платье с кружевным отворотом, подчеркивающим статность ее утонченной фигуры.

Ровно в три часа подъехал экипаж матери Генриетты. Джейкоби Хэнс встретил даму и препроводил в дом. В тот момент, когда они переступили порог, наверху раздались три выстрела, спустя несколько секунд за ними последовал и четвертый. Мать Генриетты тотчас упала без чувств, перепуганный Джейкоби бросился на второй этаж только для того, чтобы застать страшную картину: посреди комнаты стояла Генриетта, в руках она держала револьвер, а на диване без признаков жизни лежало трое детей, одетых в нарядные костюмчики. Они истекали кровью; двое из них, увы, были мертвы, средний ребенок все еще жив – хотя четвертый выстрел и предназначался ему. Вот, на двести пятой странице имеется описание состояния пациентки в тот страшный миг.

Арлин протянула Чаду бумагу, и он с замиранием сердца прочитал:

«…Она стояла прямая, как изваяние, руки свисали вдоль тела, в складках платья виднелся револьвер, который она крепко держала напряженными пальцами, я видел тыльную сторону ее ладони, измазанную чернилами. Генриетта не двигалась, не моргала, лицо ее было похоже на посмертный слепок самой себя, жутко глядеть на нее такую, забывшую собственное имя, безжалостно погубившую маленькие безвинные души. Ни капли сочувствия не нашел я в этом лице, некогда прелестная улыбка теперь превратилась в оскал, а глаза потемнели, отравленные грехом детоубийства. Кажется, что Генриетта не осознавала, что натворила. Последствия страшного деяния еще доберутся до ее сознания, но тогда она была блаженна, ослеплена спасительным туманом неведения…»

Арлин вернула себе документ и продолжила:

– Бурже повествует, как разворачивались события дальше. Читать это тяжело, и я не стану перегружать тебя деталями. Могу лишь добавить, что после похорон двоих детей – третьего мальчика все же удалось спасти – Генриетте грозила смертная казнь. В те годы психическое расстройство, за редким исключением, не являлось смягчающим обстоятельством. А в случае с Генриеттой, из-за шокирующих деталей преступления, ее вероломства, цинизма и чудовищного хладнокровия в отношении собственных сыновей, было очевидно, что она понесет самое жесткое наказание.

Доктор Бурже понимал, что повлиять на вердикт судей будет непросто, но он мог попытаться спасти Генриетту, надеясь все же когда-нибудь излечить ее. В день трагедии, воспользовавшись страшной суматохой, он бросился в комнату к Генриетте и вскрыл секретер, из которого извлек несколько десятков тетрадей, исписанных женской рукой. Оказалось, что Генриетта страдала болезненной графоманией, документируя буквально каждую мысль и намерение, все, что приходило ей на ум, не делая различий между реальным и вымышленным, каждый вывод и каждое слово, которое было сказано в ее адрес. Обескураженный Бурже мог только гадать, когда и как находила Генриетта часы для того, чтобы исписать такое количество тетрадей, и он принялся изучать их, шаг за шагом погружаясь в пугающий, изобретательный мир своей пациентки, узнавая заново и складывая невидимую мозаику ее душевного недуга.

Она вела дневник с первого дня замужества, и поначалу заметки лучились счастьем. Она рисовала моменты семейной жизни, описывала мечты и планы, первую брачную ночь и ласковые повадки мужа. Она и думать не смела, что жизнь откроет ей столько приятных сюрпризов: оказалось, брак – это не тюрьма, напротив, он дал Генриетте большую свободу, чем та, к какой она привыкла, и та, какой ожидала.

Когда начались проявления ее болезни? Бурже упоминает бредовые переживания, которые шли в заметках наравне с бытовыми. Например, она подробно описывает ужин в сочельник, а после, когда гости разъехались по домам, упоминает о визите, который ровно в полночь нанес ей родственник по имени Блейк Саттон. Доктор Бурже опросил близких Генриетты, однако никого с таким именем они не вспомнили, из чего следует, что, скорее всего, девушка, сама того не подозревая, запечатлела свой первый галлюциноз. Возможно, чрезмерная эмоциональная нагрузка во время застолья послужила толчком к единичному эпизоду, потому что на протяжении более полугода Генриетта вела обычные записи. Но зато осенью она уже повествует о говорящих кошках, которые заполонили ее дом. Их писклявые голоса сводили с ума, и ей пришлось рассыпать крысиную отраву, чтобы прекратить невыносимое мяуканье. Удивительно то, что муж, сыновья и мать всегда существуют где-то в отдалении, о них упоминается вскользь, Генриетта описывает их простыми, малозначительными фразами, но в моменты спутанного сознания она употребляет наиболее яркие, выразительные эпитеты по отношению к вымышленным вещам, словно жизнь в воображении для нее стала более истинной, чем реальность.

Очевидно, у нее проявилось затяжное психическое расстройство, и вот уже муж стал участником галлюцинаций, а вскоре и главным подозреваемым. Судя по описанию доктора Бурже, у Генриетты развился бред преследования. Но вот что любопытно: поначалу она как бы пробует на ощупь свои обвинения, примеряет их на мужа, не вполне доверяя себе, но спустя время вера ее укрепилась, а подозрения усилились. За два месяца до поступления в Бетлем она вовсю вела за ним наблюдение, желая предотвратить собственную мнимую гибель. Она стала до того подозрительной, что не спала ночами, слушая дыхание мужа: ей казалось, что стоит уснуть, и он приведет в исполнение свой страшный план. Она не могла питаться – все, что попадало внутрь ее организма, по ее мнению, убивало ее. Затем она ослабела настолько, что уже не могла вставать с постели, писала, что Джейкоби держит ее в заточении. Единственное, что ей оставалось, – это писать, и делала она это с маниакальной регулярностью в те минуты, когда рядом никого не находилось.

В записях была одна примечательная страница. Именно по ней впоследствии доктор Бурже выстроил поддержку своей пациентки, и именно она помогла Генриетте избежать смертной казни. На этой странице Генриетта признается в том, что умерла.

– Не ищи здесь другого смысла, – пояснила Арлин, заметив удивление Чада. – Генриетта буквально считала себя мертвой. В конце концов мужу удалось свершить задуманное и убить ее – так, по крайней мере, она утверждала в своих записях, и ей нелегко далось это осознание. Она описывает собственную смерть как нечто ужасающее и в то же время неизбежное. Как это случилось? – спрашивает она себя и отвечает: «Мой муж отравил меня, он жаждал моей смерти, и она свершилась. Тело мое осталось на земле, а дух заключен в оковы, нет мне пути ни на небеса, ни в преисподнюю. Я блуждаю, проклятая, и буду блуждать, пока не найду избавления».

Вера в собственную смерть была столь сильна, что Генриетта описывала свои гниющие конечности и смрад разлагающегося тела. Она не понимала лишь одного: почему другие не замечают того, что с ней происходит, почему общаются так, словно она все еще жива? Любопытно, что ее больной разум помог справиться с этой задачей и придумал объяснение, лежавшее там, где доктор Бурже меньше всего ожидал его обнаружить.

Это объяснение брало начало из всепоглощающей любви к трем сыновьям, которые, как полагала Генриетта, теперь, после ее «смерти», оказались в плену у тирана, ее мужа Джейкоби, убийцы и предателя. Она воображала, что совсем скоро в доме появится новая женщина, которая станет мачехой ее детям и примется изводить их, а Джейкоби – потешаться над памятью бывшей супруги. Болезненное сознание Генриетты подсказало ей, что она получила шанс все исправить, а способность ступать по земле сочла за дар богов, за возможность спасти детей от мучителя, сведшего ее в могилу. Она задумала освободить их, забрать с собой на небеса. Генриетта, как бы цинично это ни звучало, все же была хорошей матерью и действовала из здравых побуждений, проблема лишь в том, что разум ее здравым не был. В период пребывания в Бетлеме помешательство под воздействием препаратов стихло, но не прошло окончательно. По возвращении домой Генриетта считалась выздоровевшей, но она все еще была больна. А блуждающая улыбка, которую ты видишь на этой фотографии, – лишь зловещее предупреждение о надвигающейся катастрофе.

– Зачем вы рассказали мне об этом? – только и смог вымолвить Чад.

– Эта история произвела на меня большое впечатление. Она из тех, что остаются в памяти и постоянно напоминают о себе. – Арлин встала, убрала папку в ящик и закрыла его, а затем подошла ближе к окну и подняла с пола несколько работ Мэри. – Я рассказала тебе эту историю для того, чтобы ты запомнил, что нельзя по-настоящему вникать в бред пациента. Что внешнее, видимое окружающим, не всегда оказывается правдой. Свои тайны они оберегают очень тщательно и сделают все, чтобы ты не сумел докопаться до них. Они стоят на страже собственных кошмаров, осмыслить которые смогут только подготовленные люди. Не позволяй себе погружаться в их мир, иначе не успеешь оглянуться, как окажешься по ту сторону. – С этими словами Арлин протянула ему рисунки, и дрожащими пальцами Чад принял их.

Глава 10

Быть может, все страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи[35].

Райнер Мария Рильке, «Письма к молодому поэту»

Прежде чем начать работу, Чад открыл окно, чтобы выветрить из студии застойный запах. Слева от окна к стене было прислонено несколько старых мольбертов, и Чад выбрал классический деревянный станок, испачканный краской, и установил его в удобное место, чтобы на холст падал косой свет. Он улыбнулся, заметив, что фиксатор у мольберта отсутствовал, ровно так же, как и в студии при академии. Зажимы так часто терялись, что некоторые студенты приносили собственные, чтобы картина не опрокидывалась во время работы.

С помощью щеколды он настроил высоту, взял заготовленный холст и установил его. Пододвинул табуретку, на которой разложил тканевый пенал с кистями, привезенными с собой в Бетлем, и краски – их он взял из общего ящика. Чад окинул взглядом холст – подрамник немного косил. Подрамники собирали сами пациенты, они же натягивали холст, грунтовали и желатинили его – на этом настаивала Арлин, она считала, что художественный процесс начинается не в студии. Чад не возражал против самодельных подрамников, он и сам умел изготавливать их, но брал готовые материалы, бетлемцы же отвечали за весь процесс целиком: выбирали подходящие доски, в столярной мастерской строгали и сбивали рейки. Чад заметил, что холст немного повело, но все равно решил писать на нем.

Он нашел чистую ветошь, взял баночку, налил разбавитель и оценил рабочее место и лежащие перед ним кисти из щетины и пару кистей из колонка. Он не подготовил эскиз, так как сегодня планировал работать начисто, и двигался медленно, настраиваясь на работу.

Он выдавил на палитру небольшой сгусток глауконита и подумал, не взять ли для разметки древесный уголь. Его легче стереть, если что-то пойдет не так, и он не мажет. Вдобавок Чад любил работать с углем, так как считал его «живым» материалом, но все же остановился на краске. Перед разметкой будущего автопортрета он помедлил. Ему вновь вспомнился Ван Гог и смелость, с которой тот писал. Как не боялся казаться простодушным, находя мудрость в обыденном, как изящно умел смягчать грубость простых предметов. Камерность натюрмортов происходила из понимания их сути, недостаток опыта при создании пейзажей перекрывался огненной страстью, а точность портретов достигалась живым контактом с объектом. Желая писать, он желал понимать. А понимая, желал любить. Да, пожалуй, ничего Ван Гог не желал больше, чем любить. И даже отсутствие живого объекта никогда не являлось для него преградой. Любить можно что угодно, хоть бочонок с вином, причем со всей страстью, на которую только способен.

Нужно сделать первую прописку. Чад выбрал старую длинную кисть. Задумчиво помакал ее в разбавитель и сделал два касания, наметив макушку и подбородок. Затем отошел, окидывая взглядом расположение лица, пытаясь определить масштаб относительно холста, чтобы не замельчить будущую работу, и принялся намечать тени.

Чад вздохнул. В его распоряжении – все художественные материалы, находящиеся в студии, а также время на реализацию любой задумки. Однако он медлил и злился оттого, что медлит. Финальный портрет – завершающее полотно, которое он так расхвалил Торпу и Аманде; подойти к нему необдуманно, с наспех сделанным черновиком, нельзя. Он и сам плохо представлял, что вообще хочет изобразить. В его голове стоял образ чего-то необычайного, портрета со множеством сложных деталей, повествующих о накопленном опыте, и в то же время он понимал, что ему не нужна еще одна собранная по классическим канонам картина. Если так, стоило вообще приезжать в Бетлем? Тратить время на наблюдение за пациентами, за тем, как им удается воспроизвести невиданные ранее образы и техники? Нет, он здесь не за этим. Ему явилось откровение, в душе поселилось новое видение. Меньше всего он хочет снова написать картину так, как его учили, так, словно он опять ищет чьего-то одобрения.

Нужно оторваться от переполнявших его знаний, чтобы будущий портрет говорил о бесконечности, чтобы был способен намекать на осязаемость и одновременно утекать сквозь пальцы. Чтобы восхищал и отвращал. Прятал и показывал. Чад хотел написать портрет, который просуществовал бы вечность, он жаждал обессмертить не себя, но свое видение себя, ощущая быстротечность момента, осознавая, что каждый день кладет отпечаток на его лицо. Что жизнь, окружавшая его, текуча, и каждый миг, достойный быть обнаруженным, должен быть обнаружен. Он спрашивал: «Чего я хочу?» И понимал, что у него нет ответа. В его голове не находилось конечного замысла, а значит, и слов, которые описали бы его.

И все же он решился начать. Он уточнил цвет, затем фон. Добавил цветные оттенки, намечая разницу между тенью и светом, лбом и подбородком. Может, стоит начать с того, что нравится ему в себе больше всего? Чад задумался. Нос у него обычный, а кончик, пожалуй, даже глуповат. Глаза светлого оттенка, но все же маловаты. Вот челюсть хороша, уверенная крепкая линия, можно начать с нее. Ему захотелось как-то упростить будущий портрет, писать скорее чувство и ощущение, нежели полагаться на опыт. «К чему, – с раздражением думал Чад, – нужно было зубрить, что нос три раза укладывается в лицо, если на свете так много непропорциональных фактур! Для чего мне писать все лицо, если самое выразительное на нем – глаза?» У Чада была однажды натурщица с такими голубыми глазами, что на их фоне все лицо казалось блеклой маской. Есть черты настолько выразительные, что требуют преувеличенного внимания, вокруг них можно просто почистить лезвием и оставить лишь главное.

И вновь Чад остановил себя, чувствуя, как груз полученных знаний тысячей голосов звучит в голове. «О какой свободе можно говорить?!» – Он с досадой бросил кисточку в стаканчик. Он мечтал создать неповторимый шедевр, но вынужден подходить к его исполнению, вооруженный старыми правилами. Так не годится. Нужно новое понимание и новая смелость, чтобы не следовать однажды усвоенным истинам! Чад словно находился в западне, пытаясь забыть то, чему его учили, и не понимал, как это сделать.

Он мрачно взглянул на разметки и провел несмелую линию, должную стать подбородком, мучительно пытаясь понять, чего хочет достичь, как планирует воспроизвести то, что пока не создал даже в собственном воображении. Предположим, лицо. В этом нет ничего сложного, Чад писал автопортреты сотни раз, и всякий раз, когда выходило похоже, он ухмылялся, а когда проваливал задумку – списывал неудачу на несовершенную технику. Сейчас же другое дело – перед ним стоит невообразимая задача: находясь здесь, отделиться от себя. Перенестись на другой край восприятия, где не существует ни слова, ни взгляда, ни образа. Где творение уподоблено самотворению и готово пройти через умелые принимающие руки.

Чад не хотел писать, он хотел стать свидетелем того, как картина проступает на холсте, словно она существовала там всегда, а сила воображения и высшее откровение сделали ее доступной для глаз. Ему казалось, что если долго смотреть на холст, то оно явится и он сможет поймать мимолетное явление и воспроизвести его. И Чад глядел на холст, а холст глядел на него – и ничего, кроме этого безмолвного противостояния, не происходило. В открытое окно летели звуки весны, слышалось пение птиц и шелест листвы, это должно было будить в сердце радость, предчувствие скорого лета, но Чад не замечал ласкового зова, а, хмуро подперев подбородок, томился и прислушивался к равнодушной пустоте внутри себя.

«Et in Arcadia ego[36] – все будет кончено. Рано или поздно все придет к праху, каждый миг сгинет в бездне времен, любое чувство потеряет пестроту и отцветет. Зыбкость – вот что правит вечностью и жестоко карает человеческие судьбы. Но я художник. – Чад стиснул зубы. – Я могу изобразить то немногое, на что мне хватит сил. Я должен быть краток, если хочу успеть, но должен быть гибче, если хочу понять. Нельзя противиться слиянию, наблюдать процесс, оставаясь лишь зрителем. Я должен проложить мост с одного края на другой и пройти по нему. Только так я сумею познать суть вещей и себя».

Чад снял с подставки холст. С обратной стороны он увидел сделанные синим мелом пометки: какие-то цифры, черточки, буквы. Они ничего не говорили ему, но, возможно, что-то значили для того, кто держал в руках материал до него.

«То, что мы видим, – подумалось Чаду, – лишь лицевая сторона, атмосфера, впечатление. Зыбкое умиротворение или эмоциональный накал, слияние абстракции или пронзительность реализма, живописная композиция или гротескный символизм. Но есть ведь и оборотная сторона. Корни, завязшие в тине. То, что дает начало распахнутому цветку лилии, колышущемуся на поверхности. Исток, спрятанный от глаз. Первородность, сокрытая тьмой невежества».

Дело не в том, умеют рисовать пациенты Бетлема или нет. Дело в том, откуда проистекает их сила. И Чад может стоять у мольберта хоть несколько дней подряд – если его изнанка и лицевая сторона равны, у него выйдет очередной скучный портрет, как те четыре, что он уже написал.

– Ну уж нет, – пробормотал Чад и взглянул на кляксу, виднеющуюся на палитре. Нужно бы подписать ее, как на том экспонате. Пусть будет Dreadful olive.

Он поставил холст на место и отшвырнул прочь кисть. Глаза его лихорадочно блестели. Чудовищно оливковый, черт бы его побрал!

В эту минуту дверь в студию отворилась и в проеме показалась Арлин.

– Так и знала, что застану тебя здесь. Молодец, что не теряешь времени даром.

– Я уже закончил.

– Вот как?

– Да. Понял, что у меня другие планы на эту картину.

Она ухмыльнулась.

– Главное, что они есть. – Арлин бросила взгляд на холст. – Не уловил?

– Мм? – отозвался Чад, укладывая пенал в сумку.

– У тебя непостоянная натура. – Она прищурилась. – Это как писать уходящее солнце. Вот оно клонится к закату, а через несколько минут на его месте уже совсем другие лучи.

– На это нам и дана память.

– Память. Самое ненадежное хранилище. Я бы не стала полагаться на нее.

– Как мне быть с рисунками Мэри, которые я собрал в мансарде?

– Можешь пока оставить их у себя.

Чада не отпускало страстное желание разузнать о тайных ходах бетлемской галереи. И хотя он чувствовал, что не может напрямую задать Арлин вопрос, ведь однажды она уже дала понять, что картины в хранилище не предназначены для чужих глаз, он все же решился спросить:

– Я помню, вы говорили о хранилище. Том самом, где находятся все картины, что рисовали пациенты. Как я могу попасть туда?

– Попасть туда? – Арлин изумленно подняла брови. – Но хранилище закрыто для посетителей, мы ни для кого не делаем исключений.

– Обещаю, что об этом никто не узнает.

– Разумеется. – Она улыбнулась. – Тебе попросту не попасть туда.

– Но я хочу научиться писать по-другому. Посмотрите, я целый час не могу решиться положить хоть один мазок. И дело не в том, что я не доверяю себе, я просто не хочу писать, как раньше. Вспомните Эвет, Оскара Гиббса. Они пишут так свободно, они не думают, ничего не боятся.

– Этому есть объяснение. Эвет не умеет рисовать, а у Оскара мономания. Он ни дня не проживет без работы. А ты… ты же знаешь, как я отношусь к тебе, вижу, с каким воодушевлением подходишь к работе. И повторю: ты просишь о невозможном.

– Я прошу о том, что нужно мне для работы. Я уже изучил те картины, что висят в галерее, но вы сами сказали, что это безопасные работы. Да, эти картины по-своему прекрасны, но они только раздразнили мой аппетит, и теперь я готов увидеть больше. Я много размышлял об Оскаре, о том, почему он отказывается общаться… Когда я смотрел на его картины, в особенности на ту, где изображены отрубленные конечности, подумал, что, возможно, его работы скрывают какой-то смысл. Что, если, не желая говорить, он все же пытается что-то сказать?

– Я думала об этом в самом начале, когда только познакомилась с Оскаром. Поначалу я была воодушевлена, мне казалось, я могу помочь ему, тем более его случай – пример медицинской загадки, которая заключается даже не в том, что Оскар отказывается говорить, нежелание коммуницировать – довольно частое явление. Но в случае с Оскаром поражает другое: отсутствие хоть какой-то динамики. Его симптомы должны были множиться, это система сложений. Однако с момента дебюта, когда Оскар только поступил на лечение, личность его больше не распадается, будто застыла на целых сорок лет. Это довольно странно, если учесть, что каждая болезнь движется по экспоненте и у нее либо оптимистичный прогноз, либо неблагоприятный.

– Быть может, с ним не все так плохо?

– Нормой считается ситуация, когда поступки человека не доставляют дискомфорта ни ему, ни окружающим. Исходя из этого может показаться, что Оскар здоров, но потом я вспоминаю, что приключалось с ним в минуты, когда он был лишен возможности писать. Оскар одержим творчеством; я не преувеличу, если скажу, что оно – его лекарство и исцеление, то, ради чего он встает утром, дышит и двигается. Его мания является его спасением. Без нее он бы попросту погиб.

– Что мешает выписать его? Почему бы не определить его в какой-нибудь пансионат и снабдить красками. Пусть пишет там, где вокруг здоровые люди, пусть рисует на природе! Зачем держать его взаперти, почему не дать насладиться свободой – быть может, он стал бы другим человеком, завел друзей, смог увидеть мир и, быть может, заговорить?

– Оскар нездоров. Помимо болезненной страсти он лишен способности обслуживать себя.

– Он хотя бы понимает, что он художник?

– Им овладело сумасшествие и вдохновение[37]. Это смертоносный коктейль. – Она с горечью покачала головой.

– Вы слышите? – Чад замер, прислушиваясь к отдаленному звуку. – Пропало.

– Что?

– Как странно… Мне постоянно мерещится звон колокольчика.

– Колокольчика? – Арлин насторожилась. – Можешь описать его?

– Да ничего особенного, просто перезвон, который раздается где-то снаружи. В последний раз я слышал его в ночь бури.

– Ты поэтому отправился на прогулку, из-за звона колокольчика? Я в курсе твоих ночных приключений, – добавила она, заметив его смущенный взгляд. – Нам в Бетлеме нечего скрывать, но то, что должно быть скрыто, никогда не выберется на поверхность. Я говорю это не для того, чтобы распалить твое любопытство еще больше. Напротив, я хочу охладить твой пыл, хочу, чтобы ты отказался от сумасбродной идеи попасть в хранилище.

– Оскар написал восемьсот картин, из которых я увидел не больше двадцати. Я должен познакомиться с остальными.

– Для чего? – Она внимательно посмотрела на него. – Я знаю, ты художник, хочешь увидеть то, о чем лишь слышал. Но ты должен уяснить, что эти картины совсем не похожи на те, что висят в музеях, ты будешь ошарашен, встретившись с ними. Эти полотна… – Она помедлила. – Как бы поточнее выразиться… Знакомая нам живопись способна наполнить, обогатить душу, тогда как эти работы испивают ее до дна.

– Они настолько пугающи?

– Скажем так, образы Босха – снежинки в сравнении с лавиной, – усмехнулась Арлин. – Картины бетлемских художников требовательны, как ночные кошмары. В них нет эстетики или красоты в привычном для нас понимании. Они изливаются подобно грязной пене, шепчут дьявольские заклинания, кричат тысячей страшных голосов.

– Вы слышали их?

– Лишь однажды.

– Но ведь это голоса художников. Так они говорят с нами!

– Увы. – Арлин постучала пальцами по столу. – От художников в них столь же мало, как от воды в камне. Конечно, их писали художники, отдавались во власть охватившей их страсти, но они не знали о том, что создают.

– Прошу вас, позвольте взглянуть на них!

– Ты не хочешь услышать меня. – Она горестно вздохнула, словно говорила с неразумным ребенком. – Что, по-твоему, означает быть художником? Рисовать, оценивать созданное, направлять поток энергии, осознавать слабые места и прорабатывать их, а сильные выставлять на обозрение. Не мне говорить тебе, что означает быть творцом, ты и без меня знаешь цену каждому полотну, что выходит из-под твоих рук. Так цени же то, чем обладаешь, здравый рассудок – это подарок, мимолетное блаженство в часы, пока не встретишься лицом к лицу с призраком помешательства. Наслаждайся возможностью вдыхать кислород и осознавать каждый вдох – ты не знаешь, чего лишены люди, стать которыми ты грезишь. Как они забывают самые простые вещи, к примеру, как пользоваться зубной щеткой или членораздельно говорить. Как они представляют себя чем угодно, только не человеческим существом: в один день – деревом, а в другой – булыжником. Кто-то забывает, для чего ему глаза, другой выходит на улицу только в пасмурные дни. Мои пациенты боятся еды, людей, самой жизни.

– Рисовать просто, когда не понимаешь, что создаешь. Шарден знал об этом, Ван Гог тоже. Я бы хотел стать по-настоящему свободным.

– Найди другой способ это сделать.

– Знаете, что сказал один мой однокурсник про ар-брют? «Будь у этих людей под рукой лопата, они принялись бы копать яму за ямой». Он считал, что безумцы-художники переполнены суетой, только и всего. Вот что люди думают о таком искусстве. Но я готов спорить с каждым из них и докажу, что живопись эта так же прекрасна, как самый лучший портрет в самой знаменитой галерее.

– Люди бывают глупы, но не настолько, чтобы перестать судить искусство.

– Пусть так. Но я бы хотел, чтобы каждый, кто взглянет на полотно, задумался не о том, как оно написано, а о том, какое оно пробуждает чувство. Мой здравый рассудок мешает мне. И не далее как несколько минут назад я вновь убедился в этом. – Он бросил печальный взгляд в сторону неоконченного холста.

– Пусть тебя это не печалит, Чад! Впрочем, творец, не испытывающий грусти, – не вполне жив, – усмехнулась доктор Дейтс.

– Арлин! – вскрикнул Чад, едва владея собой. – Вы так мудры, так опытны, я знаю, что вам под силу понять. Мне не описать вам, как я люблю искусство, как преклоняюсь перед ним. Я художник. Я родился с этим знанием и рано понял свое предназначение. Я много размышлял и пришел к выводу, что наша жизнь имеет ценность лишь тогда, когда в ней есть место созиданию. Пища согревает наше тело, тепло пробуждает нас, но лишь искусство возвышает, лишь оно способно приблизить к красоте. Прошу вас, сжальтесь надо мной! Я хочу шагнуть на ту сторону, и я знаю, что в вашей власти помочь мне.

Он с досады пнул носком сумку с принадлежностями.

– Ты ищешь красоту, я могу понять это! Но в полотнах, о которых ты говоришь, ее нет.

– Позвольте мне самому в этом удостовериться, – взмолился Чад. – Вы говорили о ключе, он нужен мне. Я открою эту дверь, возьму то, что требуется, и навсегда ее захлопну. Я уверен, что именно там кроются истоки гения Оскара Гиббса и любого из художников, живущих или живших в Бетлеме.

– Ты же не всерьез! – Заметив выражение его лица, она вскинула руки в предостерегающем жесте. – Забудь об этом, Чад.

– Я схожу туда – и вернусь, – горячо зашептал он. – И я расскажу, что видел, и удивлю вас. Вы сможете использовать эту информацию во благо, подарить пациентам долгожданное освобождение.

– Краткая вспышка помешательства, – задумчиво пробормотала Арлин, словно прикидывая что-то в голове. – Форпост-синдром.

– Что?

– Замочная скважина, в которую разрешено заглянуть лишь раз. Подобный опыт возможен, но я бы не стала полагаться на псевдогаллюцинации и приравнивать их к естественному психотическому опыту. Это будет не вполне чистый эксперимент.

– А вдруг у нас получится… Вы и я, мы сможем стать ближе к каждому из пациентов Бетлема, понять природу их одержимости. Я поведу вас за собой, Арлин. Только дайте свое согласие.

– Неужели ты готов рискнуть здравым рассудком, чтобы добиться желаемого? – Казалось, она раздумывает.

– Я готов рискнуть всем, чем обладаю.

– Тебя как будто не разубедить, – произнесла Арлин, напряженно рассматривая взволнованное лицо Чада. – К тому же мне действительно известен один способ.

Глава 11

Я перестаю бояться безумия, когда вижу вблизи тех, кто поражен им[38].

Винсент Ван Гог

Белая капсула лежала на его ладони. Она казалась невесомой, похожей на мираж, на отблеск кожи, но все же являлась для Чада неопровержимым доказательством того, что вход в мир безумия существовал. Отсюда он имел возможность отправиться в мрачное, зловещее царство, куда при иных обстоятельствах вход ему был заказан.

Арлин предупредила, что препарат не даст того эффекта, на который рассчитывал Чад, но сможет приблизить его к пониманию загадок человеческого разума. Он не знал ни названия препарата, ни эффекта, который он оказывает, но доверял Арлин, хотя она была взбудоражена едва ли не больше, чем Чад. Возможно, из страха, что, согласившись на его предложение, злостно нарушила деонтологические принципы[39], о чем она не преминула сообщить, но Чад не сомневался: так же как и он, Арлин движима одним желанием – познать потустороннее, то, что составляло жизнь и сущность ее пациентов.

Что лежит в его руке? Сильный психоделик, может, диметилтриптамин или псилоцибин. А возможно, один из препаратов, выписываемых пациентам в качестве терапии. Чад терялся в догадках и был даже рад, что не знает наверняка, а иначе испытал бы еще большую тревогу, чем та, которая охватила его сейчас. Он не знал, как отреагирует организм на неведомые ингредиенты, как воспримет психика подобную встряску, и, желая максимально обезопасить себя, надеялся, что сможет отследить трансформацию, которая произойдет с ним, что никто не отвлечет его, не помешает. Ему оставалось убрать подальше острые предметы, закрыть дверь на замок, удостоверившись, что соседи крепко спят, и сесть на стул, вооружившись бутылкой воды. Затем он проглотит капсулу. У него в запасе будет примерно час до того, как она всосется в стенки желудка. Когда придет время, микроскопические гранулы неизвестного состава растворятся в его крови, а уж она-то постарается разнести их по всему организму. Что произойдет дальше, он не знал.

