Джо Сипл

Пять желаний мистера Макбрайда

Посвящается моему отцу, Джону Сиплу, учившему меня настойчивости фразой:

«Туда ни за что не добраться».

Я буду вечно благодарен ему.

Трогательная история о спасительной магии доброты

Joe Siple

The Five Wishes of Mr. Murray McBride

Copyright © 2018 by Joe Siple

Перевод с английского Т. Новиковой

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Благодарность

Я слышал, что создание книги – проект командный, но до конца не верил в это, пока не написал «Пять желаний мистера Мюррея Макбрайда». Мне помогало столько людей, что я просто не могу считать эту книгу исключительно своей.

Во-первых, огромное спасибо моему издателю Рейгану Роту из Black Rose Writing. Я буду вечно признателен за такую возможность. Моя писательская группа WWTBAW оказала мне огромную поддержку – благодарю за важную обратную связь и за творческие мозговые штурмы, повлиявшие на лучшие части этой истории. Мой бывший литературный агент Пола Муньер из Talcott Notch Literary Services оказала мне колоссальную помощь. Вместе мы работали четыре года, и я безмерно благодарен ей за редакторский профессионализм, оптимизм и поддержку. А больше всего меня поддерживали и ободряли мои родные – их понимание и забота были жизненно необходимы на пиках и в пропастях писательского процесса. Особо хочу поблагодарить мою жену, Анну. Когда мне хотелось все бросить, она сказала, что видит во мне писателя, и купила бутылку La Folie, чтобы отметить успех, хотя мы еще не знали, будет ли он. Мне никогда не отблагодарить тебя за все. И наконец, я хочу поблагодарить тебя, мой читатель. Надеюсь, тебе понравятся Мюррей, Джейсон и Тиган так же сильно, как нравилось мне писать о них. Давайте жить так, словно у нас мало времени, чтобы осуществить свои желания.

В конце концов, так оно и есть.

Пять желаний мистера Мюррея Макбрайда

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди, Вашингтон, округ Колумбия

Как скажет вам любой стоящий волшебник, бывает магия фальшивая, а бывает настоящая.

Фальшивой магией мы зарабатываем себе на жизнь. За такую магию платят зрители, точно зная, что это всего лишь иллюзия и ловкость рук. Мы заставляем исчезать стодолларовые купюры. Мы поднимаем в воздух своих помощников. Порой мы разрезаем пополам кого-то из зрителей, а потом магическим образом вновь соединяем половинки.

Но есть реальная, настоящая магия, в которую многие волшебники больше не верят. Им кажется, что уже открыты все секреты и изучены все приемы.

Только не я. В моей жизни была магия. Настоящая магия. Я знаю, что она существует.

– Просперо, твой выход через пятнадцать минут!

Этот человек вот уже несколько дней не отстает от меня. Его зовут Майлз, хотя сам он называет себя исключительно биографом Просперо. Я считаю, что тридцать лет слишком юный возраст, чтобы иметь биографа, но Майлз со своей полудюжиной подбородков просто ковыляет рядом со мной походкой хоббита и твердит, что он счастливейший человек на земле, потому что «находится рядом с величайшим магом в истории».

Конечно, это неправда. Насчет «величайшего мага». Ведь есть Дэвид Копперфильд и Крис Энджел. Неужели Майлз никогда не слышал о парне по имени Гудини?

– Приятель, мы же говорили об этом, – напоминаю Майлзу. – Называй меня Джейсоном. Просперо – только для сцены.

Губы Майлза кривятся и опускаются так, что почти скрываются в верхнем подбородке. Мы оба знаем, что он никогда не станет называть меня иначе, чем Просперо.

– Ладно, забудь, – говорю я. – Пятнадцать минут?

Я осматриваю закулисье. Рядом суетятся люди: один катит тысячегаллонный резервуар с водой, из которого я необъяснимым образом выберусь, несмотря на цепи толщиной три дюйма… Другой готовит зеркала, наклоняя их так, чтобы женщина, стоящая перед ними, исчезла из виду. Я знаю, что должен нанести последние штрихи, но сегодня эта мысль приводит меня в ужас.

– У меня есть время для парочки коротких вопросов, – сообщаю я.

Майлз судорожно роется в карманах куртки, брюк, рубашки. Именно в рубашке обнаруживается диктофон. Майлз неловко задевает занавес локтем, пыль поднимается в воздух и оседает на моем фраке только что из химчистки. Я тру нос, чтобы удержаться от чихания.

Майлз нажимает кнопку. Диктофон пищит – в последние три дня я слышу этот звук непрерывно. Майлз сурово сводит густые черные брови и начинает говорить, как ведущий программы новостей:

– Как сказал сам волшебник, сегодня главный вечер его жизни. Остается менее пятнадцати минут до того момента, когда он появится на сцене в облаках дыма. Просперо, мастер невозможного, величайший иллюзионист в истории, поворачивается ко мне и говорит…

Я накрываю диктофон рукой и говорю в сторону:

– Пожалуйста, без фальши. Сегодняшний вечер слишком важен.

Зрители продолжают прибывать. Восторженное ожидание нарастает, как некий магический трюк. Часы я не надеваю – мои руки должны быть абсолютно чисты от запястий до локтей. Но шум толпы подсказывает, что время выступления близко. Я выглядываю за занавес и смотрю на два пустых места. Первый ряд, прямо в центре, так близко к сцене, что я почти что могу коснуться их рукой.

– Куда вы все время смотрите? – спрашивает Майлз. – На те два места, да? Они зарезервированы?

Я поправляю галстук-бабочку и опускаю занавес перед нами.

– Да.

– Для ваших родных?

– Я не видел своих родных уже несколько лет, – тяжело вздыхаю я.

Я чувствую, что ему до смерти хочется узнать почему, но он сдерживается.

– Тогда для кого же эти места?

Он поднимает диктофон, поднося его почти к моим губам. Я отступаю, но он поднимается на цыпочки, чтобы диктофон был как можно ближе.

– Для очень старых друзей. Именно из-за них сегодняшний вечер так важен. Я и магией-то занялся из‑за них.

– Вы никогда не говорили об этом. О том, с чего все началось.

– Нет?

Как удивительно. Этот человек целых три дня не отходил от меня ни на шаг. Он смотрел мои фокусы со всех мыслимых точек, задавал мне всевозможные вопросы по пять раз. Мы говорили о полученных мной премиях, о мастерах, у которых я учился, о различных навыках, связанных с иллюзиями и ловкостью рук. Неужели он ни разу не задал мне самый простой, самый биографический вопрос – с чего все началось?

– Это длинная история…

– Но миру нужно ее узнать.

Я думаю о двух свободных местах прямо по центру и понимаю, что, возможно, Майлз прав. Их историю стоит рассказать.

– Хорошо, – отвечаю я, принимая в равной степени страх и любопытство и гадая, хватит ли мне сил закончить рассказ.

Думаю, надо испробовать этот трюк, когда до него дойдет время.

Я забываю о нарастающем шуме за занавесом, нахожу два складных стула, прислоненных к стенке возле кулис. Ставлю их возле занавеса, мы с Майлзом садимся, почти соприкасаясь коленями. Я пытаюсь не думать, что мой фрак помнется.

– Когда я был маленьким, мне посчастливилось познакомиться с потрясающе мудрым стариком и милой, но легкомысленной девочкой, – говорю я. – Этот старик научил меня, какой должна быть полная, осмысленная жизнь, хотя я этого даже не заметил. Хочется думать, что я смог напомнить ему о собственной юности. А девочка… девочка дала мне еще больше.

Глаза Майлза впиваются в меня, подбородок выступает вперед в возбужденном ожидании. Наверное, он хочет услышать историю моей любви. Немного секса, чтобы приправить книгу. Но я расскажу ему нечто совсем иное.

– Ее звали Тиган Роза Мэри Атертон. А его – мистер Мюррей Макбрайд.

Мысленно я возвращаюсь к тому, как все это началось. Как я встретил старика – в то время это казалось случайностью – и как моя жизнь изменилась навсегда.

– Мы познакомились в день его столетия…

Глава 1

Мюррей Макбрайд, Лемон-Гроув, Иллинойс. Двадцатью годами ранее

Овсяные хлопья. Каждое утро – дольше, чем помнит мой старый мозг. С тех самых пор, как умерла Дженни. Пресные, размякшие, отвратительные. Но я не из тех приверед, которым каждый раз подавай самую дорогую черную икру. Я никогда таким не был.

Я смотрю на хлопья как на достойного противника. Я постараюсь прожевать и проглотить их, а они попытаются убить меня полным отсутствием вкуса: пусть победит сильнейший.

Сегодня мой день рождения – знаменательная дата. Впрочем, день этот не значит ничего, он лишь напоминает, что у меня никого не осталось. Ни семьи, кроме алчного внука, который редко меня навещает. Ни друзей, кроме кассирши с сережкой в носу, – никогда не могу удержаться, чтобы не посмотреть на сверкающую петлю. Вряд ли стоит этим гордиться, но своего врача, дока Китона, мне тоже хочется включить в список друзей. Иначе он не стал бы настаивать на осмотре в день рождения, верно? Взгляд на часы подсказывает, что я уже опаздываю, ну и что? Доживите до моих лет – и окружающие не будут многого от вас ожидать.

Я толку себе таблетку – она у меня только одна. Я не из тех стариканов, что принимают по двадцать таблеток в день. Смешиваю ее с хлопьями и медленно одерживаю победу, хотя и не без достойной борьбы. Полагаю, я проживу еще один день – ну хоть док Китон будет этому рад.

Одет я уже с четырех утра, потому как сон у меня уже не тот, что прежде. Как-то неправильно, скажете вы. Человек моего возраста должен уметь спать целыми днями, если ему хочется. Наверное, я это заслужил. И дети умеют спать как младенцы, хотя именно сейчас должны жить на полную катушку. Однажды я видел паренька лет двенадцати, который проспал всю пасхальную мессу. Я страшно разозлился, даже исповедался в этом отцу Джеймсу в тот день. Но добрый пастырь лишь рассмеялся. Я не собирался спорить со служителем Бога, но, честно говоря, мне это не очень понравилось.

Я живу всего в двух кварталах от кабинета дока Китона и добираюсь туда за полчаса. Меня провожают в кабинет. Док появляется через несколько минут. Похоже, он рад меня видеть. Он спрашивает, как я добрался, и, когда я отвечаю, что пешком, чуть до потолка не подпрыгивает.

– Это просто прогулка, – говорю я. – В тот день, когда не смогу этого сделать, я встречусь со святым Петром.

Ноги мои свисают со смотрового стола точно так же, как это было во врачебных кабинетах, когда мне было 8, и 38, и 88. Те же там же…

– Удивительное здоровье! – постоянно повторяет док. – Сердце пятидесятилетнего!

Он любезно забывает упомянуть о легких, которые работают только благодаря утреннему ритуалу – овсяные хлопья с растолченной таблеткой, спасающей мою жизнь. Иногда я решаюсь рискнуть и позволяю себе тост с джемом, но теперь это случается все реже и реже. Слишком много работы.

– Я думаю о двадцать втором, – говорю я.

Объяснять не нужно. Док знает, что я говорю о таблетке. Честно говоря, стоило бы прекратить принимать лекарство уже полтора года назад, но мне не хочется расстраивать дока. Мне тяжело думать, что он почувствует. Наверное, будет винить себя. Но это не означает, что я о таком не думаю. Я уже давно знаю, что не встречу новый век. Похоже, я даже 1998 год не встречу. Ну и что?

– Не шутите над этим, Мюррей, – говорит док. – Мы же говорили об этом, помните? Если не будете принимать таблетку, жидкость стремительно заполнит легкие. Вы задохнетесь за несколько часов. Вряд ли вы этого хотите, верно?

Я пытаюсь дать ответ, который его устроит. На самом-то деле я хочу этого. Впрочем, ничего не выходит – только ворчание, да еще газы, черт бы их побрал.

– Как насчет работы? – спрашивает док. – Брэндон звонил? У него есть какие-то съемки?

– Немного, – отвечаю я. – Компания по производству лампочек несколько недель назад. Пара реклам овсяных хлопьев. Кое-что еще, но я как-то не припомню… А, еще шампунь… Можете представить, они хотят, чтобы я снялся в рекламе шампуня?

Док поправляет галстук и пытается сдержать улыбку. Я считаю, врачи обязаны носить белые халаты. Это правильно. Он смотрит на редкие прядки по бокам моей макушки.

– Интересно, зачем вы им понадобились?

– Они хотели, чтобы я смотрел на какого-то молодого парня с густыми черными волосами. Сделали тысячу фотографий, как я сижу и гляжу на него, – велели смотреть более тоскливо. Словно все дело в чужих волосах! А потом дали мне двести баксов и отпустили. Если бы вы решили убедить меня не принимать таблетку, то это был бы почти решающий довод.

Док, сдаваясь, шутливо поднимает руки:

– Хорошо, Мюррей. Больше никакой рекламы шампуня. Но послушайте, вам нужна социализация. Физически вы в удивительно прекрасной форме, но…

Он смотрит на меня так, как в последнее время смотрят многие. С жалостью.

– Но что, док? – спрашиваю я.

– Как долго это длится? Полтора года?

Я стараюсь не поднимать глаза, но они своевольно смотрят сквозь бифокальные очки на доску объявлений, которую док покрыл рождественскими открытками и фотографиями детей и внуков своих пациентов. Это настоящий алтарь, вот что это. Пациенты делятся с доком Китоном своей жизнью. На самом верху моя фотография – я целую в щеку самую красивую женщину на свете. Над нами заголовок «Местная пара отметила 80-летие супружеской жизни». Я сглатываю – виной всему сухие овсяные хлопья.

– В следующий вторник будет полтора года.

– Уверен, Дженни хотела бы видеть вас счастливым. Чтобы у вас были друзья. Чтобы после ее ухода вы кого-нибудь встретили.

Я ковыряю в носу – я стар, и никому нет дела, что я веду себя подобным образом.

– В местном магазине есть кассирша, – говорю я, изучая собственный палец. – Она всегда мне улыбается, даже когда я смотрю на колечко в ее носу или пересчитываю сдачу, хотя за мной выстроилась очередь. Почему никто больше не пользуется деньгами?

Док Китон не обращает внимания на мой вопрос. Впрочем, и на мой ответ тоже.

– Вы знаете, что есть организации для пенсионеров? А может быть, вам стоит присоединиться к группе, которая каждое утро собирается в «Макдоналдсе» выпить кофе? Вы же рано просыпаетесь, верно, Мюррей? И сможете приходить туда к семи?

К семи?! Хотел бы я спать до семи! Не знаю, как ответить, чтобы не обидеть дока, поэтому просто говорю правду:

– Там все слишком уж стары.

Не уверен, что сострил, но док закатывается от смеха.

– А вы хотите оказаться в окружении молодых, – говорит он. – Ровесников по духу, а не по телу. Я правильно вас понимаю?

– Дух мой давно уже не так молод, – отвечаю я.

Молодость – это… Мой старый мозг не столь остер, как когда-то… Бодрящий. Вот нужное слово. Молодость бодрит.

Док скрывается под столом и появляется с кексом со свечкой. Он зажигает ее – руки у него куда как крепче, чем мои теперь.

– Одна свеча, – провозглашает он. – Одна свеча для моего любимого столетнего пациента.

Очень мило. Он не должен был делать это для меня. Я пришел на очередной пятнадцатиминутный осмотр, а за мной придет следующий старикан. Но это не так. Все-таки я что-то для него значу. И все же не могу найти в себе сил для улыбки.

Я делаю глубокий вдох, изо всех сил напрягая легкие, – и выпускаю воздух. Напор слишком слаб, чтобы задуть огонек, но, к счастью, изо рта вылетает слюна и попадает прямо на свечу.

– Молодость прошла давным-давно, – говорю я.

Слова мои вылетают из окна и растворяются во влажном летнем воздухе. В чистом, надо сказать, потому как Лемон-Гроув находится в сорока километрах от Чикаго.