Чад завершил все приготовления. Пора. Он ударил ладонью по губам, забросив в рот препарат, и сделал несколько больших глотков воды, следя, чтобы капсула не прилипла к гортани и беспрепятственно проскользнула дальше. Теперь только ждать.

Чад понимал, что идет на риск, что им правят безрассудство и авантюризм, но не чувствовал сомнений в том, что принял верное решение, учитывая его план. Да, этот поступок глуп, опасен, он может привести к необратимым последствиям, но на кону стояло нечто большее, чем страх. Чад находился на пороге откровения, разгадки художественного начала, которое вело кисть каждого порабощенного мглой и в то же время идущего на свет, а именно светом виделось Чаду искусство. Величайшим средоточием сущего, вечным двигателем человечества, следом, оставленным на зыбкой поверхности жизни. Что значит риск ненадолго повредиться рассудком, если он вот-вот отправится в неведомые пучины, где бьет ключом вдохновение, и источник его неиссякаем. Чад сможет припасть к нему, без опаски испить до дна этот блаженный, целительный поток, который если не наполнит, то надолго утолит его жажду открытий.

Художник рождается для того, чтобы светить отраженным светом своих полотен. Что ж, Чад был художником. Ни на что другое он не годен, никакой иной цели не должен он преследовать. Ему даны руки лишь для того, чтобы пачкать их краской, глаза – чтобы созерцать, ноги – чтобы бродить в поисках сюжета, а слух – чтобы улавливать изменчивый зов Музы. Художник функционален, он рожден служителем, молчаливым и безгрешным, и горе тому, кто не распознал в себе истинные мотивы, упростил себе путь. Чад видел впереди недостижимый предел, великое оккультное таинство. Как же мог он противопоставить себя могущественной силе, мог ли сомневаться? Он дрожал от нетерпения, от осознания собственной смелости, руки были холодны, а в груди, напротив, горел огонь, когда он, настраиваясь на чувствование, ставил перед собой один вопрос за другим.

Как и где Оскар Гиббс черпал вдохновение для своих полотен? Почему он не говорит? Отчего так нервничает Арлин, стоит лишь упомянуть о хранилище? Почему одни становятся гениями, а другие прозябают? Как вышло так, что художники не могут зваться равными, а должны из века в век соревноваться за внимание? Художник мятущийся, страдающий, с истерзанной душой и верой в собственное дарование – тем более жалок, чем ярче его творчество. На мерцающую звезду смотреть приятно, но лишь звезда ослепляющая вызывает желание отвернуться. Величие замысла еще нужно донести! Несчастные, страждущие, в извечном поиске – сюжета ли, внутренней силы, – как холодны ваши дни, как непостоянна ваша радость. Живопись стала проклятьем с той самой минуты, как первая женщина обвела профиль возлюбленного пальцем на камне. Так что есть искусство, если не печать времени, не армада лет, плывущая прочь? И кто, если не художник, поведет ее по бурным водам земных невзгод?

С горячим нетерпением и все возрастающей нервозностью Чад вставал и бродил по комнате, ожидая начала превращения, рисуя в воображении то, каким оно будет: резким и неожиданным или плавным и невпечатляющим?

Пожалуй, он предпочел бы мгновенный очевидный эффект, ведь для него это было впервые и он не был уверен, что сможет распознать в себе изменения. А впрочем, время идет, и каждая минута приближает его к заветному опыту, после которого он, вероятно, проснется другим человеком. Чего он ждал от этого эксперимента, на что надеялся? Ровно на то же, что и Арлин, – обозначить знание, провести черту, сорвать покров. Но главное – вернуться. Пожалуй, об этом он беспокоился больше всего.

Несмотря на щекочущие искорки адреналина, подобно брызгам шампанского ускорявшие пульс, он некстати вспомнил, что где-то на земле растет белоснежный цветок. Всего одного ядовитого вдоха рядом с ним достаточно, чтобы навсегда лишиться рассудка. Он слышал о людях, впечатленных красотой этого цветка, – по неведению они коснулись его и больше не способны были мыслить здраво. Следуя за жаждой прекрасного, прикоснувшись к красоте, люди становились ее вечными пленниками. Днями и месяцами после бродили они, пуская слюну и бормоча, напевая глупые мотивы и не узнавая близких, их лица обезображивала судорога, и ни один врач не был способен распрямить эти страшные изломы. Умевшие говорить переставали понимать, умевшие слушать – глохли. В жалкие подобия себя были превращены люди за страстное желание войти в контакт с дивным творением природы, и наказаны они были за неверие в его смертоносную силу.

«Отсутствие волевого контроля – первый признак помешательства», – так говорила Арлин. Нет, нет, он не должен сойти с ума, он способен к самоконтролю, Арлин не поставила бы его жизнь под угрозу, и уж тем более не оставила бы одного, для такого безрассудства она слишком осторожна. Быть может, прямо сейчас она стоит за дверью и прислушивается к тому, что происходит в комнате, готовая прийти на помощь. Он улыбнулся. Мысль об Арлин наполнила его сердце смесью благодарности и удивления. Как оказалось, она еще большая авантюристка, нежели он, – с какой готовностью пошла ему навстречу, дав лишь одно напутствие: сберечь память этих часов, сохранить воспоминания, с тем чтобы рассказать ей после, каково оно – побывать на той стороне.

С успокаивающей мыслью о том, что он первопроходец, смельчак и, возможно, прямо сейчас производит вклад в науку, Чад приоткрыл дверь комнаты. Там все так же блекло тлели светильники и несло сыростью. Оканчиваясь невидимой стеной, убегал в сумрак коридор, все так же глухо шумело отопление и слышался звон колокольчика. Колокольчика? Снова этот странный отзвук ночи, неуловимо прекрасный и заманивающий в неопределенность зов. Теперь он как будто звучал иначе: что-то грозное появилось в трепещущем мелодичном напеве, что-то пугающее, похожее на тяжелые оковы узника, лязгающие при каждом шаге.

Чад замер, держась за ручку двери, и закрыл глаза, пытаясь уловить направление назойливого шума, вызывающего дрожь. Кожа в районе поясницы взмокла, и тонкие струйки побежали за пояс брюк. И вдруг тишина, грозный шум смолк так же неожиданно, как и появился. Чад распахнул глаза, ожидая вновь увидеть коридор и привычную обстановку, но его сковала оторопь, когда он понял, что стоит не у двери в свою комнату, а внутри объятой сумраком бетлемской галереи. Светильники были погашены, но он узнал очертания двух статуй, формы которых обтекал неясный лунный свет. Как он оказался здесь, как попал внутрь? Все, что он помнил, – лишь тьма, внезапно опустившаяся на его разум. Быть может, она и привела его сюда, перенесла на могучих крыльях, выкрав фрагмент его памяти. Теперь он здесь, пылающий и дрожащий, чувствует прямой взгляд каменных глаз. Неужто это они вызвали его? Звон не этих ли цепей он слышал?

Некто, заключенный в каменный мешок, призвал его для того, чтобы открыть тайну, указать путь и разделить с Чадом мучительные часы нового опыта. «Что ж, я здесь и готов внимать тому, что таится на дне этой горестной души», – подумал Чад в смиренном сострадании.

– Я слышал твои цепи, когда ты бродил по коридору, словно призрак, – тихо произнес он, обращаясь к статуе Мании. – И знаю, тебе не дано сбросить их. Ты навсегда заключен в оковы, как всякий, кто утерял себя. Но ты все еще человек, а значит, ты паришь – быть может, не в этом мире, но там, куда умыкнула тебя коварная болезнь. Туда, где души таких же, как ты, безжалостно стреноженные, мечутся, рвутся на свободу. Тщетно. Ты обречен бродить целый век и следующий тоже. И много веков после ты не узнаешь освобождения, навеки проклятый, погребенный, окаменевший. Прими мое сочувствие, несчастный, я горюю о твоей утрате! И все же не ведаю, как далеко ты ушел от себя и есть ли путь обратно. Я ощущаю твой взор, даже когда ты не смотришь на меня; ведь глаза бессильны там, где сердце кричит от боли.

Чад протянул руки и обхватил холодную напряженную шею.

– Отчего я так болезненно неспокоен? – проговорил он с чувством и все возрастающим волнением. – Ответь мне… – взмолился Чад, ощущая необходимость выговориться. – Почему мне не дано то, что даровано другим? Я так старался, верил, что сумею выдвинуться, стоит только захотеть, но все это не имеет смысла. Теперь я понял. Пока моя душа заключена в тело и это тело здраво, мне не достигнуть совершенства, не притронуться к вечности. Пока я умею дышать ровно, мои руки будут исторгать лишь полотна скучные, как пороховая дробь, а взор искать лишь отвергнутые всеми сюжеты. Почему мы так страшимся быть иными? Зачем идем по однажды протоптанной тропе? Говорят, что ученик, отрицающий учителя, нуждается в нем больше всего. Я запутался. Кажется, на свете нет никого несчастнее меня. И в то же время я благословлен способностью думать о своем предназначении и слышать его зов. Он не позволит сдаться, он движет мною. Но что это? Я снова слышу звон, теперь он похож на набат. Все вокруг приглушено, будто слух мой поврежден. Почему я узнаю этот далекий перелив, словно когда-то я уже откликался на него? Он отдается во мне мириадой маленьких взрывов, где каждый – это чудо, а внутри еще сотня тысяч других, осознать которые я не в силах. Как полны мы необъяснимого, как глубоки человеческие страдания! Кто поможет распознать каждое, связать между собой, облечь в смысл и пустить, словно бумажный кораблик, в лоно неслышно бегущего потока? Я ощущаю неизбежность, она нетерпима к промедлению и напоминает мне плач ангела.

Ноздри Чада затрепетали, когда он ощутил резкий, пронзающий обоняние запах грязной собачьей шерсти. Чад знал наверняка, что в Бетлеме нет собак, но запах был так отчетлив, что он принялся озираться. Глаза его не привыкли к темноте, все вокруг дышало непостоянством и походило на ночной мираж: потолок провис, а стены грозно сдвинулись. Картины, висящие на них, проступили с ослепляющей четкостью, как бывает во сне, когда из-за пластичности спящего сознания формы раздвигаются и сжимаются без всякого порядка. Но Чад не спал, глаза его хоть и не видели многого, но были напряжены, зрачки мерцали в темноте, каждая клеточка тела трепетала. Он вертелся на месте, то и дело отшатываясь от надвигавшихся на него полотен, которые, обозначившись, приобрели гротескный, пугающий вид. В страхе он припал к полу, когда потолок начал спускаться ему на голову, сливаясь с вереницей мозаичных пятен, которыми была испещрена реальность вокруг. Не в силах выносить этого, Чад зажмурился и пошатнулся. Тотчас все стихло: и колокол, и цоканье собачьих лап по полу, и скрежет деревянных рам, и грозный утробный гул, идущий от каменных изваяний. Он открыл глаза.

Четыре коридора, ведущие в темноту. Перекресток запретного. Один позади, два по сторонам и один, пошире, прямо перед ним, все до одного мрачные, не сулящие добра, – потайные лазы Бетлема. Он уже бывал здесь, но в прошлый раз был напуган, смущен, не имел при себе света. Теперь он был вооружен чем-то бóльшим, а именно – тьмой. Не раздумывая, он бросился вперед, уже не боясь оступиться, наткнуться на препятствие или встретить кого-нибудь. Все вдруг перестало нести угрозу, и Чад засмеялся, потому что понял, что страха, как и любого другого чувства, не существует.

– Я сам выдумал его для того, чтобы оправдать собственное бездействие. Я не был готов тогда, но готов сейчас, – пробормотал Чад и решительно побежал вперед, то и дело натыкаясь на торчащие из стены твердые уступы.

Утоптанная земля ощущалась далекой, словно не его ноги касались ее, не его тело отталкивалось от выстуженной поверхности. Чад несколько раз упал, но всякий раз поднимался с яростной улыбкой. Он не сомневался теперь, что двигался в верном направлении, расширяющиеся стены служили подсказкой, и когда он наткнулся на вход, неразличимый в кромешной тьме, то даже не удивился.

Дверь оказалась тяжелой, ручки он не нашел, вместо нее торчал железный вентиль. Крутанув его, Чад услышал, как отворяется с лязгающим скрипом массивная преграда, являя нечто невообразимое, то, во что глаза отказывались верить. Перед ним разверзлось пространство, наполненное стеллажами в три, пять уровней, заполненными доверху картинами, большими и малыми, и не было конца этому невероятному параду. По размеру помещение превосходило бетлемскую галерею в несколько десятков раз, да и наполнением тоже. Чад судорожно сглотнул. Потоки свежего воздуха оглушили его, вместилище казалось бескрайним, а запах старых деревянных рам сводил с ума. Здесь хранились, без сомнения, сотни и сотни картин всех предшественников Оскара Гиббса, всех безумцев, бравшихся за кисть в Бетлеме, каждого, кто проистек краской на холст, используя поверхность как дагерротип, проявляющий все запрятанное. И он здесь, прямо в эпицентре трогательного и беззащитного искусства, стоит на пороге открытий, в существование которых, как оказалось, стоило лишь поверить. Бетлемское хранилище! Чад вдохнул воздух, отдающий отчаянием, красками невообразимых цветов, перетертых в девятнадцатом веке, в веке нынешнем. Это оно, оно! Он нашел его, без помощи Арлин, силой чутья, настойчивости и безусловной веры!

Бледно-синий свет отдавался от стен и спящих полотен, они будто спали, окутанные невесомым сиянием, скрепленные молчаливой тайной, зубастые чудовища, мирно дремлющие в своих колыбелях. Чад застыл, ошарашенный, не в силах поверить в реальность происходящего. Вот они, картины, сводящие с ума каждого, кто лишь взглянет на них, так пророчит молва. Узилище неспокойных. Он здесь и может насладиться каждой из этих картин, ощутить прикосновение существ, втиснутых в пространство рамы… Но, бог мой, как некстати! Его разум сейчас под действием неведомой таблетки. Может ли он полагаться на слух и обоняние? Может ли верить всему, что видит?

Пусть Чад не чувствовал пока действия препарата в полной мере, ощущая лишь, как вес тела постепенно снижается, будто истончаясь с каждым вдохом, но синий свет, который поначалу казался таким мягким и безопасным, чудился теперь тревожным отблеском, рисуя невидимую границу, за которую не стоило заступать. Углы рам манили его, как может манить самое отчаянное из желаний. Пальцы его затрепетали, когда он понял, что все эти полотна – в его власти, что они подчиняются его животному возбуждению, и нет рядом никого, кто сумел бы остановить, обезвредить неистовую жажду обладать.

Чад едва сдерживался, чтобы не броситься вперед и не выволочь на свет картины одну за одной. Его обуяла страсть, какой он в себе не воображал. Горячая, необузданная истерия, от которой сводило скулы и немели конечности. Только бы увидеть, тронуть… Коснуться тайны, ощутить жизнь, вскрытую безумием, стать частью целого или фрагментом несуществующего. Ничего больше не желал Чад. Лишь терзать взглядом, жадно испивать, насыщаться – и вновь бросаться в преисподнюю.

Но он медлил. Медлил сознательно, ведь теперь все было предопределено. Хранилище со всем накопленным уже перешло в его владение. Каждый мазок, каждая черточка или пометка на обороте холста, каждый ржавый гвоздь и побитая жучком рама нацелились на одного хозяина, на горестный и страстный вдох его, на манию одержимого.

«Пора», – приказал себе Чад и вытащил наугад одну из картин, чтобы тут же швырнуть ее на пол, потому что пульсирующие блики ожили. Она была темна от краски и печали. Тона зеленого, темно-серого и черного переплетались, бурля на плоскости холста. Неужто болото? Чад пригляделся. Так и есть: множество круглых полусфер, плавающих на поверхности бурой воды, булькающее неистовство, заполнившее картину от рамы до рамы. Грозясь хлынуть и поглотить его без остатка, оно виделось ему как omen[40], кладбище неупокоенных, где каждый пузырек воздуха – оборванная жизнь.

Он сделал несколько шагов в подсвеченную синим темноту, стараясь не обращать внимания на гулкую, осязаемую тишину, простиравшуюся далеко вперед и терявшуюся где-то за рядами одинаковых, набитых картинами стеллажей. Он вытащил одну из работ. Это оказалось тяжелое полотно на раме, на которую была наброшена полуистлевшая тряпица. Чад огляделся в поисках места, куда можно было поставить его так, чтобы скудный свет высветил детали.

Обнаружив место у стены, Чад пристроил картину и медленно отодвинул ткань, готовый увидеть грозные фантасмагорические образы, но вдруг радостно вскрикнул, переполненный нежным узнаванием. Тепло, исходящее от картины, затопило его, и на глазах выступили слезы, когда перед ним предстал знакомый пейзаж, выполненный на этот раз маслом: поросшая сочной травой лужайка, тропинка, сбегающая к озеру, лодка и собака, а вдалеке небольшой пестрый домик и белая занавеска, трепещущая на ветру.

– Мэри, – прошептал Чад, растроганный. – Мэри…

Он недоумевал, как могла картина, написанная его ученицей, оказаться здесь, среди полотен, изображающих душевные недуги в самом жутком их воплощении. Мэри не должна узнать об этой несправедливости, ведь она пишет невероятные картины. Пусть и в одной манере, но зато какой радостью лучится этот день, до чего ярко светит солнце! От созерцания этой работы ни одному человеку не сделается плохо, она не должна быть здесь, среди мертвенно-грубых, наполненных отчаянием изображений.

Он взял было в руки ветошь, собираясь прикрыть холст, как вдруг остановился и в задумчивости присмотрелся. Теперь, подойдя ближе, Чад понял, что принял картину за точную копию тех, что видел у Мэри прежде. Однако эта работа была иной, и дело было не в размере и выборе изобразительного материала. Чад внезапно ощутил, как пальцы, державшие тряпицу, одеревенели, а лоб взмок. Он сделал шаг назад, а потом вплотную приблизился, чертыхаясь, что из-за скудного света не может разглядеть все особенности.

– Да здесь все по-другому, – пробормотал он, щуря глаза и дивясь тому, как много нюансов принял он за повторение, когда на самом деле перед его взором разыгрывалась совсем иная сцена.

В первую очередь – тропинка, она шла не наискось, а почти прямо, под неестественным наклоном, который, существуй он в реальности, доставил бы много хлопот любому, кто решился бы сбежать вниз. Да и девочки, присутствовавшей на предыдущих работах, здесь не было. Бежал лишь Честер, старый пес, не сумевший доплыть до берега.

Взгляд Чада переместился к лодке – мужчины в ней не было. Но в лодке находилась женщина, и женщиной этой, без сомнений, являлась Мэри. Она сидела вполоборота, но лицо видно отчетливо. Взгляд прямой, спокойный, она расслабленно смотрит на воду, руки лежат на коленях, на щеке горит красное пятнышко, словно она долго-долго глядела вверх, подставляя лицо прямым солнечным лучам. Как же так? Где остальные, уже привычные Чаду участники этого пейзажа? Где маленькая девочка, где отец семейства? Почему на картине лишь Мэри и старый пес Честер? Тут Чад заметил деталь, на которую не обращал внимания прежде, и в ту же секунду пожалел о своей внимательности. В нескольких метрах от берега, на чистой поверхности воды, со зловещим плеском колыхалась россыпь полевых цветов. Чад отшатнулся в чудовищной догадке, которая объяла его вмиг, став очевидной, неотвратимой. Реальность перестроилась, и на место чудному пейзажу пришла смертельная неизбежность.

– Мэри… – прошептал Чад, чувствуя, как сердце его заходится от предчувствия беды. – Прошу, посмотри на меня.

Лицо ее дрогнуло, но она не повернула головы, руки не изменили положения – она являлась частью пейзажа, остановленная в напряженном мгновении. Волосы женщины трепетали на ветру, шум которого заглушал тяжелое дыхание, вода грубыми пинками билась о край лодки. Чад протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, и ощутил, что ткань платья совершенно мокрая.

– Ваша дочь, – произнес Чад не своим голосом. – Она не сумела доплыть, не так ли? Честер жив, он в порядке. Но не она. Не она…

Мэри упала лицом в ладони, ее плечи затряслись в безудержном, рвущемся наружу отчаянии, а Чад только и сумел, что зажать рот рукой, стараясь сдержать болезненный стон сожаления. Горечь утраты навалилась на него, и он задрожал, осознав, как был слеп и в то же время безжалостен в своем неведении, простодушном желании помочь. Он и подумать не мог, какую страшную тайну оберегала Мэри своим молчанием, на каком хрупком краю она стояла, ежедневно преодолевая себя и делая попытки запечатлеть день таким, каким он должен был стать, а не таким, каким оказался. Так искусно ткала она полотно иллюзорного благополучия, что и Чад поверил в его достоверность. Грубыми пальцами он разворошил спасительную ложь и бросил ее в лицо Мэри.

– Дурак, дурак, – прошептал Чад и ударил себя по голове, не в силах выносить отчаяния, льющегося на него с картины. Он прикоснулся к сокровенному, слишком близко подошел к запретному знанию и теперь должен с этим жить.

Он набросил тряпку, лицо его искривила болезненная гримаса. Руки сжались в кулаки, когда он вернул картину на место, бережно, как драгоценный сосуд, и осмотрелся, опустошенный. Что-то назревало вокруг: картины, до той поры спокойно стоявшие на местах, вдруг задвигались с едва различимым, леденящим душу скрипом. Теперь все пространство хранилища наполнилось шуршанием холстов и скрежетом усталых рам; нечто, изображенное на полотнах, требовало внимания – словно заметив интерес Чада, оно теперь желало прервать молчание, продлившееся не одно десятилетие.

– Замолчите! – крикнул Чад и зажал уши. – Тихо! Не просыпайтесь, пока я не буду готов к тому, что вы хотите показать мне. – Сердце его неровно билось, на глазах еще не высохли слезы. – Молчите до поры до времени, не говорите со мной сейчас, я оглушен, потрясен, я не предполагал, что боль так материальна, что она принимает такие формы. Поймите, мне нужны силы, чтобы подойти к следующей из вас, тронуть и открыться для познания. Вот что вы все скрываете – боль! Боль, боль, и ничего больше! Я не готов к ней! Как мог я предположить, что холсты так требовательны? Молчите, молчите, молчите! – Он задыхался от переполнявших его эмоций.

Усилием воли он привел в порядок дыхание и огляделся.

– Кажется, я начинаю понимать… – пробормотал Чад с подозрительностью во взгляде. – В этом и кроется отгадка, не так ли? Да, вы бесстрашны, вы и ваши создатели осмелились быть честными и идти до конца. Вы не стали бы лгать, и не лгали. И потому меня пронзает боль. Вы не приберегли ее на черный день. Вы и есть черный день – каждая из вас – предзнаменование, ужас, отчаянье правды!

В ту же секунду Чад увидел, как неясное голубоватое свечение раздвинуло темноту и очистило проходы между стеллажами. Тяжкий всполох пронесся по длинным коридорам. Это было приглашением. Нечто теперь доверяло ему.

И Чад пошел вперед, неотделимый от каждого изображения, что он миновал, от каждого голоса, которому внимал. Он не чувствовал ног, глаза словно ослепли, Чад шел на ощупь, хотя свет вокруг ликовал, ослепляя буйством вспышек, уносящим в дали отжившего прошлого и обагренного будущего. Мимо пролетали осколки лет, иссеченные острыми лезвиями полотна кровоточили, отмирая по частям. Кто-то смеялся. Где-то плакали. Позади обмирала ночь, ее голодный отблеск сек пространство на лоскуты, и они с грохотом валились оземь, содрогая нутро хранилища, заставляя его биться в ознобе. Чад пульсировал всей кожей. Он был чист и пронзителен. Губы его растянулись в таинственной улыбке: никогда прежде он не ощущал такого умопомрачительного слияния с болью других. Он будто бредил, болел сотней болезней одновременно, валился на смертное ложе от запредельного груза чужого страдания. Он едва мог шевелиться, но все же волочил ноги и двигался вперед под изливающимся грохочущим водопадом.

«Счастливы те, кто играет на публику. Их жизнь так искусна, что дурачит даже их самих. Но правда отчаянна, и нет оков, способных прервать ее гордое биение. Чего избегает человечество, неужто этого? Боль так чиста, так правдива, ничто другое не способно сравниться с ней по силе. Это ее грозный пульс мы слышим ночами, когда стихает ровный ритм благополучия, это она меняет траекторию наших душ, она проложила эту дорогу, и нам следовать по ней, гремя цепями безысходности».

– Я дотянулся, я осознал, – шептал он, окрыленный внезапно открывшимся знанием. Словно птенец, вкусивший нектар винной ягоды, Чад плакал и смеялся, и целовал холсты, и благодарил их за терпение и пронзительную печаль.

Он упал на пол. Неистовый голод терзал его внутренности. Повсюду кружились полотна.

– Поднимись, – грохотали они. – Пока не поздно, восстань. Не то случится непоправимое.

Но Чад был глух к мольбам, он лишь шарил по полу, чтобы не подпускать их совсем уж близко.

Рука его наткнулась на длинный ржавый гвоздь. Он зажал его в пальцах на манер кисти и, перевернувшись на живот, с остервенением принялся крошить острием пол. Глаза его закатились, мышечные волокна сократились, однако рука свободно двигалась, пока каменный пол стонал и пульсировал. Одурманенный неистовством, Чад продолжал чертить, писать нечто, в котором чудилось неотвратимое, и щелкал зубами изможденный костлявый пес, трезвонил колокол и шумно хлопали ангельские крылья…

И нечто новое вдруг пронзило все его существо, когда он услышал уродливый скрежет, и рука его вывела последний штрих. Новое страшное чувство, похожее на страдание без боли, на холод посреди летней ночи, на отзвук кромешной печали.

Чад вскрикнул и схватился за одну часть тела, затем за другую.

– Что это? – прошептал он, испуганный переменой, вдруг настигшей его. – Я вроде бы стал другим и ничего больше не могу сказать об этом. Что за странное превращение, будто я только что потерял самое ценное, что имел… Почему мне вдруг захотелось возвести глаза к небу, будто там и только там я обрету потерянное? Со мной что-то стряслось… – произнес он удивленно. – Но ведь еще сегодня я трепетал, жил и чувствовал!

Голос его потонул в гаснущей мгле. Неведомое испытание подкралось из заспанных углов, сорвалось с обветшалых стен, протиснулось сквозь полотна и отозвалось в каждой мышце, и чувство это было неистово. Оно походило на свет умирающей галактики, на ледяной осколок, угодивший в средостение, оно опустошало и не оставляло надежды, разрасталось и ширилось. Никогда прежде Чад не ощущал так свое тело. Оно было мертво, но оно даже не умерло.

Чад упал на пол поверх нацарапанной им картины и раскинул руки в попытке удержаться, остановить кружение нависшей угрозы, отгородиться от сползших с холстов, наступающих со всех сторон фигур.

– Ни шагу ближе! – крикнул он.

Тщетно. Сотни, тысячи сверкающих из тьмы глаз. Они слишком близко, орудуют клешнями и грохочут цепями прямо над головой, плачут и визжат, брызжут ядовитой слюной и глазеют. Они встали над ним, глухие к его предостережениям. Сгрудились, словно только и ждали этой возможности. Так, словно готовились к этой встрече целую вечность.

Глава 12

Animi moeror propter certain opinionem[41].

Аретей из Каппадокии

В это утро бетлемская часовня была, как всегда, открыта. Несколько рядов скамеек стояли пустыми, сквозь недавно установленный пестрый витраж пробивалось солнце, воздух отдавал прохладой.

Положив руки на спинку стоящей впереди скамьи и сцепив пальцы, Арлин молилась. Лицо она опустила, не желая, чтобы случайный посетитель, реши он зайти сюда в этот ранний час, обнаружил на нем душевную муку, которой была охвачена Арлин. Но от долгой неподвижности шея предательски заныла и заставила женщину поднять голову и устремить взор вперед, на лики святых, и затем выше – к окутанному утренним светом оргáну.

Время сберегло ее красоту. Аккуратное лицо хранило далекий отголосок утонченности, а короткие темные волосы еще помнили упругий виток, в который когда-то ложились безо всякого усилия. Помнили, как бежали они дивными потоками по нежным плечам, пробуждая чувственную красоту, которая с годами поблекла, но поблекла как нечто ни разу не использованное, а оттого – все еще дремлющее. Чего-то ожидающее.

Закончив читать молитву, Арлин поднялась и прошла к выходу.

На улице она почувствовала себя лучше. Теперь она была готова поговорить с Торпом, будучи уверенной в том, что голос предательски не дрогнет, не выдаст ее смятения.

Она дошагала до здания и поднялась к себе в кабинет. Щелкнула замком изнутри. Привычка, ничего не поделаешь. Правила Бетлема, как и любой психиатрической лечебницы, запрещали многое, но некоторые из правил становились частью жизни. Не позволять пациенту встать между тобой и выходом и всегда закрывать за собой дверь.

Сев за стол, Арлин подняла трубку стационарного аппарата и набрала номер Торпа. Пока шли гудки, она уже выстроила в уме план их разговора, и когда Торп ответил, казалась собранной, как в любой из дней, любой из часов, проведенный в стенах Бетлемской королевской больницы.

– Энди? – произнесла она настороженно.

– Да, – услышала она в ответ бодрый здоровый голос. – Все в порядке? – Торп слишком хорошо знал Арлин, чтобы поверить в будничность раннего звонка.

Арлин не стала томить.

– Приезжай, ты нужен мне, – вздохнув, сказала она. – Кое-что случилось. Я не могу ни с кем это обсудить, да и не желаю. Ситуация слишком неоднозначна.

– Что стряслось?

– Мы нашли Чада на полу в хранилище. Один Бог знает, как ему удалось туда пробраться; он совершенно потерян, не понимает, почему ему так плохо. Весь в синяках и царапинах, словно боролся с кем-то или оборонялся. Я не знаю, что и думать.

– Он что-то сказал?

– Лучше бы молчал. Чад бормочет что-то несвязное, не понимает, где он, и в то же время – он слишком осведомлен. Боюсь, он не выдержал напряжения, увидел то, к чему не был готов. Энди, клянусь тебе, я всеми силами удерживала его от падения, меньше всего я желала ему зла.

– Во-первых, сохраняй спокойствие. Мы предполагали, что так может случиться, не так ли? – Спокойный, уверенный голос Торпа вернул Арлин толику самообладания. – Он ведь был готов.

– Нет.

– Был. Иначе не оказался бы там, не стал бы смотреть! Он выбрал этот путь, знал, на что идет, отрекся и зашагал. Теперь он крепнет и еще удивит, даю тебе слово. Чад еще покажет всем нам.

– Он совершил это на фоне патологии.

– Послушай, – Торп постарался придать голосу оттенок небрежности, – его настоящее – это его будущее, мы не в силах повлиять на него, даже если бы хотели.

– Ты сможешь приехать?

– Разумеется. Закончу дела – и приеду в Бетлем, увижусь с ним и дам взбучку, какой он заслуживает. А пока расскажи-ка мне, что именно он говорит, а главное, как ведет себя, как дышит. Расскажи мне все как врач и друг, а я попытаюсь дать совет как человек, которому отнюдь не все равно.

Арлин повесила трубку, руки у нее дрожали.

Она вышла из кабинета, спустилась на этаж ниже и пошла по коридору мимо палат, в которых принимали амбулаторных пациентов. Вид этих небольших чистых комнат и их временных обитателей успокаивал Арлин: то были пациенты с высоким реабилитационным потенциалом – всевозможные ипохондрики и тревожники. Тонко отстроенные, все еще хорошо функционировавшие души, они внушали ей надежду. Конечно, многие из тех, кто сейчас заходит лишь раз в неделю, – вернутся. Вернутся уже другими. Но пока болезнь не вцепилась в них цепкими клешнями, они все еще способны думать о себе как о здоровых, слегка пошатнувшихся без опоры божьих существах. «Пусть так и будет. Пусть только так и будет, – подумала Арлин, бросая кому-то на ходу улыбку. – Лучше никогда не возвращайтесь сюда, не привыкайте к мысли, что вам здесь найдется место, потому что, черт побери, оно найдется! Это логово готово принять вас, как принимает каждого, кто допустил мысль о зыбкости, уверовал в сокрушимость, кто оглянулся не в тот час. Уходите отсюда, прочь, прочь! Живите так, как если бы ваше сознание никогда не тускнело, а лишь единожды взорвалось кошмаром, который, быть может, и пройдет, точно страшный сон. Дышите глубоко и не бойтесь. Не то страх погубит вас, как губил многих до и погубит после».

Она почти бежала по коридору, приближаясь к палате, все больше волнуясь, рисуя в воображении облик Чада, который так и стоял у нее перед глазами, когда она увидела его без сознания, лежавшего на каменном полу без признаков жизни. Он был недвижим, как будто силы окончательно покинули его, но когда его подняли, Чад все же смог улыбнуться печальной улыбкой, которая не шла теперь у Арлин из головы. Она знала эту улыбку, узнала бы ее из тысяч других, и она пугала ее так, как может пугать неизлечимая болезнь, признаки которой отчетливо встают перед глазами сведущего.

Наконец она добралась до палаты. Чада уложили в отдельном боксе, чтобы ничто и никто не потревожил его. Когда она вошла, он лежал ровно в том же положении, что и несколько часов назад, на аккуратно заправленной чистой постели в полумраке и тишине. Глаза его были прикрыты, по неровному дыханию Арлин определила, что Чад не спал, скорее дремал, плавая где-то на грани сознания.

Она присела на край кровати; простыни хранили прохладу, словно тело Чада не отдавало тепла. Позволила себе коснуться его руки – она казалась очень слабой. Сердце ее пронзила жалость, но она понимала, что не имеет права проявить ее.

– Чад?

Он открыл глаза, в них промелькнуло узнавание.

– Арлин. Вы здесь.

– Где же мне еще быть, – усмехнулась она. – Как ты себя чувствуешь?

– Мне кажется, я в порядке, просто почему-то не могу подняться.

– И не надо. Отдыхай. Это нервное напряжение, да к тому же переохлаждение. Ты пролежал в подвале несколько часов, пока кто-то из сотрудников не заметил, что дверь открыта, и не отправился проверить. Что ты забыл в хранилище?

– Вы знаете ответ.

– Это уж наверняка. – Она с неудовольствием сдвинула брови. – Есть что-то, что ты хотел бы обсудить со мной? Все же это не простые картины, и возможно, их вид произвел на тебя слишком сильное впечатление.

Чад отрицательно покачал головой, в глазах его читалась растерянность.

– Любопытно. – Он склонил голову, глядя на входную дверь. Волосы его разметались по подушке. – Только что у меня была Эвет…

– Что она хотела?

– Она как-то прознала, где я и что со мной случилось. – Голос у него был слабым, Арлин рефлекторно приложила палец к запястью, чтобы проверить пульс. Еле уловимый ритм обеспокоил ее.

– Что тебя удивило? – спросила она, продолжая наблюдать за выражением его лица, интонацией голоса, двигательной сферой.

– Сам не знаю, – отозвался Чад рассеянно. – Она словно стала другой. – Он задумчиво уставился на простыню.

– Другой?

– Да, будто стала понятнее. А ведь еще недавно я все не мог взять в толк, отчего она такая.

– А сейчас?

– Сейчас все иначе. Она поговорила со мной, и все вдруг прояснилось. А потом у меня разболелся живот, и я попросил ее уйти.

– Сейчас тоже болит?

– Немного. Но меня больше беспокоит голова. В ней стало как-то нестабильно. – Чад коснулся рукой затылка, а затем и лба.

– Опиши, что чувствуешь.

Чад ощупал себя слабым движением руки.

– Тяжело сделать вдох. А вот выдох дается легче, – в задумчивости начал перечислять Чад. – Кожа стала тоньше, это я могу точно сказать. И внутри все словно раздвинулось.

– Что-то еще?

– Теперь там образовалось пространство. Какая-то пустота. Но временная. Кажется, она должна скоро пройти.

– Хорошо. Ты так ощущаешь ее? Как временную?

– Эвет…

– Что с ней?

– Она говорила про Мэри. Что-то про Мэри и ее картину, но я не могу вспомнить. Что-то важное и, кажется, печальное.

– Тебе нужно сосредоточиться, забудь на время про Мэри и Эвет, думай только о своем самочувствии.

– Мне как-то не по себе.

– Это все они, картины, ты потрясен, я ведь предупреждала.

– Та таблетка… – Чад сглотнул. – Она странно подействовала на меня, мне кажется, это она вызвала видения и обморок. Я знаю, что сам попросил вас, но скажите, что же вы дали мне?

Арлин ласково взглянула на Чада и приложила руку к его лбу. Убрала налипшие пряди, пока Чад не сводил с нее требовательного взгляда. Белки его глаз отливали серебром. Наконец она убрала руку и убедительно произнесла:

– Послушай меня внимательно. То, что произошло в хранилище, то, что ты там испытал, не имеет отношения к какому-либо внешнему воздействию. Галлюцинации, которые ты наблюдал, и физическое недомогание, которое ощущаешь сейчас, никак не связаны с препаратом, что я дала тебе. Мы найдем объяснение твоему состоянию позже, когда ты поправишься. А пока я хочу, чтобы ты знал: когда ты попросил меня о помощи, то был слишком настойчив. – Она часто заморгала. – Так настойчив, что это вызвало беспокойство. Я испугалась, что, если откажу, ты найдешь другой способ. Возможно, тебе удалось бы подговорить Фила или кого-то из медсестер, и если бы они согласились посодействовать, кто знает, чем это могло бы обернуться! Я не могла этого допустить. Я должна была держать ситуацию под контролем, следить за тобой, а это означало лишь одно – ты должен был получить желаемое, прожить опыт, который так страстно искал.

– Что вы дали мне, Арлин?

– В капсуле был витамин. Она безвредна. Это плацебо, Чад, пустышка. – Арлин развела руками. – Она не принесла бы тебе никакого вреда.

– Я не верю вам, – прошептал Чад.

– Я никогда бы не поставила жизнь пациента под угрозу. Неужели ты сомневаешься в этом? Я забочусь о тебе и сегодня звонила Торпу, он обещал приехать, чтобы навестить тебя. Он тоже обеспокоен.

– Я не хочу его видеть.

– В чем дело, ты не доверяешь ему? Он ведь помог тебе, ты можешь называть его другом. А впрочем, как знаешь. Настройся на выздоровление и не терзай себя мыслями о том, почему это случилось. Это лишь неприятный эпизод, от которого ты вскоре оправишься. Ты веришь мне?

– Наверное.

Арлин замялась, не решаясь задать следующий вопрос. Она приподняла край простыни и принялась складывать на манер бумажного журавлика.

– Хочу понять, достаточно ли ты окреп, чтобы рассказать мне.

– О чем?

– Как это было. – Она перестала терзать простыню и, отбросив деликатность, с вызовом и жадным интересом посмотрела прямо ему в лицо. – Я не давала тебе лекарств, это правда. Но по необъяснимой причине ты все же пережил психотический опыт. Я не спрашиваю, как тебе удалось достичь этой черты, я лишь хочу услышать, что ты ощутил, когда стал другим, как видел мир, как ощущал его?

Чад задумался. Вереница образов промелькнула перед ним с отчужденной ясностью: вот он сидит на стуле, выходит в коридор, а дальше уже стоит в галерее, а потом в хранилище. Будто невидимая рука переносила его с места на место, управляя телом, помогая оказываться там, где было необходимо. Словно кто-то знал, о чем он думает, чего желает.

– Я помню невесомость, для меня не существовало преград. Стоило мне подумать о галерее, и я уже был там, затем коридор, я почти летел по нему, и это было легко. Найти хранилище было очень просто, понимаете? Я будто знал туда дорогу.

– Вот как?

– Я чувствовал себя невероятно могущественным. Что-то во мне освободилось, прорвалось наружу. А еще было присутствие.

– Присутствие?

– Невидимого существа, которое вело меня за собой, и я не мог ему противиться.

– Что-то еще?

– Да. Был еще жуткий запах мокрой псины, я слышал звон цепей и колокольчик тоже. А потом все стихло… В хранилище все было как во сне, но очень ясном, пронзительном. Картины ожили; кажется, они напугали меня.

– Тебе приоткрылось нечто волнительное. Не забывай, что в твоих силах не поддаваться этому. Есть большая разница в том, как реагировать на увиденное, как смотреть и воспринимать. Ты не единственный человек, который видел картины. Их видела я, Торп, музейные кураторы, хранитель. Люди смотрели на них, и картины не сработали. Не бойся. Ты видел то, что не должен был, но тебе под силу все позабыть, если ты того пожелаешь!

– Позабыть? – Чад приподнялся на дрожащих от напряжения руках. – Могу ли я позабыть о Мэри и ее дочке?

– Как ты узнал?

– Я видел это своими глазами. Дочь Мэри утонула, а вы спрятали картину в хранилище, чтобы избавить ее от воспоминаний. Но она все равно помнит и рисует это. Неужели вы думали, это поможет? Мэри несчастна и никогда не забудет того, что случилось!

– В жизни случаются трагедии. – Арлин вздохнула: – Люди, которые попадают сюда, чаще других переживают их. Если мы будем принимать все слишком близко к сердцу, то не сможем выполнять свои обязанности. Ты расстроен, тебе кажется, что участием ты можешь помочь, но помни, что для этих людей существуют проверенные временем методы: они принимают лекарства, им помогают врачи, они не одиноки.

– Я не расстроен, а невообразимо рад, что нашел хранилище, что мне открылись картины и их смысл. Я не знал, что скрывается под этими образами, теперь же я понял. Раньше я думал, что могу быть счастлив, но я был безрассуден, радовался жизни, не зная, что вокруг есть люди, жизнь которых не похожа на ад, она и есть самый настоящий ад. – Лицо Чада исказила мучительная гримаса.

– Хочешь впустить боль в свое сердце? Думаешь, что защитишься, спасешь себя? Если так, то ты выбрал неверный метод. Идя навстречу страху, ты не перестаешь испытывать его, наоборот, ты становишься его частью. Хочешь, чтобы чужая боль поглотила тебя без остатка?

– Я не боюсь этого.

– Ты так веришь в бесстрашие. – Арлин поднялась и в волнении подошла к окну. Вид за больничными стеклами не принес отдыха глазам, и в смятении она вновь обернулась к Чаду: – Иногда оно принимает причудливые формы.

– Мне все равно.

– Знаешь, много столетий назад в одной горной деревушке жили люди, которые очень боялись волков.

– Бросьте свои истории, Арлин. Мне сейчас не до них.

– И все же послушай, – примирительно произнесла она. – Эта деревушка называлась Аркадией. В ней жили добропорядочные мирные жители. Они трудились день изо дня, разводя овец, и очень волновались за сохранность своих крохотных стад, ведь это был их единственный источник пищи. Случись нападение волков, оно поставило бы под угрозу жизнь целой деревни, а это была весьма удаленная местность. Так продолжалось многие годы, страх перед волками передавался каждому новому поколению, отражаясь в сказаниях и песнях. Не знаю, как много на самом деле обитало хищников в тех краях, быть может, не так уж, а может, им не было счета, но однажды в сознании пастухов что-то сломалось.

На жителей деревни напала необъяснимая болезнь, очень редкая, позже ее назвали ликантропией. Словно пламенем, оказались объяты одержимостью буквально все, кто обитал в Аркадии. Один за другим мужчины и женщины стали превращаться в волков. Разумеется, только лишь в воображении, но они поверили, что отныне им положено бродить по округе и резать овец, разрывать могилы и драть кур. Им чудилось, что кожа их покрыта шерстью, а во рту выросли острые клыки. Они выли по-волчьи и выходили на улицу лишь по ночам, ели то, что им удавалось добыть своими силами.

Многолетний страх так измотал жителей Аркадии, что тревога за собственную жизнь, за благополучие детей в конечном итоге привела к появлению таинственного недуга. Так, в человеческом обличии они вели жизнь диких животных, желая слиться с источником страха, веря в то, что так они избавятся от него. Они не понимали, что, делая шаг в костер, человек не приобретет иммунитета к огню, не учится переживать боль легче, он лишь получает ожоги, боль от которых будет настоящей. Ты испугался, теперь тебе кажется, что, шагнув навстречу кошмару, ты приручишь его. Ты не мог бы заблуждаться больше.

– Что с того, что пара десятков человек тронулась умом? – Чад пожал плечами: – Я вовсе не боюсь этих картин, хоть они и полны страдания. Они не пугали меня, когда я приехал в Бетлем, не пугают и сейчас, когда я увидел их. Я все еще считаю их прекрасными. Вы ошибаетесь, думая, что в хранилище живет страх. Там живет не страх, Арлин, и даже не боль, как я сперва решил. Там обитает нечто иное, субстанция, не поддающаяся описанию.

– О чем ты?

– Не знаю… – Чад издал мучительный стон и чуть слышно стукнул кулаком в грудь. – Но теперь оно внутри. Вот здесь, давит на солнечное сплетение и растет, словно ему не хватает места и нужно больше, много больше! Тело будто одеревенело, и в то же время я слишком легкий. Нечто растягивает стенки желудка, с каждым часом он тяжелеет. А ведь я почти ничего не ел.

– Ты должен хорошо питаться. И спать, и принимать лекарства. Пока мы не выясним, что с тобой произошло, ты должен отбросить все сторонние тревоги.

– Это окно, свет совершенно невыносимый. Прошу вас, зашторьте его! И дверь тоже закройте. Медсестры страшно топочут. Их шаги мешают мне думать, а мне только этого и хочется.

Когда Арлин прикрыла жалюзи и освещение в палате стало приглушенным, Чад, казалось, успокоился.

– Да, я видел картину Мэри и ее секрет, – сказал он. – Я понял, что каждая картина, спрятанная в хранилище, таит свой, как и картины Оскара Гиббса. Теперь я не сомневаюсь, что в них кроется отгадка его дарования.

– Ты нашел их? Картины Оскара в хранилище? Ты их видел?

– Они были среди тех, что обступили меня и смотрели. Они поведали мне многое. – Чад зловеще сверкнул глазами. На мгновение на лице его промелькнула обида. – Он не просто талантлив, нет, он пишет как истинный гений. Вдобавок то, что никогда не видел сам. Художник беспомощен без мотива? Ха-ха, как бы не так!

– Он пишет воображением. В его распоряжении десятки каталогов по искусству, книги, альбомы.

– Чушь! – воскликнул Чад. – Он бы не сумел. Чтобы написать то, что пишет Оскар, не хватило бы и жизни. Недостаточно и трех жизней, чтобы освоить техники, которыми он владеет. Никакие книги не заменят практику, подобных знаний не приобрести, листая воскресный журнал.

– Он практикуется, многими часами он занят лишь этим.

– Может, и так. Но главное он все-таки скрыл. Вы скрыли это от других.

– Что же?

– Я уверен, что в Бетлеме все пособничают Гиббсу, не желают его излечения, для вас он лишь эксперимент, пример того, во что может превратиться гениальный безумец, если ему не мешать. Вы получаете его картины задаром и расшифровываете их. Вот только все никак не приблизитесь к разгадке, – добавил со злорадством Чад.

– Мы ценим Оскара. Что более важно, ничто и никто не способен изменить его предназначения. Ты прав, он гений, а гениям нужна защита. Иначе каждый, кто попал бы в его поле, сумел бы навредить ему.

– Вы не можете и дальше прятать его картины.

– Почему?

– Люди должны познать их смысл, раскодировать скрытое послание. Если Гиббс молчит, это еще не означает, что он не говорит.

– Нет никакой тайны в том, почему Оскар молчит. У него психическое расстройство, он болен и выбрал тишину, потому что любое внешнее проявление нервирует его. Он избегает всех, кто способен разрушить хрупкий мир, который он выстроил. Он оберегает не себя, но пространство, где он смог бы беспрепятственно творить.

– Оскар показался мне. Там, в галерее. Он указал мне путь, и благодаря ему я нашел вход в хранилище. Он позвал меня, и я отозвался на его призыв. Он знает, что я выбрал его учителем.

– Ты видел Оскара?

Чад усмехнулся, а потом зажмурился и уткнул голову в подушку.

– Какое нестерпимое солнце. Не могу смотреть. Мне нужна темнота, – пробормотал Чад. – Где моя шляпа? Принесите ее, Арлин, а не то солнце вконец ослепит меня!

– Чад, приди в себя, ты в палате, тебе ничего не угрожает. – Арлин пыталась удержать его, когда он заметался по постели. На груди его проступило розоватое пятно в виде звезды, а когда он открыл рот, Арлин отшатнулась от обдавшего ее зловонного дыхания. Десна у Чада были сухими, словно он множество часов ничего не пил. Когда Чад попытался пошевелить языком, ему не удалось вымолвить ни звука. Тогда Арлин схватила с тумбочки стакан с водой и аккуратно влила жидкость ему в рот. Чад проглотил, но поперхнулся и закашлялся и долго пытался восстановить дыхание, а затем вновь попросил воды, потом еще. Арлин поила его снова и снова, а когда графин опустел, Чад в изнеможении откинулся на постель и, закатив глаза, провалился в беспамятство.

* * *

В палате их было трое.

Торп приехал к вечеру, когда Арлин, допивая третью чашку кофе, все еще сидела у изголовья Чада. На коленях она держала блокнот и делала едва различимые в закатном свете записи. Чад спал, лицо его разгладилось, температура спала. Убедившись, что здоровью его студента ничего не угрожает, Торп взял Арлин под локоть и, не слушая возражений, чуть не насильно вывел ее в парк. Он хотел сделать круг и подышать остывающим воздухом, прежде чем стемнеет. Он не торопил ее, видя, как она растеряна и как терзает ее чувство вины. Спустя несколько минут Арлин заговорила первой:

– Мне бы хотелось сказать, что я не знаю, что с ним. Но увы. – Голос ее звучал спокойно. – Меланхолия. Я не слышала о ней много лет. Словно люди сговорились больше не страдать ею, но где она сейчас, разве исчезла или же потонула в том же озере забвения, что и истерия? – Арлин усмехнулась: – О меланхолии теперь позабыли, на ее место пришли современные недуги. А ведь за всю историю человечества больше, чем о меланхолии, писали лишь о любви…

– Чада одолела печаль?

– Он пока не знает этого. Лишь описывает симптомы, которые слишком мне знакомы. Другой специалист, возможно, диагностировал бы абулию[42] или ангедонию[43], но только не я. Чад описывал это как нечто, что растет внутри и тяжелеет. А еще я видела его улыбку. Ее не спутать ни с чем на свете.

– Но, Арлин, как это произошло? Где была ты?

– Прости, Энди, я слишком доверилась ему. – Она развела руками. – Чад говорит, что видел Оскара, что тот пытался спрятаться от него в хранилище. Так он узнал туда дорогу. А в этот раз нашел картины. Он видел их и вернулся другим.

Опустив плечи, Арлин задумчиво брела впереди Торпа. Весь ее вид выдавал горькое сожаление, и Торп предложил присесть на скамейку у поросшего тиной искусственного прудика. Арлин задумчиво рассматривала воду, Торп снял очки и тоже смотрел, как гаснут на поверхности теплые искорки заката.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Не знаю. Будь у него депрессия, мы бы справились. Но, бог мой, меланхолия! – Она судорожно выдохнула. – Против нее я бессильна.

– Ты так уверена?

Арлин повернула к нему лицо, и Торп увидел, как усталые складки пролегли вдоль ее рта. «Ей не помешал бы длительный отдых», – подумал он.

– Грусть без повода, тоска без основания – все это почти безнадежно. Человек ищет потерянное, но спроси, чего он ищет, – он не ответит. Меланхолия. Она поглощает человека без остатка, и сколько бы он ни прислушивался к себе, это неуловимо. Невероятная печаль одолевает его, улыбка не удерживается на губах, она похожа на ослабевшую тетиву, жалкую и дрожащую. Теперь она как тень, порхающая в лабиринте души, касание которой вызывает физическую боль. Пациенты пугаются, глядя на себя в зеркало, мышцы их губ опускаются, будто они вот-вот расплачутся. Но слезы не приходят, а если и появляются, то оскудевают слишком быстро. Эти слезы не приносят облегчения, Энди…

– Думаешь, он способен навредить себе?

– Навредить? О нет, меланхолики не испытывают столь глубоких желаний.

– Тогда что с ним?

– Это не болезнь всей души, но каждого ее уголка. Словно на любую мысль, которая родится в голове, падает черный покров. Ничто больше не способно принести радости, а реальность проступает с болезненной отчетливостью. Все становится слишком настоящим – теперь это просто жизнь, лишенная всяких иллюзий. Меланхолия – это мир, не окрашенный чувствами. С ее появлением все становится смертным.

Профессор Торп в задумчивости слушал Арлин, закинув ногу на ногу. Он думал о том, что никогда, в сущности, не испытывал того, о чем она говорила. Наверняка он и умрет, так и не узнав, что означает это мелодичное таинственное слово, что оно несет человеку, подпавшему под его власть. Торп с ходу мог вспомнить с десяток книг, в которых упоминался этот устаревший термин, и тройку произведений, в которых меланхолии отводились пространные описания, не дающие объяснений, кроме того, что меланхолия – это эфемерное состояние, не имеющее противоядия и способное погубить человека.

Hiraeth – в валлийском означает тоску по тому, о чем не можешь вспомнить, грусть о прошлом, которого как будто не было или о котором забыл. Перед взором Торпа возник образ классического меланхолика – худосочного страдальца с внимательным и печальным взором, едва слышным голосом и поникшими плечами. Он медлителен и угнетен внутренней борьбой, в которую не желает посвящать окружающих, задумчив и непременно утончен. Его мысли текут так тихо, что требуется прислушиваться к ним, отчего кажется, что он оторван от мира, весь слишком в себе. Торп подумал, что этот образ никак не вяжется с Чадом, с его пылкой натурой и жаждой познания. В Чаде энергия била через край, он был пышущим силой молодым художником, способным достигнуть любых высот, любых целей, которые только осмелился бы поставить. Чад не может страдать от меланхолии, не может испытывать беспричинную грусть, разве что он подвергся воздействию какой-то таинственной мысли, которая на время сделала его таким. Арлин считает, что все дело в картинах. «Всегда все дело в картинах». Профессор покачал головой, мысленно благодаря сидящую рядом женщину за то, что она, почувствовав его настрой, деликатно берегла окружившую их тишину, позволяя отдаться размышлениям.

И Торп продолжил рисовать перед глазами фигуру обреченного человека, в сердце которого не осталось радости, и изо всех сил пытался представить себе мысли такого человека, его чаяния и побуждающую силу. И снова качал головой, терпя поражение. Ему не понять этого. Он слишком приземлен и непоэтичен, слишком много крови бежит в его сосудах и слишком скор ее разбег. Это и есть причина, по которой он бросил писать. Ему не стать художником, Торп знал это всегда и не позволял себе обманываться. Быть художником значит больше, чем смешивать краски и передавать форму объекта. Быть художником – в самом глубоком смысле – значит без устали вибрировать на высоких и низких частотах с такой переменчивостью, что это грозит обрывом струны. Для того чтобы зваться художником, нужно не считать страдание мукой, но доверять ему, как воздуху, которым дышишь. «Я слишком осторожен для подобного, слишком труслив. Я ремесленник, работающий в перчатках. Приглашенный на заказ скульптор, откладывающий зубило в час обеда и спокойно садящийся за стол, потому что пришло время насыщения. Я боюсь голода в его глубинном смысле. Я груб и не торжественен. Я не творец».

Торп знал, что, как бы он ни старался, ему не представить и сотой доли того, о чем толковала Арлин. Меланхолия как чувство никогда не коснется его сердца, не разбередит душевный покой и не наложит печать отчаяния на его размеренную, негустую на переживания жизнь. Однако Торп обладал достаточной смекалкой и воображением для того, чтобы собрать воедино доступные его пониманию факты и попытаться провести линию, отделяющую жизнь, полную удовольствий, от жизни, полной горестного метания. Наверняка есть связь между уязвимостью творческого человека и его способностью впадать в состояние невыразимой печали. Сомнения, извечный поиск, призрачная надежда – все это не может не накладывать отпечаток на психику, а возможно, само ее устройство направило реку судьбы в нужное русло. И именно она, судьба, ответственна за процессы, годами изматывающие художника и в конце концов приводящие к пароксизму сознания, которое взрывается, не способное более копить напряжение.

Чад, да и любой художник, – в первую очередь невротик и только потом творец. А как иначе выносить грубый мир? Как смотреть на объекты, не романтизируя их, не набрасывая вуаль воображения, не наделяя иллюзорными свойствами? Мир без меланхолии – это уловка, капкан, и только творцы верят, что это место волшебное и в чем-то даже изящное. Что живописность и симфоническая гармония существуют в любовном исступлении, равно как и в приеме пищи, в рождении и смерти. Что нужда, терзающая людей, унизительна лишь до тех пор, пока страждущий не увидит себя героическим пилигримом. Грубая форма истончается, когда ее касается искусство, неважно, рукой или мыслью: наделяя человека фантазией, оно спасает его от падения в бездну. Но, увы, всех творцов ждет тот же самый исход, то же самое откровение.

«Как хорошо, что я не художник! – думал Торп. – Что мои глаза видят то, что есть, а не то, что воображаемо. Я наделен спасительной толщиной роговицы, не пропускающей тусклых лучей грусти. Я спасен одним лишь фактом прагматичности мыслей, простотой моих реакций, но будь я другим, родись я слабым, имей плохие нервы и чувствительность, я все же стал бы художником и меня не миновала бы та же участь. Я ходил бы по краю, то и дело оступаясь, и в конце концов тоже полетел бы вниз, не меняя положения, не издавая звука, готовый разбиться, шепча, что только для того и рожден. Да, я рад, что не художник, не поэт или музыкант, пусть творят другие, я же буду созерцать и чувствовать себя в безопасности, смотреть прямо и не отводить взора от объекта, потому что ослеплен его невиданной красотой. Да, я вижу мало, ощущаю и того меньше, я живу в тесном мирке сытости и порядка, но не желал бы для себя иной участи. Я окружен заботливым кругом друзей, я связан с ними обязательствами и благословлен ими. А будь я художником, глотал бы слезы вместо супа, резал вены вместо стейка, я был бы изнежен и в то же время преступно закален. Всякий раз, закончив картину, я испускал бы дух, тратил годы в ожидании вдохновения и, возрождаясь, вновь был бы обречен на страдание. Меланхолия терзала бы меня, едва я открывал глаза, я томился бы в клетке своего тела, как узник, которому назначен день казни. Я бы рос и старел, не замечая этого, смотрел в будущее без страха, а в прошлое без скорби. Горесть и радость я не сумел бы отличить друг от друга, и они стали бы едины для меня. Все стало бы вдруг важным, отчаянно нуждающимся в проживании, а сам я стал бы усталым и дрожащим от переизбытка всяких чувств…

Но что бы я сделал, случись оно так? Как решил бы задачу, угрожающую всему, из чего я состою? Наверняка я, как и всякий человек на земле, искал бы спасения. Спасения в любой форме, и ничего больше. Спасения, ибо это то, что ищет человек во все века, в часы и минуты безнадежного отчаяния».

– Ему нужно встретиться с Оскаром, – проговорил Торп, переведя взгляд на Арлин. – Откладывать дальше нет смысла. Время пришло. Ты должна организовать встречу Чада с Оскаром Гиббсом.

Глава 13

Поэтому и приходит Печаль: новое, возникшее неизвестно откуда, вошло в наше сердце, уже вступило в самую потайную его область, и оно уже не там, – оно в крови[44].

Райнер Мария Рильке, «Письма к молодому поэту»

Новое чувство завладело сердцем Чада. Нечто неясное и зловещее одолело его существо, будто все, что он изведал прежде, все, что любил, во что верил, на что откликался, теперь стало далеким и призрачным, как мираж. Его настигло ощущение, что все забвенно, странно и незначительно. Вместе с тем открылась гнетущая легкость и невообразимая тяжесть, которых он в себе не подозревал, и Чад просыпался с этими чувствами и, подавленный ими, отходил ко сну, силясь понять, неужели отныне так и будет, неужели теперь они всегда – с ним, куда бы он ни шел, что бы ни делал?

С момента приступа, который приключился с ним в бетлемском хранилище, прошло шесть дней, физические показатели Чада вернулись в норму, и, по прогнозам Арлин, ему давно пора было встать с больничной койки и вернуться к прежним занятиям, однако его ментальное состояние день ото дня становилось все хуже. Чад отказывался подниматься, жалуясь на слабость, и страдал от этого, понимая, что им владеет нечто бесконтрольное и более могущественное, чем воля или усилие, что-то безжалостное.