– Что ж, у меня есть для вас сообщение, – в конце концов говорит док. – От Брэндона. Он пишет, что вы не перезвонили после съемки для рекламы шампуня, а игнорировать собственного агента невежливо. Да и мне это неприятно – ведь это я вас свел. – Док смотрит на меня, как на ребенка, которого стоит поставить в угол. – Хотя я не собираюсь быть вашим секретарем, но он сообщил, что у него кое-что есть для вас. Художественный класс. Может быть, это именно то, что вам нужно, Мюррей. Это будет сегодня, чуть позже.

Он протягивает мне листок бумаги с адресом и номером аудитории. Я беру листок и прячу в нагрудный карман рубашки.

– Я подумаю об этом.

Док слегка хмурится. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени.

– Позвольте мне быть с вами откровенным, Мюррей, – говорит он. – Если ничего не изменится – и скоро, – вы умрете жалким стариком. В тоске и одиночестве.

Надо сказать, док не пытается ничего скрывать. Лучше бы он сказал: «Вы прожили хорошую, долгую жизнь» – и не называл меня жалким, одиноким стариком. Эти слова мне как-то не по душе. И мне хочется что-то сделать – я всегда стремился сразу же решать возникающие проблемы. Но это не проблема, а жуть какая-то.

Как такому старому, измученному человеку, как я, найти смысл жизни?

Глава 2

Я задумываюсь, стоит ли вечером идти на художественный класс, о котором говорил док Китон. Я раздумываю вполне серьезно, но эта мысль меня утомляет. И снова осознаю, что перестал быть настоящим человеком, превратившись в вялый мешок костей. Жалкий, унылый, одинокий. Док Китон совершенно прав в этом отношении.

И я принял решение. С меня довольно. Если этому миру я больше не нужен, то и он не нужен мне. Не знаю, почему тянул так долго. Я уже подумывал об этом раньше: решил, когда Дженни не станет, на следующий же день не приму таблетку. С ней и доком Китоном поступить так я не мог. Но док переживет, а Дженни уже давно нет. Единственное, чего мне хочется, – увидеть ее снова, но пока я торчу в этом мире, этого не произойдет.

И я решил умереть. Оставалась единственная проблема. Отказ от таблетки – это не то же самое, что пистолет или веревка, а воспользоваться этими способами я не могу, потому что самоубийство – грех. Поэтому придется подождать до завтра, и тогда мое тело все сделает само. А пока что можно подумать над словами дока, чтобы все четко представлять. Поэтому, вместо того чтобы вернуться домой и бо́льшую часть дня просто ничего не делать, я вышел из клиники и задумался, как распорядиться своими последними часами на земле.

Конечно, можно было поспать, а потом отправиться на класс. Но слова дока о юности не выходили из головы, и идеи посыпались на меня как из рога изобилия. Я мог бы стать волонтером там, где дети ищут родителей – раньше такие места называли приютами. Но поскольку мне остался всего день, я ни для кого не смогу стать отцом. В любом случае это не лучшая работа для такого новичка, как я. Я мог бы пойти на игровую площадку – это милое и временное занятие. Но фраза «грязный старик» возникла не на пустом месте. Пожалуй, подозрительные взгляды чрезмерно бдительных родителей мне ни к чему.

Может быть, больница – детская больница? Там полно детей и любящих родителей, так что, если я завтра не появлюсь, никто и не заметит. А поскольку дети больны, родители с радостью примут хоть малую поддержку. Такая помощь пойдет им на пользу – они смогут немного вздремнуть. Мне всегда нравилось читать – раньше, когда зрение у меня было получше. Жаль, что я никогда не читал своим сыновьям, но внукам читал очень много. Большие книги с красивыми иллюстрациями и веселыми историями. Как рад я был, когда они подросли настолько, что могли слушать «Тайный сад» и «Шерлока Холмса». Книги на настоящем языке, без придуманных словечек и детского сюсюканья.

Конечно, в палату я не пойду. Никогда больше, даже если мне доведется прожить еще сто лет. Но сейчас в больницах есть отличные общественные пространства. Просторные, с книгами на полках и картинами на стенах. Я помню это с тех времен, когда умирала Дженни.

Я прыгаю на городской автобус и еду к больнице. Ну, не то чтобы по-настоящему «прыгаю». Почему они делают ступеньки в автобусах такими высокими? Они думали, что на их автобусе будут ездить исключительно баскетболисты? Я опираюсь на поручень и поднимаюсь, напрягая все свои силы. Вытираю лоб, чтобы никто не заметил капель пота, и плюхаюсь на первое же свободное сиденье. Рядом сидят две девочки-подростка. Они разговаривают так громко, что я собственных мыслей не слышу. И сквернословят они отважно – в прежние времена такого не было. Мне хочется сделать им замечание, но потом я передумываю. Сегодня мой последний день на земле. Какое мне дело, если этот чертов мир катится прямиком в ад?

Я стараюсь не обращать на девчонок внимания – и на резкую боль в колене каждый раз, когда автобус подпрыгивает на ухабе. Если сложить все уплаченные мной налоги, я, наверное, заслужил ровной дороги по городу. Но приходится страдать от стреляющей боли, потому что городской совет так не считает. По крайней мере, многие его члены.

Добравшись до больницы, я вхожу через главный вход и упираюсь локтями в стойку. Изо всех сил стараюсь показать, что для меня это самое обычное дело.

– Сердечное отделение, – говорю молодой женщине за стойкой.

Может, она не столь уж и молода, но точно на поколение моложе меня.

– Кардиология на шестом этаже, – отвечает она, глядя на меня так, словно я должен знать, что это отделение более не называют «сердечным».

Я знаю. Просто мне все равно.

На лифте я поднимаюсь на шестой этаж и оказываюсь в комнате, где на стенах висят горные пейзажи, а в углу стоит книжный шкаф, забитый книгами, – в точности, как я и представлял. Плана у меня нет, но я вижу маленького мальчика лет шести. Он играет в видеоигру на самом большом телевизоре, какой я только видел. Пожалуй, шестьдесят сантиметров шириной, не меньше. Мальчишка утонул в кресле-мешке, ноги его широко расставлены, словно он тут уже давно. Я подхожу и вижу, что он не играет, а просто смотрит на экран. Глаза его полуоткрыты, рот тоже. Капля слюны висит на подбородке. А кислородную маску он держит совсем не у лица, словно заснул между вдохами. Может, стоит дать ему поспать? Но это мой последний день. Такой роскоши, как время, у меня нет.

– Во что ты играешь? – спрашиваю я.

Мальчишка вздрагивает, просыпается и втягивает слюну. Вытянув шею, он смотрит на меня большими карими глазами. Глаза у него нормальные, но все остальное… не могу подобрать слово. Может быть, сдутый? Он напоминает сдувшуюся шину. Пока он не делает вдох из маски, кожа у него отливает голубым, потом слегка белеет – впрочем, может быть, это причуды моей катаракты. В его лице есть нечто такое, что делает его старше, чем мне показалось, но даже по тому, как он утонул в кресле-мешке, я вижу, что он очень мал.

– Здорово! – восклицает он.

Тело мальчика вполне могло бы принадлежать такому старику, как я: отекшие ноги, мешки под глазами. Но голос на удивление звонкий. Он хватает пластиковый контроллер или что-то в этом роде с бежевого ковра и кидает мне. Штуковина ударяет меня в грудь и падает на пол, прежде чем я успеваю сделать движение. Раньше я бы поймал ее в воздухе, но это было очень-очень давно. Мальчишка переводит взгляд с контроллера на меня и обратно:

– Чувак, садись со мной! Играть в одиночку скучно. Мне нужен кто-то, кто будет отвлекать инопланетян.

– Меня зовут не «чувак», – говорю ему. – Я мистер Мюррей Макбрайд.

Мальчишка наклоняет голову набок, и его больничная рубашка слегка распахивается. Я вижу у него на груди шрам, и это говорит мне о двух вещах: во‑первых, мальчик отлично знаком с сердечным отделением, и, во‑вторых, для его тела была не слишком удачной первая попытка. Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаюсь устроиться в кресле-мешке рядом с ним, потом подбираю контроллер с пола. Не знаю, как буду подниматься, но проблемы следует решать по мере поступления.

– Это игра?

Мальчишка фыркает, услышав столь дурацкий вопрос. Я такой. Вечный комик.

– «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы», – отвечает он. – Версия прошлого года.

Как-то яснее не становится. В моей системе координат ничего не прояснилось. Но за долгие годы я овладел полезным навыком: если я чего-то не понимаю, то просто немного ворчу, и все как-то получается. Именно так я почувствовал, что продолжать жизнь совершенно неважно. Никто даже не заметит, если я уйду. Полагаю, это чувство до сих пор со мной.

Я беру контроллер и пытаюсь разобраться в рычажках и кнопках. Бесполезно. На телевизоре что-то происходит, но я просто смотрю.

– Ну же, – задыхаясь, понукает меня мальчишка.

Он более энергичен, чем показалось мне на первый взгляд. Конечно, трудно оценить силы того, кто пускает слюни во сне в кресле-мешке.

Насколько я понимаю, игра связана со строительством. Мальчишка двигает рычажки, и маленький человечек на экране начинает строить нечто вроде убежища. Золотые кружочки и серебряные флажки сыплются со всех сторон экрана и исчезают, достигнув человечка. Мой же персонаж стоит неподвижно – точно так же, как неподвижно я сам замер в кресле-мешке.

С верхней части экрана опускается большой космический корабль, и голос мальчишки становится все громче:

– Ну же… ну же… ну же… Да, детка! Смотри, как этот инопланетянин высосет твой мозг! Как же я люблю эту игру!

Неожиданно глаза его выпучиваются, он хватает кислородную маску с пола, прижимает ее ко рту, пластик несколько раз запотевает и очищается. Несколько глубоких вдохов – и лицо его постепенно расслабляется, а кожа слегка розовеет. Мальчишка отбрасывает маску в сторону, словно что-то неважное, хватает контроллер и продолжает игру как ни в чем не бывало.

Судя по его реакциям до кислорода, в этой игре он настоящий ас. Мой персонаж сидит, склонив голову набок, а инопланетянин энергично жует его волосы. Телевизор издает странный булькающий звук, голова моего персонажа раскалывается, и из нее с брызгами летит жидкость.

– Мальчику твоего возраста не следует на такое смотреть, – говорю я.

– Я не смотрю, а играю, – возражает мальчишка. – Кроме того, мне уже десять лет. Я не маленький.

Десять! А мне показалось, что вдвое младше – такой он хилый. Я наблюдаю за ним какое-то время, и десять лет не кажутся мне странными – он просто крошечный. Почти неестественно крошечный. К такому ребенку, пожалуй, стоит относиться более снисходительно.

– Ну и как в это играют? – спрашиваю я.

– Ты должен строить всякую всячину, – отвечает мальчишка и перезагружает игру.

– Строить? То есть дома, церкви и почту?

– Что за хрень, чувак! Ты из какого года – 1986‑го?!

Следовало бы указать ему, что меня нужно называть по имени, но мальчишка хватается за кислородную маску, и это меня останавливает. Но от экрана он не отрывается, поэтому нашарить маску ему удается не сразу. Я наклоняюсь, кладу его руку на маску, он прижимает ее ко рту и делает несколько глубоких вдохов, а потом снова бросает ее так же рассеянно, как и до этого. Маска ударяется о кислородный баллон на металлической каталке – прямо шкаф на колесиках! – и падает на ковер.

– Ты должен строить бомбоубежища, укрытия и замки, откуда можно стрелять, – объясняет он.

– Зачем?

Мальчишка останавливает игру, прижимает руки к лицу и давит пальцами на отеки под глазами.

– Чувак! Инопланетяне же!!!

Похоже, на моем лице отражается полное непонимание, потому что мальчишка откладывает контроллер и разворачивает свое кресло в мою сторону. Он очень серьезен, словно собирается преподать мне урок мудрости.

– Мы – всемогущие боги, верно? Но поначалу мы не всемогущи. Мы должны строить укрытия от инопланетян. А еще мы должны копить оружие, чтобы стрелять по ним, когда они атакуют. Понял?

Не особо сложно.

– И как победить?

– Нужно создать мощное сообщество, заселить город, а потом сбивать инопланетян в небе.

– А почему бы их сразу не сбивать? А уж потом заниматься сообществом, не думая о них.

Мальчишка бьет себя рукой по лбу:

– Господи, чувак, ты что, вообще ничего не знаешь?!

– А теперь послушай меня. Мне не нравится подобное обращение – и упоминание имени Господа всуе. Разве родители не учили тебя уважать старших?

Не знаю, что повлияло больше: упоминание родителей или мой выговор, но поведение мальчишки тут же меняется.

– Извините, – говорит он.

Несколько минут мы сидим молча, и мне становится стыдно, что я отругал ребенка из сердечного отделения. Особенно потому, что ему трудно дышать. Если мне что-то и знакомо по-настоящему, то это ощущение недостатка воздуха.

– Мама говорит то же самое, – признается мальчишка. – «Уважай старших». А что это значит?

Интересно, сколько раз он слышал эту фразу, не понимая ее смысла?

– Это значит, что нужно быть вежливым и обращаться к людям соответственно – мистер или сэр.

Рот мальчишки кривится, словно он съел что-то кислое. Не уверен, что ему понравилось «уважать старших». Следовало бы настоять на своем, но мне невыносимо видеть, как ему скучно. Все решает кислород. То, как он елозит лицом в маске, пока не сделает вдох… А может быть, застывший взгляд перед очередным глотком. Как бы то ни было, я не могу не сочувствовать этому ребенку.

– А откуда ты знаешь, когда нападут инопланетяне? – спрашиваю я.

– Как только сделаешь какую-нибудь глупость, – пожимает плечами мальчишка.

– Какую?

Похоже, он поверить не может, что я не понимаю, но быстро берет себя в руки и объясняет:

– Когда тратишь все свои золотые монеты на оружие и взрывчатку. Если они видят, что ты делаешь запасы, то взрывают тебя подчистую. Или спускаются и съедают твой мозг. Да и просто нападают без причины, даже если ты ничего не сделал. Полный отстой. Ну что, готов сыграть?

Он запускает игру, не дожидаясь ответа. На этот раз я нажимаю какие-то кнопки и рычажки, но мой персонаж не реагирует. По крайней мере, мне так кажется. Рядом раздается легкий смешок.

– Господи, чувак! – бормочет мальчишка, слегка задыхаясь.

Корабль инопланетян возвращается и сразу же убивает моего персонажа. Тело мальчишки содрогается в конвульсиях. Мне страшно за него. А вдруг ему плохо? Достаточно ли ему кислорода? Его персонаж и инопланетяне стреляют друг в друга, и тут от лифтов раздается чей-то голос:

– Джейсон, тебя выписали. Пошли!

Из лифта, придерживая дверь открытой, выглядывает спортивного вида мужчина лет тридцати пяти. Я буквально физически чувствую его энергию – и недовольство. Словно он опаздывает на заседание совета.

– Немедленно! – поторапливает мужчина.

Это требование. Признак незрелости. Современное явление, незнакомое ни одному христианину моего поколения. Впрочем, возможно, виной всему спиртное.

– Твоя мать считает, что ее работа важнее моей…

Лифт начинает пищать. Мой напарник по игре не реагирует, и у меня появляется надежда. Но мужчина выскакивает из лифта и хватает мальчишку – Джейсона, так он сказал – за рубашку. Джейсон крутится, держа контроллер над головой.

– Хорошо-хорошо, только отпусти меня! – отбивается Джейсон.

Отец не обращает на это внимания. Джейсон поднимается и тащит за собой кислородную установку. У Дженни появилась такая же за несколько недель до того, как она слегла. У нее была BreathEasy. У Джейсона – BreathEasy‑2. Он идет за отцом, и плечи его опущены так низко, что он похож на горбуна. Кислородная установка катится за ним. Отец нажимает кнопку лифта, двери начинают открываться. Отец с сыном уже почти в лифте, и тут Джейсон кричит:

– Подожди, папа, подожди! Я что-то забыл…

– Возьмешь в следующий раз, – отрезает отец, и двери начинают закрываться.