Арлин не отходила от его постели. Делала заметки, подмечая малейшие изменения в душевном состоянии Чада. Ей не нравилась тенденция. Надежда на то, что она стала свидетелем какого-то случайного, единичного эпизода, таяла на глазах, ведь с каждым днем прибавлялись все новые тревожные симптомы. И если в самом начале Чад просто лежал в палате и лишь непривычная задумчивость служила признаком неожиданного душевного разлада, то теперь прибавились и жалобы на физическое недомогание. Чад то сетовал на мигрирующую мышечную боль, то признавался, что не может двигать губами, так как у него нет сил говорить. Он выглядел плохо. От больничного воздуха румянец сошел с его лица и кожа приобрела болезненный сероватый оттенок. Глаза теперь смотрели испуганно, взгляд сделался излишне созерцательным, сосредоточенным на чем-то невидимом, словно существовала жизненная необходимость следовать за каким-то внутренним движением, фокусировать на нем внимание.

Меланхолия. Есть ли в жизни человека нечто столь же неуловимое и в то же время существенное, как это нежное чувство, с такой жестокостью терзающее душу? Она живет в уключинах пальцев, перетекает в центр ладони и оттуда пробирается в средостение, где раскрывается мрачным и плавким цветком, вызывая душевное томление. Нечто темное и громоздкое поселилось у Чада в груди, и движения его стали слабыми, а тело – податливым. Когда его пытались усадить, он едва не валился на бок, стонал от внутренней боли и не мог найти слов, чтобы описать ее. Трогая грудь, он озирался по сторонам, пытаясь призвать на помощь Арлин, медсестер, хоть кого-то, способного вернуть ему самообладание, избавить от навалившейся на него тоски, но ничего не помогало. Витальная энергия покидала Чада, и каждый день это становилось все более очевидным.

Однажды Арлин все же сумела вывести Чада на разговор. Первым делом он спросил ее о самочувствии Мэри, о которой, по-видимому, все еще волновался. Когда Арлин заверила его, что Мэри потихоньку идет на поправку, Чад притих и, в задумчивости подперев подбородок, принялся бормотать старое, давно позабытое Арлин стихотворение. В нем говорилось о душевном смятении влюбленного человека, о поиске романтической, идеализированной любви. Она не стала прерывать его, впрочем, он и сам не сумел дочитать: остановившись на полуслове, опустил голову на грудь и мягко задышал, словно желая убаюкать себя. Арлин, прислушиваясь к дыханию, спросила его об одиночестве. Он отозвался на этот вопрос и как будто удивился тому, как безошибочно угадала она его настроение. Подобие улыбки пробежало по губам Чада, и он, поведя глазами, сказал, что действительно чувствует одиночество, но это его вовсе не расстраивает.

– Знаете ли, Арлин, – сказал он, – я привык думать, что в одиночестве человек отчаян, но теперь я понимаю, что люди – это бремя, которое хорошо бы скинуть. По-настоящему тебя не поймет никто, а ведь важно разобраться самому, прежде чем соглашаться с другими. Одинокий человек – силен, ведь он уже умер. Я одинок, но никогда я не был так равнодушен к этому. Я будто нахожусь в комнате, и эхо моего голоса отдается от стен и возвращается неизменным. Горько слышать свой голос, и только его, но это и есть правда, ведь так, Арлин? Разве наш голос – не то единственное, что мы должны услышать?

Напрасно Арлин пыталась убедить его в необходимости общения – Чад неохотно шел на контакт, а потом проваливался в пучины самосозерцания, как мореплаватель, неторопливо уходящий все дальше от родного порта и все больше утрачивающий связь с домом. И все же Чад не до конца замкнулся в себе. Изредка он оживал, взгляд его приобретал знакомые искорки, и в тот миг Арлин хваталась за блокнот и записывала все, чем он успевал поделиться с ней.

Сведения эти были ценны для нее как для специалиста, и в то же время она понимала, что не может оценивать его привычными мерками, не может провести классический сеанс lege-artis[45]. Она должна была найти особый подход, который учитывал бы особенности этого уникального медицинского случая.

Арлин не приняла всерьез мистическую составляющую эпизода в хранилище. Наслушавшись подобных фантазмов, она разделяла истоки галлюцинаций и их последствия и в то же время не могла игнорировать тот факт, что характерные черты недуга, которым в клиническом течении требуется не один месяц, манифестировали буквально за одну ночь. Она еще не сталкивалась с таким скоротечным развитием и решила действовать по наитию, не сосредотачиваясь, однако, на одном лишь стандартном медицинском подходе. Интуиция подсказывала ей, что лучшими помощниками станут разговоры и наблюдение, поэтому Арлин, как могла, старалась вывести Чада из оцепенения, поймать его интерес какими-то фактами.

– Я знаю, что ты здесь из-за Оскара, – как-то сказала она ему.

Чад в этот момент держал в одной руке ложку, а в другой – стаканчик с желе. Он любил этот десерт и не обходился без него, даже если отказывался принимать основную пищу, как, например, суп или куриные биточки с рисом. Вот и сейчас он с готовностью поглощал дрожащую зеленую массу, отламывая кусочки и отправляя их в рот, с трудом удерживая на ложке.

– Да, я знаю, что ты схитрил, чтобы попасть в Бетлем, но я не сержусь на тебя. У тебя была веская причина, да и финальная выставка, для которой ты должен написать автопортрет, объясняет твое решение. Я не стану мешать тебе увидеться с человеком, ради которого ты здесь оказался, – более того, я поспособствую этому. Ты пережил потрясение, и мы с Торпом решили, что лучшей помощью для тебя станет встреча с Оскаром, это поможет возродить те ощущения, с которыми ты сюда приехал. Ты взбодришься, сможешь посмотреть, как он рисует. Я проведу тебя к нему в палату, ведь он так редко выходит, но я все устрою. Ты увидишь его мир, Чад, мир, к которому ты так стремишься, который так жаждешь познать, я предоставлю тебе эту возможность.

Его ответ удивил ее.

– Спасибо вам за доверие, но я еще не готов, – спокойно произнес он и вернулся к трапезе.

– Но почему? Разве это не то, чего ты хотел?

– Я не готов, – повторил он буднично.

– Вот как? Когда же это случится?

– Не знаю. Быть может, скоро, а может, и никогда.

На девятый день Арлин, не в силах больше наблюдать за все ухудшающимся состоянием Чада, решительно вошла в палату, чтобы поднять вопрос о назначении ему новых, более сильных препаратов. Однако с удивлением обнаружила, что Чад, одетый в пижаму, сидит на постели перед установленным у края кровати мольбертом. В руке он держал кисть.

– Доброе утро, – растерянно произнесла Арлин с порога.

Чад не ответил, продолжая сосредоточенно размечать холст для будущей работы. Судя по наброску, он начал работать совсем недавно.

– Тебе, я вижу, лучше, – проговорила Арлин, наблюдая, как уверенно скользит его рука вдоль холста и как привычно он сощуривает глаза, делая невидимые замеры. – И что у нас будет? – Арлин подошла ближе.

– Пока не знаю. – Взмах широкой кисти сопроводил его ответ. – Бретон советовал во время работы отключать голову.

Чад работал торопливо и в то же время спокойно, то и дело он замирал, а затем вновь неистово бросался на холст и клал линию поверх линии, штрих за штрихом, формируя будущий рисунок. Арлин трудно было понять, какой планировался мотив, вполне вероятно, что Чад наконец определился с финальной работой, в таком случае будет лучше ему не мешать. Но что это за странность: еще вчера он еле держался, а сегодня уже уверенно рисует. «Сила искусства безгранична», – подумала Арлин и в очередной раз порадовалась порядкам, заведенным в Бетлеме. Где еще пациенту по первому зову принесут мольберт, краски и кисть? Где еще медсестры деликатно приоткроют ставни, вместо того чтобы бранить за резкий запах? В каком другом месте живопись играет такую роль в процессе реабилитации? И в то же время где еще человек так же уязвим, как в Бетлеме?

– Мне приятно видеть, что ты снова взялся за работу.

– Спасибо, – сдержанно ответил Чад. – В этот раз, надеюсь, сработает. Мне кажется, я должен использовать свое состояние для благих целей. Нельзя просто лежать и ждать, пока оно пройдет. Я решил, что будет лучше послушаться.

– Послушаться?

– Голоса, что говорит внутри меня. О, не бойтесь, я не спятил, – ухмыльнулся он, заметив, как дернулась Арлин при этих словах. – Это не тот голос, что слышат ваши пациенты, а мой собственный. Наконец-то бросил нести ерунду и стал давать дельные советы.

– Когда ты проснулся?

– Да я, в общем-то, и не спал.

– Медсестры не сказали мне, что у тебя бессонница…

– Они не знают. Я притворялся всякий раз, когда они входили в палату. Да не волнуйтесь, обычное дело. К тому же, пока лежал ночью, я кое-что придумал.

– И что же?

– Я подумал: что, если я перестану гнать от себя тревогу, а вместо этого возьму и выплесну ее на холст?

– Это отличная мысль! – воскликнула Арлин. – Но ты уверен, что тебе не станет от этого хуже? Кажется, ты все же не до конца окреп. Рисование может ухудшить твое состояние, если перегрузит нервную систему.

– Нет, я чувствую: это именно то, что мне нужно. А кроме того, я вспомнил, как вы говорили, что пациенты общаются между собой, что если ты не знаешь этого языка, то всегда останешься для них чужим.

– Не совсем так…

– И все же. Когда вы предложили мне встречу с Оскаром, я ответил, что не готов. Я не знал, что значит быть готовым, но теперь, когда я понял, что такое боль, когда она вошла в меня… – Рука Чада сделала еще несколько уверенных взмахов по холсту. Арлин все еще не могла понять, что он пытается изобразить. – Невыносимая грусть, что объяла меня, – это всего лишь ответ на эту боль, я уверен, что смогу совладать с ней, потому что, на свое счастье, умею рисовать. Это единственный выход для меня – продолжать то, что я делаю. Так грусть не сможет завладеть мной. Я стал так близок к тому, чтобы писать, как они, Арлин! А раз так, то мне недостаточно просто встретиться с Оскаром.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу, чтобы Оскар поговорил со мной. – Чад обмакнул кисточку в разбавитель. Арлин заметила, что ногти у него сильно отросли, и поставила в голове воображаемую галочку о том, чтобы напомнить медсестрам укоротить их. Волосы у Чада тоже стали чересчур длинными, хотя, пожалуй, не стоило их трогать, они его не портили, а только подчеркивали непокорный, мятущийся характер.

– Не думаю, что тебе стоит надеяться. За долгие годы это никому не удалось.

– Значит, я буду первым, – просто ответил Чад. – Но не сейчас, только когда научусь говорить на его языке. Для этого мне необходимо работать. Я познал невыносимую печаль, она так скоро открылась мне, так внезапно, что я не успел подготовиться. Но тем лучше. Моя печаль откроет его сердце.

– Почему ты так уверен, что Оскар испытывает именно ее?

– Что же еще? – Он пожал плечами. – Что, кроме печали, способно так болеть? Когда входил в хранилище, я чувствовал, что спускаюсь в преисподнюю – словно замок Гоуска[46], оно впустило меня и раскрыло секреты. Теперь я умею писать, как художники Бетлема, мне открылось знание. Все, что случилось, случилось неспроста. Я долго размышлял над тем, как оказался в хранилище, ведь я совсем не помню момента, как шел туда, как спускался по лестнице. Я списывал это на действие таблетки, но вдобавок припомнил, что был еще звук, который сопровождал меня.

– Снова колокольчик?

– Теперь я редко слышу его. Вместо него гремят цепи.

– Цепи?

– Цепи. Той самой статуи с жуткими глазами, что стоит в галерее. Это она открыла мне проход в хранилище. Статуя Мании. Не Меланхолии, нет, она такая тихая, что не смогла бы издать и звука. Но Мания… Она же совершенно отчаянна, вы так не считаете?

– Ты понимаешь, что говоришь о каменных изваяниях, которым не одна сотня лет, не так ли?

– За сотню лет даже камень научится говорить. Взять ту же статую, для нее скульптору нужен был натурщик. Но откуда нам знать, что он в действительности существовал, что скульптор не выдумал этого безумца, не списал его, скажем, со своего подмастерья? Ну да ладно, пусть так и он выдумал его, но почему, в сущности, мы должны ему верить? Почему слепо идем за его идеей и соглашаемся с ней?

– Почему же?

– Убедительность, Арлин. Убедительность, и ничего более. Я сегодня вспоминал одного художника… У него выходили такие грозди винограда, что птицы пытались склевать его с холста! Разве не примечательно, что человек может быть столь достоверен в том, что создает? Я могу написать, что захочу, но если сам не поверю в то, что делаю, не буду убедительным, то этому не стать настоящим.

– Все это замечательные мысли, Чад, но меня беспокоит то, что тебе вот так вдруг захотелось писать.

– Доверьтесь мне, – пробормотал Чад и замолчал, увлекшись работой. Арлин украдкой наблюдала за ним.

Он изменился. На место мягких, чуть округлых форм носа и губ пришла болезненная, нехарактерная для Чада строгость и лихорадочная нацеленность. Его запястья стали тоньше прежнего, кожа прозрачнее, но оттого он лишь больше походил на художника, словно страдание стало неотъемлемым его спутником, который исподволь воздействовал на него, не убивая, но укрепляя веру в избранную дорогу. Работа преобразила его. Сейчас, когда он сидел вот так, держа спину прямо, а руку на излете – кисть порхает в длинных пальцах, в жестах сквозит уверенность, какой Арлин ранее в нем не подмечала, – Чаду как будто удалось обуздать непокорную силу, которая прежде терзала и наполняла его сомнениями. Теперь, очевидно, все это отошло на второй план. Он освобождался на каком-то глубинном уровне, и отныне вместо неуверенных, вопрошающих движений рука послушно следовала за мыслью и больше не искала одобрения.

Арлин вспомнила, каким он был, когда только приехал в Бетлем: чуть возбужденным, слегка озадаченным. Tabula rasa![47] Теперь же всем существом художника правила твердость. И это при такой слабости, после потрясения, которое он пережил! Каким-то непостижимым чутьем Чад сумел нащупать трепещущую жилку, едва слышным биением поддерживавшую в нем жизнь. Интуитивная тяга к самоисцелению указала ему путь, и он послушно встал на него. Арлин была рада тому, что в жизни Чада существует искусство и что оно может помочь ему ненадолго отвлечься от тягостных мыслей, однако она не питала иллюзий по поводу того, как долго продлится это видимое благополучие. Не раз она была свидетелем улучшений, которые являлись лишь предвестниками бури. Арлин понимала, что не может считать возросшее увлечение живописью положительной приметой по одной простой причине: слишком уж резкой оказалась эта перемена, чтобы списать ее на органично протекающий процесс, – слишком близко проходила граница, и слишком многое было поставлено на карту.

– Может, стоит поменять? – кивнула Арлин на стаканчик с растворителем. – Он же сплошь красный.

– О нет, не стоит. Сегодня мне его не хватает.

– Хорошо, – произнесла Арлин и машинально бросила взгляд на тюбики с краской, лежавшие на подставке, их было всего три: угольно-черный, охра и белый. Арлин удивленно оглядела столик, красного не нашлось.

– Постой, – произнесла она, еще раз удостоверившись в своем наблюдении. – Я не вижу тюбика…

– Красный мне кажется наиболее выразительным для образа, что пришел мне, – как ни в чем не бывало произнес Чад. Затем он приподнял край пледа, наброшенного на его бедра, и сделал странное подныривающее движение пальцами, держащими кисточку.

– Что это? Что там такое? – пробормотала Арлин, следя за его рукой, скрывшейся под покрывалом. Она чуть более пристально посмотрела на грубоватую больничную ткань покрывала и только сейчас заметила, что поверх невыразительного блеклого рисунка, отпечатанного на ткани, виднелись более темные по цвету неровные пятна.

Вмиг она ощутила, как у нее похолодело в груди. Она осторожно протянула руку и отвернула край покрывала. В тот же момент перед ее глазами предстало то, чего она и опасалась: пятна крови, словно алые цветы, распустившиеся в небе, расходились по голубой ткани пижамы. Арлин вскрикнула и прошептала, едва владея собой:

– Бог мой, Чад.

– Простите. – В смущении он попытался прикрыться. – Мне очень нужен был красный, а медсестер просить не хотелось. Они и так слишком добры.

– Дай мне посмотреть. – Она стянула с него одеяло, пытаясь определить расположение раны. Судя по локализации пятен, она находилась в районе паха, часть отметин уже подсохла, но были и те, что зловеще отдавали влажным блеском. По всей видимости, порезы были нанесены совсем недавно и все еще кровоточили. Чаду была необходима срочная медицинская помощь, он мог задеть артерию, медлить было нельзя. Арлин бросила еще один взгляд на его лицо и чертыхнулась, коря себя за то, что списала бледность Чада на переутомление. Сколько крови он уже потерял? Чем нанес себе раны? Нужно поднять его. Она попыталась заставить Чада встать, но он упрямо воспротивился этому. Так и не справившись в одиночку, она бросилась в коридор и позвала медсестер, которые, вбежав в палату, тотчас оценили обстановку. Задав пару уточняющих вопросов, они принялись за дело: уложили Чада, разрезали штаны, чтобы оценить повреждения – на счастье, все они оказались неглубокими, – обработали раны, наложили повязки, а затем вызвали санитара, который помог пересадить Чада для смены белья и вновь уложить его на место.

Все это время Чад сохранял спокойствие, словно произошедшее и вовсе не касалось его. Но спустя несколько минут он как будто все осознал, и на его лице воцарилось растерянное выражение. Он забормотал что-то невнятное, обращаясь к Арлин, которая, вне себя от волнения, склонилась к нему в попытке расслышать. Но она мало что поняла из несвязного бреда и заговорила сама:

– Ты же понимаешь, что мне придется доложить об этом? – Арлин сокрушенно покачала головой: – У меня будут большие неприятности.

В ответ Чад что-то снова пробормотал. Арлин взяла его дрожащую руку.

– Что ты говоришь? Я не понимаю. – Она приложила руку к горячему лбу, на пальцах осталась испарина. Чада била лихорадка.

– Дайте ему седативное, – приказала она медсестре. – Он должен поспать.

Пока организовывали капельницу, Чад как будто ненадолго пришел в себя. Он приоткрыл глаза, с трудом удерживая их фокус на Арлин.

– Все есть в нас самих.

– Сейчас тебе поставят капельницу, и ты уснешь, Чад. Когда ты очнешься, мы сможем поговорить. Сейчас это лишнее, слышишь? Закрывай глаза.

Он не поддавался. Улыбаясь через силу, искал ее руку, а найдя, попытался сжать слабыми пальцами.

– Смогу ли я превзойти самого себя? Мне важно услышать это от вас, Арлин. Ни Торпу, ни Аманде я не доверяю так, как вам. Вы здесь так долго и видели так много! Скажите, смогу ли я стать тем, кем не являюсь? Возможно ли человеку загадать идеал и достигнуть его, оставаясь при этом собой? Или я должен сначала умереть, прежде чем воскреснуть?

– Милый мальчик, сейчас не лучшее время для подобных разговоров.

– Арлин… Прошу…

– Я не знаю, как ответить на твой вопрос. Люди бренны, они не желают покидать однажды построенную ими клетку. Но если кто-то сумеет… – Она помедлила, наблюдая, как капля за каплей устремляется по прозрачной трубке снотворное. – Я имею в виду, если человек по-настоящему готов разорвать эти узы – все, что держит его, – выйти навстречу новому, то, пожалуй, я бы назвала этого человека смелым. Нет, скорее отчаянным. Я бы восхищалась этим человеком и внимательно наблюдала за его превращением. – Чад едва ощутимо сжал ее пальцы, следом она почувствовала, как тает напряжение в его лице, а дыхание постепенно выравнивается.

– Я все думаю, откуда берется чувство.

– И?

– Оно рождается от мысли, как росток от семечка, – пробормотал Чад в полудреме. Он напоминал Арлин пресытившегося впечатлениями ребенка, который, пережив долгий и утомительный день, послушно отдавался спасительной дреме.

– То, что ты спрашиваешь, Чад, – прошептала Арлин, – лежит за гранью твоей силы. Это простирается так далеко, что кажется обманом. Но если ты смел настолько, чтобы посмотреть в ту сторону, отойти от себя, позабыть себя, наверное, тогда это бремя перестало бы терзать твою душу. Жизнь может быть построена только на утраченном. Мы не можем печалиться о том, чем обладаем, но нас переполняет горечь, если в какой-то миг мы осознаем, чего лишены. Ты не имеешь многого, как и каждый из нас, но, в отличие от других, твое сердце отзывается на пустоту. Лишь великий дух способен заявить о печали. Твоя меланхолия не что иное, как стон утерявшего, но знай, что чем больше ты утратил, тем большим вознаградит тебя разум. – Дыхание Чада становилось все тише, рот приоткрылся, веки расслабились. – Помни, что он не терпит пустоты, – проговорила она, зная наверняка, что он крепко спит и не слышит ее. – Ум не терпит изоляции и воссоздает утраченное с осязаемой достоверностью. Ты тоскуешь по утерянному, но не должен поддаваться обману. Ты должен различить в его шуме давнюю правду. Не сторонись ее, не то подсознание сделает эту работу вместо тебя. Не все безумцы – гении, но если гений безумен, то он беззащитен, как зверь, ослепленный яростью. И в таком случае его сил не хватит для последней, изнуряющей схватки. – Чад был так уязвим в эту минуту, так трогателен, что Арлин не удержалась и нежно коснулась его щеки. – Отдыхай, а потом просыпайся, и пусть боль незримого отступит от тебя. Ты справишься. Мы справимся.

* * *

Арлин разыскала Эвет на заднем дворе, где та играла в баскетбол с другими пациентами. Она и забыла, что сегодня был день активного отдыха – день, в который пациенты Бетлема, все, кто желал и был способен принять участие в соревнованиях, собирались в команды и зарабатывали очки. Обычно Арлин присутствовала на подобных мероприятиях не в качестве врача, а в роли игрока – ей нравилось хоть изредка смотреть на своих подопечных другими глазами и участвовать в их жизни. И хотя ей не всегда удавалось вовлечься в процесс, Арлин находила приятным выражение радости, которое вспыхивало на лицах, восторженные возгласы, когда удавалось забить гол или набросить кольцо на колышек, хлопки и дружеские постукивания по спине – пусть ненадолго, это все же создавало иллюзию благополучия. Когда пациентам удавалось одержать маленькую, но столь значимую для каждого победу, Арлин радовалась этому больше любого из них.

Яркий солнечный свет заливал полянку, на которой велась игра. Арлин с облегчением сняла обувь и сбросила халат, оставив его на спинке одного из стульев, выставленных вдоль стены. Там же, в тени, сидели два медбрата и медсестра, с улыбками наблюдая за игрой, ни на минуту не теряя бдительности.

Это была упрощенная версия баскетбола: на противоположных сторонах небольшого поля, на двух столбах метра полтора высотой размещались кольца с сеткой. Они были шире обычных, но даже с этими условиями справлялись далеко не все. Игра шла медленно, то и дело участников что-то отвлекало, и тогда кому-то из персонала приходилось подходить и уточнять, все ли в порядке. Арлин увидела и Льюиса, его трудно было не заметить: он возвышался над другими участниками подобно горе, окруженной холмиками, но держался, как всегда, застенчиво. Арлин вздохнула. Она так устала оценивать пациентов, наблюдать их через призму профессиональных навыков. Вот и сейчас она снова заметила заторможенность Льюиса и насторожилась. Ему нельзя перегружаться – пусть он и выглядит могучим великаном, в душе он сущее дитя и устает так же быстро. Нужно дать медсестре распоряжение присмотреть за ним. Пусть поиграет, но не больше десяти минут, потом его следует направить в палату.

Среди игроков была и Эвет. На ней, как и на остальных участниках, была надета спортивная форма – футболка и свободные шорты. Держалась она слишком бодро, лицо раскраснелось – пожалуй, она была немного перевозбуждена, однако не критично. Сейчас это даже к лучшему.

Арлин с приветливой улыбкой направилась в ее сторону, не беспокоясь о том, что помешает игре, – на ее присутствие мало кто отреагировал. Внимание Эвет было сосредоточено на мяче, который в данный момент находился в руках у Надин, пациентки, страдающей параноидной шизофренией. Она крепко сжимала мяч, совершенно точно не планируя кому-либо передавать его. Кажется, Эвет догадалась об этом, так как на ее лице застыла решительная гримаса. Растопырив руки, она пошла на Надин, без сомнений, намереваясь отобрать мяч силой либо хорошенько потолкаться.

– Эвет! – воскликнула Арлин прежде, чем обе женщины оказались в опасной близости друг от друга.

Эвет тотчас обернулась, вскрикнула от радости, завидев Арлин, и бросилась ей в объятия.

– Как твои дела? – спросила Арлин, пытаясь мягко высвободиться из цепких рук. Она отрицательно покачала головой, заметив, что один из медбратьев привстал, беззвучно спрашивая, нужна ли помощь. – Сегодня замечательный день, не так ли?

Эвет не ответила, продолжая яростный напор, состоящий из объятий, всхлипываний и прорывающегося наружу смеха.

– Ну, ну, давай осторожнее, не то мы опрокинемся на землю, – примирительно сказала Арлин и, так как Эвет не отпускала ее, решила присесть на траву. Девушка примостилась у нее на груди. –   Ты устала – может, хочешь отдохнуть?

Эвет отрицательно замотала головой.

– Ну хорошо, можем посидеть и здесь. Я вижу, что почти все пришли; как продвигается игра?

– Я забросила два мяча!

– Чудесно, дорогая, просто замечательно! Мне приятно видеть, когда ты так воодушевлена, но ты помнишь о том, что нужно беречь себя, верно?

– Ага. Надин достает всех нас, ей вечно нужно показать, какая она крутая, а всем плевать. Она боялась только Мэри, но теперь ее с нами нет.

– Да, Мэри необходимо набраться сил. Впрочем, ты не должна печалиться, все образуется. Милая, я хотела сказать тебе кое-что важное. Послушай меня, пожалуйста, очень внимательно.

Эвет настороженно вскинула голову. Брови ее сдвинулись, рот приоткрылся, глаза принялись блуждать по лицу Арлин. Эвет была сверхчувствительна к тревоге и моментально замыкалась при малейшем намеке на нее. Арлин заставила себя широко улыбнуться.

– Ты ведь понимаешь, что, даже если кто-то очень любит игры, он вовсе не обязан всегда в них играть. Понимаешь? Вот, к примеру, ты. Ты любишь баскетбол, теннис, но не играешь в них постоянно, ведь так? У людей есть привычки, какие-то качества, но они не обязаны проявляться постоянно, согласна?

– Да! – с готовностью закивала Эвет, однако Арлин не была уверена, что та поняла ее мысль.

– Прекрасно, моя дорогая. Или, скажем, многие люди умеют произносить неправду, но это не значит, что они без конца лгут.

– Я – нет.

– Конечно, дорогая. Ты просто не всегда говоришь правду. Это вполне допустимо. Как и все, ты, наверное, боишься, что тебя накажут, хотя это вовсе не так! Ты должна знать, что говорить правду порой можно. Это разрешено и иногда даже полезно, потому что помогает кое-что узнать. Правда может помочь другим, вот почему так важно иногда ее произносить. Надеюсь, ты отнесешься к моим словам ответственно, как тогда, помнишь, я велела тебе никого не пускать в палату Оскара, пока он не закончит картину? – Эвет энергично закивала. – Ты отлично справилась, и Оскар был тебе признателен. Конечно, он не сказал этого, но я его врач и точно знаю, что он был благодарен. Та картина теперь находится в хранилище, ты обязательно увидишь ее.

– Ух ты!

– А возможно, Оскар нарисует что-нибудь и для тебя, ведь ты не просто художница, но вдобавок еще и симпатичная! – Арлин подмигнула Эвет и обернулась, чтобы удостовериться, что их никто не слышит. На счастье, игра вошла в активную фазу и громкие выкрики победы заглушили все вокруг. На поле поднялась радостная суматоха, когда Льюис забросил, а учитывая его рост, скорее заложил мяч в корзину.

– У меня есть еще одна просьба. – Арлин вновь повернулась к Эвет. – Что бы ни было раньше, я хочу попросить тебя с этого дня говорить только правду.

– Но я и так говорю правду! – воскликнула Эвет, распахнув глаза.

– Разумеется! – кивнула Арлин. – Я не хотела подвергать это сомнению, просто иногда так случается, что то, что мы считаем правдой, на самом деле ею не является. Я знаю, что ты заботливая девочка и хочешь, чтобы всем вокруг было так же хорошо, как и тебе, не так ли? Так вот, я должна сказать, что всем станет только лучше, если ты не побоишься называть вещи своими именами, этим ты никому не навредишь. А я обязательно вознагражу тебя за усилия.

– Позволите дружить с Дэйвом?

– С Дэйвом? – удивилась Арлин, машинально бросив взгляд на площадку. Двадцатилетний Дэвид поступил недавно с расстройством памяти. – Да, дорогая, – продолжая улыбаться, произнесла Арлин. – Но с одним условием. Это случится, только если Дэвид тоже этого захочет. Нет ничего зазорного в том, что в твоем сердце живет любовь, но сейчас я хочу удостовериться, что ты запомнила то, что я сказала тебе.

– Говорить только правду.

– Да, Эвет. А чтобы ты не забыла о своем обещании, я сделаю вот так. – Арлин взяла руку Эвет и, найдя небольшое углубление между большим и указательным пальцами, слегка надавила. – Это станет напоминанием. Теперь, если забудешь о своем обещании, нажми здесь, и ты сразу о нем вспомнишь.

– Хорошо.

– Повтори это для меня, пожалуйста.

Эвет старательно нажала на углубление другой рукой.

– Отлично, моя дорогая. Рада, что мы сумели договориться. – Арлин поднялась, оправляя юбку. Эвет в задумчивости смотрела на поле, не решаясь вернуться к игре, но в этот момент мяч оказался у Дэвида, и он, приложив ладонь ко лбу козырьком, посмотрел на Эвет. Этого оказалось достаточно, чтобы девушка вскочила и, потеряв всякий интерес к Арлин, вприпрыжку побежала обратно.

День близился к концу, но Арлин не чувствовала усталости. Она пребывала в состоянии отважной решимости, которая в ее характере граничила с яростью. «Это место проклято, – думала она, шагая по аллее, путь ее лежал к бетлемской галерее. – Оно наделяет проклятьем каждого, кто рискнет сюда заглянуть. Дурное место между тюрьмой и больницей, которого невозможно избежать. Чертово чистилище».

Она подумала о Чаде и о том, как опрометчиво доверила ему тайны Бетлема. Она сама виновата в том, что разбередила его любопытство, и вот результат: мальчик не сумел справиться с потрясением. Арлин провела много лет в Бетлеме и привыкла оценивать ситуации, исходя из опыта, отстранившись и не вовлекаясь, однако она обязана была учесть, что не всем это под силу. Теперь ей, и только ей придется корректировать процесс, исправлять то, что она допустила.

Она не спешила. На часах было десять вечера, галерея совершенно пуста, и Арлин не придется ни с кем объясняться. Она дошла до здания, отперла дверь ключом и на ощупь спустилась. Щелкнула выключателем, а потом не торопясь обошла галерею по периметру, убедившись, что никто из посетителей не забыл свои вещи, что картина, закрывающая вход в хранилище, крепко держится на фальш-стене и что в помещении нет посторонних. Затем приблизилась к двум каменным изваяниям и долго смотрела на скованные тяжелыми цепями руки одного из них.

– Подумать только… – Она рассеянно хмыкнула, разглядывая туго сколоченные звенья. – Он думает, что из вас двоих – это ты.

Наклонившись, она выудила из-под пьедестала сложенную в несколько раз сероватую материю. Найдя углы, взмахнула, расправляя залежалую ткань, и смотрела, как она плавно опускается, покрывая согнутое колено и голову, каждый изгиб. Закончив со статуей Мании, она проделала то же самое со статуей Меланхолии.

– Я считала, что уже не умею удивляться, – пробормотала она, – так ведь смотри же…

Когда обе фигуры скрылись под накидками, Арлин отступила на несколько шагов. Теперь вместо изваяний виднелись лишь очертания, намек на скульптуры. Трудно было определить, что скрывается под этим покровом, и чужой глаз не сумел бы справиться с этой задачей – с одинаковой вероятностью там могла храниться как фонтанная ваза, так и незамысловатый барельеф.

«Едва ли это теперь поможет, – подумала Арлин, оценивая результат. – Но так хотя бы я сумею выиграть немного времени».

Глава 14

То было вечно неутоленное желание, тоска и ненасытность. Это они побуждали меня учиться и работать, они заставляли хвататься за людей, которые от меня ускользали[48].

Герман Гессе, «Гертруда»

Сон наваливался на Чада, как враг. Битва с ним, яростная, изнуряющая, велась ежечасно. Из приятной необходимости сон превратился в изматывающего соперника, который норовил обездвижить и поработить Чада. Он сделался вялым, постоянно дремал, будто подступала зима и организм погружался в спячку. Но все крепче разгоралась весна, все ближе подступало яркое лето, а Чад все пребывал в чуждом ему оцепенении. Ночью, когда наступало самое время для того, чтобы поддаться сладкой неге, сон неожиданно сменялся бодрствованием, а утром, когда приходила пора открывать глаза, Чад ощущал себя таким измученным, что не находил сил допить чашку чая. Неспособный подняться даже для такой малости, как отправление нужды, он все плавал в поверхностном тумане, не чувствуя отдыха после долгой мучительной ночи, не насыщаясь ею.

Едва наступало утро и Чад открывал глаза и обозревал все тот же вид: пустую больничную стену, не украшенную ни единым ярким пятном, в углу – стул для посетителей, столик и бумажную занавеску по периметру кровати, – его накрывало горестное отчаяние, и он вновь закрывал глаза, жалея, что вообще открыл их. И хотя в тиши собственных мыслей ему не становилось лучше, но мысли, какими бы тоскливыми они ни были, оставались подвижны и, в отличие от окружающего его пространства, создавали в голове хотя бы подобие движения.

Чад понимал, что болен. Его жизнь подверглась изменениям, и он сознавал, что в какой-то момент потерял бдительность и утратил контроль над ситуацией. Вследствие непростительной оплошности его сознание совершило скачок и теперь находилось в той сфере недосягаемого, куда Чад, при всем желании, не способен был дотянуться.

Он перестал читать, хотя раньше ему это приносило радость, не мог смотреть телевизор, один лишь вид его вызывал у Чада тошноту, а голоса, несущиеся из радиоприемника, заставляли дрожать от страха. Все, что ему было доступно теперь, – лишь наблюдать, и он вел неслышный отсчет пролетающим дням, стараясь не горевать о том, что не получалось наполнить их смехом или событиями. Чад оказался в тени собственной жизни, и в сумраке выбранного укрытия всегда было тревожно и прохладно, как под мостом. Ему все никак не удавалось сделать упрямый шаг под горячие исцеляющие солнечные лучи, и даже когда очень хотелось, что-то внутри останавливало Чада от попытки ухватить редкие вспыхивающие мгновения. Вся его сущность отныне преисполнилась тоской, она отяжеляла каждое движение, отдавала горечью, когда Чад делал вдох, и тянула обратно, когда он пытался подняться. В конце концов ему не оставалось ничего, кроме как принять тоску и наделить ее правом властвовать, как наделяют правами человека, которым не дорожат, но боятся потерять. Ведь, несмотря на то что Чад страдал, он все же мог взглянуть на свой недуг со стороны и оценить его не как что-то внутреннее, но как нечто, пришедшее извне, а значит, оно пока еще было гостем, а не хозяином.

Со временем он нашел возможность делать перерывы в своем тягостном пребывании. У него не хватало сил ходить, но из-за унылого однообразия дней он привык уноситься мыслями прочь и все чаще думал о том, как бессмысленна и обыденна человеческая жизнь, если задуматься о ней честно. Чад обдумал этот вопрос с десятка разных сторон и не пришел ни к какому утешающему выводу: как ни старайся, не найти утешения в процессе увядания, которым является существование. Однако вместе с этим ему пришла в голову любопытная мысль. Думая о неизбежности смерти, Чад решил, что старость в целом не так уж плоха и по сравнению с молодостью все же более гуманна. Что-то в глубине сердца подсказывало Чаду, что в молодости, с ее неправдоподобным цветением, бьющей через край энергией, есть что-то варварское, что-то непримиримое с самой идеей отречения. Как отдать всего себя избранному пути, если твое тело неусидчиво, да к тому же прекрасно! Пылающие гормоны гонят прочь из любого замкнутого пространства, взгляд не желает фокусироваться на одном объекте – о каком перерождении можно говорить, если ты годен лишь для исполнения назначенных органами задач? Другое дело – старость. Она подобна деревьям, что больше не плодоносят и предстают угасшими, уязвимыми перед болезнями и непогодой. Больше не за что зацепиться глазу, остается только принять однажды установленный порядок ветвей, их уже не коснутся перемены. Но и в этих уставших великанах не останавливается жизнь. Под изношенной корой все еще течет сладковатый сок, клетки объединяются в ткань, а корни шевелятся под почвой. Старость пронзительней молодости, все потому, что ничего больше не отвлекает ее от жизни.

«Если смотреть на болезнь как на старость, – думал Чад, – то она может стать союзником. Отныне все, с чем я должен бороться, – лишь эта грусть, которая течет по венам, как отрава, которую я принял по неосторожности, но пока я жив, покуда она не убила меня, я могу действовать по мере сил. Если раньше мне приходилось сражаться с тысячей врагов, то теперь остался лишь один, и раз уж он не намерен уходить, я буду использовать грусть во благо, как если бы она пришла, чтобы обучить меня, указать путь туда, где я еще не был.

Я искал учителя и наделил его человеческим именем, тогда как учитель явился ко мне в ином образе. Грусть, боль – вот отныне мои учителя! Я не бесплоден, я лишь страдаю. Невелика цена! – Чад хохотнул, бесшумно и не задействовав мимики. – Я не стану противиться. – Он склонил голову. – Я не признаю поражение, а заявляю о том, что способен жить с тем, что постигло меня. Я теперь другой».

И все же Чад храбрился. Мысли, которые он пытался привести в порядок, чтобы получить хотя бы видимость контроля, не много значили для его выздоровления. Приходя в голову, они казались разумными, но стоило на мгновение отвлечься, тотчас блекли и теряли ясность. Они будто могли быть использованы лишь единожды, и если Чад в поисках успокоения обращался к ним вновь, они больше не действовали, не усмиряли тревогу. Когда же он судорожно встряхивал их в надежде оживить – ведь всего час или два назад они так хорошо сработали, – то понимал, что они более не несут созидательной силы, что они мертвы и бесполезны. И ему приходилось отбрасывать их за ненадобностью, раз они больше не могли служить ему. Это вызывало досаду, а следом приходила паника, ведь то, что могло помочь, теперь отмирало одно за другим, и в конечном счете у Чада практически не осталось опоры, на которую он мог бы рассчитывать.

В таком состоянии духа Чада обнаружила Аманда, когда пришла навестить его. Она сперва постучала, а затем просунула голову в дверь.

– Привет. – Обнаружив, что он не спит, она смело шагнула в палату.

– Ах, это ты. Здравствуй, – ответил Чад, медленно поднимая глаза, прерывая бездумное созерцание сложенных на одеяле рук.

– Я тебе не помешаю?

– Садись, там в углу есть стул.

– Я придвину его поближе, чтобы побыть рядом, если не возражаешь.

Чад не возражал. Аманда пристроилась на самый краешек стула и сочувственно взглянула на него.

– Я попала под дождь, – произнесла она, и только тогда Чад заметил, что одежда ее насквозь мокрая, а с волос капает вода.

– На улице дождь? – удивленно спросил Чад и сделал попытку повернуться в сторону окна, но на половине пути остановился с усталым вздохом. – Мне теперь тяжело все дается, – произнес он. – Я, кажется, болен, Аманда, вот только не знаю чем. Все не могу взять в толк, то ли мир вдруг изменился, то ли дело во мне.

– Арлин сказала, что поможет тебе, но на это потребуется время. Наверное, ты хочешь поскорее уехать отсюда?

– Думаю, мне будет лучше остаться.

– Это нехорошее место. Вчера я видела в коридоре мужчину, который разговаривал со своими руками. И он не прервался, когда я проходила мимо.

– Ты была здесь вчера?

– Так уж выходит, что я приезжаю в те часы, когда ты спишь.

– Я совсем этого не помню, – в задумчивости пробормотал Чад.

– Пару раз ты не стал со мной говорить. Не знаю, может, решил, что я галлюцинация, – хмыкнула Аманда, но тут же осеклась: – Прости. Как бы то ни было, я переживаю за тебя. Ты здесь слишком долго.

Она встала, деловито оправила простыню и обошла кровать по периметру.

– Я звонила миссис Шелл, сказала, что ты немного задержишься, она была очень любезна, сообщила, что каждую неделю прибирается в твоей комнате, но ей пришлось выбросить осколки, которые остались от того зеркала.

– Я ведь так и не убрал их. Спасибо ей. И тебе, Аманда, тоже. Хотя, думаю, не стоит так часто приходить. – Чад не хотел, чтобы это прозвучало грубо, но по тому, как остановилась Аманда и с какой обидой вскинула голову, он понял, что ее задели его слова. У него не было сил объясняться, и он прикрыл глаза, надеясь, что она поймет его. Это сработало, и он вновь услышал ее шаги, а затем миролюбивый плеск, когда она обновила воду в стакане. Следом раздалось шуршание, и Чад уловил знакомый аромат.

– Миссис Шелл испекла для тебя яблочный пирог. Я положу его на тарелку, а ты слопаешь кусочек, договорились?

Чад издал тихий стон.

– Я почти ничего не ем. Пища такая тяжелая, куски просто невозможно глотать.

– В следующий раз принесу тебе супа, его глотать совсем не сложно. Подумай над моими словами, Чад. Бетлем – все же больница, и пока ты будешь здесь находиться, будешь чувствовать себя больным. Я говорила с Арлин, она подтвердила мои слова – ты можешь просто уехать, когда пожелаешь! Я уверена, что тебе станет лучше, как только ты выспишься на собственной постели и вернешься к выставке.

– Не могу даже подумать о том, чтобы выйти наружу. Наверняка там столько шума, что я тотчас отключусь, а я так привык к тишине. Пока полностью не исцелюсь, я останусь здесь, и прошу тебя передать Арлин, чтобы она оформила меня в Бетлем как пациента, потому что я чувствую, что быстро мне отсюда не выбраться.

– Еще чего! Тебя ждет выставка, диплом, Торп, твои однокурсники! И я тоже очень жду твоего возвращения.

– Выставка? Разве еще не поздно?

– Тебя не обмануть. – Аманда, казалось, смутилась. – Ты прав, с выставкой ты пролетел, они уже выбрали студентов, чьи работы будут экспонировать. Твоего имени в этом списке нет. Но ты все еще можешь получить диплом, как только самочувствие придет в норму. Торп сказал, что обо всем позаботится. Он все понимает, Чад. Мы все понимаем.

– Плевать мне на выставку и на диплом. И еще: я не болен, Аманда. Точнее, болен, но вовсе не считаю это наказанием. Я думаю, что прохожу через это испытание не просто так. Это очистительный огонь перед тем, как мне откроются врата знания. В мою душу заглянула печаль, но она не убила мои чувства, только окрасила их в другие цвета. Неужели оттого, что они стали тише, они перестали существовать? Пусть я все ощущаю иначе, но то, что внутри меня, по-прежнему живо, только оно уже не кричит и не требует, а просто находится. Как если бы всегда там было.

– Но ты справляешься?

– С приходом печали я стал внимательнее. Я теперь вижу мир простым и понятным и больше не могу обманываться. Все словно назвалось своим именем, понимаешь? Я должен прожить то, что может поместиться в моем сердце, и тогда я буду способен исцелиться. Тогда я буду готов. Вот только…

– Что? – Аманда внимательно слушала его.

– Вот только я не успеваю избавляться от нее. Кажется, грусти становится слишком много.

– А ведь я почувствовала ее. Еще в день нашего знакомства в галерее, когда ты так беззастенчиво любовался своим Курбе. – Аманда улыбнулась.

– Которого ты назвала кротом, выползшим из норы.

– Точно! – рассмеялась Аманда. – Ты был так нацелен найти себя…

– Не стоило так смотреть на искусство.

– Как же стоит на него смотреть?

– Оно не нуждается в зрителях, потому что создано не для них. Я был слишком беспечен. Забыл, что муза всегда говорит на языке печали. Тише, – проговорил он, делая предупреждающий жест. – Он снова вернулся.

– Кто?

– Колокольчик. Я так давно не слышал его, но вот снова. Как будто и не замолкал вовсе.

– Я ничего не слышу.

– Это опасный звук, Аманда, хорошо, что ты его не слышишь! – Он попытался улыбнуться и слегка подвинулся, чтобы она смогла присесть на край его постели.

– Что с того, что он звонит? – примирительно произнесла она и погладила через покрывало его слабое колено. – Не стоит так волноваться.

– Ты не понимаешь… – прошептал Чад, продолжая напряженно вглядываться в белизну стены, будто пытаясь заглянуть за пределы палаты. – Каждый раз, когда он звонит, во мне непременно что-то умирает. Иногда это воспоминание, иногда какое-то слово. В прошлый раз, когда он звонил, я не смог вспомнить, бывал ли когда-нибудь в зоопарке. Мне пришлось представлять всех животных, каких только я мог вспомнить, но я так и не понял, вижу я их живьем или это лишь картинки, которые попадались мне в книгах. А теперь этот звон, и это означает одно: что-то снова исчезнет, покинет меня. Пусть бы это была не ты – я не хочу забывать о том, что ты приходила, ведь ты так ласкова со мной, я жалею, что дурно вел себя.

– Не стоит. Это я была слишком настойчива, мне следует почаще одергивать себя.

– Не говори так, – горячо произнес Чад. – Ты настоящее сокровище! Я рад, что ты подошла ко мне в тот день, потому что я никогда не посмел бы этого сделать. Теперь ты сидишь здесь и смотришь, как я страдаю, и я мог бы сказать, что сделал глупость, когда отверг тебя, а ведь ты открылась мне…

– Чад…

– Но даже сейчас, когда я оглядываюсь на нашу встречу, я понимаю, что сделал правильный выбор. Несмотря на то что я теряю себя по кусочкам, не могу есть и спать, я рад, что предпочел Бетлем – с его таинством, людьми, утратившими рассудок, обретшими взамен нечто другое. И в такие минуты я спрашиваю себя: стоило ли оно того? Понимаю ли я, от чего отказался?

– И каков твой ответ? – шепнула Аманда.

– Я отрекся от радости мгновений, которые могли у нас быть… Но я сделал бы этот выбор снова.

– Жить без любви?

– Я художник, и я сумел сохранить рассудок, даже ступив на его темную сторону. Да, я не слишком здоров, но могу гордиться тем, что мне удалось сберечь себя, теперь я привит. Мне повезло больше, чем другим, ведь они потеряли эту ценность, не способны осознавать себя, а я да. Это и есть моя жизнь, и она вовсе не бедна от того, что в ней нет объекта. Напротив, она намного более полна, ведь одиночество – это не отсутствие ближних, но присутствие всего существующего в этом мире. Я не отказался от тебя, а лишь согласился на большее. На то, что может предложить искусство.

– Ты обокрал себя.

– Напротив, я стал богаче.

– Ты устал. – Аманда спокойно поднялась и подтянула одеяло повыше, заметив, что Чад дрожит.

– Прости, я не должен был говорить этих слов.

– Я не стану жалеть себя. – Голос Аманды приобрел решимость. – Еще никому это не помогло.

– И все же ты достойна восхищения. Не знаю, что ты увидела во мне, но я недостоин такой преданности.

– Все это не имеет значения…

– Не думай, что я не способен увидеть красоту. Просто я не чувствую в себе сил преумножить ее.

– Но почему? – воскликнула Аманда. Чувства, что обуревали ее, рвались наружу. – Почему ты отрицаешь то прекрасное, что есть между нами? Я ведь вижу, как ты смотришь на меня, как ждешь моего участия, но потом отворачиваешься. Ты сам являешься преградой близости, бежишь, думая, что помогаешь себе. Ты утверждаешь, что жизнь без любви возможна, но как же горестна такая жизнь! Ты не можешь зваться художником, не познав любви, потому что все вокруг – и есть любовь. Она везде, и отказываясь от нее, ты заставляешь сердце страдать.

– Страдание… Оно лишь скрывает то настоящее, от чего мы бежим. Я не страшусь любви, она мне понятна, как соль, которой приправляют пищу. Я отказываюсь любить не потому, что трус. А потому, что, став узником этого чувства, больше не смогу быть свободным. Полюбив, я должен буду отречься от всего, что важно.

– Как же ты заблуждаешься, – горестно произнесла Аманда.

– Я найду с десяток причин, чтобы жить и вдохновляться.

– Назови хоть одну.

– Глаза. Они впускают достаточно света, чтобы я не гнил в темноте. Оглянись, и ты увидишь, как богат на чудеса мир. Пусть в нем живет любовь, вовсе не обязательно падать в этот омут. Быть беспристрастным – вот настоящая благодать. Отстраняясь, мы наблюдаем, а наблюдая, способны осмыслить. У меня есть главное: мои руки, а еще разум, чтобы дать им работу. Я ненадолго в этом мире, Аманда. У меня нет времени на чувства. Я горю страстью, которая много больше того, чем то, что ты предлагаешь. Искусство для меня и есть любовь, и оно не требует признаний. Я выбираю следовать за ним.

– Когда-нибудь ты пожалеешь об этих словах.

– Никогда. Я не холоден и не жесток, Аманда. Я способен любить, и я люблю. Живопись дает мне все, о чем я грезил.

– Нельзя любить живопись, она – обман, фантазия, попытка придать жизни смысл! Ты любишь искусство, потому что оно не способно ни отвергнуть тебя, ни ответить взаимностью! Оно равнодушно к тебе, как к любому, кто поверил в его щедрость. Кому нужны эти жертвы? Ты живешь здесь, это твоя жизнь! То настоящее, что ты имеешь. И я, я настоящая и открыла тебе сердце, чтобы быть рядом каждую минуту, каждый день. Разве это не лучший подарок, который может сделать один человек другому?

– Это как раз то, что дает мне искусство.

– Ты так упрямо отрекаешься от любви.

– Отрекаюсь? Это слишком громкие слова. Я не стал бы отрекаться от того, что не несет для меня ценности. Отречение – то же самое, что преклонение, как воздержание суть самая большая зависимость. Отказав себе в желании, я становлюсь заложником этого желания. Я не хотел причинить тебе боль, но прежде чем ты уйдешь, позволь спросить тебя. За что ты любишь меня? Ты так преданна своему чувству, так отчаянно отстаиваешь его, что нет сомнений.

– Хорошо. Я отвечу тебе, что значит для меня любовь, что она дает мне.

– Пожалуйста.

– Для меня любовь неотделима от жизни, от малейшего движения души. Она правит мной, и я готова делиться ею и преумножать. Я не понимаю любовь до конца, но я могу ощутить ее, с любовью в сердце – спокойнее. Ты желаешь остаться в одиночестве, но не я! Любовь дает чувство уверенности в том, что я не одна в этом мире. В ней содержится сила. Всезнание. Прощение. Любое горе тотчас меркнет, когда ты вспоминаешь о том, что любишь. Это всемогущество, Чад, это всегда открытые двери, это надежда, это спасение.

– Это лишь страх остаться в одиночестве. Ты страшишься мысли, что некто отказывается разделить груз твоих печалей, ты хочешь брести рука об руку, опираясь на один и тот же костыль. Я не боюсь одиночества. А вот ты – да.

При этих словах Аманда вспыхнула:

– Я пришла сюда не затем, чтобы выпрашивать понимание. Я хотела удостовериться в том, что ты не умираешь.

– Я не умираю. – Чад усмехнулся своей прежней улыбкой. – Я все еще жив и болен все той же болезнью. Бетлем лишь проявил ее. Теперь я более здоров, чем прежде, чем когда-либо. Ты тоже должна осмелеть, Аманда. Если хочешь понять меня.

– Я стараюсь, – пробормотала Аманда. – Действительно стараюсь. Ты говоришь, что я ищу легкого пути, что любить легко. Но ты ошибаешься. Любовь – это непрекращающаяся боль, которую вынужден терпеть человек. Это сомнения, страдание, неуверенность, мука отверженного. Если бы я могла выбирать, то никогда не выбрала бы любить. Но люди беззащитны перед многими чувствами. И да, легче жить без любви, но если так случилось, если двери отворились, то отказываться нельзя. Приходится бороться, отвоевывать достоинство, пытаться не потерять себя. Любовь без борьбы невозможна, только так ты докажешь ее существование.

– Я не вижу смысла бороться за то, в чем не нуждаюсь.

– Ты меняешься, Чад, безвозвратно меняешься. Чего тебе недостает? Почему ты не хочешь жить как все? Почему веришь, что должен принести эту жертву, ведь ее никто от тебя не требует? Ты пришел сюда из-за Оскара, ты не встретился с ним, но его образ лежит на тебе тенью, ты одержим бредовыми мыслями, стремишься к какому-то идеалу. Но чего ты хочешь на самом деле? Окончательно тронуться умом и открыть в себе дар? Кто оценит это? Неужели те, кто любит тебя, скажут спасибо за то, что на место родного человека пришел некто, посвятивший себя созданию полотен, которые даже никто не поймет?

– Ха! Рано или поздно мир осознает, что искусство происходит не из любви.

– Из чего же?

– Из печали, Аманда. Из великой печали. Я должен быть благодарен тому, что она снизошла на меня. Не многим из живущих на земле открывается этот дар. Не любовь правит миром, но меланхолия – это величайшее из чувств.

– Ты заблуждаешься, – с безнадежностью в голосе проговорила Аманда.

– Кто-то из двоих всегда заблуждается… Знаешь, что остается внутри у тех, кто потерял рассудок? Думаешь, они сумели заполнить образовавшийся пробел любовью?

– Я не знаю, что ответить тебе. – Аманда едва находила слова, чтобы поддерживать этот мучительный диалог.

– Грусть. Вот что там осталось. – Чад схватился за край одеяла и натянул его до подбородка. – Это нежное чувство, я так люблю его, что мне хочется плакать.

– Я ухожу. Прости, что была так откровенна с тобой. Надеюсь, ты не в обиде, – сказала она и поднялась.

– Меланхолия грозится убить тебя, но не убивает, лишь мучает так, что боли почти нет. Она шепчет так, что это сходит за тишину. – Чад приложил руки к вискам и зажмурился. – Но в голове не бывает тишины, Аманда. – Он распахнул лихорадочно горящие глаза. – Эти голоса и есть мы.

* * *

Чад услышал, как закрылась дверь в палату, но продолжал лежать, опасаясь, что, если высунет голову, вновь увидит Аманду. Но в конце концов ему пришлось откинуть покрывало, и он вздрогнул всем телом, в страхе озираясь по сторонам. Случилось то, чего он опасался: колокольчик сработал и снова украл у него реальность. Вокруг больше не было больничных стен, ни стула, ни кровати, ни двери, ничего, что прежде утомляло Чада. Теперь вместо потолка над головой светило полуденное солнце, и Чад мучительно застонал от пронизывающего жара, объявшего его тело. Он огляделся и понял, что стоит на площадке, покрытой жухлой свалявшейся травой, вокруг виднелись осколки камней, чуть поодаль древние стены, сложенные из старого камня: одна, чуть дальше – другая, повыше. Прямо перед собой Чад увидел величественное здание, похожее на храм, фронтон его поддерживали семь полуразрушенных коринфских колонн. Прямо позади – высокий прямоугольный проем, служивший входом.

Подошвы ног невыносимо пекло, Чад опустил голову и понял, что стоит на земле босой, одетый в пижаму. В отчаянии он устремил глаза кверху, обозревая яростное раскаленное светило. Застывший воздух затекал Чаду в легкие, слух раздражал назойливый стрекот цикад, в отдалении слышался топот лошадиных копыт и шарканье ног. Собравшись с силами, он обозрел похожие на декорации развалины древнего города. Горизонт плыл перед глазами, мысли путались.

Невдалеке, посреди осязаемого зноя, слышался плеск воды. Словно тонкий ручеек бежал внутри когда-то прекрасного сооружения, и его нежный шелест влек Чада внутрь. Он двинулся вперед и, разглядывая изящные капители, вошел под полуразрушенный фронтон, на котором виднелась надпись на латинском. Чад оказался в гулкой пустоте просторного зала. Несколько небольших проемов, похожих на окна, впускали немного света, причудливая игра лучей делила пол на фрагменты. Несколько бронзовых статуй застыли на своих постаментах, а посреди зала высилась изящная фонтанная ваза, в центре которой стояла небольшая фигура с крыльями ангела.

Чад приблизился к чаше и подставил руку под бьющий прохладный поток. Мысли его тотчас прояснились, и он, зачерпнув воду, принялся лить ее себе за шиворот, а затем на голову и в рот, чувствуя, как отступает невыносимая жажда.

– Чад? – услышал он и, обернувшись, увидел Аманду. Ее волосы обрамляли слегка удивленное лицо. Глаза были полны слез.

– Аманда, смотри, вся усталость прошла! Все, что мне было нужно, – это умыться водой из фонтана. Опусти скорее ладонь, ты почувствуешь волшебство.

– Подойди ко мне, – проговорила Аманда и протянула к нему руки. Они оказались на удивление длинными, и кисти тоже как будто иные: с прозрачной желтоватой кожей и острыми ногтями. Ее лицо приближалось, пока не оказалось так близко от Чада, что принялось расплываться. Ему пришлось отпрянуть, потому что он вдруг понял, что перед ним стояла вовсе не Аманда. Это Арлин обнимала его за плечи и, прикрыв глаза, внимала охватившей ее страсти. Арлин в исступлении шептала его имя и подалась навстречу, когда Чад вскрикнул, пытаясь вырваться из цепких рук. Коснувшись все еще влажных от воды губ Чада, именно Арлин подарила ему долгий, напоенный мукой и страданием поцелуй.

Глава 15

Вообще же надо сделать все возможное, чтобы вернуть успокоение и ясность помраченному духу.

Людовик Вивес, «О душе и жизни»

Чад провел в забытьи почти двое суток, и ему была неведома борьба Арлин, ведь его волновала иная схватка, та, что происходила у него в душе, терзала и толкала к действиям. Он перестал слышать колокольчик, и звон цепей больше не тревожил его сон, взамен этих чуждых звуков пришла пьянящая тишина сознания, под гнетом которой он не мог больше оставаться в покое. День за днем нарастала в нем потребность к созиданию, час за часом конечности его крепли, а сердце наполнялось решимостью. После перенесенной болезни духа что-то в нем умерло, но что-то и возродилось, и хоть внешне он почти не изменился, все же внутри у Чада произошел перелом, который перекроил его в чувственном смысле, сделав хмурым, раздражительным, неотзывчивым. Он не избавился от тоски, просто примирился с ней и старался жить как бы в обход нее, так, словно все оставалось по-прежнему. Но сам того не замечая, он все больше поддавался ее ядовитому влиянию, все чаще прислушивался не к внешнему, а к внутреннему, все больше блуждал в запутанных лабиринтах печали.

В один из дней он поднялся с постели полный сил и молчаливой решимости и без остановки изрисовал карандашом с дюжину альбомных листов, не глядя на то, что выходит, не раздумывая над следующей работой, не оценивая результат. Сидя на полу, будто одержимый, он покрывал один лист за другим и отбрасывал прочь, как только дело было сделано. Когда листы закончились, он крикнул медсестру и тоном, не терпящим возражений, приказал принести холсты и множество красок. Как только это было сделано, с тем же яростным и слепым прилежанием он принялся за работу.

Поначалу Чад не осознавал, что его страстное желание подхватывать кистью краску и создавать узоры напрямую связано с желанием отрешиться от бедственных процессов, происходящих с его психикой, но вскоре понял, что существовала закономерность между временем, затраченным на работу, и душевным равновесием. Связь эта заключалась в том, что, рисуя, он словно освобождался от груза, довлеющего над ним, ненадолго забывал о нем, как если бы каждая тоскливая мысль была посылкой, помещенной в почтовую коробку и отправленной прочь. Работа давала ему чувство свободы, которой он был лишен последние недели. Но это не была свобода в новом для него смысле, ему вовсе не открылось ее иное понимание, по сути, он лишь ненадолго делался собой, ощущал себя так же, как в дни, предшествующие приезду в Бетлем. Рисование давало передышку от грандиозного оскудения чувств, от их горестного проживания, и он тянулся к творчеству в безотчетном стремлении усилить связь с реальностью. Отныне он находил мрачное удовлетворение в художественном процессе, понимая, что у него нет иного выхода. Но тем больше этот процесс походил на манию, чем меньше Чад осознавал, что с ним происходит.