Джейсон брыкается, толкается, пытается вырваться. На нем ничего нет, кроме больничной рубашки. Нет, наверное, еще спортивные шорты. Обычно мне не нравится, когда дети не слушаются родителей, но на сей раз я искренне желаю Джейсону победы. Если бы я был лет на сорок моложе, то вмешался бы и вырвал мальчика у отца. Может, постороннему человеку не стоит так поступать – это можно даже назвать нарушением закона. Но жизнь научила меня: правильно и по закону – не всегда одно и то же. И когда наступает момент, человек должен поступать правильно. И черт с ним, с законом.

Мальчишка смотрит на меня. По крайней мере, мне так кажется. Когда-то у меня было такое хорошее зрение, что я видел швы на летящем со скоростью 135 километров в час крученом мяче. Но теперь я стар, бифокальные очки висят у меня на шее. Я понимаю, что он смотрит не на меня, а на что-то рядом со мной. На что-то возле телевизора или кресел-мешков.

– Папочка, пожалуйста! – кричит мальчишка.

Но двери лифта закрываются, и его голос стихает.

Надо что-то сделать, но мир вокруг слишком стремителен. Прежде чем я успеваю подняться, лифт уезжает.

Ну и ладно… После резкого подъема голова у меня кружится, как на американских горках. Я снова усаживаюсь в свой мешок. Вернее, падаю. К счастью, посадка мягкая. Я подбираю контроллер, брошенный Джейсоном. И тут замечаю скомканный листок бумаги прямо перед его креслом. И понимаю, что, когда отец его забирал, Джейсон смотрел не на телевизор. Он хотел вернуться, чтобы забрать этот листок.

Оставить его здесь? Может, отец передумает и позволит Джейсону вернуться? А может, его найдет санитар и поймет, чей это листок и почему он так важен? А вдруг этого не произойдет? Вдруг кто-то решит, что это мусор, и просто выбросит?..

Я целую минуту разворачиваю скомканный листок. Пальцы у меня давно не те, что прежде. Клей на бумажке мне мешает, но я все же справляюсь. От увиденного у меня перехватывает дыхание.

Пять вещей, которые я хочу сделать, прежде чем сердце мое замрет и я окажусь на небесах:

1. Поцеловать девочку (в губы).

2. Выбить хоумран на стадионе Высшей лиги.

3. Стать супергероем.

4. Найти маме хорошего бойфренда.

5. Творить настоящую магию.

Потрясающий Джейсон Кэшмен

Прочитав этот список, я усомнился, что мальчишка сможет совершить хоть что-то из этого. Я не знал прогноза, но, похоже, он и пары минут без кислорода не может. Кроме того, из пяти желаний реальным мне показалось только первое, про поцелуй. Может, еще бойфренд для мамы, но даже это весьма сомнительно.

Мальчишка может мечтать, это правильно. Я не удержался от мысли, что родись мы в одном веке, то могли бы стать друзьями. Когда я был мальчишкой, то умел мечтать не хуже. Я до сих пор это помню, несмотря на мой возраст. И эти воспоминания вселяют надежду. Раньше, в моей милой юности, я постоянно испытывал надежду. Чувство, что все возможно. Не просто возможно, но виртуально гарантировано. В глубине души я точно знал, что все получится.

Думая об этом ребенке, я впервые за много лет ощущаю ту прежнюю искру надежды. Искру возможности. Я не могу избавиться от мысли, что так или иначе, но у него сбудутся все желания из этого списка.

И я решаю, что обязательно сделаю так, чтобы желания эти сбылись. Я буду принимать таблетку и еще побуду в этом мире. Черт меня побери, если у этого мальчика не исполнятся все желания, прежде чем он умрет. Теперь это не только его, но и мои желания тоже.

Если бы я не залип в этом дурацком мешке, то нашел бы телефон и позвонил доку Китону немедленно, чтобы сообщить хорошие новости. Его любимый столетний пациент обрел смысл жизни.

Глава 3

Со времен моей молодости мир сильно изменился. Были времена, когда вы, если хотели взять мальчика под свое крыло и помочь ему в чем-то, могли просто постучать в дверь и поговорить с его отцом. Сегодня же мир настолько сошел с ума, что за подобное нетрудно загреметь в полицию. Но у меня в кармане лежал список Джейсона, поэтому я был просто обязан найти его – хотя бы чтобы отдать листок.

Я сажусь в автобус и начинаю размышлять. К одиннадцати утра я на ногах уже часов семь, и мне страшно хочется есть, поэтому можно побаловать себя праздничным обедом от шефа Боярди – разогреть его я способен. Остается лишь решить, равиоли или спагетти. Пожалуй, лучше равиоли. Если я правильно разогрею блюдо в духовке, оно прогреется, красный соус начнет пузыриться, но не раскалится. Кому-то это покажется слишком прозаичным, но я никогда не был высокомерным гурманом. Двадцать пять лет я водил один и тот же американский пикап. Все пятнадцать лет профессиональной карьеры пользовался одной и той же бейсбольной перчаткой Rawlings. В последний раз я покупал новую одежду в 1989 году, если не считать свежего белья, которое все же периодически покупаю. Из-за таблетки я так часто писаюсь в постель, что вскоре все же придется ехать в магазин одежды. Или попросить Ченса отвезти меня туда.

Раздается звонок. Шаркающей походкой я подхожу к двери и смотрю в глазок. Похоже, мысли материальны. Голубой глаз Ченса смотрит на меня с расстояния в дюйм. Я смотрю на него, и на ум приходит еще одно доказательство моего постоянства: я был женат на одной и той же женщине восемьдесят лет и никогда не желал найти другую. Впрочем, к чему лишние доказательства? Все и без того ясно.

– Дед, – говорит Ченс, когда я открываю дверь. – Выглядишь отлично. Можно войти?

Я не особо люблю такие сюрпризы. Люди должны уважать приватность друг друга. Ченс утверждает, что это ради моего же блага: кто-то должен узнавать, как мои дела. Как я выгляжу, не упал ли, не умер ли. Впрочем, вряд ли это кого-то расстроит, так к чему беспокоиться? Конечно, если бы я думал, что Ченсу действительно не все равно, то был бы более благодарен.

– Еще и двенадцати нет, – говорю я. – Почему ты не на работе?

Он отмахивается и входит в гостиную, прежде чем я успеваю сказать, чтобы отправлялся домой к третьей жене и оставил меня в покое. Под мышкой он держит коробку – ничего необычного. Внешне выглядит мило, но я на это не куплюсь. Особенно после того случая, когда он притащил мне коробку с одеждой умершего отца своей второй жены. Я отправил все на благотворительность – оставил лишь две рубашки. Только Богу известно, почему Ченс решил, что мне понравятся футболки с надписями: «Волшебное королевство Диснейуорлд» и «Просто сделай это». У одной даже рукавов не было!

Ченс снимает пиджак, ослабляет галстук, словно собирается задержаться. Он проводит рукой по вьющимся темным волосам, подчеркивая, что у него-то волос копна, а у меня их в ушах больше, чем на голове. Я не предлагаю ему сесть, чтобы он понял: я рассчитываю, что он не задержится. Но колени меня подводят, и я сажусь на диван. Он садится напротив меня, ставит коробку на пол, и мы превращаемся в счастливую старую семью.

– Что горит? – спрашивает Ченс.

Я смотрю на камин, но присесть на корточки я давно не могу и растапливал его лет десять назад. Из кухни тянет дымом – и тут же срабатывает пожарная сигнализация.

– Вот черт! – злюсь я.

Ченс уже не маленький мальчик, и в моем присутствии позволяет себе и более крепкие выражения. Не знаю, стоит ли упоминать об этом, когда буду исповедоваться отцу Джеймсу.

– Сиди, дед, я все сделаю.

Не буду врать, я завидую легкости, с какой Ченс убегает на кухню. Сам я даже пошевелиться на диване не могу, сколько бы ни пытался. Я слышу ругательства, потом срабатывает кран и раздается шипение воды. Мой праздничный обед отправляется в мусорное ведро. Спасти его Ченс и не подумал.

Ченс возвращается, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Вот видишь, дед! Именно поэтому мы хотим, чтобы ты переехал. Жить в одиночку небезопасно. Сам знаешь! Я вообще не понимаю, почему ты хочешь жить здесь.

На языке крутится ругательство, но я сдерживаюсь, спасибо святому Иосифу.

– Ты и не поймешь.

– Попробуй объяснить.

Тон его говорит об обратном. В нем только снисходительность, больше ничего. Поэтому я ничего не говорю. Я не говорю, что Дженни умерла, но память о ней живет здесь, в этом доме. Если я перееду, исчезнет ее прошлое, ее история, исчезнут все наши общие воспоминания. Словно ее никогда не существовало – словно она жила только в моем воображении, а воображение у меня уже не такое острое, как раньше. Ченс склоняет голову набок, словно зная, о чем я думаю.

– Оставаясь здесь, ты не вернешь ее, дед…

– И тебя с днем рождения… Или ты об этом забыл?

Ченс поправляет галстук:

– Конечно нет, дед. Я потому и пришел.

Но при этих словах он не смотрит на меня, и это о многом мне говорит.

– Ну и кому это понравится? – восклицаю я. – Мне стукнуло сто лет, а мой единственный родственник об этом даже не помнит. Все, зачем ты пришел, – это заставить меня выехать из собственного дома.

– Неправда. А если бы и так, не считай меня эгоистом. Я предлагал оплатить сопровождаемое проживание, ты забыл? Такие дома не бесплатны, помнишь? Я готов был потратить собственные деньги, заработанные тяжелым трудом.

– Оставь свои деньги себе. А я оставлю себе свой дом.

Ченс и его деньги. Вечно твердит, как много он работает. Сколько у него денег. Но я вижу, как он смотрит на мои бейсбольные трофеи – дождаться не может, когда их можно будет продать в ближайшем магазинчике для болельщиков.

Он каждый раз так смотрит на мой дом. Взгляд его останавливается на поблекшей фотографии Дженни на каминной полке. Я всегда думаю, вспоминает ли он о своей первой жене, которую бросил ради симпатичной девчонки намного моложе, или о второй жене, которую оставил ради третьей, еще более красивой и молодой. Но он переводит взгляд на мою любимую перчатку – ту самую, которой я пользовался всю карьеру. Он надевает ее и ударяет кулаком по ладони, словно она ему принадлежит.

– Плохо, что ты играл до появления свободных агентов, – повторяет он в двадцатый раз. – Сегодня эти парни зарабатывают кучу денег.

– Мне никогда не нужна была куча денег. Я играл, потому что мне нравилось. И Дженни нравилось. И детям – твоему отцу – нравилось. Этого вполне достаточно.

– Ну да, ну да, – отмахивается Ченс, даже не пытаясь скрыть отвращение. – Всех их больше нет, и, похоже, любить игру стало недостаточно.

Мне знакомо это выражение на его лице, когда он смотрит на мою перчатку, сжимая и разжимая руку, словно желая ее истребить. Ченс – мой единственный живой родственник – осматривает мои сокровища, гадая, сколько можно будет за это выручить, когда я отброшу коньки. Я прикусываю язык так сильно, что ощущаю вкус крови. А у меня ее уже не так много. Когда тело так стареет, кожа дубеет, но при этом рвется, словно мокрая бумага. Ченс, похоже, позабыл обо мне. Но тут его взгляд падает на коробку, стоящую на полу.

– А, да, – говорит он. – Я не забыл про твой день рождения, видишь? Я принес тебе подарок.

Он вскакивает с дивана. Я стараюсь не держать на него зла. Он не знает, что заставляет меня тосковать по собственной молодости. Ченс протягивает мне коробку, а когда я не пытаюсь ее взять, ставит ее на диван рядом со мной.

– Открой, дед.

Я хмуро смотрю на коробку – картон порвался, упаковочная лента ослабла. На боку написаны три имени и три адреса, каждый жирно зачеркнут маркером, каждый следующий написан более неаккуратно, чем предыдущие. Но Ченс вручает коробку так, словно она упакована в красивую бумагу и украшена симпатичным маленьким бантиком. Оказывается, что коробку даже не нужно открывать. Когда я ее поднимаю, в руках моих остается только картон. А странное электронное устройство падает и валится набок, чуть не упав с дивана на пол. Он даже в пакет его не положил!

– Что это?

– Машина электронной почты. Пожилые люди пользуются такими вместо компьютеров – это проще. Ну, то есть технически это тоже компьютер, но рассчитан только на электронную почту, так что здесь все просто. Я решил, что ты сможешь писать… кому угодно. Идти в ногу со временем, понимаешь?

Я не хочу идти в ногу со временем, и Ченс отлично это знает, как знает, что я не представляю, для чего нужна эта машина. Но я точно знаю, что его тон мне не нравится. Я не всегда понимаю, что означают его слова, но я достаточно умен, чтобы почувствовать, что он смеется надо мной.

– Мне это не нужно, – отвечаю я.

Ченс, похоже, искренне удивлен, и я на мгновение верю, что он действительно принес мне подарок на день рождения. Его голубые глаза на фоне темных волос и решительного подбородка делаются еще ярче и больше.

– Отлично, дед. Можешь делать с ней все, что захочешь. Я просто решил избавиться от нее. Мы с Джанин разбираем кладовку, и я подумал, что тебе это понравится.

Вот оно. Истина.

– Можешь идти, – говорю я. – Если только не хочешь еще что-нибудь сказать.

– Ты действительно старик! Раньше ты таким не был.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга, и я чувствую, как его отвращение перерастает в раздражение. Впрочем, я знаю, что он просто совсем меня не понимает. И надо признать, что это взаимно. С моими мальчиками так никогда не было.

Нет, может, и было. Но мы с Дженни считали, что важно научить сыновей самостоятельности. Депрессия показала, как тяжело может сложиться жизнь. И мы учили мальчиков упорно трудиться, учиться, строить собственную жизнь, не полагаясь ни на кого, в том числе и на нас. Сразу приходит мысль, не стоило ли чаще говорить им, как я их люблю? Если бы я это делал, может, они не отдалились бы так от собственных детей?

Я должен сказать Ченсу, что люблю его. Искупить свою вину перед моими мальчиками. Но я не успеваю. Ченс приподнимает руки в воздух, словно я не заслуживаю полной капитуляции.

– Хорошо-хорошо, дед. Если хочешь, я уйду. Но машина для электронной почты… и предложение переехать с этой свалки… Ты же знаешь, я просто хочу, чтобы тебе было хорошо…

Он хватает галстук и пиджак и останавливается у двери:

– Знаешь что, дед? Мне по-настоящему грустно.

Похоже, ему хочется сказать что-то еще. Я тоже об этом думаю. Что-нибудь теплое и успокаивающее. Что-то такое, что наконец соединит нас. Но слова не успевают дойти до языка, и, прежде чем я успеваю понять, момент упущен. Ченс трясет головой, набрасывает пиджак на плечи и уходит, оставляя меня в одиночестве.

Я несу его чертову машину на кухню, открываю крышку мусорного ведра и со стуком бросаю.

Глава 4

Когда блестящая иномарка Ченса скрывается за углом, я снова чувствую свой отцовский промах. Я был таким отстраненным, таким старомодным и чаще всего таким далеким, что мальчики выросли, прежде чем я понял, что упустил. И это перешло прямо на следующее поколение. Как с теми гигантскими бутылками с водой, которые игроки выливают на своих тренеров после большой победы. Все превращается в грязь.

Мне хочется опустить жалюзи, закрыть глаза и задремать, надеясь, что они никогда не откроются. Но потом я вспоминаю о мальчишке. И списке. Я вытаскиваю его из кармана рубашки и снова читаю. И я не понимаю, зачем трачу время на своего алчного внука. Единственное, что мне хочется сделать, – это вернуть список мальчишке. А если получится, то и помочь исполнить хоть что-то.

Именно это я и решил сделать.

Я проверяю, что очки висят на шее, натягиваю ботинки и шляпу и возвращаюсь в мир. На углу Пятой улицы сворачиваю налево и поднимаюсь по каменным ступеням к церкви Святого Иосифа. Двигаюсь я, как старая черепаха с артритом. Да и кожа у меня стала как у рептилии. Шелушится и висит там, где когда-то бугрились мышцы. Перемены происходили так медленно, что я их даже не замечал, пока однажды не увидел, что с руки моей кожа свисает, как полотенце с веревки. Это меня так удивило, что я счел себя больным. И лишь потом понял, что стал старым.