Он часто жаловался на сердце, не мог отделаться от гнетущего чувства, что у него тянет и болит в груди, ему казалось, что еще немного – и сердце не выдержит, но потом все проходило, и ритм выравнивался, и пульс из «наполеоновского» делался обычным. И тогда Чад считал, что выздоровел, и мог снова заниматься живописью, не отвлекаясь на симптомы до следующего приступа ипохондрии. Иногда он подолгу замирал перед холстом, но, приходя в себя, не мог вспомнить, что ощущал в те мгновения, и отрешенно пожимал плечами.

Он стал без меры абстрактным, больше не беспокоясь о том, как воспримут его картину. Его одолело сверхценное увлечение живописью, которое он более не считал никакой ценностью. Рисование из творческого процесса превратилось для него в механическую реализацию, в чистого рода терапевтический метод, к которому он однажды прибегнул, а теперь не желал останавливаться. Доказывать что-то другим больше не было смысла, и тем более Чад не пытался доказать что-то себе. Он исследовал холст, поджав губы, сдвинув брови, напрягши ноги, но больше не оценивал того, что творил. Стоя у мольберта, подобно колоссу, недвижимый, непоколебимый и отвергающий любое напоминание о жизни вокруг, он извлекал бессознательное и не заботился о том, следует ли правилам и канонам живописи.

Картины у Чада выходили чуждые, в них присутствовала хаотичность, никогда прежде ему не свойственная. Сочетаемость цветовой палитры и вовсе была забыта, как были отвергнуты идея, композиция и доминанта. Пожалуй, единственным отличием написанных Чадом работ стал символизм. В каждую картину он стремился заложить некое тайное послание, какую-нибудь цифру, закорючку или орнамент, который ничего не сообщал бы другим, но означал нечто важное для Чада. Иногда он прятал их с обратной стороны рамы и называл скрытые символы замкáми, подразумевая, что «взлом» одного или нескольких из них откроет назначение картины. Но существовала сложность: в момент начертания посланий Чад ясно понимал, какой сакральной цели они должны служить, однако, если доводилось еще раз взглянуть на созданную картину, он едва мог вспомнить, что они означали. Это доводило его до бешенства, и он давал слово завести тетрадь, в которой мог бы обозначать нумерацию картин и кодовые обозначения. Только дело не двигалось дальше мысли, так как все время было занято рисованием, и маниакальная подозрительность, что некто сможет распознать его сокровенные замыслы, быстро сменялась на новое настроение.

Порой у него выходила какая-нибудь карикатура, и Чад, разглядывая ее, принимался смеяться. К примеру, как-то раз он изобразил лицо миссис Шелл в миг, когда она по ошибке добавила в булочки вместо сахара соль. Вспомнив этот эпизод, Чад долго не мог успокоиться и хохотал в голос, глядя на распахнутые от удивления глаза хозяйки, какими он изобразил их по памяти. Однако приступ веселья быстро сменился волнением – Чаду показалось, что на секунду в палату заглянул Оскар Гиббс. С тех пор он рисовал только стоя лицом к двери.

Трудно было заставить Чада питаться, отправлять нужду, он словно позабыл о всяких физиологических потребностях, и если приходилось их удовлетворять, то сопровождалось это злостной реакцией и ощущалось грубым вторжением в его мир. И как только Чад завершал необходимое, то снова бросался к мольберту и писал неистово и с такой страстью, что ни Арлин, ни медперсоналу не представлялось возможным прервать этот яростный, ожесточенный процесс.

По приказу Арлин палату Чада переоборудовали в студию. Жар летнего дня теперь не беспокоил Чада, он больше не просил шляпу, перестал обращать внимание на то, как выглядит, его не волновали ни пациенты, то и дело заглядывающие в палату, ни Аманда, ни медсестры. Казалось, не существовало ничего сверх того, что овладело Чадом, что могло бы отвлечь его от рисования, от ежечасного проживания и освобождения накопленного – на холсте. Меланхолия не одолела его окончательно, ведь у Чада находились силы стоять и часами держать кисть, но именно меланхолия вела его руку и диктовала образы, что требовали проявления, меланхолия обозначала края тех странных, похожих на тени фигур, которые переставали шептаться, только лишь когда Чад перемещал их в пространство холста.

Как-то раз к нему заглянула Эвет. Чад обычно не гнал ее прочь, несмотря на то что первое знакомство в студии закончилось ее приступом. С тех пор многое изменилось. Не в самой Эвет, но в том, как смотрел теперь Чад на нее и других пациентов. Нельзя сказать, что он спустился или поднялся на некую ступень понимания, скорее произошло движение вглубь, и прежде непонятые, отвергаемые явления приобрели в глазах Чада ясность. В нем пропала реактивность, и если раньше он позволял себе оценивать пациентов Бетлема, сравнивать их поведение с общественными нормами, то теперь, отойдя на большее расстояние, он тем самым приблизился к пониманию.

Эвет уже не раздражала его беспричинным смехом, ужимками или неожиданно накатывающей молчаливостью. Теперь она не несла угрозы его миру, потому что не заявляла о себе Чаду, а принимала его вместе со странностями и не судила их. С ней он чувствовал себя в безопасности гораздо большей, чем с Арлин, тяжелый взгляд которой он так не любил ощущать на себе. Как бы странно это ни звучало, но в лице Эвет Чад нашел друга, и на эту тонкую связь не влияла ни разница в возрасте, ни контраст душевных состояний. Эвет не вызывала у Чада нужды как-то проявлять себя – по сути, он мог продолжать рисовать, даже не оборачиваясь, когда Эвет пробиралась в комнату и усаживалась, скрестив ноги, на его кровати. Иногда она приносила книжки с картинками и читала вслух незамысловатые сказки, иногда комментировала их, задавала вопросы. Чад мог не беспокоиться о том, отвечать на них или нет. Ответов чаще всего не требовалось, потому как Эвет, так же как и Чад, ценила больше всего то, что он не обращал на нее внимания. Это шло вразрез с любыми характеристиками ее диагноза, и все же этот странный союз существовал, удивляя Арлин и персонал.

– Я потерял что-то, но сам не знаю что, – как-то разоткровенничался Чад. Эвет в это самое время сидела на полу и откручивала крышки от тюбиков с краской. Руки у нее были покрыты цветными кляксами. – Я все жду, когда увижу это на холсте – и тогда пойму, что это именно то, что я должен был найти.

– Я однажды потеряла шарф, – ответила Эвет, не отрываясь от своего занятия.

– Я бы не расстраивался по поводу шарфа, – задумчиво отозвался Чад. – Это же вещь, а вещь легко заменить. Но вот если бы ты потеряла шарф, но забыла об этом.

– Как это?

– Вот и я пытаюсь понять. Я думаю об этом сутки напролет, что было у меня такого, что я потерял и даже не заметил?

– Может, у тебя проблемы с памятью? Как у Мэри.

– Хм… – Чад приостановился, задумчиво почесав кончиком кисти у виска. – Нет, я помню то, что случилось со мной; есть эпизоды, которые не так отчетливы, но в основном все в порядке.

– Тогда что не так? – Эвет сковырнула с тюбика подсохший кусочек краски и отправила его в рот.

– Во мне будто что-то отсутствует. Какой-то фрагмент, много значащий для меня когда-то.

– Ты скучаешь по нему?

– Да, – выдохнул Чад и развернулся. – Да, Эвет, ты совершенно точно подметила это. Мне кажется, я страдаю и страдал все эти годы, но прятал от себя страдания, думал, что мне это только кажется, но после того, как я побывал в хранилище, после того, как картины заговорили со мной, я перестал обманываться. Я стал честным и теперь жалею о том, что притворялся. Я позволил этому уйти, покинуть меня, но внутри зияет дыра, она напоминает о том, что когда-то там жило что-то важное.

– Папа говорит, что нужно вспомнить, когда ты видел это в последний раз.

– Ах, если бы я только знал, о чем я толкую, тогда я мог бы ответить.

– Тебе больно?

– Невыносимо. Но я не могу поддаться, потому что тогда я признаю, что оно навсегда утеряно, что упустил его. А я не хочу больше себе врать.

– Арлин говорит, что врать нехорошо.

– Она права. Но иногда без обмана не выжить. Иногда он необходим, чтобы удержаться на краю. Как Мэри. Несчастная Мэри, у которой нет никого, способного помочь ей. Ее ребенок погиб, и поэтому она здесь, в Бетлеме.

– Вовсе не поэтому! – фыркнула Эвет.

– О чем ты?

– Она здесь не потому, что ее дочка умерла. Мэри здесь, потому что она убила ее.

– Что ты такое говоришь? – пробормотал Чад. – У Мэри случилось несчастье, ее ребенок утонул в тот день, который она рисует из раза в раз. Ее картина, ты же помнишь? Я видел ее тогда, в хранилище, Мэри сама показала мне, что произошло: она сидела на краю лодки и горько плакала, потому что не хотела, чтобы наступил следующий день, в котором она больше не увидит своей дочери.

– А я говорю, что Мэри убила ее, – бросила Эвет и с вызовом посмотрела на Чада.

– Ты лжешь.

– Нет, я говорю как есть, – упрямо повторила Эвет, нахмурившись. – Потому что доктор Дейтс приказала мне говорить только правду. Почему ты не веришь мне? – Лицо ее залила краска обиды. Чад знал, что за этим последует взрыв бешенства, но ему было все равно. В голове лихорадочно проносились образы: Мэри, тихая и умиротворенная, пишет картину, Мэри сидит на краю лодки, россыпь цветов на поверхности воды. Но куда делся ее муж, почему она не изобразила его на картине?

– Она не могла убить ее, – прошептал Чад. – Только не Мэри.

– Мэри – убийца, Мэри – убийца, – принялась повторять Эвет, а Чад с ужасом смотрел на нее. – Она не помогла своей дочке, смотрела, как она тонет, и ничего не делала. Потому что ей надоело с ней возиться. Надоело, что она постоянно плачет, хочет на ручки, капризничает. Мэри не выносит, когда ее отвлекают от работы.

– Но она хотела покончить с собой, хотела перестать мучиться!

– Что с того!

Чад в растерянности стоял посреди комнаты и чувствовал, как в душе поднимается яростная волна недоверия. Эвет слыла страстной выдумщицей, но Чад, узнав ее ближе, чувствовал, где она может схитрить, а где остаться искренней, и он был уверен: она не лгала сейчас. Мэри и вправду позволила утонуть собственной дочери, попросту убила ее, и, несмотря на страшное деяние, продолжала рисовать, притворяясь, что является жертвой собственного преступления. Лгунья, убийца! Чад отшвырнул кисть и бросился к Эвет. Он рывком поднял ее на ноги и прошипел, глядя в глаза:

– Поклянись, что сказала правду! Дай слово, что не дурачишь меня, что ты не выдумала все это, чтобы досадить Арлин!

Взгляд Эвет блуждал, она была напугана, но сумела не отреагировать на вспышку Чада и просто запела какую-то песенку. «Она не лжет, ей было незачем это делать, – вдруг понял Чад и в растерянности отпустил ее. – Каким я был дураком! Как ошибался!»

Теперь все, что он знал о Мэри, все намеки, недовольство Арлин тем, что Чад изменил сюжет картины, вдруг обрели иное, зловещее значение.

– Разумеется, разумеется, – бормотал Чад, все больше понимая суть сюжета Мэри. – Она избавилась от дочери, от маленькой девочки, которая любила ее всем сердцем, собирала полевые цветы и проводила время с родителями на природе. А муж, был ли он на берегу в тот день? Неужто Мэри все спланировала заранее и равнодушно смотрела, как гибнет ее ребенок? Она отняла маленькую жизнь, а ее сознание вытеснило воспоминание, заменив его другим, где тонет старый пес по имени Честер. Я должен поговорить с ней! – выкрикнул Чад.

– Тебе не добраться до Мэри, они спрятали ее так далеко, что теперь никто больше ее не увидит. – В голосе Эвет звучало злорадство. – Чад, куда ты, – плаксиво запротестовала Эвет, – не уходи, давай рисовать!

Чад бросился к двери. Он выглянул в коридор, – кто-то из пациентов стоял у распахнутого окна и смотрел на улицу сквозь решетку. Нужно пробраться к основному входу в конце коридора. Чад знал, что там пост, на котором всегда кто-то дежурил, и две двери, одна из которых, внутренняя, держалась запертой на ключ.

Стараясь не бежать, Чад приблизился к проходной, бледный, со стекающими по лицу струйками пота. На посту нашлась Дженни; она взглянула на Чада, и в ее глазах промелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью. Однако Дженни ласково улыбнулась и, выйдя из-за стола, остановилась в двух шагах от Чада, оценивая его растрепанные волосы, помятую пижаму и взволнованный вид.

– Я могу чем-то тебе помочь? Чад. – Она намеренно выделила его имя.

– Да, – пробормотал он, раздумывая, как озвучить свою просьбу, чтобы она не показалась надуманной прихотью. – Послушай, Дженни, я тут вспомнил, что у меня хранятся рисунки Мэри, те самые, которые она оставила в мансарде, перед тем как… Ну, ты знаешь.

– Так…

– Вот я и решил: они понадобятся ей там, где она сейчас находится. Наверняка она будет искать их, когда вернется в Бетлем, и я подумал, что мог бы передать.

– Боюсь, это невозможно, – тихо произнесла Дженни, и в глазах ее промелькнула тень.

– Почему? Она умерла?

– Нет-нет, она жива… – Дженни замялась и осторожно произнесла: – Просто… Она не сумеет оценить твой подарок…

– Как это? – спросил Чад растерянно. – Арлин сказала, что у нее все наладится.

– Да, да, она пришла в себя. Но она… Как бы это сказать, не вполне осознает себя.

– Мэри сошла с ума? – тихо произнес Чад, чувствуя, как его накрывает тупая опустошенность.

Дженни не ответила, и именно это напряженное молчание стало для него красноречивее любого слова. Он прочел ответ в сочувственной улыбке Дженни, в руке, протянутой для поддержки. Итак, страшное случилось. Мэри окончательно потеряла рассудок. Она больше не напишет ни одной картины, ни той, которую повторяла изо дня в день, ни какой-либо другой. Теперь она никогда не покинет Бетлем. Это ее наказание за содеянное, за то, что отняла жизнь у той, кому сама же ее подарила. Да, все же это было покаяние – прыжок из окна мансарды, она совершила его не просто так, в этом Чад был уверен. Это был жест отчаяния, признание в том, что она не сможет жить после того, как ей открылась правда. И это он, Чад, виновен в этом. Своей нелепой, необдуманной выходкой он сдвинул ее сознание и подтолкнул к ужасной истине, от которой Мэри так старалась убежать, спрятаться в уютном однообразном мирке Бетлема. Мог ли он винить себя? Еще бы. Она ведь была больна! Теперь Чаду остается лишь сокрушаться о том, что он лишил ее шанса на выздоровление. Сам того не желая, он пробудил в ней ясность, к которой она не была готова, открыл ей правду, которая лишь навредила. Ему не было прощения.

– Все хорошо? – Ласковый голос Дженни вернул его к реальности.

Он покачал головой и, не чувствуя ног, осел на пол. Обхватив голову руками, укрывшись ими, словно щитом, он принялся плакать. Его тело била крупная дрожь, разум же был переполнен сожалением.

– Несчастные, несчастные, – стонал он, ощущая груз всех психических недугов на свете, все горе, что они приносят людям. Чад горестно всхлипывал, пронзенный болью тысяч отравленных скорбью сердец.

Непостижимое проклятье заключает в себе безумие, невыносимое страдание переполняет жизнь тех, кто волею судьбы оказался в тисках любви к одержимому. Как можно довериться любви, если безумие уже указало на следующую жертву, сделало выбор. Что остается тем, кто знал ее когда-то счастливой и беззаботной? «Как все бренно! – с ужасом думал Чад. – Как зыбко, непостоянно… Можно день за днем просыпаться здоровым, раз за разом сохранять ясность ума, но стоит какой-то мысли задержаться, разрастись, как происходит страшное: вместо человека, которого ты знал, является незнакомец с блуждающим взором, одержимый пугающими видениями и бормочущий невнятный вздор. Теперь нужно беречься его, ведь он способен затянуть и тебя в пучину безумия, где настаивается горечью его собственное чистилище».

– Чад? – Его вывел из оцепенения голос Арлин. Она подошла и склонилась, на ней был белый медицинский халат, вид его успокаивал. – Поднимайся, пойдем.

Он послушался и, несколько раз всхлипнув, послушно побрел следом.

– Куда мы идем? – спросил ее Чад. От взрыва эмоций не осталось и следа, плечи его поникли, взгляд был устремлен под ноги.

– Я хочу кое-что показать, – произнесла она. – Это должно помочь тебе.

– Мне нужно рисовать.

– Ну и напугал же ты Дженни! Ей не стоило говорить с тобой о Мэри, но она новенькая и не знает, как ты привязан к ней. Я сама должна была сказать…

Арлин старалась шагать вровень с ним, бережно поддерживая. Они вышли на улицу, свежий воздух ошарашил Чада, он и забыл, как благотворно может влиять природа на самочувствие. Вокруг неистовствовала зелень, ее вспышки, подобно лучшим из картин, контрастировали с ярко-голубым небом, придавали окружающему пейзажу оттенок недостоверности, чего-то благоговейного, почти божественного.

– Мэри – труднокурабельный пациент, – вздохнула Арлин. – Она провела в исправительном отделении несколько лет, прежде чем ей было позволено перейти в открытое. Когда вы познакомились, она действительно шла на поправку.

– Это я виноват в ее трагедии. Я нарисовал для нее картину, и она не смогла справиться.

– Едва ли это так. Ее диагноз слишком непрост, чтобы можно было списать на что-то стороннее. Мэри была подобрана подходящая терапия, я думала, что ее сложности позади, но увы.

– Мэри, Генриетта, эти женщины убили собственных детей. Неужели кто-то способен продолжать жить после того, как сотворил подобное? Разве не существует для них наказания?

– Едва ли в нем есть нужда, эти люди и так наказаны фактом своей болезни.

– Как же так… – выдохнул Чад.

– Единственный способ убить любовь – это убить человека, который ее к тебе испытывает. Так сказала Мэри, когда ее спросили, почему она совершила то, что совершила. Мэри не выдержала груза любви. Как бы то ни было, Бетлем не выносит суждений поступкам. У каждого пациента свой путь, и часто, увы, он слишком обременителен. Каждый наш сотрудник понимает, какое болезненное побуждение стоит за тем или иным деянием. Ты вспомнил Генриетту – хочешь знать, какое наказание она получила за то, что выстрелила в своих детей?

Тем временем они уже добрались до места. Чад не бывал здесь прежде. Перед его глазами предстало приземистое, наполовину ушедшее в землю строение. Оно походило на старый каменный сарай, петли на дверях проржавели, кирпич имел бурый, как у жареной свеклы, оттенок.

Чад смотрел, как Арлин достает связку ключей и выбирает нужный. Она продолжила:

– К ней применили самое страшное наказание из всех возможных. Генриетта не подвергалась насилию, в нее не кидали камнями, не морили голодом и не заковывали в кандалы, хотя я уверена, люди не упустили бы шанса поступить именно так. Судья, вынесший вердикт для Генриетты, посчитал, что самым страшным испытанием для нее станет одиночное заключение. Она была приговорена до конца дней оставаться одна. Судья не мог выдумать пытки страшнее. Пытка собой. Вот что стало ее карой. Она умерла взаперти, до конца дней пребывая в узилище собственных кошмаров. Ее больше не лечили, болезнь стала прогрессировать, доведя в конечном счете до страшного, мучительного конца. – Арлин отперла дверь, и Чад увидел, что вниз от входа устремлялась выдолбленная прямо в земле лестница. На него дохнуло могильным холодом.

– Где мы?

– Скоро поймешь. Здесь недалеко. – Арлин стала спускаться в темноту.

– Почему люди так слабы… – произнес тихо Чад, глядя в спину Арлин, пока она все глубже скрывалась в сумраке подвала.

– Генриетта и так считала, что мертва, – не думаю, что она осознавала свою участь, принимая во внимание ее болезнь, в особенности в последние годы жизни. Однако кроме разума мы имеем тело, оно, словно якорь, привязывает нас к реальности, напоминая, из чего мы состоим, а главное – где находимся. И пусть сознание хоть сто раз перерисует реальность, тело не даст увериться в созданной мозгом иллюзии. Генриетта верила в божественное предназначение, ее поступок в ее же понимании являлся праведным, но вознесения, воссоединения с убиенными детьми на небесах, которого она так ждала, не произошло. Ее тело, насильно удерживаемое в камере-одиночке, не позволило ей до конца поверить в собственный мираж.

– Чтобы потерять что-то, нужно прежде всего это иметь, – прошептал Чад и не увидел, но почувствовал, как Арлин остановилась. Затем раздался шорох шагов, и он понял, что они стоят перед железной дверью, похожей на ту, что он видел в хранилище.

– Любопытно, что ты сказал мне об этом именно сейчас. – С этими словами она толкнула дверь.

Он тотчас узнал место, в котором они оказались. Художественное хранилище Бетлема, то самое, где несколько недель назад его так жестоко предало собственное сознание. Таинственное подземелье, в котором хранились отпечатки тысяч болезней, результат множества патологий, отголоски чужих мучений. Здесь было все по-прежнему, не считая того, что в этот раз в хранилище их было двое, и Чад вошел с другой стороны и мог обозреть помещение с непривычного ракурса. Однако отличий было мало – все те же высокие этажерки с глубокими полками, на которых покоились сотни вредоносных картин.

Чад гадал, почему Арлин по собственной воле привела его в место, которое раньше так рьяно от него скрывала.

– Я хочу показать тебе одну картину. Следуй за мной, – произнесла она и, выбрав один из проходов, уверенно пошла вперед. Шаги ее гулко отдавались от пола, фигура казалась напряженной.

Через минуту они подошли к одному из шкафов, и Чад приметил небольшую раскладную лестницу. Арлин установила ее и ловко взобралась наверх.

– Подержи, – сказала она, протянув Чаду сверху вниз одно из полотен, а затем спустилась сама. Он ощутил застоялый запах. – Поставь на пол и отойди.

Чад послушался. Холст был довольно массивным, около метра высотой. На нем были изображены молодые влюбленные, они стояли, обнявшись, на фоне яркого пейзажа: Чад разглядел руины древних сооружений, сквозь которые просвечивало безупречно чистое синее небо. Картина была буквально залита солнцем, казалось очевидным тяготение художника к теплым, успокаивающим мотивам и цветам. Интерпретация картины не заняла у Чада много времени – здесь была изображена любовь, она выражалась и в деталях, и в световой балансировке, и в расположении фигур, прильнувших друг к другу в немом притяжении. Без сомнений, мотивом этой картины была любовь, и ничего более. Именно она и была центральной идеей, задумкой и побуждением художника, потому что он не представлял ее, не фантазировал или пересказывал, как пересказывают яркий сон или воспоминание. Он ее ощущал.

Лицо молодой девушки было прописано более тщательно, чем мужское, из чего Чад сделал вывод, что художником был мужчина. Чад обратил внимание и на бережную, сияющую лессировку, и на наполненные счастьем лучистые глаза девушки. Вложив маленькую руку в ладонь возлюбленного, она улыбалась просто и радостно, словно уже видела впереди безоблачное совместное будущее и заранее готовилась прожить его так же преданно и искренне, как о том заявлял ее облик. Хоть картина и была исполнена с большим мастерством, все же ее украшением являлась не детальная инсценировка, как, например, виноградная ветвь, обвившая изящную колонну, а чувства, питавшие ее. Глядя, с какой нежностью уложены складки легкого платья, как струится на ветру повязанная на голове лента, Чад мог с уверенностью заявить: девушка и есть муза автора, его возлюбленная – та, чей облик он рисовал перед собой с наступлением утра, и та, шепот которой уносил в объятия Морфея. Он знал ее такой, какой не узнал бы лучший из живописцев, даже если бы провел месяцы в тяжком труде. Автор, кем бы он ни был, изобразил пару так, как если бы писал ее не кистью, но сердцем.

– Тебе знаком этот пейзаж? – спросила Арлин, разглядывая холст вместе с Чадом. По ее сосредоточенному лицу блуждали голубоватые тени дежурного освещения.

– А должен? – отозвался Чад.

– Как думаешь, что связывает этих двоих?

– Хм, – призадумался Чад. – Пожалуй, надежда на все лучшее, что могло бы с ними случиться. Либо однажды случилось. К чему эти вопросы?

– Не хочешь предположить, кто ее автор?

– Возможно, кто-то из пациентов? Она не свежая, – добавил он. – Холст по краям иссох, наверняка ему не меньше двадцати, а то и тридцати лет. Погодите, хотите сказать, что это одна из работ Оскара Гиббса? – воскликнул Чад, озаренный догадкой, и бросился к холсту, чтобы разглядеть в углу имя. Он не нашел его там. – Так и есть, Оскар никогда не подписывает свои работы, да, точно! Но я помню, Торп говорил, что Оскар не осознает себя и не пишет автопортреты. Если так, то и этот молодой мужчина на картине не может быть Оскаром. Или… – пробормотал Чад, заметив на лице Арлин загадочную улыбку. – Неужто этот молодой человек – и есть Оскар Гиббс?

– Ты прав. Это единственная картина, на которой Оскар изобразил себя.

– Бог мой! Девушка… Кто она? – спросил было Чад и замолчал, уставившись на Арлин.

Вдруг годы, как по волшебству, слетели с ее лица, и Чад увидел, как проявился на нем нежный румянец, как проступили озорные веснушки и расцвела ласковая улыбка. Глаза, отражавшие искорки южного солнца, лучились молодостью.

– Это же вы, – произнес Чад. – Вы почти не изменились, – добавил он, ощутив печаль, с которой Арлин смотрела на счастье, когда-то переполнявшее ее. – Вы и есть девушка Оскара, его возлюбленная, которую он боготворил. Та, от которой отказался, когда попал в Бетлем.

– Боготворил?

– Так, кажется, говорил Торп. Я помню, что она была близка к семье Оскара, приходилась дочерью …

– Другу его отца. – Она сдержанно улыбнулась.

– Все это время вы были рядом? Но он же отказывался выходить из клиники на протяжении десятилетий и ни с кем не говорил!

– Что значит одна жизнь по сравнению с множеством, созданных гением? Его сердце закрыто для меня, но он все еще открыт для земных удивлений.

– Как вы, наверное, страдали, глядя на него!

– Ты и сам говорил, что сердце художника может существовать лишь в отречении. Меня поддерживало то, что глаза его полны живого любопытства, а голова – мудрых мыслей, он лишь сберегает их. Кто-то ведь должен питать внутренний сад художника.

– Внутренний сад, да, – кивнул Чад. – Мне тоже нужно беречь свой сад, в особенности теперь, когда таинственный недуг одолевает меня и каждый день отбирает что-то важное.

– Самое важное останется с тобой. Ты сможешь сберечь всякую ценность, если будешь держаться за нее. Ты выбрал искусство, я поддерживаю твой выбор, ведь искусство когда-то спасло Оскара, должно оно помочь и тебе. Но нужно осознавать, на какую ты ступил дорогу.

– Неужели у меня был выбор, Арлин? – вскричал Чад. – Ведь я не хотел того, что произошло со мной. Неужели у Оскара был выбор?

– Когда находишься рядом с гением, то порой не способен распознать его, что уж говорить о том, кто носит в себе этот дар? Он был гением в начале своего пути, остается им и сейчас. Ты можешь в этом убедиться. Возьми любую картину с любой полки и скажи мне – стоило оно того? Была эта сделка справедлива, как ты о ней думаешь? Оскар отказался от любви во имя искусства. Потерял разум в обмен на способность писать как величайший из живописцев. Я хочу услышать слово художника о другом художнике: действительно то, что за эти годы вышло из-под его кисти, имеет заплаченную за это цену?

– Я могу взять любую из картин?

– Все, что ты видишь вокруг себя, – картины одного художника, Оскара Гиббса. Я собирала его полотна на протяжении долгих лет, начиная с ранних, написанных еще при докторе Марше, заканчивая последними, созданными каких-то две-три недели назад. Прежде чем поместить их сюда, я провожу анализ, пытаюсь понять, есть ли просвет в тумане его наваждения. Я много лет живу в надежде отыскать его. Иногда я спрашиваю себя, стоило ли делать этот выбор – быть с ним без надежды получить хоть толику взаимности.

– И что вы отвечаете себе?

– Мое присутствие должно служить ответом, – произнесла Арлин с чувством. – Ступай. Я знаю каждую из этих картин и могу рассказать, как и когда она написана. – Она указала вперед. – Но перед этим сделай, пожалуйста, три вдоха и выдоха.

– Зачем?

– Сделай их со мной. – Голос ее был пронизан торжеством. – Оскар не доверил мне свою тайну; быть может, она откроется тебе.

Глава 16

Это был последний луч света, озаривший для него ночной мрак, <…> – последняя победа гения над помешательством[49].

Чезаре Ломброзо, «Гениальность и помешательство»

Он все не мог решиться. Стоял, глубоко дыша и набираясь смелости, чтобы принять то, что ему предстояло увидеть. Работы Оскара Гиббса, написанные за четыре десятилетия, ждали, когда он прикоснется к их таинственному миру; картины, о которых он грезил, представлял в минуты волнения, стараясь предсказать, что в них заключено, теперь находились в нескольких шагах от него, готовились даровать сокровенное. Чад медлил. Внезапно его сковал такой страх, какого он не чувствовал никогда в жизни. Словно вот-вот должно было случиться нечто столь грандиозное и шокирующее, что оно грозило навсегда изменить его жизнь. Мог ли он торопиться?

Он оглянулся на Арлин: она стояла позади, сложив руки на груди, всем видом отстранившись от него. Она предлагала сделать выбор и решить, готов ли он к тому, чего так страстно желал? Хотела проверить, не отступится ли сейчас, когда так близок. Он повернулся к картинам и заметил легкое движение в промежутках между стеллажами. Как будто в этот самый миг через хранилище пропустили невидимую волну, чьи вибрации потревожили воздух, заставили его измениться. Тотчас хранилище ожило, и Чад вздрогнул, услышав шелест сотен холстов, одновременно сдвинутых со своих мест. До его слуха донеслись тягостные вздохи, не то облегчения, не то тоски, – казалось, что множество невидимых легких вдруг вспомнило о своем назначении и после долгого перерыва вернулось к работе. Теперь хранилище дышало. Свист и хрипы разносились по узким пролетам, они сползали с верхних полок и стелились у его ног, разносились утробным эхом и, отражаясь от стен, становились лишь отчаяннее.

Чад в страхе обернулся – Арлин наблюдала за ним с выражением безмолвной сопричастности, она не сделала ни шага в его сторону, не подарила подбадривающей улыбки, никак не дала понять, что беспокоится о нем. Она была вся – наблюдение, Чад не мог рассчитывать на ее помощь. Да и не стал бы, он должен пройти свой путь до конца, завершить превращение.

Ему даже не пришлось доставать картины со своих мест. Стоило сделать шаг, как образы, запечатленные на холстах, ожили и образовали подобие коридора. Чад ахнул, ошарашенный невообразимой пестротой открывшихся видений, – каким-то невероятным чутьем он смог единовременно пробудить спящие сущности, и теперь они, растревоженные, распускались перед ним.

Он увидел величественные горы, каких никогда не видел прежде; с их белых шапок неслись по небу длинные, похожие на хвост воздушного змея полосы снега. Его поразили соцветия диких цветов, берущих начало у подножия холма и простиравшихся дальше, за размытую границу округлого поля. Он внимал зову диких серн, топотом копыт сотрясающих упругую влажную землю. Чад услышал свист пастуха, увидел пса, бегущего на зов, почувствовал аромат скошенного сена и яблок-паданцев, тающих прямо в землю. Заметил паука, плетущего сеть, и закатный луч солнца, стрелкой указывающий путь летящей мимо жужелице. Пальмы, гнущиеся под тяжестью сахарных плодов, и прохладный хруст песка, спящее озеро и блеклый хребет неведомой рыбы, рой желторотых пчел и синильную россыпь грибов. И вот уже яростный жар раскаленного вулкана и тысячи камней, бегущих с грохотом вниз, и влажные джунгли, заплаканные и прекрасные, а внутри – мириады пестрых птиц, повисших в густом тропическом воздухе.

– Все это… – в изумлении шептал Чад, озираясь по сторонам. – Да неужто… – бормотал он, дивясь невероятному богатству, открывшемуся его внутреннему взору.

Как можно, чтобы все это создал один человек! Уж не Господь ли он Бог, если сумел вообразить подобное и написать, увековечить величие всей земли, не высовывая носа из больницы, ни с кем не говоря, не замечая белого света. Разве мыслимо, чтобы кто-то, запертый в унылой клетке собственного тела, был способен на подобную щедрость воображения, на такую искусность?

Чад услышал глухой стук и вздрогнул. Череда ярких вспышек замедлилась, и одна за одной картины сбавили ход, чтобы выделить среди собратьев одну, которая тотчас проявилась перед Чадом. Он уже видел ее в академии, когда Торп знакомил студентов с работами Оскара: несколько воинов зулу, высокие и могучие, стояли в ряд, держа в руках орудия и овальные щиты. Их груди пересекали длинные ремни самодельных сумок из выделанной кожи, на заднем плане виднелся край пустынной земли. Самый младший из племени, мальчик лет десяти, держал метательное копье с коротким древком, узкие плечи горделиво расправлены, обутые в сандалии ноги хранили следы ранений и изматывающих переходов, темные глаза смотрели глубоко и бесстрашно. Оброненная художником капелька кармина у зрачка выдавала принадлежность ребенка к дикой земле своих соплеменников. Связь эта прослеживалась в смело поднятом подбородке, выборе стойки, в набедренных повязках из меха диких животных и набранных на тонкую нить бусинах, похожих на человеческие зубы. Люди принадлежали своей земле и крепко стояли на ней, глазами принимая даль, а сердцем – жизнь, готовые сразиться хоть с врагом, хоть с диким зверем. На их икрах блестели медные кольца, дающие знать, когда от усталости пора прекратить погоню, а на головах белели перья, служащие опахалами в длительной засаде. Они росли в мире, где не существовало иного помысла, чем преодолеть день в решимости и отваге, служить на благо племени и добывать пропитание для слабых.

Зулусы не двигались, не издавали ни звука, разглядывая Чада с любопытством и настороженностью. Они держались мирно и, казалось, не несли угрозы, но стоило Чаду протянуть для приветствия руку, как мальчик грозно нахмурился и, громогласно крикнув, замахнулся орудием. Он метнул ассегай[50], и тот полетел с потрясающей меткостью, Чад едва успел увернуться, и копье с подсохшими бурыми пятнами на рукояти просвистело в каких-то двух-трех сантиметрах от головы. Вслед за этим остальные воины приняли боевые стойки и заулюлюкали, намереваясь последовать примеру младшего из группы.

В тот же миг картинка начала таять и дробиться на фрагменты, и вновь закружилась череда образов, и замедлился ритм неправдоподобной карусели, и вот уже перед Чадом возникла не картина, а ширма, собранная из нескольких панелей с натянутой на рамы рисовой бумагой. На ней виднелись горные хребты и узкие тропки, сбегавшие вниз по склонам. По одной из них спускалась девушка, стан ее казался таким тонким, что мог сойти за деревце. На ней было изысканное одеяние с крупными распустившимися цветами. Она ловко перепрыгивала через камни и, приближаясь к воде, напевала песню, мелодия которой сливалась с жемчужным шепотом прозрачного потока. Это был незнакомый и поэтичный язык, звуки его свободно лились из округлых алых губ, похожих на лепестки орхидеи. Девушка присела у воды, не прекращая тихую песнь. Лицо ее светилось, внутри она чувствовала биение крохотного сердца, которое вторило ее собственному, и звук этот наполнял ее счастьем. Мир, который она видела вокруг, впервые за долгое время казался ей прекрасным, потому что она смотрела на него глазами будущего ребенка, воображая его удивление при виде могучих гор, ласковой речки и дивного неба.

Она улыбнулась, представив, как выстругает для него деревянный волчок, как придумает и разместит в его центре хохочущую фигурку. Как совьет для малыша мяч из гибких тугих прутьев, сначала маленький, а когда подрастет – побольше, как попросит мастера изготовить дзасики-каракури[51] – в виде служанки, если родится девочка, или башмачника, если будет мальчик. Но тут она ощутила тяжесть висящей за плечом нагинаты[52], и лицо ее потемнело. Ей не хотелось думать о том, что произойдет, когда в деревне узнают, что онна-бугэйся[53], чей муж ушел на войну десять лун назад, скоро разрешится чужим ребенком. Она вновь взглянула на воду, но теперь чистота ее была обагрена: красные полосы убегают прочь, капли, точь-в-точь ягоды годжи, падают и разбиваются о камни, красным окрашивается лен, красными кандзи выводятся могильные надписи боси[54]. Она вздрагивает, когда видит в них два имени.

И вот маленький ручеек превратился в могучую реку и бурным потоком унес прочь и девушку с мечом, и обреченного младенца, и вереницу покрытых соломой лачуг, и весеннюю долину у подножья горных кряжей. На их место явилась пустыня с вихрями оранжевого песка, сквозь которые летел всадник. Он был еще молод, но обладал телом и повадками настоящего мужчины, готового отдать жизнь за свою Асил – лучшую лошадь на всем Аравийском полуострове. Он знал, что не сыскать кобылы резвее и выносливее, чем та, на которой скакал, остерегаясь погони, отчаянный всадник. Он выкрал эту лошадь, забрал прямо от стоянки бедуинов, потому что только ее они кормили верблюжьим молоком и финиками, только ее забирали на ночь в шатер, чтобы сберечь шкуру от песка, а ноги от холода. Только она стояла ближе всех к шатру шейха, и только с ней рядом всегда находилось несколько воинов. Он убил двоих, а третьего ранил, выбрав удачный момент для маневра – час, когда совершалась молитва. Ему удалось уйти, но он все ближе ощущал погоню, и время, которое он сумел выиграть, все быстрее таяло в раскаленном воздухе.

Он знал пустыню, потому что вырос здесь, и пусть в ней не было троп, указанием ему служили солнце и ветер, а еще жажда добраться до своего племени и успеть подготовиться к битве. Асил стоила того, чтобы за нее побороться, – такие лошади, как она, с узким черепом, невысокие, но крепкие и тихие, всегда в цене. Вот только братья не станут ее продавать. Они сведут ее с таким же чистым жеребцом и потом отправятся к дальним пастбищам, где быстроногая Асил родит жеребенка. Продав его, они смогут купить несколько верблюдов и надолго уйти в пустыню, чтобы странствовать, как того желали их предки. Путник торопился – еще немного, и солнце начнет клониться за барханы, земля будет устлана тенями, а Асил и так измождена.

Представляя, как въедет в стан верхом и подведет лошадь к отцу, а потом за мужество получит благословение от кади[55], он ударил пяткой в бок кобылы и засвистел, подражая ветру, пригибая голову, чтобы с головы не сорвало куфию. До его ушей уже доносились грозные окрики и присвист преследователей. Оглянувшись, он увидел, как несется в его сторону отряд из десятков воинов, готовых перерезать ему глотку в отместку за утраченное сокровище.

А невдалеке, на склоне бархана, лежит змея. Она еще не знает, что через несколько минут, вспугнутая ударами копыт, совершит смертоносный бросок и вопьется в покрытую шелковистой шерстью ногу. Что яд просочится через аккуратные отверстия и кровяной поток донесет его до сердца ветроногой Асил. И что та, содрогнувшись, падет на бок и больше не поднимется. Тело ее умрет, но гордый дух воспарит к вершинам ночи, где черный песок превращается в ветер. Что всадник, слетевший со спины, окажется беззащитным перед разъяренными воинами, потерявшими лучшую из лошадей, и падет без сопротивления, принимая смерть как возмездие, свершенную справедливость. И что уже на следующее утро ничего не будет напоминать о жестокой расправе и не останется следа, ведущего к стану погибшего. Как саван покрывает плоть, покрыл все и песок, и в бескрайнем омуте его нельзя больше различить ни шага, ни шепота, ни вдоха.

И снова стирает образы высокая волна, и их место занимают новые. На Чада пахнуло запахом смерти, горя, разложения. Череда прекрасных пейзажей сменилась уродливыми тенями, красный свет залил холст, на нем охотник свежевал тушу оленя. Чад видел, как нож вспарывает молодую плоть, слышал тошнотворный звук выпадающих кишок и плеск срезаемого у основания мочевого пузыря. Повсюду кровь и требуха. С кончиком хвоста играет ребенок.

Прочь! Прочь! Теперь на месте охоты новая смерть: это поэт, его руки испачканы чернилами, а под глазами тени. Он сидит на стуле в углу прохладной комнаты. Глаза его с рождения не различают цветов, для него нет разницы между чернилами и кровью, стекающей с кончиков пальцев. Несколько минут назад он тронул вены заточенной бритвой в попытках покончить с нестерпимой горестью бытия. Он больше не будет просыпаться с мучительной тоской в сердце, жизнь его совсем скоро кончится. Капли крови падают на пол, образуя бесцветные лужицы. Этот звук так тих, что поэт спокоен: никто в большом доме не услышит, как из него вытекает жизнь.

Новый поворот, и теперь перед Чадом – груда гниющих тел. Это свалка людей, отработанный материал. Человеческая жизнь поверх человеческой жизни. Кем они были, кому принесены в жертву? Чад смотрел на изможденные, неотличимые по цвету от стен котлована тела. Один мужчина еще дышит, другие мертвы несколько часов, третьи – дней. Над котлованом кружит стая птиц, то и дело они спускаются к гниющим останкам. А позади грохочет стройка – рабочие таскают телеги с песком, разбивают камни на куски. Им предстоит построить величайший из храмов для лучшего из властителей, когда-либо живших на этой земле. Их не пугает смрад, несущийся из котлована. Он напоминает им, что они все еще живы.

И вновь закрутилась карусель, отсекая от Чада набитую образами катакомбу разума Оскара Гиббса. Все громче гудели картины, все дальше уводили его от себя. Сочащиеся гноем раны, отсеченные головы, убиенные младенцы, заколоченные под ногти иглы, выжженные глаза, смертельные путы, мучительная жажда пленника, сломанные кости, разорванные связки, съеденные крысами внутренности, вырванные из суставов кости, размноженные плотью черви. Он слышал мелодию, напетую дьяволом, видел, как пленила она сердца самых высоких из слушателей, наблюдал, как жаром преисподней опаляют зрителей полотна, написанные рукой одержимого. Безнадежный стон поруганной чести донесся до его слуха, когда ему предстала похоть и жестокая нужда удовлетворения. Алчность наживы, одиночество сердца, ненависть одного существа к другому. Все постылое, что нашлось на свете, пролетело перед Чадом экспозицией пороков и греха, поднятых со дна человеческой души.

– Как странно, что я узнаю все это, – пробормотал Чад в панике. – Я, никогда не видевший открытой раны, внимаю зловонию и морщусь. Я, не раскроивший и лягушачьей тушки, вижу внутренности человека и узнаю каждый из органов. Я, страшащийся боли, вздрагиваю при виде пронзенной пиками груди, боль отзывается во мне не знанием, но воспоминанием. Как возможно такое? Что за суть есть человек, если, не испытывая похоти, мы способны ощутить сладостные петли, наброшенные на наши чресла? Неужто мы носим в себе опыт прежде живших и можно лишь обернуться? Оскар сумел понять… Он изведал бескрайнюю преграду своей клетки, глядя сквозь невидимые прутья назад, вперед и вокруг. Он наделил разум способностью вещать сквозь время и разить, восхвалять, ужасать, явил все одним срезом, взмахом кисти.

– Оскар, – зашептал Чад. – Великий маг и мудрец. Ты зацепил нить времен, уподобил себя творцу, ты, не отвергающий бытие в его красоте и в его уродстве, ты – яростный слепец и блаженный зрячий. Ты есть не что иное, как свет среди тьмы, ибо во тьме обитает все, но лишь свету доступно извлечь нечто. Ты луч, озаривший просоленную слезами дорогу, ты взираешь на все как на явь. Одинокий и внимательный странник, бредущий за обочиной жизни. Ты жнец, снимающий теплые колосья, хирург, вырезающий опухоль, ты кисть и краска, ты холст и оборот его. Поэт, стихи которого складываются в эпитафию, ты печаль и вдохновение, сомнение и ненависть, и ты же – любовь. Когда познал ты то, что изображаешь с такой достоверностью? Что, скажи, еще открылось тебе?

И, услышав ответ, Чад замер, чувствуя, как пронзает его понимание, отзывается в обжитых уголках души. Тоска по непрожитому терзала Оскара Гиббса. Вот что изводило его, наделяло могуществом силу воспроизведения. Он обращался к сознанию в надежде услышать, как отзываются чувства, которых он был лишен. Но больной разум являл ему все без разбора. Уродство преподносил красотой, а красоту маскировал уродством. И Оскар брал эти плоды и поглощал их, не различая вкуса, не отделяя зерен от плевел, несчастный безумец, ослепленный собственной Великой пустотой. Она открылась старейшему из заключенных Бетлема, мученику, лишенному здравости и вечно тоскующему по ней. В попытках вспыхнуть от любой, хоть радостной, хоть горестной, искры он все разводил и разводил свои костры, не глядя на пригодность хвороста, никак не способный согреться.

– Его душа спит, – пробормотал Чад, – она уснула под действием вещества, однажды попавшего в его кровь. Он потерян в этом сне, блуждает в поисках выхода, внутри тела и его психического несовершенства, а картины – это попытки выбраться, бегство, в котором ключ – это чувство. Хоть какое-нибудь чувство.

Он принес жертву за возможность писать мир без границ: вместо всего прекрасного, но и вместо всего чудовищного он выбрал одно и утвердил его. Меланхолия. Вот его заплата, вот попытка исцеления. Стоя за холстом, он сотни раз перекрывал густым слоем свое будущее, предпочтя сонму разнородных ощущений одно – самое понятное, самое отчаянное. Меланхолия есть высшее проживание творца, его величие и горесть, к ее оковам не каждый способен приноровиться. Нужна смелость, чтобы жить, не сбрасывая их. Он спит в ее колыбели, сотканной из тончайших волосков, каждый из которых сорван с головы того, кому хватило смелости жить. Но художник избегает плотности. Он предпочел стать невесомым, подобно Музе, летящей с Парнаса, чтобы продолжать парить бесплотным духом, бороздящим пустыни и океаны. Он сделал выбор художника, уравнял варварство с величием и открыл для себя одиночество. Оскар выторговал себе право на владение всем сущим.

– Я бессилен перед твоим гением, – бормотал Чад, и слезы катились по его щекам. – И станут бессильны тысячи, кто придет после меня. Ты обессмертил свое имя, потому что годами не произносил его и не позволял другим. Я вижу твои полотна, Оскар, и они живы. Кто посмеет сказать, что это лишь холст или бумага? Кто усомнится в стойкости краски, которую ты использовал? Не ведая жизни, ты наделил ею все тобой созданное.

Теперь я понимаю. Меланхолия – твой проводник. Ты достиг высшего чувствования, приглушил грохот сердца, не отдаваясь ничему существенному. Погруженный в психический хаос, ты сумел расчистить тропинку, по которой осторожно ступаешь, осужденный вновь и вновь возвращаться к тому, по чему тоскует твое спящее сердце. Я слышу тишину. Теперь в ней нет ни колокола, ни грохота цепей. Меня окружает лишь безмолвие – твой вечный спутник. Теперь я знаю, что звало меня. То были не цепи. Меня звала тишина меланхолии. Тоска по несбывшемуся. Ожидающая и приглашающая тишина безвременья.

Но что это? Перед глазами Чада появились разноцветные искры. Невообразимо прекрасный каскад образов опустился на него, и в нем он различил беззаботный детский смех, объятия и радостное тепло. Он разглядел густой, пышнотелый лес и дерево со вздувшейся, несущей жизнь почкой. Береговую линию, толкающую на берег прозрачную волну, и сплетенные в всполохах костра руки. Горячее дыхание и нежный шорох сброшенных одежд. Слуха коснулся робкий шепот первого признания, а лица – жаркое, запаленное в груди пламя. Ночное небо, украшенное пестрыми огнями, а под ногами шевеление спящей травы. Тысячи бабочек, вспорхнувших поутру, и прядь волос, поймавшая шелковистый луч рассвета.

– Ты все еще жив! – воскликнул Чад. – Жив внутри своего узилища, жаждешь простоты, без которой не вообразить человеческое сердце: чувствовать, страдать, наслаждаться, желать, любить. Как мог ты забыть о любви? Как мог забыть о ней я? Ведь я тоже художник. Но сердце мое холодно. И все же… Так долго жить без любви? – шептал Чад, пораженный. – Ведь любовь – это то, что спасло бы тебя. Все, что изображаешь ты, произошло из любви либо из того, что было ее лишено. Несчастный пленник, сорок лет проведший в заточении, спасением ты избрал искусство, полюбил его во всю мощь стылого сердца. Но я вижу, как тянется сквозь сумрак и время уставшая рука в надежде поймать ускользающее тепло другого тела. Ты жив лишь потому, что все еще веришь в любовь. Иначе ты давно истлел бы в карцере горестного бытия. Ты кричал и бился бы в припадке, познав утраченное и требуя его обратно. Но ты жив, а значит, любовь где-то рядом и ноздри раздражает игривый чувственный флер, тебе он знаком, я знаю точно. Однажды и ты любил. Любил так, что отдал бы жизнь. Ты знаешь эту женщину, а она знает тебя. Она прошла схватку со временем и одержала верх. Но ей не дано вкусить сладкие плоды победы. Ты закрыт, и лишь одна трещинка в сердце – маленький кракелюр – осталась незалатанной. Сквозь нее, как тонкий луч, любовь втекает в тебя, поддерживая жизнь. Знай, что ты умер бы без любви, Оскар.

Чад чувствовал, как бьется его сердце, как с подбородка падают слезы. То, что он видел перед собой, мог создать лишь гений. Лишь гений великого вдохновения мог заявить о мире, не оглядываясь на него. Лишь ему было под силу овладеть искусством как орудием, как сетью – для того чтобы обездвижить, запечатлевая все величественное, что дано человеку еще до назначения ему судьбы. Все, чего лишился Оскар Гиббс, он проживал в антологии времен, в этом беспорядочном вихре, который стреножил и оседлал не в попытках узурпировать, но для того, чтобы вдохнуть вечную жизнь, покорить силе могучего духа. Боль незримого пронзила сердце Чада, и он охнул, присел на пол и часто задышал. Вокруг него раздалось хлопанье – картины возвращались на свои места, выпотрошенные, измученные превращением, они окостеневали, и краски схватывались вновь, края холстов загибались, ослабевал запах растворителя.

Чад вернулся. Но снова в нем что-то переменилось. Он ощупал впалую грудь, услышал дыхание с присвистом и длинно, по-стариковски, выдохнул. Руки его задрожали, на них проявились вены. Ногти отдавали желтизной, голова отяжелела. Позабытое приходило постепенно, как если бы он выходил из воды на сушу, и моложавая легкость сменялась болезненной усталостью тела. Он тронул лицо и бороду, а затем голову. Редкие волосы свободно пропускали разбег пальцев.

– Арлин, – проговорил Чад и не узнал собственного голоса. Он протянул ей руку и ощутил, как она тяжела. – Что со мной?

– Побудь здесь. Тебе нужно время, – услышал он ласковый голос Арлин и вслед за этим увидел, как дверь в хранилище приоткрылась. В проеме показалась Эвет. Взглянув на Чада, она замерла, и несколько секунд ее глаза пристально изучали его. Затем она посмотрела на Арлин и крепко сжала углубление между большим и указательным пальцами. В ту же секунду она просияла и в один прыжок оказалась подле Чада.

– Оскар! – закричала Эвет, прижавшись всем телом и крепко обняв Чада за шею. – Ты вернулся!

Глава 17

Тот, кто находит удовольствие в уединении, либо Бог, либо дикий зверь.

Аристотель

Чад сидел на полу; помимо пижамных штанов он был одет в красный свитер, изношенный, весь в кляксах подсохшей краски. Эвет примостилась рядом.

– Я узнаю его, – удивленно проговорил Чад, потянув от себя ткань. – Он принадлежит Оскару.

– Этот свитер принадлежит тебе, – произнесла Арлин.

– Мне? Но означает ли это… – Он осекся, и мучительная мысль пронзила его разум. Он нахмурился, а затем вздрогнул. – Кто я? – растерянно прошептал он наконец. Глаза его смотрели беспомощно, губы дрожали.

– Ты гений, Оскар. – Арлин ласково погладила его по спине. – И все, что ты делаешь, то, как понимаешь этот скучный, безнадежный мир, есть не что иное, как проявление этого гения.

– Я не Оскар, но у меня его тело, как это возможно? Неужто я все же сошел с ума? – Рука его невольно задержалась на бороде. – Вы говорили, что безумие может коснуться каждого, и похоже, это случилось со мной.

– Это случилось не сейчас, а гораздо раньше, так давно, что воспоминания об этом кажутся сновидением.

– Откуда мне знать, что я не сплю?

– Ответом тебе может служить все, что ты здесь увидел. Неужели ты не узнал собственные работы?

– Я не мог написать их. Моего опыта недостаточно для того, чтобы сотворить это. – Он махнул рукой в сторону картин. Потом взглянул на Эвет – она с интересом наблюдала за ним, кусая ногти, взгляд ее сиял озорством. – Эвет, ты мне не снишься? Ты настоящая?

– Конечно, она настоящая, – рассмеялась Арлин. – Я тоже, можешь прикоснуться, я состою из плоти и крови. И все еще пользуюсь теми же духами, что и прежде.

– Когда я любил тебя?

– Когда ты любил меня. Я лишь сменила прическу – впрочем, ты все равно этого не заметил.

– Аманда… Что с ней сталось?

Арлин вздохнула:

– Она часть твоей другой жизни. Той, которую ты захотел прожить. Которую создал. Аманда – мираж, твоя фантазия.

– Не говорите ерунды. Аманда не может не существовать. Мы познакомились с ней в Портретной галерее, когда я смотрел на свою любимую картину Курбе. Я даже сходил с ней на свидание, но потом отверг.

– Курбе никогда не был твоим любимым художником, мой дорогой. Всю жизнь ты восхищался Ван Гогом, а иначе с чего бы тебе вдруг вздумалось носить шляпу?

– Потому что мне она понравилась.

– Это не так. – Арлин присела рядом с Чадом на пол и аккуратно сложила руки на коленях. – Оскар, после поступления сюда ты не бывал ни в одной галерее, кроме бетлемской. Ни разу за сорок лет ты не переступал порог этой клиники. Почти все, кого ты знаешь, не существуют.

– Шейна тоже, как и финальной выставки в академии? Мои однокурсники, миссис Шелл?

– Увы, все они созданы твоим воображением. Все они – лишь фантомы.

– Да что вы такое говорите! – вскричал Чад, пораженный. – А Мэри, Торп? Их я тоже, по-вашему, выдумал?

– И Мэри, и Торп реальны. Для Мэри ты создал картину, которую мы так и не решились ей показать. – Она кивнула в ответ на удивленный взгляд Чада: – Да, ты не единожды пытался открыть ей правду. Эта работа находится здесь же, в хранилище.

– Я видел ее…

– Что касается Энди… Он – твой единственный друг.

– Эй! – выкрикнула Эвет и состроила недовольную мину.

– Хорошо, Эвет и Торп – твои настоящие друзья. Но именно Торп знает тебя столько же, сколько и я. Его преданность вызывает мое восхищение, ведь, кажется, в отрочестве вы не были близки.

– Но он мой куратор, – забормотал Чад, качая головой. – Аманда…

– Мне жаль, милый. Однажды в приемном покое ты видел некую посетительницу, с ней был молодой человек. Ты так долго смотрел на эту пару, что я предположила, что, возможно, они станут героями твоего нового перехода. Так и вышло. Возможно, именно их ты представил себе как Аманду и Шейна.

– Перехода?

– Путешествия. – Она подкрепила слова весомым кивком. – Такое случается не впервые, Оскар. Ты уходил десятки раз и всякий раз возвращался, чтобы потом, сидя вот так, задавать одни и те же вопросы. Я привыкла. Все к этому привыкли: врачи, медперсонал, даже крошка Эвет, которая у нас всего год, уже успела увидеть два твоих превращения.

Арлин склонилась к Чаду и, взяв его голову в ладони, пристально посмотрела в глаза. Запах ее тела растревожил смутные воспоминания и позабытую жажду близости.

– Что ты помнишь обо мне, Оскар? Что ты можешь рассказать о времени, которое мы успели провести вместе? До того, как ты попал в Бетлем.

Руки Чада беспокойно заметались по полу, словно он пытался замести собственные следы.

– Не волнуйся. Не торопись.

– Я помню, что когда-то у меня был отец, – сглотнув, тихо проговорил Чад. – Он был добрым и часто плакал. У него было много морщин – наверное, сколько их сейчас у меня. – Он провел рукой по лицу.

– Что еще?

– Помню, как стоял на мосту, по озеру плавали утки, я бросал в воду комья хлеба, к ним собирались рыбы. Со мной рядом был кто-то еще. Девушка. Да, там была девушка, с белой лентой в волосах. Она тоже бросала хлеб и смеялась от того, что я пытался забрать его губами из ее рук.

– Я любила эту ленту, – с мечтательностью в голосе отозвалась Арлин. – Как и гулять с тобой. Нам было хорошо, Оскар.

– Кажется, да.

– Поверь мне. Это было так замечательно, так правильно! Плевать, что мы успели сходить всего на одно свидание! – Она нервно улыбнулась. – Я никого не любила так, как тебя, и я тороплюсь сказать об этом. Пока у меня есть эта возможность.

– Как мы познакомились?

– Ты увидел меня в церкви, где проповедовал твой отец. Стоял летний день, ты был одет в парадный сюртук, и вид у тебя был такой, словно ты провел у умывальника все утро. Ты показался мне опрятным и честным, держался прямо и ни на кого не глядел. Но я чихнула, да так громко, что твой отец на секунду прервал проповедь. – Арлин смущенно хмыкнула. – Ты посмотрел в мою сторону и не смог сдержать улыбки. А после проповеди все высыпали на улицу, и ты встретил меня у входа, где я разглядывала витраж. Ты сказал, что, прежде чем рассматривать произведение искусства, нужно сделать три вздоха. Уж не знаю, где ты вычитал это правило. А потом предложил мне прогуляться к мосту. Я спросила разрешения у матери, и она дала согласие, ведь ты был сыном священника. – Арлин мечтательно вздохнула. – То была прекрасная прогулка! Ты сумел вдохнуть красоту в каждое встреченное нами деревце, каждому камню ты придал смысл, а речку наделил способностью говорить. Мы слушали журчание воды, и ты читал стихи.

– Я помню…

– Все было слишком настоящим, чтобы позволить этому превратиться в воспоминание. У нас было так мало времени, и все же у меня появилось так много! Любовь… Я последовала за тобой сюда, в Бетлем, ведь и ты любил меня, полюбил с первой минуты, я видела это в твоих глазах. Я чувствовала, что не могу позволить этому окончиться. Не думай, что я потратила впустую сорок лет своей жизни, хоть мне и пришлось побороться за право находиться с тобой рядом. Я ни о чем не жалею и вновь прошла бы этот путь, не усомнившись.

– Никто не может быть столь преданным. – В глазах Оскара блеснули слезы.

– Отчего же? – Арлин добродушно пожала плечами. – Только лишь потому, что другой не способен ответить взаимностью? Какая же это тогда любовь! Все, чего мне хотелось, – это чтобы ты не остался в одиночестве.

– Но я одинок, Арлин, бесконечно одинок. Одинок всем сердцем, и в нем нет любви, а иначе бы я знал! – вскричал он отчаянно.

– А зачем, по-твоему, ты выдумал Аманду? Это ведь шанс снова пуститься в путь, дать себе возможность ответить согласием, принять чью-то любовь. Пусть и в воображаемом мире.

– Но я отверг ее, Арлин. – Оскар помотал головой и обхватил ее руками, как от боли. Он растерянно водил глазами вокруг. Монотонное гудение ламп раздражало его. – Почему я вновь и вновь отвергаю любовь?