Слабый запах ладана в церкви бьет мне прямо под дых. Я закрываю глаза – и появляется она. Девятнадцатилетняя, самая красивая невеста в мире, готовая отдать какому-то балбесу свои лучшие восемьдесят лет жизни. Я стараюсь сдерживаться, но никогда не знаю, когда чувства вырвутся наружу. Конечно, чаще всего так бывает, когда я дома и готов к этому. Иногда я даже готовлюсь заранее – остаюсь в одиночестве и запасаюсь коробкой салфеток. Но порой все происходит совершенно неожиданно, как сейчас. Я стою в очереди к кассе или сижу на привычном месте в третьем ряду, наблюдая за игрой, – и вдруг это случается. Я даже понять не успеваю, а уже рыдаю, как ребенок, тоскуя по своей невесте больше, чем по самой жизни.

– Мюррей, это вы?

Я вытираю глаза и откашливаюсь. Да, о приватности нигде нет и речи. Тыльной стороной ладони вытираю нос, шмыгаю и усаживаюсь на последнюю скамью, как всегда. Отец Джеймс тоже садится, но чуть впереди. Он знает, что мне это нравится.

– Я не ждал вас так рано – разве что часа через два.

– Да, на исповедь, – отвечаю я. – Но сейчас я здесь не за этим. Понимаете, у меня возникла небольшая проблема.

Я рассказываю о словах дока об одиночестве, о поездке в больницу и о Джейсоне. Протягиваю священнику список. Отец Джеймс, как всегда, медленно кивает и не торопит меня, хотя бормочу я как-то не особо связно. Он один из немногих современных молодых людей, которые никуда не спешат. Наверное, поэтому ему удалось сохранить копну волос и длинную бороду такими черными, что они почти сливаются с его одеянием.

– И вы хотите помочь ему исполнить последние желания? – уточняет отец Джеймс, когда я заканчиваю.

– Именно. Этот ребенок чем-то меня тронул, отец.

– И чем же?

Я задумываюсь, глядя на распятого Христа за алтарем.

– Это нечестно, вот чем. Он не заслужил, чтобы с ним так обращался отец. У мальчика его возраста не должно быть сердечных болезней. Почему Бог позволил мне прожить сто лет в полном здравии, а ему отвел так немного?

– Вы же знаете, что у меня нет ответа, Мюррей.

У отца Джеймса есть одна несимпатичная мне черта. Ему вечно все неведомо. Он говорит, что нужна вера, потому что мы, люди, не способны понять, чего хочет Бог, каковы Его намерения относительно нас. Я считаю, что священник должен это знать. Я говорил ему об этом, но он лишь улыбнулся и завел свою шарманку насчет смирения.

– И как же вы хотите помочь этому мальчику? – спрашивает отец Джеймс. – Думаю, мне не стоит напоминать, что вы уже не молоды, а некоторые из этих желаний… сложны… Особенно для такого больного мальчика. – Он похлопывает листком по ноге, словно пытаясь стряхнуть с него желания. – Вы считаете, что можете справиться?

Наверное, священник прав. Я слишком стар и слаб для такого. Всего пару часов назад я собирался покончить с жизнью. Но стоило увидеть лицо мальчишки, когда отец тащил его в лифт, – и я не могу его забыть. И возвращение домой к праздничному обеду ему никак не поможет. Но если я все сделаю правильно, то, может быть, смогу дать Джейсону то, чего не смог дать моим мальчикам – отца, который прямо и откровенно покажет, как он ему дорог.

– Я могу, – отвечаю я. – У меня еще достаточно сил.

Отец Джеймс смотрит на меня так же, как порой док Китон. Словно я рассказал анекдот на похоронах, и смеяться нельзя, но сдержаться он не может.

– Что ж, – произносит он, – тогда вам, наверное, стоит поговорить.

Скамья скрипит, и звук эхом отдается в пустой церкви.

– Наверное, стоит. Вот только я не знаю его адреса. И телефона.

– Пойдемте со мной. Думаю, я смогу вам помочь.

Священник помнит о моем возрасте и старается двигаться в том же темпе, что и я. Словно капля патоки, стекающая по стенке банки, – вот в каком. Я поднимаюсь и иду за ним к боковому выходу из церкви. Мы оказываемся в служебных помещениях. Давненько я здесь не был. В детстве я был алтарником, но это было очень-очень давно. Тогда большинство из нас вообще не понимали смысла службы, потому что мессу служили на латыни. Я считал это глупым, но никому не говорил. Я точно знал: стоит сказать, и отцовский ремень прогуляется по моей спине.

Отец Джеймс ведет меня по коридорам – я и не знал, что в церкви столько помещений. Мы приходим в кабинет. Отец Джеймс делает знак женщине, работающей за столом. Надо же, в церкви есть женщины, которые занимаются офисной работой!

– Мы пришли, – говорит священник и усаживается в удобное кресло.

Он перебирает картотеку и находит нужное. Берет трубку телефона, набирает номер. Через несколько мгновений заговаривает, словно отлично знает собеседника.

– Марта! Это отец Джеймс Гонсалес из церкви Святого Иосифа… Отлично, спасибо, что спросили… А у вас? Мои поздравления!

Какое-то время они болтают, как и должны. Сегодня все заняты бизнесом. Ни у кого нет времени спросить, как дела, что нового и тому подобное. Но наш священник не таков. Он и неизвестная Марта несколько минут болтают о ребенке, о дереве, которое упало во время грозы на прошлой неделе, о ремонте в церкви. Я отвлекаюсь, перевожу взгляд на распятие на стене и на фотографии на столе отца Джеймса. Молодой отец Джеймс – наверное, с родителями. Изображение Девы Марии. И фотография с похорон – на ней написано слово «Покой» и какая-то цитата из Писания. Услышав имя Джейсона, я снова переключаюсь на разговор.

– Да, верно, – говорит отец Джеймс. – Кэшмен. К-Э-Ш-М-Е-Н. Да, как деньги… да, да… Телефон, адрес электронной почты, если у него есть. Знаете, современные дети – они такие… Правда? Отлично! Спасибо большое, Марта, я скоро с вами свяжусь.

Отец Джеймс вешает трубку и улыбается мне:

– У меня есть кое-какие связи в больнице. Полагаю, вас обрадует, что у Джейсона Кэшмена есть имейл. Продвинутый ребенок!

Он включает компьютер и что-то трясет – как-то я слышал, что эту штуковину называют мышью. Экран загорается. Он нажимает несколько клавиш на клавиатуре. Вот и все мои познания о компьютерах. Мышь. Клавиши. Клавиатура. А ничего больше мне и не нужно было. Все говорят, что сегодня без компьютера не проживешь, но я этого не понимаю. Я прекрасно прожил без него сто лет. Не голодал, не разводился, даже ни разу не просрочил платежа по ипотеке.

– Отлично. – Священник нажимает какие-то клавиши, а потом поднимается и указывает мне на свое кресло: – Вы можете присесть и написать мальчику письмо.

– Письмо? На компьютере? И как это сделать?

– Я же сказал, у него есть имейл.

– Имейл?

– Электронная почта – имейл. Он пользуется интернетом. Вы же об этом знаете, верно?

– Слово слышал.

Отец Джеймс громко хохочет. Чувством юмора он не обделен. Он указывает на кресло и говорит:

– Просто печатайте текст, а я отправлю его мальчику.

– Текст? О чем?

– Все зависит от вас. Напишите что-нибудь в разделе «Тема», а потом пишите все, что хотите ему сказать.

Не знаю, что написать. Что я хочу помочь ему со списком желаний? Это прозвучит странно, особенно от постороннего человека. Но кресло так и манит. Я медленно сажусь и смотрю на клавиатуру. Все буквы перемешаны, требуется время, чтобы найти нужные. Но когда-то у Дженни была пишущая машинка, так что нельзя сказать, что это для меня в новинку. Я нажимаю клавиши и начинаю формировать предложения.

Тема: Сегодня мы встретились в больнице и играли на телевизоре. Ты победил. У меня есть кое-что твое, что я должен тебе вернуть

Дорогой Джейсон Кэшмен,

Меня зовут Мюррей Макбрайд. Можешь называть меня мистером Макбрайдом. Сегодня я видел тебя в больнице. У меня остался твой список, и я хотел бы побыстрее его тебе вернуть.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

– Отлично, – произносит за моим плечом отец Джеймс. – Всего двадцать минут. – Он хмыкает, словно сказал что-то смешное, и, щурясь, смотрит на экран: – Тему обычно делают короче, но это нормально. А теперь мы это отправим.

Он снова берется за мышь. Компьютер издает странный звук.

Как странно – сидеть за компьютером и писать письмо без бумаги и ручки. Как-то неестественно. Я отодвигаю кресло, но боль пронзает колено, и мне не удается сдержать стон.

– Не спешите, Мюррей, – говорит священник. – Сидите, сколько вам нужно.

Колено болит все сильнее, но я не собираюсь сидеть, пользуясь жалостью отца Джеймса.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Может быть, он ответит.

– Как он может ответить, если я еще ничего не отправил?

– Отправили. Вы отправили ему имейл.

– И как же я это сделал? Я даже не знаю его адреса.

– Вы знаете его имейл, Мюррей. Помните? У вас дома есть компьютер?

– Не совсем.

– Не совсем? Что вы имеете в виду? Компьютер или есть, или его нет.

– Ченс принес что-то вроде компьютера, но не совсем… Какая-то почтовая машина…

– Имейл-машина? Отлично! Это компьютер, но используется он только для электронной почты. Вы можете на нем писать письма Джейсону.

– Я же уже сказал, у меня нет его адреса!

– Но у вас есть его имейл, Мюррей. Не понимаете? Это элект… О, вот оно! Он уже ответил!

Священник указывает на экран, наклоняется и снова берется за мышь. Маленькое окошко становится больше, и я читаю:

Кому: FatherJamesGonzolez@hotmail.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: О боже!

О боже! чувак я не собирался его оставлять, но чертов папаша не позволил вернуться. Верни пожалуйста! Очень нужно свяжись с моим адвокатом. TTYL

– И что все это значит? – спрашиваю я.

– Это его ответ. Вы не сказали, что он еще совсем ребенок.

– Сказал. Я говорил, что он мальчишка.

– Да, да… Похоже, он хотел бы вернуть свой список.

Я берусь за свои очки и водружаю их на нос.

– И где это написано?

– Не беспокойтесь об этом. Я создам для вас электронный адрес, и дома вы сможете писать Джейсону на своей машине. Какую систему предпочитаете? Hotmail? Yahoo?

– Простите?

– Забудьте. Я просто создам для вас адрес, а пока мне нужно позвонить. Идите домой и поспите после обеда. Я позвоню вам, как только что-то узнаю.

Я ковыляю домой. Я ничего не понимаю. Но это не все. Есть и хорошие новости. Думая о встрече с Джейсоном и о его списке желаний, я чувствую себя настолько счастливым, что чуть мимо дома своего не прохожу – впервые за девять десятков лет.

Глава 5

Давно не испытывал ничего подобного. Настолько давно, что даже слово припомнить удалось не сразу – предвосхищение. Вот ведь! А когда играл в бейсбол, то перед важным матчем всю ночь не мог заснуть. Не мог думать ни о чем другом, как бы ни старался. И сейчас меня охватило то же чувство. Если я пойду домой и буду ждать звонка священника, то буду сидеть на кухне и таращиться на телефон, ожидая, когда он зазвонит. А когда он действительно зазвонит, у меня случится инфаркт, и я точно не смогу вернуть список Джейсону.

Я достаю список из кармана рубашки, смотрю на него, но тут на землю падает другой листок. Нагнуться нелегко, но я все же подбираю его. Это информация о художественном классе в местном колледже – листок мне дал док Китон.

Пожалуй, это выход. Лучше, чем смотреть на телефон, рискуя получить инфаркт, когда окончательно решишь, что тебе никто не позвонит. Колледж находится в нескольких кварталах отсюда. День выдался напряженный, поэтому я все же сажусь на автобус. Второй раз за день. Еду я всего минуту. На нужной остановке водитель меня выпускает. Даже помогает спуститься. Водитель – большой афроамериканец, наверное, весит больше ста килограммов. Но по легкости движений я догадываюсь, что когда-то он играл в бейсбол. Парень его возраста мог играть в Высшей лиге – не то что в мои времена. Тогда существовала строгая сегрегация, и мы не принимали никого, кто не был похож на нас. По крайней мере, пока в 1947 году не появился Джекки [1]. Конечно, к тому времени моя карьера уже закончилась.

Но иногда мы с приятелями ездили в Канзас-Сити, чтобы посмотреть игру «Монархов» и поддержать команду. Большинство людей даже не догадывались, но игроки хотели, чтобы черные играли с ними в Высшей лиге, задолго до того, как это наконец произошло. Это хозяева команд не хотели.

Как-то в Канзас-Сити мы с ребятами видели питч Сатчела Пейджа, а после игры уговорили его с друзьями зайти с нами в паб. Впрочем, долго уговаривать не пришлось. Отличный парень! Когда он сказал, что лучше любого питчера в белой лиге, мы ему поверили – мы же только что видели его на поле. Это были хорошие времена, скажу я вам. Но могли бы быть еще лучше, если бы старина Сатчел и еще кое-кто играли в нашей команде. Намного, намного лучше…

Водитель автобуса похлопывает меня по руке, словно я маленький ребенок, и желает хорошего дня так громко, что мне хочется сказать, чтобы он заткнулся, – слышу-то я отлично.

Я ковыляю ко входу в колледж, думая о том, как сократился мой мир за последние двадцать лет. Раньше я ездил по разным городам на матчи Национальной лиги, жил в красивых отелях, ходил на большие стадионы. Но теперь редко выбираюсь дальше, чем за несколько кварталов от моего дома в Лемон-Гроув. Когда-то я мог бросить мяч из дома и попасть в церковь Святого Иосифа, офис дока Китона, и мяч мой вполне мог докатиться до магазина в Скоки. Теперь я редко покидаю свой круг – разве что для «модельной работы», как они это называют.

Честно говоря, эта работа мне не особо нравится, даже когда все рядом с домом. Я знаю, почему меня приглашают, и это вовсе не то же самое, что быть красивым парнем и находиться рядом с красивой дамой. Иногда им зачем-то нужен обычный старик. Демография, как сказал мне один молодой человек, словно я был в состоянии его понять.

И все же я вхожу в наш местный колледж, потому что мысль об ожидании звонка от отца Джеймса просто невыносима. И потому что док Китон считает, что мне это на пользу, а я дока сильно уважаю.

В большинстве таких мест за столом всегда сидит секретарша, но, поскольку это местный колледж, здесь нет никого, кто мог бы меня направить. У меня есть только листок от дока: «Колледж Лемон-Гроув, комната 101, 16.00». К счастью, всего в нескольких шагах от себя я вижу комнату с табличкой «101». Может, я и поистрепался, но глаза видят вполне прилично. Когда я надеваю очки.

Стоит мне войти, как я понимаю, что, наверное, ошибся. В комнате темно, лишь шесть свечей горят на столе. На стульях, расставленных в кружок, сидит с десяток человек разного возраста. В центре стоит кресло. Запах так силен, что у меня кружится голова. Удивительно, что свечи так воняют! Впрочем, я тут же замечаю в углу горящую палочку благовоний – и в трех других углах тоже. Я зажимаю нос и пячусь к двери, но сильный, высокий голос останавливает меня:

– Добро пожаловать, сэр.

Я слышу певучий голос, вижу колыхание платья в цветочек. У его обладательницы очки еще толще моих, волосы ниже талии. Даже в полумраке комнаты я вижу, что она очень сильно накрашена. Дженни никогда такой не была. Она была красива безо всяких ухищрений.

– Вы, наверное, Мюррей, – говорит женщина, и дыхание ее заставляет вспомнить о благовониях. Наверное, она пользуется этими палочками вместо жевательной резинки.

– Да, мэм, но похоже, я ошибся комнатой…

Конечно, я знаю, что пришел туда, куда нужно. Откуда бы ей знать мое имя? Но на такое я точно не подписывался. Странная дама подхватывает меня под руку, и вот я уже посреди круга стульев. Перед каждым стоит мольберт, скрывающий лицо, – я вижу только те, что выглядывают, чтобы взглянуть на меня. Ну хоть что-то. Хоть капля приватности. Стул, стоящий рядом, так и манит присесть – боль в колене становится все сильнее, и я сажусь. Раз уж я здесь, то рисовать никому не помешаю.

Из-за темноты я не заметил второго стула. В центре, рядом с моим. На нем неподвижно сидит симпатичный джентльмен, сложив руки на столе. Он улыбается мне, я киваю. Неплохой парень. Прожив сто лет, начинаешь чувствовать такое с первого взгляда.

– Вовсе нет, – протестует дама с певучим голосом. – Вы должны раздеться, и мы начнем.

– Раздеться? Что за черт? Что это за класс такой?

Я пытаюсь подняться, но от запаха благовоний у меня кружится голова, и я сажусь обратно. Женщина пытается успокоить меня странными движениями рук.

– Извините, – говорит она. – Я думала, ваш агент все объяснил. – Она постукивает пальцами по подбородку. – Что ж, сегодня вы можете оставить трусы…

– Трусы?! Послушайте, я вовсе не собираюсь снимать одежду. Это неправильно, вот что я вам скажу!

– Но, сэр, это искусство, – произносит она так, словно это все объясняет. Еще несколько постукиваний, и она подходит и кладет руки мне на плечи, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство. – Я понимаю. Простите за недоразумение. Не могли бы вы снять только рубашку, чтобы мы поработали над лицом и торсом?

Не совсем уверен, что мне хочется снимать рубашку перед всеми этими людьми, но домой к полному ничегонеделанию возвращаться тоже не хочется. Кроме того, здесь так темно, что стриптизом это не назовешь.

– Рубашку я сниму, но майку не буду, понятно?

Женщина хмурится, но не возражает, и я начинаю долгий, медленный процесс расстегивания. Безумная женщина возбужденно хихикает.

– Окей, группа, время входа в состояние дзен. Наполнитесь силой вселенной. Пусть она течет через ваше тело, ваши руки и ваши пальцы. А теперь пойте вместе со мной.

Я слышу странные звуки, словно с другой планеты. Наконец рубашка снята, и я кладу ее на колени. Но когда я начинаю чувствовать себя вполне комфортно, под потолком вспыхивают лампы. Свет почти ослепляет меня.

– Превосходно! – восклицает женщина. – Идеальный баланс тени и света.

Свет меня шокирует, это точно. Но мне не хочется, чтобы кто-то это заметил, поэтому я делаю вид, что именно этого и ожидал, и выпрямляюсь, насколько возможно. Конечно, годы сгорбили мои плечи и согнули шею. В общем, притворная естественность мне не слишком хорошо дается.

– Помню свой первый раз, – произносит мужчина, сидящий рядом со мной. Я не представляю, кто он и зачем сидит здесь полностью одетый, сложив руки на столе. – Терпеть не могу, когда она это делает. Она велела мне снять перчатки, а потом включила свет. Никогда в жизни не чувствовал себя таким голым.

Не могу сказать, что сразу же понял, о чем он говорит, но потом до меня дошло. Его руки. Наверное, он пришел, чтобы они рисовали его руки. Руки у него красивые, крепкие и мясистые.

– Это, наверное, шутка? – спрашиваю я.

– Да. Именно наверное. Извините за это, – кивает он. – Кстати, я Коллинз. Я бы пожал вам руку, но…

Он делает движение головой в сторону странной дамы.

– Итак, класс, – обращается она к присутствующим. – Давайте рассмотрим нашего второго натурщика. Наш… зрелый друг… Всмотритесь как следует. Обратите внимание на прекрасные следы долгой жизни. Уникальные отметки опыта.

Как и Ченс, эта женщина говорит загадками. Но мне понятен их смысл. Прекрасные следы долгой жизни – это коричневые пятна на моем лице и руках. А уникальные отметки опыта? Это морщины, настолько глубокие, что в них застревают пушинки. Это кожа, обвисшая под подбородком. Ей не нужно это говорить, я и без того все слышу.

– Постарайтесь заглянуть глубже, – продолжает она. – Всмотритесь, и вы увидите самые блеклые голубые глаза в жизни. Представьте шотландские корни…

– Ирландские, – поправляю я.

Она умолкает, словно впервые замечает меня с начала занятия.

– Простите, что?

– Ирландские корни. Меня зовут Макбрайд. Мой старик приплыл сюда на пароходе.

– Да-да, конечно. Боюсь, нам нужно, чтобы вы совсем не шевелились – вам это не объяснили? Понимаете, когда вы говорите, морщины вокруг рта смещаются. И кожа под подбородком тоже…

– Да-да… Понимаю… Я не идиот…

Она продолжает говорить о разных частях моего тела, которые пребывают в жалком состоянии. Нужно уйти, как только удастся.

– Понимаете, о чем я? – почти не разжимая губ, произносит Коллинз. – Я бы никому в этом не признался, мистер Макбрайд, но эта женщина чертовски меня пугает.

Я понимаю, что он делает. Пытается меня успокоить, и это очень мило с его стороны. Но недостаточно, чтобы я не слышал, что говорит обо мне эта женщина.

В глубине души я надеюсь, что они увидят нечто другое. Может быть, хоть что-то от того, кем я был раньше. Но на такое надеяться глупо. Глупо даже думать, что это возможно. Док Китон глупец, раз предложил мне такое.

Я сижу целый час. Игнорируя боль в колене и спине. Игнорируя боль, зарождающуюся в глубине груди. И игнорируя тот факт, что все эти люди видят перед собой лишь потрепанного жизнью старика. Не представляющего никакой ценности. Неспособного делать то, что прежде. Неспособного с легкостью пошевелить ни руками, ни ногами, ни даже мозгом. Неспособного ни на что – только сидеть и выглядеть старым.

Уходя, я бросаю взгляд на мольберт одного из учеников. Мольберт треснул и слегка покосился. Холсты тоже потрепанные и пожелтевшие, словно в этом классе никто не может позволить себе ничего достойного. Но даже это выглядит новеньким и блестящим в сравнении с изображенным на холсте старым, несчастным человеком.

Глава 6

Домой я добираюсь довольно поздно. Я уже жалею, что пошел на художественный класс. Ничего хорошего. Если бы не этот мальчишка, Джейсон, я бы вернулся к тому, с чего начал этот день, и был готов положить конец всему.

Но у меня есть Джейсон. И это все меняет. Все меняет.

Я вытаскиваю из мусорного ведра машину Ченса и ставлю ее на кухонный стол. Достаточно пяти секунд, чтобы понять, что я представления не имею, как пользоваться этой дурацкой штуковиной. У меня сосет под ложечкой – так случается каждый раз, когда я сталкиваюсь с чем-то, чего никогда прежде не видел и о чем представления не имею. Раньше такое случалось редко. Теперь же каждый раз, стоит лишь мне выйти из дома. Но вот такое же произошло в моем собственном доме, и это уже последняя капля. Я понимаю, что мне нужна помощь, бью по машине кулаком и ковыляю в спальню, чтобы подремать.

Через пару часов меня будит телефонный звонок – в тот самый момент, когда я должен возвращаться в церковь на ежедневную исповедь. Это отец Джеймс. Он говорит, что сегодня мне стоит пропустить нашу встречу – удивительно для священника! Он поговорил с кем-то в больнице, и ему предложили способ, как мне встретиться с Джейсоном.

Уже темно. Отец Джеймс заезжает за мной и на своем огромном линкольне везет в больницу. Некоторым это не понравится, но хороший священник заслуживает хорошей машины. У многих прихожан есть машины и получше. Не у меня, конечно. Но у многих.

Я спрашиваю священника, нельзя ли исповедаться в машине, поскольку мне нужно кое в чем признаться, а в моем возрасте никогда не знаешь, когда отбросишь копыта. Отец Джеймс усмехается, а потом спрашивает, в каких грехах я должен признаться. Мы всегда пропускаем часть «сколько времени прошло с вашей последней исповеди», потому что прекрасно знаем ответ: один день.

Я признаюсь в сквернословии, и священник с улыбкой отпускает мне этот грех – достаточно прочесть одну молитву Пресвятой Деве. Думаю, он делает это потому, что хочет поговорить. Я трижды читаю молитву вслух, просто чтобы настоять на своем. И вот мы уже в больнице.

Отец Джеймс помогает мне выбраться из машины. Я опираюсь на его руку. Мы входим в больницу и садимся напротив некоей дамы, которая представляется адвокатом Джейсона, что бы это ни значило. Она спрашивает, чем меня заинтересовал мальчик.

Сто лет несут с собой… не могу подобрать слова… в моей молодости мы называли это бредом собачьим… Но есть и хорошая сторона. Адвокаты, к примеру, считают всех, кто старше восьмидесяти, абсолютно безвредными и достойными полного доверия.

– Мальчик составил список, – говорю я.

Я роюсь в кармане рубашки, но никак не могу ухватить листок. Отец Джеймс приходит мне на помощь – если бы это был кто-то другой, то точно получил бы по рукам. Но священник ничего плохого не сделает.

Я с трудом разворачиваю листок. Женщина читает, и глаза ее увлажняются. Похоже, адвокаты хорошо знают своих подопечных. Она не говорит ничего такого, но я все понимаю. Родители Джейсона разведены. Отец зарабатывает очередной миллион, а мать – хорошая женщина, но ей не повезло и теперь приходится воспитывать сына без какой-либо помощи. Отец берет мальчика лишь на одни выходные в месяц. Мать считает, что ему нужна мужская рука, поэтому адвокат включила мальчика в лист ожидания в программе «Старший брат».

Бинго, банго, бонго!

– Но, мистер Макбрайд, – говорит женщина, и слеза уже готова покатиться по ее щеке, но она вовремя вытирает глаза. – Джейсон… нездоров. Не знаю, как и сказать…

– Просто возьмите и скажите… Я пойму…

– Хорошо. Просто мать Джейсона – ее зовут Анна, – включая мальчика в список для программы, просила, чтобы претендент знал о состоянии его здоровья.

– То есть о его сердечной болезни?

– Да. Понимаете, многие наставники хотят оказывать длительное влияние на жизнь своих младших подопечных. Для них это важно. Вы понимаете?

Я смотрю на нее, и она повторяет:

– Длительное влияние.

Я смотрю на хмурого отца Джеймса, потом перевожу взгляд на женщину. В моей душе закипает гнев, но я стараюсь говорить спокойно:

– Конечно, я понимаю. Но вам не стоит отвергать меня из-за возраста. Я могу прожить несколько лет. И могу оказать длительное влияние на мальчика.

– Вы не понимаете. – Женщина ерзает в своем кресле и снова утирает глаза рукой. – Дело не в вас. А в Джейсоне. Его сердце… ему недолго осталось… Он в листе ожидания на трансплантацию, но…

Она умолкает. Да ей и нечего сказать. Но если она думает, что болезнь Джейсона меня напугает, то глубоко ошибается.

– У вас есть телефонная книжка? – спрашиваю я. – Я хочу записаться в программу «Старший брат» немедленно.

Женщина улыбается, берет свой телефон и набирает номер. Через пять минут Джейсон получает самого старшего «старшего брата» в истории программы.

Это совсем не смешно, но я не могу сдержать ухмылки при мысли, что, возможно, ни у меня, ни у моего «младшего брата» нет и года жизни.

* * *

Оказывается, что сердечная болезнь не повод для привилегий. Как только женщина кладет телефон, она тут же благодарит и извиняется. Вообще-то она откровенно выпроваживает нас из своего кабинета, но делает это так вежливо, что я не обижаюсь. В конце концов, я получил то, за чем пришел.

– Вернетесь домой и напишете ему, – говорит отец Джеймс. – Вам нужно позвонить его родителям, чтобы договориться о встрече, но ему понравится, если сначала вы напишете именно ему.

– Откуда вы знаете?

– Дети это любят. Мир изменился, Мюррей.

Слава богу, я сумел скрыть свое недовольство за ворчанием.

Мы усаживаемся в линкольн и едем назад: я – к себе домой, отец Джеймс – в дом Бога. Меньше всего мне хочется признаваться, что я понятия не имею об этих сообщениях, о которых все говорят. Конечно, отец Джеймс все поймет, но мне все равно не хочется. Но если я не спрошу, то, вернувшись домой, не смогу написать Джейсону.

– Эти машины электронной почты… Ими легко пользоваться? – спрашиваю я.

Может быть, отец Джеймс и сам все поймет?

– Элементарно, – отвечает он.

Так себе ответ. Я двигаюсь, чтобы поудобнее устроить колено.

– Достаточно включить, и все заработает?

– Именно так.

В уголке рта у него появляется небольшая морщинка, но это вполне может быть и широкая улыбка до ушей.

– Ну, хорошо-хорошо… Раз уж вы настаиваете, я просто скажу.

– Скажете что?

– Вы прекрасно знаете что. Я понятия не имею, как пользоваться этой дурацкой машиной. Я могу включить ее и нажать нужные клавиши. Но кто научит меня всему остальному?

Отец Джеймс широко улыбается:

– Думаю, я смогу.

– У вас есть и другие дела, – говорю я, потому что готов расстаться со своей драгоценной бейсбольной карточкой, лишь бы не позволить отцу Джеймсу видеть, как тяжело мне научиться пользоваться этой дурацкой машиной.

Священник выезжает на четырехполосную трассу и катит с немыслимой скоростью. Половину времени он даже не смотрит на дорогу. Он занят тем, что искоса посматривает на меня и пытается скрыть улыбку.

– В моей пастве есть мальчик лет пятнадцати, – говорит отец Джеймс. – Он член организации, которая как раз этим и занимается.

– Чем? Учит стариков пользоваться машинами для электронной почты?

– И этим тоже. Они учат зрелых людей пользоваться любыми новыми устройствами: MP3, PC…

– Хорошо-хорошо, я понял… И машинами для электронной почты?

– Я абсолютно уверен.

На улице уже совсем темно. Пролетающие в окнах фонари каждые несколько секунд ослепляют меня. Не успевает зрение вернуться, и новая вспышка. Меня словно бомбардируют мячами, слишком стремительными, чтобы их увидеть, не говоря уже о том, чтобы отбить.

– Ну хорошо… И когда он может прийти?

– Я позвоню ему, как только доберусь до церкви. Он придет сразу же, как только сможет. Может быть, даже сегодня вечером. В наши дни дети не спешат в постель.

Я хмыкаю и смотрю в окно. Священник все понимает и меняет тему:

– Знаете, вы, наверное, правы.

– В чем?

Честно говоря, в последнее время я мало в чем бываю прав.

– Насчет этого мальчишки. Кто знает, может быть, он – именно тот, кто вам нужен.

– Мне нужен? Вы все перепутали. Это я ему нужен. А мне-то он зачем?

Наступает пауза, нарушаемая только шорохом шин.

– Чтобы вернуть вас к жизни, – говорит священник, и, когда я смотрю на него, улыбка его исчезает.

* * *

Парень приходит уже через два часа – как раз когда я собираюсь ложиться. Я уже в пижаме, тапочках. И молоко себе уже согрел. Но время подходящее. Примерно час назад я поставил машину на стол и даже сумел включить. И все это время смотрел на нее.

Я открываю дверь. На пороге стоит мальчишка с грязными волосами и в очках с толстыми стеклами.

– Мистер Макбрайд?

– Верно. Тебя прислал отец Джеймс?

– Ага. Я пытался написать, чтобы вы знали, что я иду, но у вас, наверное, только обычный телефон или что-то в этом роде…

– У меня есть телефон, – говорю я, надеясь, что это правильный ответ.

Парнишка под моей рукой проскальзывает в дом. И еще бормочет: «Вечно мне достается самое тяжелое». Он видит на столе машину электронной почты и подтаскивает к столу мой стул.

– Вау, какая древность! Откуда вы ее взяли?

– Я думал, ты разбираешься в технике, – замечаю я.

Судя по тону мальчишки, он никогда ничего подобного не видел.

– С таким ретро я дела еще не имел, – отвечает он, но все же нажимает кнопку, и машина начинает работать – у меня на это ушло добрых полчаса. – Так что же вам нужно? Вы еще ничего не пробовали?