– Потому что твое место там. – Она кивнула в сторону провисших от тяжелого груза стеллажей. – Среди твоих картин, образов, которые ты получаешь из иного мира. Ты не согласился познать искусство лишь с одной стороны, твое творчество оборотно, оно слишком глубоко для нынешнего времени. Быть может, когда-нибудь его сумеют оценить… Ты всегда знал, что мир, залитый лишь светом, неполноценен, и предпочел радости грусть, она позволила тебе отыскать сокрытое. Ты научился переправляться на другие берега и получать спрятанное за изнанкой человеческой души. Ты проводник, Оскар. А любовь, что ж, по большому счету – это всего лишь чувство.

– Но я не выбирал этого! Я хотел бы прожить обычную жизнь, как все остальные!

– Боюсь, что это решать не тебе. Нельзя спланировать собственную жизнь, ведь, крепко взяв вожжи в руки, мы перестаем смотреть по сторонам. Все просто. – Она улыбнулась уголками губ.

– Я могу это контролировать!

– Ах, дорогой. Такое бывало множество раз. Всякий раз, уходя от меня в свой заново созданный мир, ты хочешь попробовать стать обычным. Засыпать и просыпаться простым человеком, со слабостями и радостями, незамысловатыми удовольствиями жизни. Ты хочешь ощутить жажду славы, поиграть с тщеславием, но все это тебе чуждо. Вновь и вновь ты делаешь один и тот же выбор. Ты выбираешь оставаться Оскаром Гиббсом и возвращаешься к себе настоящему.

– Я могу поступить иначе!

– Нет. Ты не сумеешь. Тобой движет слишком могучая сила, чтобы совладать с нею. Тобой правит гений, и его проявление очевидно. – Арлин улыбнулась. – Ты нуждался во вдохновении и отправлялся туда, где мог добыть искомое. Ты путешествовал вне собственного тела, с помощью разума вскрывал тайны мироздания, трогал запретное. Но ты всегда предпочитал наш мир другим, пусть и проводил с нами совсем немного времени.

– Так, значит, я все-таки написал автопортрет…

– Всего один. Но им ты лишь подтвердил то, что я всегда знала.

– Почему я такой? – сокрушенно спросил Оскар.

– Если гений не проявляет себя и ничего не требует, какой же это гений? Твоим единственным препятствием был здравый разум, и ты расправился с ним. Раз за разом ты выбирал уходить в долину, полную теней, и скоро я вновь тебя потеряю. Ты здесь ненадолго. Эти краткие периоды, когда ты говоришь со мной, – маленькая вспышка перед очередным скачком, который совершит твое сознание. Только истинные творцы кладут все на алтарь искусства. А ты есть не кто иной, как гениальный художник, бесстрашный воин, величайший из творцов.

– Прости, Арлин, прости, если сумеешь.

– Я горжусь, глядя на тебя, стоящего на авансцене великого искусства, но я знаю, что свет этих прожекторов тебе невыносим, скоро ты спрячешься в свое укрытие, вновь станешь безмолвным. Мне нужно лишь время, чтобы подготовиться к этому. Это всегда немного сложно. – Из ее груди вырвался тихий стон.

– Останови меня, – прошептал Оскар, дрожа от ужаса. – Арлин, умоляю, сделай что-нибудь. Дай мне лекарство, силу, какое-нибудь слово, способное вернуть меня.

– До сей поры в переходах тебе помогал запах растворителя. Но, возможно, и он скоро перестанет действовать.

– Я не хочу уходить, мне хорошо здесь, с тобой, я больше не желаю рисовать, не желаю видеть кошмарных созданий. Я хочу остаться! Прошу, помоги мне! Пусть мне приносят чашку кофе с утра, хочу есть булочки и умываться холодной водой, умоляю, не отпускай меня!

– Мой милый, любовь моя… Думаешь, я не пыталась? Все эти годы я применяла к тебе так много разных методов, выписывала препараты, которые боятся назначать самые прогрессивные врачи, разрабатывала собственные механизмы терапии. – Она подалась вперед: – Помнишь, как я рассказывала тебе о храмах и жрецах? Секрет в том, Оскар, что медицина произошла вовсе не из снов.

– Из чего же?

– Конечно, из любви. Из желания спасти близкого, продлить его пребывание в этом мире. Все это берет начало только в сердце… У меня хватит сил, но я так долго старалась… Ничего не помогает. Лишь только твое сознание откликается на манипуляции, как подсознание берет верх. Оно не отпускает тебя.

– Попробуй снова.

– Не сомневайся. Я буду пробовать и никогда не оставлю попыток сберечь тебя. Но ты ускользаешь, словно тень, проходишь сквозь пальцы и таешь. Я видела это слишком много раз… – Она судорожно выдохнула. – Но в этот раз все иначе. В этот раз приступ длился, как никогда, долго. Несколько месяцев, Оскар.

– Что это значит?

– С каждым разом твой уход становится все продолжительней. Прежде ты никогда не уходил так надолго. Что-то в твоем мире пыталось удержать тебя… Меланхолия. Это она поработила тебя, и ты поддался, не желая возвращаться ко мне. Теперь я боюсь, что в следующий раз ты не выберешь меня, предпочтешь навсегда остаться там, и моя единственная возможность поцеловать тебя, наши краткие встречи – все исчезнет.

– Даю тебе слово вернуться.

– Не давай таких обещаний. Ты не сумеешь сдержать их. Твое предназначение – это искусство, и ты будешь писать, пока бьется твое сердце. Никакая жизнь, придуманная или настоящая, не изменит того, что ты был рожден великим живописцем, пусть и разделенным двумя мирами. Твои руки наделены мастерством, а глаза – ясностью. Не оглядывайся на меня, отправляйся туда, где сбережешь этот величайший дар. Об остальном не беспокойся. – Арлин решительно поднялась и оправила юбку, собранная и в то же время растерянная. Он последовал ее примеру, и они встали напротив друг друга, не сводя глаз, не решаясь сделать шаг навстречу или отступить.

– Дыши, – попросила она.

– Правило трех вздохов.

– Используй его, чтобы вернуться. Пусть это станет твоим новым ключом. Ты должен беречь силы. Ведь каждый день ты проходишь самое страшное наказание из возможных. Прежде чем ты уйдешь и снова останешься один, в своей новой истории, с новыми героями, страстью и новой болью, я хочу, чтобы ты знал: пытка собой страшна лишь тогда, когда человек бесчестен. Когда он, переполненный иллюзиями, предстает перед внутренним зеркалом, все, что ему захочется сделать, это разбить его вдребезги, только бы не смотреть на то, что он так долго скрывал от себя. Пытка собой страшна, лишь когда лживы помыслы, но если сердце преисполнено чистоты, то, подойдя к внутреннему зеркалу, ты не убежишь в страхе, а протянешь руку и коснешься своего духа. Ты в безопасности, если честен, если знаком с грехом так же близко, как и с добродетелью, но при этом всегда делаешь правильный выбор. Génie[56] – не что иное, как «дух». Помни, что если умом ты так же близок к божественному, как и сердцем, то любовь все же проникнет сквозь толщу тьмы.

– Как я могу доверять себе, если всякий раз превращаюсь в кого-то еще?

– Иногда разуму удается тебя обхитрить и ты веришь, что стал иным. Но в глубине души ты знаешь, кто ты.

– Я так много потерял на этом пути. Но все еще не знаю что.

– Ответь на этот вопрос сам – себя ли, меня, любовь… Все мы чего-то лишены и обречены на поиски. Узнать, что мы обрели, невозможно, ведь тогда нам придется поверить, что мы счастливы. А люди не умеют быть счастливыми. Пусть психика стремится к стабильности, но, достигнув ее, она срывается в пропасть. Твой рассудок однажды сделал выбор и всякий раз делает его снова. Ты можешь контролировать сознание, но не подсознание, не его механизмы. Как бы ты ни сопротивлялся, все же скажу – ты на верном пути. Ты там, где и должен быть, и ничего, слышишь, ничего не могло быть иначе.

– Я боюсь, Арлин. – Оскар затрясся всем телом, и Арлин крепко обняла его, чувствуя, как проступают кости сквозь одежду. – Я боюсь места, куда уйду, боюсь, что не сумею вернуться.

– Но ты уже бывал в Древнем Египте, на Пелопоннесе и Востоке, ты нырял в пучины океана и нежился под тропическим солнцем, ты вторил ветру высочайших из гор, ты вращал штурвал и открывал континенты.

– И я же видел кровь и оторванные конечности, вырванные зубы и кишки.

– Художникам не пристало отворачиваться. Ты – Оскар, и в то же время ты все, чем захочешь быть. Vita brevis ars longa[57]. Ты – поклонение искусству, но ты и есть искусство; ты – любой из живущих на земле, в любое из времен!

– Но кто тогда Чад, студент, который поступил в художественную академию, чтобы научиться писать?

– Сегодня это Чад, завтра – кто-то другой…

– Кто ты, Арлин?

– Я самая счастливая женщина на свете, ведь я та, кого ты любил первой, и та, которую будешь любить последней.

– Разбей статую, Арлин. Меланхолия овладела моим разумом, все дело в ней.

– В меланхолии ты нашел лекарство. Она не сгубила тебя, но спасла.

– Но она лишила меня любви! – выкрикнул Оскар, и Арлин с Эвет вздрогнули. – Я искал любви, вот что я когда-то потерял, я понял это только сейчас. Я люблю тебя, Арлин. Люблю всем сердцем! – закричал Оскар. – Пусть это чувство станет моим якорем, пусть оставит меня на этой земле, рядом с тобой, и даю слово, что никогда не обижу, буду верен тебе вечно. Неужели сила любви не способна спасти меня, ведь я так отчаянно прошу об этом! Я потерял возможность быть с тобой, вот отчего тоскует мое сердце, вот почему я всякий раз возвращаюсь. Но раз уж мне суждено странствовать между двумя мирами, если я не могу быть с тобой, тогда ты отправляйся со мной!

– Мне нет там места, – тихо сказала Арлин. Она прижала его голову к своей груди и произнесла тихо, чтобы он услышал: – Спасибо за эти слова. Но я должна быть здесь. Здесь живут твои картины, кто-то должен заботиться о них, ведь наступит день, и мир узнает о величии, которого ты достиг. Мой родной… Я вижу, что ты измотан. Скоро я отведу тебя в палату, и ты уснешь. Я не знаю, сколько времени у нас осталось – возможно, завтра ты уже не узнаешь меня, а может быть, провиденье подарит нам еще несколько счастливых дней. В далях, в которые ты отправишься, есть место лишь одному. Лишь избранным дано познать то, что видел ты. Я не смогу быть твоей спутницей, Оскар, но я всегда буду ждать. Каждую минуту, каждый миг моей жизни. Когда ты вернешься, я буду здесь. Узнавая меня, ты будешь дарить мне счастье. Ну а если однажды не сумеешь, что ж, моя память сохранит эти мгновения.

– Арлин!

– Закрой глаза и дай обнять тебя, я хочу запомнить это объятие и наш поцелуй. Коснись моих губ так, как тебе этого хочется. Ты уходишь от меня, я чувствую, наше время истекает. Перед падением в бездну, перед погружением в темноту, пока призрак Меланхолии вновь не позвал тебя по имени, пока не поманил в свои призрачные сети и не забрал у меня, прошу еще минуту. Всего минуту, еще чуть-чуть, мой драгоценный, радость моя, счастье мое. Милый Оскар, ты уходишь… Я вижу, тебе пора. – Слезы катились из ее глаз. – Прощай. Нет, не прощай, до скорой встречи. Не страшись быть один, просто возвращайся ко мне. Всегда… Возвращайся…

Оскар, Арлин и Эвет стояли, обнявшись, но Оскар не чувствовал их поддерживающей силы. Глаза его были прикрыты, руки одеревенели, он тяжело и медленно дышал. Отстранившись, он посмотрел вокруг и с удивлением разглядел невиданный прежде зал с длинными рядами стеллажей, уставленных незнакомыми картинами. Он сделал три глубоких, головокружительных вдоха и выдоха, проникающих к самому основанию легких, и в бескрайнем хранилище, гулком от стихших голосов и наполненном угасающими всполохами, Оскар Гиббс остался один.

Эпилог

Excludit sanos, Helicone poetas[58].

Демокрит

Луч утреннего солнца упал на стену, и Торп, поймав его движение, поморщился. «Кто выбрал этот идиотский оттенок краски?» – подумал он, но не проронил ни слова, а вернулся взглядом к сидящим внизу студентам. Первокурсники. Молодые и уверенные в себе. Пожалуй, даже слишком. Не помешает сбить с них немного спеси. Вот только для начала нужно понять, кто из себя что представляет. Пока они даже не притворяются, что им интересно. Ничего, пройдет время, и они будут обращаться мыслями к этим дням, пытаясь понять, что же упустили, где не к месту зевнули, что проморгали, хихикая над одними им известными глупостями.

Торп кашлянул, привлекая внимание аудитории, и студенты затихли, их головы повернулись к профессору, занявшему излюбленную позицию – на верхушке узкой винтовой лестницы, служившей ему трибуной. Он поправил и без того идеально сидевший джемпер и очки. Теперь он был готов продолжать.

– Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что в жизни есть вещи, которыми нельзя поделиться? Мы можем оставить наследство, передать потомкам свой дом, автомобиль, ценные бумаги. Но мы не можем сделать это с гениальностью. Гениальность нельзя передать, ее нельзя принести кому-то в дар. Она может принадлежать лишь своему владельцу, гениальности невозможно обучить, а иногда даже и распознать ее.

Я хочу рассказать вам о направлении в искусстве под названием «ар-брют». Это искусство, в котором понятия патологии и нормы соприкасаются так плотно, что разделить их уже невозможно. Альфред Барр[59] еще в тридцатых включил рисунки психиатрических пациентов в выставку, посвященную сюрреалистам. В 1913 году во время Международного медицинского конгресса сэр Джордж Саван организовал публичную выставку «психотического искусства» в Бетлемской королевской больнице. В Лозанне имеется обширная коллекция ар-брют, ее собрал Жан Дюбюффе[60], в свое время она наделала много шума, переплюнув даже Пикассо. В Бельгии работает музей доктора Гислена[61], в нем также представлена обширная коллекция предметов подобного искусства. Все это говорит нам об интересе к этому виду творчества. Почему же? Все потому, что художники с ментальными расстройствами дают нам возможность увидеть то, что мы не способны. Эрнст Юсефсон, Франц Пол[62], Ричард Дадд[63] – все это творцы, открывшие нам иную реальность. Наше сознание не допускает подсознание к творческому процессу. Душевно страдающие не имеют подобных ограничений. Их подсознание ничто не удерживает, и потому все, что находится глубоко внутри, выступает наружу для нашего с вами обозрения и, если угодно, анализа.

Однако я все же хочу вернуться к природе гения. Джо, подай мне, пожалуйста, вон ту книгу. Это антология величайших художников мира, собранная за многие столетия, включая наше с вами. Но в ней вы не найдете имени, которое больше других заслуживает там находиться.

Природа гения. Размытое понятие, если посмотреть пристально. Неопределенное, захватывающее. Как здорово обладать им, и как тяжко это бремя. Кто-то из вас встречал на своем пути гения? – Не дожидаясь ответа, Торп продолжил: – Мне довелось знать такого человека. Его зовут Оскар Гиббс, много десятилетий он жил и творил, не покидая Бетлемский госпиталь. В Оскаре Гиббсе присутствуют все признаки гения, хотя он никогда не осознавал себя художником.

Отец его был приходским священником, жизнь сына он построил по строгим правилам, но в путешествии по Италии привычный распорядок был нарушен – быть может, это стало предпосылкой возникновения недуга. Как бы то ни было, там, на обломках древнего города Брешиа, с Оскаром случился приступ, после которого жизнь его изменилась навсегда. Бытует мнение, что он потерял рассудок вследствие солнечного удара или какого-то потрясения. Что ж, второе вернее первого. Незадолго до того, как отправиться на руины римского форума, отец повел Оскара в пинакотеку Тозио Мартиненго[64]. И там, среди великолепных полотен итальянской и мировой живописи, Оскар обнаружил резцовую гравюру на меди Альбрехта Дюрера. Название ее – «Меланхолия».

Что случилось с Оскаром, чем его так поразила работа, созданная мастером в 1514 году? Быть может, его разум уже был поврежден и созерцание горестного шедевра лишь подтолкнуло его к окончательному краху?

Я склонен думать иначе: чувствительность Гиббса не шла ни в какое сравнение с восприятием обычного человека. И если мы, увидев картины, захотим прикрыть глаза от восторга или, напротив, распахнуть их от изумления, то на людей, подобных Оскару, они действуют иначе. Меланхолия – как чувство, как смысл – буквально сошла с гравюры и овладела им. Поразила ли его лестница, уходящая в небеса? Костлявый пес, умирающий от истощения, или задумчивая ангелоподобная фигура, порабощенная печалью? Быть может, он услышал зов колокола или шепот песка в часах, напоминающих о беге времени. Все это символы, не оказывающие прямого воздействия, но сила, заключенная в них, от того не уменьшается. Какого из уровней познания достиг Оскар, разглядывая бессмертное творение, расценил ли недостроенную башню как символ непостижимости искусства? Знаю лишь то, что груз меланхолии оказался слишком тяжким для Оскара, ибо, как говорил о своей работе сам Дюрер, «человеческого разума для этого недостаточно. Лишь одному Богу известно все это».

Отец, посчитав приступ Оскара результатом солнечного удара, прикрыл его голову соломенной шляпой. Забегая вперед, скажу, что он много лет ждал выздоровления сына, но, не дождавшись, скончался от болезни сердца.

После поездки Оскар вернулся в Лондон слабым и немощным, быстро терял силы и душевное равновесие. Следом пришла болезнь, и она вырвалась из него, словно зрела столетие. С помешательством он обрел и нечто другое – невероятное мастерство живописца, предпосылками к которому он не обладал прежде. Его сознание затуманилось, и в то же время оно проявилось особенно ясно. Это было появление звезды, рождение его гения. Допускаю, что Оскар относился к той породе людей, которые считают, что гениальности как таковой не существует, а существует лишь настойчивость, рвение, прилежание и тяжкий труд, несущий награду в виде слияния с высшими силами, откуда берет начало любое искусство. Но я, профессор Эндрю Торп, уверенно заявляю: гениальность существует. Я знаю это совершенно точно, потому что был ее свидетелем.

Говорят, что, когда приходит меланхолия, отступают все грехи. Оскар Гиббс за свою недолгую сознательную жизнь не успел скопить грехов. И все же, если бы существовала возможность спросить, о чем он жалеет, наверняка он обратил бы молчаливый взор в сторону той, которая последовала за ним. Последовала туда, откуда любая другая бежала бы в суеверном страхе.

Если вы когда-нибудь захотите посетить Бетлем, то кроме потрясающих статуй Мании и Меланхолии вы увидите репродукцию картины Хогарта «Карьера мота». На ней он изображает опустошенного, разорившегося человека, чья жизнь завершилась чередой потерь и разочарований. Он умирает в больнице для умалишенных – таков итог несчастного, он потерял все, чего достиг. Теперь впереди лишь годы, наполненные страданием. Единственная, кто переживает за мота, – его девушка. Ее любовь не способны остановить ни долги, ни стены психиатрической лечебницы. Силой любви она греет его на расстоянии, даря веру в то, что в мире не все безнадежно.

Возлюбленной Оскара Гиббса досталась малость, которая не сумела бы удержать другое, более ветреное сердце. Но сердце Арлин Дейтс было столь щедрым, что сумело сохранить и прошлое, и будущее. «Любовь слишком возбуждает пациента», – сказала бы она. Ирония в том, что Оскар сознавал себя лишь в мгновения любви. Лишь в краткие периоды возвращения он был способен вспомнить о том, что живет не только искусством. Он заместил любовь живописью, и я как искусствовед не могу отрицать, что это была справедливая сделка. Надеюсь, Арлин на меня за это не в обиде, ведь в конечном счете каждый творец стремится к свободе. И пусть безграничность этой свободы ведет лишь к безграничной внутренней пустоте, Оскар Гиббс сумел заполнить ее. Отдавшись во власть меланхолии, этого терпкого яда, которым истекает каждое непорочное, возвышенное сердце, он сумел сберечь и преумножить то сокровенное, что было даровано ему свыше.

Говорят, нельзя позабыть однажды увиденное произведение искусства. Печать его навеки оставит в душе след. В недрах психиатрической лечебницы и по сей день хранятся картины, которые никому не решаются показать, ведь при взгляде на них людей охватывает непреходящая мучительная тоска. Имя автора стараются скрыть, но я уже назвал его вам.

Оскаром Гиббсом владела сила, которой он не мог противостоять, и он заплатил за гениальность слишком высокую цену. Правы те, кто отчаянно стремится огородить мир от созерцания его полотен. Слишком мало нас, готовых к честности, слишком редко мы встречаем правду в ее натуральном масштабе. Люди все еще с опаской смотрят на искусство аутсайдеров – возможно, они никогда не сумеют до конца понять его, определить ему место внутри себя… – Торп задумчиво остановил взгляд на стене, цвет которой больше не раздражал его. – Тому, кто однажды услышал, как гремят цепи меланхолии, нет пути назад. Приступы Оскара Гиббса участились перед смертью, и он впал в состояние полного беспамятства. Он никогда не покидал стены лечебницы, написав за свою жизнь более тысячи картин, и умер с кистью в руках в одиночной палате Бетлема.

Считается, что его полотна столь же страшны, сколь гениальны. И пусть говорят, что сердце неподготовленного зрителя способно остановиться от созерцания подобного искусства, я бы сказал, что важнее обеспокоиться тем, чтобы в его близости оно было способно биться чаще.

Благодарности

Благодарю каждого, кто внес вклад и помог мне в замысле, исполнении и, что немаловажно, завершении этой книги.

Алексей, благодарю тебя за поддержку и безусловную веру в мое творчество.

Анастасия Давыдова, спасибо за удивительные открытия и за то, что познакомила с захватывающим миром художника.

Константин Грингут, благодарю Вас за вступительное слово.

Анаит Григорян, благодарю за внимание к деталям и бесценный опыт.

Юлия В., спасибо за красоту души, точность кисти и ценные инсайты.

Нэсти, спасибо за доверие и волшебство сотканного тобой мира!

Виктор, спасибо за то, что делишься опытом и всегда поддерживаешь.

Инесса, спасибо, что так тонко чувствуешь мир и каждого в нем.

Д. Г., благодарю за мысли и образы.

Артур, благодарю тебя за отклик и ценный вклад в работу над книгой.

Всеволод С., Ваши помощь и знания трудно переоценить. Спасибо!

Юлия Г., наши узы неразрывны.

Благодарю Дэвида Лака, архивиста Музея разума при Бетлемской королевской больнице, за участие и помощь в исследованиях.

Спасибо всем моим друзьям за то, что ждете моих историй и придаете сил для работы над будущими книгами!

Благодарю каждого, кто ждал выхода этой книги и не пожалел о том, что дождался.

Библиографический список

Кандинский, В. Х. О псевдогаллюцинациях / В. Х. Кандинский. – Санкт-Петербург: Прогресс книга, 2023. – 256 с. – ISBN 978–5–4461–2126–7

Каннабих, Ю. В. Сойти с ума. Краткая история безумия / Ю. В. Каннабих. – М.: Родина, 2023. – 480 с. – ISBN 978–5–00180–774–2

Карпов, П. И. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники / П. И. Карпов. – М.: Юрайт, 2021. – 158 с. – ISBN 978–5–534–11749–3

Ломброзо, Ч. Гениальность и помешательство / Ч. Ломброзо. – М.: АСТ, 2023. – 384 с. – ISBN 978–5–17–112606–3

О'Брайен, Б. Необыкновенное путешествие в безумие и обратно / Б. О'Брайен. – М.: Класс, 1996. – 144 с. – ISBN 5–86375–011–1

Соломон, Э. Полуденный бес. Анатомия депрессии / Э. Соломон. – М.: АСТ, 2019. – 736 с. – ISBN 978–5–17–112148–8

Старенкова, Е. Безумные люди. Изнанка жизни с психическим заболеванием / Е. Старенкова. – М.: Бомбора, 2023. – 224 с. – ISBN 978–5–04–186684–6

Суворова, А. Искусство аутсайдеров и авангард / А. Суворова. – М.: Новое литературное обозрение, 2022. – 152 с. – ISBN 978–5–4448–1858–9

Уорд, О. Лучше посмотреть еще раз. Как полюбить искусство прошлого / О. Уорд. – М.: Ad Marginem, 2019. – 176 с. – ISBN: 978–5–91103–464–1

Юнг, К. Г. Матрица безумия / К. Г. Юнг, М. Фуко. – М.: Алгоритм, 2021. – 304 с. – ISBN 978–5–4438–0494–1

Примечания

1

Пер. Н. Банникова.

2

Галерея Саатчи – галерея современного искусства, открытая Чарльзом Саатчи в 1985 году. Является одной из самых популярных в Лондоне.

3

Пер. Г. Ратгауза.

4

Ар-брют (от фр. art brut – «грубое искусство») – направление в изобразительном искусстве середины XX века. Сырое, необработанное искусство, созданное непрофессионалами или людьми с особенностями ментального и психического развития.

5

Ханс Принцхорн – немецкий психиатр, собиратель и историк искусства пациентов с расстройствами психики.

6

Вальтер Моргенталер – швейцарский психиатр и психотерапевт, представивший широкой публике творчество художника-примитивиста Адольфа Вёльфли, одного из наиболее ярких представителей направления ар-брют.

7

Карл Ясперс – немецкий философ, психолог и психиатр, внес большой вклад в диагностику расстройств сознания.

8

Кьяроскуро – художественная техника, использующая тени и источник света для создания глубины и драматизма.

9

Пер. С. Шлапоберской.

10

Пер. С. Шлапоберской.

11

Меланхолия – термин, использовавшийся до начала XX века для обозначения вида психических расстройств, характеризующихся состояниями с пониженным настроением. В настоящее время вместо понятия «меланхолия» в медицинских целях используется термин «депрессия».

12

Название «Бетлем» – искаженный вариант английского слова Bethlehem – Вифлеем. Изначально госпиталь носил имя святой Марии Вифлеемской.

13

Лунатик – здесь от латинского слова lunaticus, «лунный удар». Лунатиками назывались душевнобольные, термин появился из убеждения, что изменения Луны вызывают безумие.

14

Никакого сдерживания (англ.). Движение, начатое английским медиком Джоном Конолли в 1839 году, заключалось в том, чтобы исключить физическое насилие в обращении с пациентами.

15

Филипп Пинель – французский врач, основоположник психиатрии во Франции. Получил широкую известность благодаря реформе содержания и лечения психических пациентов.

16

Эмиль Крепелин – немецкий психиатр, внес большой вклад в классификацию психических заболеваний.

17

Электросудорожная терапия.

18

От лат. delirium – «безумие». Бред со зрительными галлюцинациями.

19

Отсылка к высказыванию Марка Твена.

20

Пер. Г. Ратгауза.

21

Ассамбляж – техника создания рельефных изображений путем наклеивания на плоскую основу объемных деталей или предметов.

22

Гипнагогия – промежуточное состояние между явью и сном.

23

Occupational Therapy Studio – студия, где практикуют «лечение занятостью», которое предполагает привлечение пациентов к различным занятиям, имеющим характер хобби, – творчеству, рукоделию и др.

24

Джон Констебл – английский художник-романтик. Наибольшую известность ему принесли пейзажи, важную часть которых составляло небо.

25

Барбара О’Брайен – автор повести, описывающей шестимесячный период шизофрении, который случился с ней в 50-х годах, и возвращение к нормальной жизни.

26

Пер. М. Зенкевича.

27

Пер. С. Силищева.

28

Речь о Винсенте Ван Гоге, который родился вскоре после того, как у его родителей умер младенец. Он страдал, считая себя заменой.

29

Огюст Роден – французский скульптор, считается одним из родоначальников современной скульптуры. Большинство его авторских работ было создано в зрелом возрасте.

30

Высказывание принадлежит Джорджу Сэвиджу, главному врачу Бетлема (1884 год).

31

Биполярный черный (англ.).

32

Самоубийственная искра (англ.).

33

Розовый прозак (англ.), отсылка к названию антидепрессанта.

34

Темная депрессия (англ.).

35

Пер. Г. Ратгауза.

36

«И в Аркадии я» – крылатое латинское изречение.

37

Слово «мания» в древнегреческом могло означать и «сумасшествие», и «вдохновение».

38

Пер. П. Мелковой.

39

Деонтология – раздел этики, в котором рассматриваются проблемы долга и должного.

40

Знамение (лат.).

41

Угнетенное состояние души, сосредоточившейся на какой-либо мысли (лат.). О психогенном меланхолическом состоянии.

42

Абулия – состояние, в котором человек теряет волю или мотивацию.

43

Ангедония – неспособность чувствовать или испытывать радость и удовольствие.

44

Пер. Г. Ратгауза.

45

По закону искусства (лат.).

46

Замок Гоуска считается одним из самых древних в Чехии. По преданию, под ним находится вход в преисподнюю.

47

В переводе с латинского – «чистая доска». Крылатое выражение, означающее изначальное, чистое состояние сознания человека, которое еще не заполнено информацией.

48

Пер. С. Шлапоберской.

49

Пер. Г. Тетюшиновой.

50

Разновидность копья, применявшегося у народов Африки.

51

Небольшие механические куклы, которые использовались в японских семьях в качестве игрушек.

52

Японское холодное оружие с длинной рукоятью и изогнутым односторонним клинком.

53

Женщина-самурай.

54

Японские эпитафии.

55

Лицо духовного сана.

56

Гений (фр.).

57

Жизнь коротка, искусство вечно (лат.).

58

Я не считаю истинным поэтом человека, находящегося в здравом уме (лат.).

59

Альфред Барр – историк искусства и первый директор Музея современного искусства в Нью-Йорке.

60

Жан Дюбюффе – французский художник и скульптор, один из основоположников ар-брют.

61

Музей доктора Гислена был основан в 1986 году на базе психиатрической больницы. Собрание музея посвящено истории психиатрии и творчеству пациентов.

62

Псевдоним Франца Карла Бюлера – немецкого художника, мастера художественной ковки. Страдал рядом психических расстройств.

63

Ричард Дадд – английский живописец, один из крупнейших представителей викторианской сказочной живописи. Был пациентом Бетлема.

64

Художественная галерея, основанная в начале XIX века графом Джузеппе Тозио Мартиненго, дворянином и коллекционером произведений искусства.

Content

Линда Сауле
Цепи меланхолии

Вступительное слово

Пролог

Карта пациента

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Благодарности

Библиографический список

Примечания