– Отец Джеймс кое-что мне рассказал по дороге. Показал, как писать слова и все такое. Но когда я написал, ничего не вышло.

– Что вы написали?

– Я написал www.email.com. Священник рассказал про w-w-w, а остальное я сам придумал.

Мальчишка тяжело вздыхает и трет лицо. Он набрасывается на клавиатуру – пальцы его так летают над клавишами, что можно подумать, они одно целое. Рот его кривится, он что-то печатает, но слова не появляются.

– Думаешь, у тебя получится?..

– Шшш… – он поднимает руку, останавливая меня.

В другой ситуации за такое я бы сделал мальчишке выговор, но в его поведении есть что-то, что меня останавливает. Я чувствую себя учеником в присутствии учителя – впрочем, это недалеко от истины, хотя он и ребенок. Я беру со стола молоко и ковыляю в гостиную. Похоже, мальчишке не до меня, поэтому я спокойно пью молоко, наслаждаясь его теплом и мягкостью. Через несколько минут он заглядывает в комнату:

– Все готово. Пойдемте, я вам покажу.

Экран машины полон каких-то невиданных картинок. Представить не могу, как этот мальчишка может столько знать о компьютерах.

– Ты живешь в техномире? – спрашиваю я.

Он непонимающе смотрит на меня, я машу рукой, усаживаюсь в кресло, мальчишка склоняется над моим плечом и начинает указывать на экран.

– Я сделал все максимально просто, – говорит он. – Ничего прокручивать не придется. Просто кликайте сюда.

Он указывает на надпись Email. Я вожу мышкой, но руки у меня дрожат сильнее обычного. Очень трудно подвести маленькую стрелочку куда нужно.

– Сделайте глубокий вдох, – советует мальчишка.

Мне кажется, он издевается надо мной. Но он никак не может знать о моих легких.

– Соберитесь и запаситесь терпением, – продолжает он.

Когда я наконец подвожу стрелочку и кликаю на мышь (я даже произношу эти таинственные слова, чтобы мальчишка знал, что я его понимаю), парень вздыхает с облегчением.

– А теперь здесь пишите адрес получателя, вот здесь – свое сообщение, а когда все сделаете, кликните на «Отправить». Если будут какие-то вопросы, обратитесь к отцу Джеймсу, он обязательно поможет.

Я не успеваю ничего сказать, как мальчишка уже выскакивает из кухни. Из коридора он кричит: «Удачи!» – и за ним захлопывается дверь. Я смотрю на экран, пытаясь вспомнить, где нужно писать www.email.com, потом вытаскиваю листок с адресом Джейсона и набираю его. Надеюсь, там, где нужно. Следующие полчаса я тыкаю по клавишам. Наконец все сделано, я нажимаю на «Отправить», как сказал мой инструктор, и надеюсь на лучшее.

* * *

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Я – тот, кто станет твоим «старшим братом». Это был мой выбор, никто мне этого не поручал

Дорогой Джейсон Кэшмен,

Я уже писал тебе с машины отца Джеймса, но теперь у меня есть собственная. Не мог бы ты ответить, чтобы я понял, что это работает? Я – новичок в мире техники.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: Я – тот, кто станет твоим «старшим братом». Это был мой выбор, никто мне этого не поручал

Чувак да ты мой бро классно, что тебе больше не нужно пользоваться почтой священника, верно суперрр говорят онлайн я кажусь старше но на самом деле мне десять сколько тебе лет тетка из больницы говорит что ты египетская пирамида или типа того наверное клево быть старым а машина у тебя есть пока

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Re: Я – тот, кто станет твоим «старшим братом». Это был мой выбор, никто мне этого не поручал

Дорогой Джейсон Кэшмен,

Спасибо за твое письмо. Хотя понять его было непросто. Меня учили, что письма должны быть формальными. Тебе стоит над этим поработать. По крайней мере, заглавными буквами и знаками препинания пользуйся регулярно. Отвечаю на твои вопросы (надеюсь, это действительно вопросы). Я только что отметил свое столетие. У меня есть машина, но я не садился за руль уже очень давно.

Похоже, ты симпатичный юноша. Надеюсь вскоре увидеться снова.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: Я – тот, кто станет твоим «старшим братом». Это был мой выбор, никто мне этого не поручал

Пааааарень! Не могу поверить, что кто-то говорит «регулярно». Ты чертовски забавный. И «симпатичный юноша»? Все это сюсюканье обо мне? Смешно. Пока. PS. Я пользуюсь заглавными буквами и знаками препинания, заметил? Пока. Увидимся, «старший брат»!

Глава 7

У меня есть машина. Жестяная банка, как мы называли ее когда-то. Это «Шевроле» 1967 года. Она пылится в гараже рядом со всякими разными инструментами с того самого дня, когда кто-то повесил знак «Стоп» на углу Восемнадцатой и Колледж, где такого знака никогда не было. Можно забрать у меня права, но нельзя заставить продать то, что мне принадлежит. Я говорил Ченсу, что не продаю машину, потому что мне мало за нее предлагают, но в глубине души я чувствовал, что когда-нибудь может случиться нечто подобное. Ну не совсем такое. Но никогда же не угадаешь.

Я вставляю ключ зажигания, и меня охватывает ностальгия. Сколько лет прошло с того дня, когда я делал это в последний раз?! Я поворачиваю ключ, ожидая, что мотор оживет и взревет. Но он лишь хнычет и кашляет, как какой-то старикан, а я ничего в этом не понимаю. Наконец с четвертой попытки машина оживает – она же «Шевроле» все-таки.

Я перевожу рычаг на задний ход и пытаюсь повернуться, чтобы посмотреть назад, как всегда делал. Но шея моя за последние лет двадцать окостенела, и мне с трудом удается увидеть боковое заднее стекло. Вот зачем придумали зеркала заднего вида, понимаю я, смотрю в зеркало и убеждаюсь, что это гораздо проще. Я снимаю машину с ручника, благополучно выбираюсь из гаража и выезжаю на дорожку. И тут же слышу треск – вот ведь, стоило лишь немного расслабиться!

Впрочем, это меня не слишком беспокоит – дети и собаки подобного треска не издают. Наверное, наехал на картонную коробку или мусорный бак. Я загоняю машину обратно и с трудом выбираюсь с водительского места.

Оказывается, это был почтовый ящик. Понятия не имею, что почтовый ящик делал на моей дорожке. Похоже, я немного заехал на траву. Пожалуй, вместе с ребенком ехать задним ходом не стоит.

Я еще пару раз выезжаю и заезжаю обратно, и в конце концов мне это удается достаточно хорошо. Еду вперед и возвращаюсь вполне нормально. Главное – ехать медленно. Сегодняшним детям неведомо слово «предел». Если предел 50, я имею полное право вести свой шевроле со скоростью 25 километров в час, если мне так хочется. Но сегодня все такие нетерпеливые. Хотят получить все и сразу. Человечество превратилось в стаю безмозглых крыс. Я и километра проехать не успел, как мне трижды показали средний палец. В прежние времена такого не случалось.

Дама-адвокат по телефону рассказала, как проехать к Джейсону, и я следую ее инструкциям. Через десять минут я вижу дом. Педаль газа слегка расшаталась, поэтому под конец я еду уже со скоростью 30 километров в час. Тормоза тоже расшатались – когда я нажимаю на тормоз, шины скрипят, а я чуть не выбиваю лобовое стекло собственным лбом. Никогда не любил ремни безопасности. Мне удается поставить машину там, где я и хотел, рядом с большими воротами. Два передних колеса каким-то образом заехали на тротуар рядом с небольшим домиком, но это никому не повредит.

Кажется, я приехал в какой-то замок. Кованые железные ворота, дорожка, образующая круг. В центре фонтан, такой большой, что в нем могла бы искупаться добрая половина бейсбольной команды. У ворот мужчина в форме. Он хмуро смотрит на собственные ботинки – как-то близко они оказались от передних колес моей машины. Он знаком показывает, чтобы я опустил стекло. Механизм слегка заржавел, поэтому сразу у меня не получается, но я все же справляюсь.

– Сэр, могу я спросить, зачем вы приехали? – интересуется охранник.

– Я приехал к Джейсону, – отвечаю ему. – Вернее, забрать его. Сюрприз, понимаете ли…

Охранник с сомнением смотрит на меня:

– Мистер Кэшмен вас ожидает?

Я подтверждаю, что да, но он все же что-то говорит по рации, словно не верит, и ждет ответа. Потом он меня пропускает. Остаток пути я проезжаю очень медленно, так что до дверей добираюсь не сразу. Поставив машину перед домом, я с трудом выбираюсь из нее. И до двери дохожу не быстро. Наверное, поэтому никто не отвечает на мой стук – мистер Кэшмен ожидал меня раньше. И на звонок никто не отвечает. Но мои старые колени не позволят простоять здесь целый день, поэтому я начинаю названивать снова и снова, пока кто-то не появляется.

Хорошо одетый мужчина поднимает указательный палец, словно призывая трехлетнего ребенка к терпению. Он смотрит на свои ноги, говорит с ботинками и прижимает что-то к уху. Похоже, это телефон, но шнура я не вижу. Может быть, это игрушечный телефон, хотя не знаю, зачем такое взрослому мужчине. Когда он наконец поднимает глаза, я вижу, что это тот самый мужчина, который забирал Джейсона из больницы. Его отец.

– Почему вы не рассказали ему, что я по этому поводу думаю? – спрашивает он.

Я пытаюсь ответить, но понимаю, что понятия не имею, о чем он говорит.

– Извините, – прошу я, – не могли бы вы повторить?

– Господи Иисусе, вы думаете, у меня на это есть время? Я бизнесом занимаюсь, а не благотворительностью!

Мужчина трясет головой, и я замечаю нечто странное. Он еще ни разу на меня не посмотрел. В смысле, в глаза. Он смотрит мимо меня. Может, он с ума сошел? Или просто играет, как ребенок, притворяясь, что говорит по телефону? Но я стою прямо перед ним. Разве он меня не видит?

– Просто сделайте это, а потом сообщите мне, – произносит мужчина.

Самый странный разговор в моей жизни. Я пытаюсь понять, о чем он говорит, но мозгов мне не хватает.

– А теперь посмотрите сюда, – сержусь я. – Уж не знаю, чего вы от меня хотите, но был бы признателен, если бы вы говорили в другом тоне.

– Я перезвоню, – говорит он и закрывает свой игрушечный телефон.

Мужчина впервые смотрит на меня. Он упирает руки в бока и смотрит прямо на меня.

– Чего вы хотите?

Колени вот-вот подломятся, но я переношу вес с одной ноги на другую и держусь.

– Я не потерплю подобного обращения. Когда к вам кто-то приходит, невежливо ругать его безо всякой причины. Джентльмены так себя не ведут.

– Ругать вас? – недоверчиво переспрашивает мужчина. – Да я и пяти слов вам не сказал! Кто вы такой и что делаете в моем доме?

Я не понимаю, о чем он говорит. Целую минуту он необъяснимым образом грубил мне. Пяти слов?! Он, наверное, с катушек съехал. Но я не знаю, что об этом сказать, поэтому решаю перейти к делу:

– Я Мюррей Макбрайд и приехал к Джейсону.

Мужчина на минуту смущается, но сразу отвечает:

– А, понимаю… Тот самый… Он в доме.

Он отворачивается от меня и идет по коридору в комнату, хлопает дверью и снова начинает разговаривать сам с собой. Но входная дверь все еще открыта, поэтому я поднимаю свою больную ногу – самую больную, – взбираюсь на высокую ступеньку и оказываюсь в самой роскошной комнате, какую видел за последние полвека.

Над головой висит огромная люстра. Похоже, она из хрусталя – если упадет, точно убьет. Я выхожу из-под нее и шагаю по мощеному полу. Я спотыкаюсь, но удерживаюсь, опершись на белый мраморный фонтан. Обнаженная каменная женщина держит под рукой сосуд, из которого изливается вода. Я понимаю, что руки у меня мокрые и что держусь я за ее грудь. К счастью, никто этого не видит. Я отпускаю женщину, выпрямляюсь и смотрю на статую внимательнее. Уж и не знаю, стоит ли рассказывать об этом отцу Джеймсу.

Я не совсем понимаю, что делать дальше. Если придется искать мальчишку в этом огромном доме, я задержусь здесь на целую неделю. К счастью, раздается знакомый звук, и я иду на него. Я оказываюсь в гостиной, огромной гостиной. На кожаном диване в компьютерную игру играет мальчишка, которого я запомнил как Джейсона. В складках дивана его почти не видно.

Кислородный баллон рядом, но маски нет. Пластиковая трубочка проходит под рубашкой прямо к носу – носовая канюля, так говорили врачи, когда лечили Дженни. Он может вдыхать кислород носом в любой момент.

– Привет, – говорю я. – Ты, наверное, меня не помнишь…

Мальчишка уделяет мне внимания не больше, чем его отец, только указательный палец не поднимает, чтобы я ждал.

– Эй, послушай, – говорю я чуть громче. – Я сказал: ты, наверное, меня не помнишь…

Снова никакого ответа, поэтому я подхожу к нему и стучу по плечу. Пальцам моим нелегко, но мальчишка меня замечает. Он буквально подпрыгивает на диване. Парень не слышал ни единого моего слова. Вот чертовы машины!

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами – он явно удивлен, но потом улыбается.

– Эй, ты мой новый бро!

Джейсон прищуривается и внимательно меня рассматривает. Я понимаю, что, наверное, все еще хмурюсь.

– Помнишь, что я тебе говорил? Ребенок твоего возраста должен называть меня «мистер» или «сэр». И в компьютерных письмах тоже.

Мальчишка пожимает плечами. Он выглядит здоровее, но все же делает глубокий вдох через канюлю.

– Хорошо, – кивает он. – Эй, это мистер Бро!

Я ворчу, но с этим можно согласиться. Мальчишка еще слишком мал.

– Конечно, мы не настоящие братья. Это такая программа, понимаешь? Отец Джеймс узнал, что ты в листе ожидания. Он позвонил в больницу, и ему сказали…

Мальчишка явно не понимает, о чем я говорю. Я трясу головой и перехожу к делу:

– Хочешь увидеть бейсбольный стадион?

Глава 8

Стук биты, отбивающей мяч, – самый прекрасный звук в мире. Уступает он только словам Дженни: «Я люблю тебя». Конечно, бита должна быть деревянной. Настоящей. Сегодня дети играют металлическими битами… честно говоря, меня от этого тошнит. От звука удара по мячу у меня кровь из ушей идет. Это кощунство, вот что это такое. Но когда мы с Джейсоном подходим ко входу на стадион Лемон-Гроув, раздается самый знакомый звук, и я возвращаюсь на несколько десятилетий назад. Впрочем, по меркам большинства это все равно старость.

Еще нет двенадцати, но наша команда уже тренируется вовсю. Наверное, во второй половине дня будет игра. Я постарался привезти Джейсона в самое далекое от болезней и смертей место, какое только смог придумать. И подальше от безразличного отца. В место живое и спокойное. Нет в мире места лучше бейсбольного стадиона.

– Знаете, почему люди ездят в больницу? – спрашивает Джейсон.

Я считаю вопрос риторическим, но, когда киваю охраннику, который отлично меня знает и открывает нам ворота стадиона, Джейсон отвечает сам:

– Потому что они болеют.

Я киваю, задирая подбородок, словно пытаясь сказать: «Теперь мне понятно». Но Джейсон продолжает:

– Я был в больнице, потому что болел. У меня плохо с сердцем. А без него жить нельзя. Вы знали?

Знаю ли я, почему люди ходят в больницу? Знаю ли, что нельзя жить без сердца? Мальчишка смеется надо мной?

– Давай сядем здесь, – я указываю на пару сидений в первом ряду за домашней базой.

Я делаю несколько шагов и тут понимаю, что мальчика рядом нет. Он стоит на том же месте, судорожно вдыхая кислород из маски. Наверное, следовало оставить канюлю, но я понимаю, что в таком виде ему не хочется показываться на людях. Особенно такому мальчишке, как он.

Почувствовав себя лучше, он меня догоняет. На поле парень по имени Хавьер Гонсалес, и я усаживаюсь на жесткое пластиковое сиденье, чтобы посмотреть на это чудо. Этот парень наверняка скоро попадет в Высшую лигу.

– Они играют в бейсбол, – говорит Джейсон. – Здесь нужно изо всех сил бить по мячу и бегать по базам.

– А если коснешься «дома», твоя команда получает хоумран, – заканчиваю я за него.

Он с изумлением смотрит на меня.

– Я вообще-то кое-что знаю, – поясняю я.

– Но вы же старый!

– Сто лет – долгий срок. За такое время можно многому научиться.

Джейсон ерзает на сиденье, словно не может найти удобное положение. Похоже, весь его мир перевернулся.

– Вы не должны смущаться, – произносит он.

– Смущаться? Господи боже, из-за чего же мне смущаться?

Честно говоря, старость дает немало поводов для смущения, но ребенку об этом знать не следует.

– Старики все забывают, – говорит он. – Я знаю. Это нормально.

Хавьер творит чудеса с мячом. Мне хочется выговорить Джейсону, но я сдерживаюсь. Ему и дома такого хватает.

– Это болезнь Альцгеймера, – поясняю я. – И она не у всех стариков. Вообще-то, док Китон говорит, что для своего возраста я очень даже разумен.

Припомнить не могу, когда на меня смотрели так скептически, как это удалось Джейсону. Если хочу убедить своего юного друга в том, что я не беспомощный идиот, придется немало постараться. Да и уважению к старшим его стоит научить.

Мы смотрим, как Хавьер управляется с мячом. Понимаю, почему все им так восхищаются. Мальчишка хорош во всем. Я роюсь во внутреннем кармане легкого пиджака и вытаскиваю бумажку.

– Похоже, ты выронил это в больнице.

– Мой список!

Джейсон выхватывает бумажку, смотрит на нее и крепко меня обнимает.

– Ну ладно-ладно, – ворчу я. – Не липни ко мне.

Я неловко похлопываю его по плечу и осторожно отодвигаю. Люди сегодня так… эмоциональны. Раньше мы такими не были. Рукопожатие и короткий визуальный контакт – вот и все, что нужно. Когда Джейсон отрывается от меня, в его глазах стоят слезы. Он смотрит на листок, словно это вакцина от полиомиелита.

– Тебе стоит выучить его наизусть, раз он так много для тебя значит, – говорю я.

– Я знаю его наизусть. Дах.

Я не понимаю, что значит «дах», но не собираюсь говорить об этом своему юному другу.

– Тогда зачем тебе этот листок?

Джейсон прижимает его к груди:

– Я написал список, когда доктор рассказал мне про сердце. Он сказал, что если я не получу новое сердце, то умру через полгода. Я испугался. А когда составил список, мне стало лучше. И теперь я ношу его в кармане.

По-моему, врачам не стоит говорить такое детям возраста Джейсона. Хотя в этом есть смысл. Ведь это его жизнь. Бедный ребенок. Мне хочется спросить, когда ему давали полгода, но я понимаю, что это не мое дело.

– Тогда не приступить ли к выполнению пунктов, дах?

Джейсон снова смотрит на меня, словно я ничего не понимаю. Может быть, я неправильно использовал его словечко? Но потом гладит свой список, словно убеждаясь, что он реальный.

– Давайте начнем с номера четыре, хорошо? Маме так нужен хороший бойфренд…

– Давай начнем с номера один и посмотрим, как пойдет.

Джейсон идею подхватывает. Вскакивает и делает то же движение бедрами, что когда-то делали Beatles – и свели весь мир с ума. Джейсон покачивает бедрами, прикусывает нижнюю губу, прикрывает глаза. Я давным-давно не видел ничего более неподобающего, а ведь этому мальчику всего десять лет. Мало того, он своим высоким детским голосом начинает напевать:

– Я собираюсь поцеловать девушку, да, я собираюсь поцеловать девушку. Прямо в губы. Берегитесь, я собираюсь поцеловать девушку…

– Господи боже! – я закрываю глаза и затыкаю уши.

Даже просто смотреть на мальчишку – уже грех. Я понимаю, что взял на себя ношу более тяжелую, чем думал. Но после такого дня пути к отступлению мне отрезаны.

– Мистер Макбрайд! – с поля ко мне обращается Хавьер Гонсалес. Он стоит прямо под нами, по другую сторону кирпичной стенки, отделяющей поле от трибун. Он машет мне рукой и говорит с сильным испанским акцентом: – Вы видели мой удар? Что скажете? У меня хороший свинг?

Пару раз я общался с этим мальчишкой. Каждый раз, когда я прихожу на игру, начинается суета. Обычно я покупаю билеты в дальний сектор, чтобы меня никто не видел, но чтобы добраться туда, мне теперь требуется помощь. Сейчас меня сажают прямо за домашней базой. Бесплатно. Если я когда-то играл в команде, то остаюсь ее членом навсегда.

– Очень неплохо, – отвечаю я. – Только держись за мячом. Переноси вес назад.

Честно говоря, у парнишки идеальный свинг. Если бы в свое время у меня был такой свинг, я бы еще пять лет играл в Высшей лиге. Но у современных детей и без того раздутое эго.

– Спасибо, мистер Макбрайд. Я попробую.

Рядом со мной раздается странный механический звук. Хавьер возвращается к игре, а я поворачиваюсь и вижу, как Джейсон судорожно вдыхает кислород. Глаза у него широко распахнуты.

– Он говорил с вами, – не верит он.

– Ну да. Он всего лишь игрок.

Еще один игрок, проходя мимо, машет мне рукой. Я его не знаю, но машу в ответ и киваю.

– И кто же это будет? – спрашиваю я Джейсона.

– А?

Мальчишка еще не отошел от шока. Он поверить не может, что я знаю, что такое бейсбол, а некоторые игроки знают меня. Честно говоря, меня знают все, но Джейсону это знать необязательно.

– Кто эта счастливица? – спрашиваю я и, когда он непонимающе смотрит на меня, качаю головой: – Кого ты собираешься поцеловать?

– Не знаю. Какую-нибудь девочку.

Все хуже, чем я думал. И бедняга считает, что я на это поведусь?

– Ну, есть у тебя в школе какая-нибудь достойная дама?

– А?

Ох уж этот мальчишка!

– Есть девочка. В школе. Которая тебе нравится.

– А почему вы сразу не спросили? Миа Хармон. Я сижу рядом с ней на физике. Когда не в больнице. Иногда за обедом я брызгаю на ее волосы яблочным соусом.

Яблочный соус о многом говорит: помогать четверокласснику целовать одноклассницу, пожалуй, не лучшая идея. Не уверен, что отец Мии Хармон будет рад слышать, что мальчишка чмокнул его драгоценную доченьку. Особенно мальчишка, который умеет качать бедрами, как этот.

– Уверен, что Миа Хармон прекрасная девочка, но, думаю, нам надо повысить планку.

– А?

С этим нужно что-то делать. Если мы и дальше будем продолжать общение, нужно найти общий язык.

– Во-первых, когда спрашиваешь, нужно говорить: «Что?» А еще лучше – «Простите?» или «Извините?» А не издавать невнятные звуки.

Мальчишка отмахивается и пожимает плечами, но я решаю не давить на него сегодня. Может быть, то, чему я пытаюсь его научить, когда-нибудь даст всходы.

– Во-вторых, твои взгляды. Думаю, нам стоит поставить более высокую цель.

Мальчишка глубоко задумывается:

– Простите, но… а?

Ну, он хотя бы попытался.

– Кто из девочек самая красивая, потрясающая, сногсшибательная?

– Если хотите сказать «горячая», это Шэрон Стоун, само собой…

– Отлично. Кто такая Шэрон Стоун? Девочка из твоей школы?

– «Кто такая Шэрон Стоун»? Да вы шутите! Вы знаете про слабое сердце и бейсбол, но не знаете Шэрон Стоун? Это же самая горячая кинозвезда всех времен!

Почему-то мне кажется, что мы явно не на одной волне.

– Ну хорошо, послушай… Кто самая… горячая… девочка из тех, что ты видел вживую?

Джейсон открывает рот, указывает на горло и делает вид, что его сейчас вырвет.

– Важная информация: старые люди никогда не должны говорить «горячая». Но если вы спрашиваете, то это точно Минди Эпплгейт.

– Я и ее должен знать? – спрашиваю я.

– Наверное. Она капитан команды чирлидинга старшей школы Лемон-Гроув. У нее потрясающе длинные загорелые ноги. Однажды она приходила в нашу школу с другими девчонками на собрание по борьбе с курением. Когда она наклонилась завязать шнурки, мой приятель Томми заглянул ей в вырез блузки. Он сказал, что у нее самые большие…

– Давай ограничимся губами, – останавливаю я мальчишку.

Вот ведь! В свои десять лет я таким не был.

– У тебя написано, что ты хочешь поцеловать девочку в губы. Хочешь поцеловать в губы эту Минди Эпплгейт?

– А то! – отвечает он, и я делаю вывод, что еще плохо понимаю его язык. – Но это… это… самая невозможная вещь в мире!

А остальные пункты своего списка он помнит?

Я начинаю осознавать, что задуманный эксперимент явно пойдет не так, как я себе представлял. Мне казалось, все будет проще. Что мы хотя бы будем говорить на одном языке. Неужели мир так сильно изменился со времен моей молодости?

Я уже подумываю об отступлении. Может быть, просто провести с Джейсоном этот день, отвезти его домой и сообщить даме из программы «Старший брат», что у меня ничего не получилось? Но я вижу, как мальчишка смотрит на свой список. Просто смотрит, вцепившись в него, как в спасательный круг. И бессознательно прижимает кислородную маску к бледным щекам. И в этот момент мне больше всего на свете хочется увидеть, как мой маленький друг Джейсон целует красивую девочку-чирлидера из старшей школы Лемон-Гроув.

– Знаешь, – говорю я, – может быть, это и не так невозможно, как ты думаешь.

Мальчишка буквально впивается в меня глазами.

Я кряхтя поднимаюсь на ноги. Мальчишка смеется. Но когда я направляюсь к выходу со стадиона, он идет рядом со мной. Кислородный баллон, громыхая, катится за ним.

– Нам с тобой нужно провести кое-какую разведку, – сообщаю я.

Глава 9

– Куда это нас черт занес? Вы же говорили, что мы едем в старшую школу!

Я чуть с дороги не съехал. Когда это дети начали сквернословить в присутствии старших? Если бы я в его возрасте сказал нечто подобное, меня бы выпороли за амбаром и я бы дня три не смог сидеть!

Впрочем, может быть, это и не лучший способ воспитания. Я несколько мгновений раздумываю, что ответить.

– К черту нужно относиться серьезно, – говорю я. – Будь осторожен в выборе слов. А я хочу кое-куда заехать.

– Зачем?

– Нужно кое с кем встретиться.

– С кем?

– С моим внуком. Может быть, он к нам присоединится.

Я не обращаю внимания на ворчание мальчишки и подъезжаю к дому Ченса. Дом у него красивый – роскошный, как с гордостью называет его сам Ченс, – но ему далеко до дома отца Джейсона. Впрочем, эту мысль стоит оставить при себе. Если бы Ченс знал, что в радиусе пятидесяти километров есть кто-то, у кого больше денег, он бы себя до смерти загнал, лишь бы занять первое место. А я не хочу нести ответственность за его смерть.

Джейсон вылезает из машины, бежит к дверям, кислородный баллон катится за ним. Мальчишка успевает позвонить раз десять, прежде чем я подхожу и убираю его руку со звонка. Через несколько секунд разъяренный Ченс открывает. Не так мне хотелось начать наш разговор. Он хмуро смотрит на Джейсона, потом на меня. Не нужно быть гением, чтобы понять: он не любит детей. И он никогда не встречал такого, как Джейсон.

– Привет, я Джейсон, а ваш дед – мой брат. И я хочу поцеловать в губы Минди Эпплгейт. Хотите присоединиться?

Я бы сформулировал иначе, но уже слишком поздно. Достаточно одного взгляда на пульсирующую вену на шее Ченса, чтобы понять, что мальчишке нужно чуток притормозить.

– Почему бы тебе не зайти на минутку в дом? – говорю я Джейсону.

Но Ченс лишь слегка приоткрыл дверь и блокирует проход собственным телом.

– Не думаю, что это хорошая идея, дед. Может быть, он просто побегает по тротуарам и все такое?

Джейсон отказа не понимает. Он продолжает улыбаться и ждать ответа.

– Побегай несколько минуток, – прошу я, похлопывая его по плечу. – Нам нужно поговорить. Но далеко не уходи. И не играй на дороге.

Когда Джейсон отходит, Ченс поворачивается ко мне с таким видом, словно я только что разбил ему окно мячом.

– Что все это значит? Зачем ты привел ребенка в мой дом?

– Он не отравленный.

– Это ты так считаешь. Кто он такой?

– Мой «младший брат». Ты слышал о такой программе?

– Тебе не кажется, что ты немного староват для подобного?

Я отворачиваюсь – мне не хочется, чтобы Ченс видел, в какой я ярости, да и за Джейсоном присмотреть нужно. Но мальчишки нигде нет. Ни на тротуаре, ни возле машины, ни в машине. Я чувствую, как учащенно начинает биться сердце, и тут Джейсон появляется из-за дома – он гоняется за кошкой. Когда кошка сбегает, Джейсон начинает кружиться на газоне, а потом просто падает. Кислородный баллон падает на него, и я вскрикиваю. А вдруг эта штуковина взорвется? Слава богу, все целы.

– Я хотел поблагодарить тебя за ту компьютерную штуковину, – говорю я, все еще не глядя на Ченса. Мне тяжело даются такие слова. Это не в моей натуре. – Оказалось, я способен ею пользоваться.

– Правда? Ты разобрался?

– Конечно.

А правду ему знать необязательно.

– Подожди минутку, – просит Ченс и наконец выходит из дома. Он, прищурившись, смотрит на шевроле, словно перед ним явилось лох-несское чудовище. – Это твоя машина? Только не говори, что ты сам сюда приехал.

– Ну, мальчик еще мал для этого…

– Дед, у тебя даже прав нет! Ты представляешь, какие неприятности у тебя могут быть?! А что, если ты кого-нибудь заденешь? Или задавишь?

– Я осторожен. Еду медленно и не сдаю назад.

Ченс тяжело вздыхает, словно имеет дело с ребенком. То есть он видит двух детей: меня и Джейсона. Но мне больше нравится быть с Джейсоном, чем с Ченсом.

– Невероятно! – бормочет он. – Так что тебе надо? Ты подверг опасности всех на дороге, чтобы поблагодарить за машину электронной почты? Что там говорил этот мальчишка о поцелуях?

– У мальчика есть список. Пять желаний. Он хочет исполнить их, прежде чем умрет. И я ему помогаю.

– Он так болен?

Ченс впервые смотрит на Джейсона с интересом. Неужели он сразу не заметил кислородный баллон? Впрочем, я не понимаю, что творится у него в голове. Момент длится так долго, что я вполне успел бы спеть «Возьми меня с собой на бейсбол». Мне хочется сказать что-то милое, теплое. Но ничего не приходит на ум.

– Как и сказал Джейсон. Думаю, ты должен с нами поехать. Сегодня мы проведем небольшую разведку.

Ченс смотрит на Джейсона, валяющегося на траве.

– Не думаю, дед. Ты знаешь, я не лажу с детьми.

Мне хочется объяснить, что я чувствую рядом с Джейсоном. Возвращение вкуса жизни. Ощущение вернувшейся молодости. Я давно такого не чувствовал, а Ченсу это ощущение, наверное, вообще незнакомо. Но я не знаю, как это сказать.

– Я не могу все бросить, дед. У меня есть работа – ты помнишь?

– Ты не понимаешь. Это важно. Ощущение молодости делает жизнь достойной жизни.

– Нет, деньги, дающие все, что захочешь, делают жизнь достойной жизни. И прежде чем ты скажешь, что это цинизм, откажись от всех денег и поживи на улице. А потом рассказывай мне об ощущении молодости.

Он смотрит на меня с жалостью и превосходством. Но мы оба знаем, что чувствует он нечто другое. Он просто смущен тем, что ему открылось.

– Забудь.

– Хорошо, дед. – Ченс захлопывает дверь – я даже не успеваю сделать шаг к машине. – Будь осторожнее.

Глава 10

Пять вечера. Только что закончилась предсезонная футбольная тренировка. Мы с Джейсоном стоим возле заграждений, а за ними мимо нас проходят молодые ребята со слипшимися от пота волосами. Я вижу их крепкие руки – футболки без рукавов ничего не скрывают. Ребята несут шлемы и наплечники. Под бутсами хрустит гравий. Когда-то я тоже играл в футбол. В те времена, когда ребенок мог заниматься самыми разными видами спорта. Но тренировка в то время продолжалась лишь час. Большинству мальчишек нужно было возвращаться домой засветло, чтобы помогать по хозяйству. Эти же ребята заканчивают тренироваться к ужину.

На площадке напротив парковки Минди Эпплгейт и ее команда приветствуют игроков. Будь. Агрессивен. Бууудь агрессивен! Б-У-Д-Ь-А-Г-Р-Е-С – С-И-В-Е-Н, агрессивен!

Рукавом пиджака я вытираю каплю слюны с уголка открытого рта Джейсона. Он сглатывает и хрипло говорит:

– Она такая горячая…

Мы с Джейсоном притаились за машиной на парковке. Мы стоим, прислонившись к ней, словно парочка настоящих шпионов. Колени болят чудовищно, но, если я сяду, Джейсон не сумеет меня поднять. Впрочем, сейчас надо думать о более важных вещах.

– Надень шляпу, – говорю я, снимая свою федору и плюхая ее на голову Джейсона – он тут же превращается в сына бандита.

– Зачем?

– Нам же не нужно, чтобы Минди Эпплгейт в следующий раз тебя узнала. Это разрушит весь план.

– Какой план? Разве вы знаете, что делать?

– Доверься мне. И оставь это здесь, – я подкатываю его кислородный баллон к себе и тяжело опираюсь на него. – Это игра. Когда чирлидеры отправятся за водой, подойди к девочке, которая окажется дальше всего от Минди. И спроси ее, кто кавалер Минди Эпплгейт.

– Э-э-э… простите?

– Кто ее кавалер… Ну, бойфренд…

– А какое мне дело, кто ее бойфренд? Она же не собирается со мной встречаться.

Я задумываюсь на минуту, потом решаю, что «встречаться» означает ходить на свидания.

– Нам не нужно, чтобы она с тобой встречалась. Нам просто нужно знать, не сотрут ли тебя в порошок за простой поцелуй.

– Я не боюсь умереть во имя любви!

До этого момента парнишка ни о чем не говорил серьезно, и я принимаю его слова за очередную шутку. Но на этот раз он серьезен как никогда. Не могу удержаться, чтобы не посмотреть на его грудь и не удивиться, как такое сильное сердце может быть таким слабым. Девушки заканчивают выступление и идут к своим бутылкам с водой. Все они оказываются рядом.

– Пора, – говорю я, пока еще совсем не расклеился.

Джейсон выходит из-за машины и на цыпочках пробирается в парк к огромному дубу, примерно на полпути от нас до девушек. Я не велел ему прятаться. Он похож на преследователя красивых девушек. Я свистом привлекаю его внимание и жестами показываю, что так вести себя не следует. Но он не слушает. Наоборот, он складывает руки, словно держит пистолет, и размахивает ими, чуть не сбивая мою шляпу.

Теперь он уже не за деревом. Он потирает шею – думаю, он споткнулся о корень. Он понимает, что девушки смотрят на него, и направляется к самой крайней. Она сидит, опираясь на руки. Когда она видит Джейсона, спина ее напрягается, словно она решает, стоит ли драться или бежать. Я не могу слышать, о чем они говорят, но Джейсон наталкивается прямо на нее (наверное, из-за шляпы он ничего не видит) и что-то говорит. Девушка смущается, но как только она отвечает, Джейсон бросается назад ко мне. Я отворачиваюсь слишком быстро и чуть не падаю, но снова прислоняюсь к машине и несколько секунд пытаюсь справиться с собой. Я беру кислородный баллон и шагаю в противоположном направлении, чтобы девушки меня не разглядели.

Джейсон нагоняет меня. Он задыхается, его переполняет адреналин. Надо отдать ему должное, он отважный парень.

– У нее нет бойфренда, – говорит Джейсон между судорожными вдохами.

Бег не прошел для него даром. Наверняка врач велел ему избегать нагрузок – и я должен был об этом подумать.

– Но ей нравится Джеррод Миллер, квотербек футбольной команды, – добавляет он.

Соображаю я не сразу – колесики в моем мозгу давно заржавели и крутятся небыстро. Но как только я заставляю их двигаться, у меня возникает отличный план.

– Хорошая работа, солдат! – хвалю я.

Я забираю свою шляпу, постукиваю ее изнутри, чтобы вернуть форму, и водружаю на собственную голову. Джейсон тянется к кислородной маске и делает несколько долгих, глубоких вдохов.

– Поехали отсюда, чтобы не вызвать подозрений, – говорю я. – Но перед сном не забудь воспользоваться гигиенической помадой. Потому что завтра, юноша, вы поцелуете Минди Эпплгейт в губы!

Глава 11

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что автоответчик мигает. Нажимаю кнопку и открываю банку равиоли. Пока вываливаю ее содержимое в миску, кухню заполняет голос Брэндона Чилсона:

«Мюррей, это Брэндон. Почему вы мне не перезвонили? Насчет берушей? Нехорошо игнорировать собственного агента – я же забочусь о ваших интересах.

Впрочем, я звоню, чтобы узнать, удалось ли доктору Китону уговорить вас пойти на художественный класс. А еще планируется съемка для компании по производству арахисового масла. Им нужен пожилой мужчина, и вы подходите идеально. Прослушивание в среду в 16.00 в О’Коннор-Билдинг, офис 223. Вы придете? Вы именно тот, кто им нужен. Это легкие деньги, Мюррей. Поверьте мне».

Я не обращаю внимания на сообщение, три минуты и двадцать секунд (магическое число!) разогреваю равиоли в духовке и думаю, как хорошо, что Ченса здесь нет. Он вечно посмеивается над моей модельной карьерой. Называет ее гериатрическим ежегодником.

Я наливаю воды из-под крана и сажусь ужинать за тот же круглый деревянный стол, за которым мы всегда сидели с Дженни. А потом бреду к раковине, мою посуду и отправляюсь в гостиную.

Мой дом стар, и над гостиной есть чердак. Я там не был уже лет десять, но сегодня меня туда тянет. Я беру в углу старую швабру и вытираю с нее паутину, а потом тянусь рукоятью к веревке, закрепленной на потолке. Приходится сделать немало попыток – рукоять уходит то влево, то вправо, то опять влево. Но в конце концов я дотягиваюсь, и веревка падает так, что я уже могу до нее дотянуться.

Я хватаю ее, сильно тяну, и на потолке откидывается квадрат, ведущий на чердак. Я тяну еще сильнее, и из квадрата до самого пола спускается лестница.

Подъем занимает у меня не меньше десяти минут. Уверен, Ченс обругал бы меня, если бы узнал, что я делаю. Но я преисполнен твердой решимости не падать и шейку бедра не ломать. Я не дам ему повода запихнуть меня в «дом», или как он там это называет? Я слышал, что эти места похожи на дом не больше, чем правша на левшу.

Чердак у меня очень маленький и тесный. Повсюду пыль и паутина. Я тяну за небольшую цепочку посреди потолка, и зажигается лампочка. Вещей на чердаке немного: бейсбольные кубки и все такое. Несколько памятных для меня мячей, в том числе и тысячный в Высшей лиге. Множество пауков. Но сегодня мне нужно нечто совсем другое.

У стенки стоит чемодан – именно его я и ищу. Он открывается со страшным скрипом. Карточка лежит прямо сверху, в пластиковом файле. Самая красивая моя бейсбольная фотография 1934 года. Чаще всего меня заставляли хватать биту, и снимки получались ужасные. Меня просили застыть посреди свинга и все в таком роде. Словно кто-то может отбить мяч в такой дурацкой позе.

Но в 1934 году, последнем моем году в Высшей лиге, я пропустил день съемки. Накануне мы с Дженни отправились в ресторан. Паста или что-то в этом роде. И у меня страшно разболелся живот. Всю ночь и весь следующий день я провел в туалете. Дженни страшно расстроилась. Приготовила куриный бульон с сухариками и вернула меня к жизни, но на съемку я все равно опоздал. Поэтому снимок сделали прямо во время игры. В тот самый момент, когда я напрягал все силы, чтобы отбить мяч. Я не из тех стариканов, которые любят похваляться, но на этой карточке я выгляжу настоящим спортсменом. Это снимок молодого человека на пике формы. И это единственная карточка – единственный памятный сувенир, – с которой я никогда не расстанусь. Я возьму ее с собой в могилу, честное слово. Пусть ее похоронят с моими старыми костями. Я уже сказал отцу Джеймсу, чтобы тот не позволил Ченсу протянуть к ней свои алчные ручонки.

Я долго смотрю на карточку, вспоминая те восхитительные солнечные чувства, что испытывал на поле. Когда колени напоминают о себе, я неохотно возвращаю карточку в чемодан. О, а тут еще и старый проигрыватель, о котором я напрочь забыл. Я даже не стираю пыль и не смотрю, что внутри, а просто вытаскиваю, втыкаю вилку в старую розетку на стене и включаю. Колени мои окончательно окаменели из-за наклона к розетке, поэтому я сажусь на потертый стул, который давно облюбовали мыши, и слушаю.

Потрескивание. А потом чердак заполняет голос, одновременно глубокий и резкий:

Мюррей Макбрайд выходит на поле. Тридцатисемилетний ветеран отбивает мяч. 226-й в этом сезоне. Многие считают, что это будет его последний выход в форме «Кабс». Когда он уйдет, Чикаго будет скучать по нему.

Похоже, это репортаж с игры. Я припоминаю, что много лет назад приятель записал несколько игр на винил. Наверное, это именно такая запись.

В голосе на записи есть нечто удивительное. Что‑то в словах и в том, как они произносятся, возвращает меня назад. Заставляет вспоминать синее небо, зеленую траву, запах кожи и соснового дегтя. Я закрываю глаза, и мне снова тридцать семь.

Боб Рейнольдс решительно подает. Отличный удар! Мяч улетает во внутренний угол.

Я не помню эту подачу. Не помню игру. Если мне было тридцать семь, значит, это 1934 год. Мой последний сезон. Я лезу в чемодан и вытаскиваю карточку 1934 года. Держу ее в руках, просто чтобы насладиться ощущением.

Рейнольдс ожидает знака… Вот он его получает… Он подает снова… Свинг – и промах Макбрайда. Он промахнулся на добрый фут. Старик Мюррей Макбрайд на сей раз промахнулся.

Старик Мюррей Макбрайд… Видели бы они меня сейчас…

Вот об этом люди и говорят, когда считают, что это будет последний сезон Макбрайда. Он играл в Высшей лиге очень долго, но все мы знаем: бейсбол – игра молодых. Рейнольдс отмахивается от своего кетчера. Он все понимает, и это ему нравится. Думаю, после промаха Макбрайда будет еще один крученый мяч.

Крученый мяч. Я вас умоляю. Я спокойно мог отбить этот мяч, когда был молодым. Я вообще ничего не боялся в Лиге, даже в тридцать семь. Я почти вижу толпу в лучших воскресных нарядах, собравшуюся на бейсбольном стадионе.

И вот Рейнольдс делает бросок… Да, это еще один крученый мяч, но Макбрайд отлично отбивает, и мяч уходит на левую половину поля. Гринберг возвращается, он уже близко… и он не может его взять! Мяч отлетает от стенки, Макбрайд бежит, бежит, бежит… Только посмотрите, как он бежит! Ребята, у него еще есть силы! Бросок на третью… Макбрайд поскальзывается и… все в порядке! Мюррей Макбрайд на третьей базе со своим пятым тройным в сезоне! Да, похоже, у старика есть еще порох в пороховницах. Мюррей Макбрайд снова показывает миру, что его еще рано списывать…

Комментатор продолжает, но голос его отступает на задний план. Мысли становятся слишком громкими, а воспоминания – острыми. Я вспоминаю о днях, проведенных вдали от Дженни. Вдали от мальчиков. Я ездил из города в город – и все это время был без них. Я пропустил их домашние задания, спортивные соревнования, их девочек… да всю их жизнь, пожалуй. Когда я закончил карьеру, мальчишки уже выросли и сделали именно то, чему мы их учили: отправились в большой мир и стали жить своей жизнью. Женились. Завели семьи. Мы всегда общались. Они всегда были добры к нам. Они навещали нас. Звонили. Но никогда не смотрели на меня так, как на Дженни. Я долгое время старался не признаваться себе, как это больно. Делал вид, что это не моя вина.

Я тянусь к проигрывателю и со злостью бью по нему. Рука ноет, голос комментатора смолкает.

Я сижу на стуле и плачу, изо всех сил сжимая бейсбольную карточку. Слезы текут по щекам, и их не остановить. Никогда еще я не плакал так, не считая похорон Дженни. Я закрываю лицо руками, но это не помогает.

Я плачу по своей утраченной юности. По Дженни и мальчишкам. По всему, что упустил. Никогда я не умел искренне говорить о своих чувствах.

И не был отцом, чьи сыновья знали, что они для него – весь мир.

* * *

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Чмоки-чмоки, поцелуйчики

Достопочтенный мистер Мюррей Макбрайд,

Чувак, честно говоря, я не представляю, что это значит, но что-то в этом роде я видел в повторе «Семейных уз». Я наконец уехал от чертова папаши и вернулся к маме, и она сказала, что я должен рассказать вам что-нибудь о себе и попросить, чтобы вы тоже рассказали мне о себе. Она такая странная. И она сказала, что я не должен пользоваться разными словечками, потому что вы не знаете, что они означают, хотя, как по мне, это просто невозможно. Вы вообще с Земли?

Ну ладно, хорошо. Вы знаете, что мне десять. Вы видели мой список. Больше мне сказать о себе нечего. А, да, когда вырасту, я стану профессиональным бейсболистом, и профессиональным футболистом, и, может быть, профессиональным баскетболистом, если мне захочется. Мне нравится молочный коктейль и вишневая кола, но мама не позволяет мне пить много. Она говорит, что это из-за сердца, но я думаю, это треп. Треп – странное слово, а мама говорит, что я не должен ругаться. Даже автокорректор считает, что это странное слово. Автокорректор меняет почти каждое мое слово.

Наверное, это самая скучная электронка в мире. Мама порой бывает очень непонятливой. Но она хотя бы милая.

Увидимся, Джейсон

P. S. Мама велела мне написать «искренне ваш», но я ответил, что, если ей так хочется, пусть пишет все сама, и она заткнулась.

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Чмоки-чмоки, поцелуйчики

Дорогой Джейсон,

Спасибо за письмо. Похоже, у тебя замечательная мама. Она молодец, что не позволяет тебе ругаться и следит за твоим питанием. Уверен, она тебя очень любит. Я бы рассказал о себе, но сто лет не уложишь в одно письмо.

Надеюсь увидеть тебя завтра. Удачи с поцелуем.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Чмоки-чмоки, поцелуйчики

Чувак, поверить не могу, что вы называете это «письмом». Страшно смешно. Серьезно.

Глава 12

Великий день Джейсона наступил. На своем шевроле я еду по совершенно другой дорожке, чем к дому его отца. По более нормальной, я полагаю. Потрескавшийся бетон, кое-где пробиваются сорняки. Небольшой дом в стиле ранчо, который стоило бы заново покрасить темно-синей краской. Да и белые наличники тоже неплохо было бы обновить. На террасе в плетеных креслах сидят симпатичные девушки и что-то пьют. Наверное, лимонад, потому что для коктейлей и всякого такого еще рановато. По крайней мере, для меня. Никогда не знаешь, что в голове у других людей, но, думаю, что они пьют, точно не мое дело.

Джейсон выскакивает из дома, прежде чем я успеваю остановить машину. Мальчишка явно постарался. На нем полосатый костюм-тройка и ботинки – похоже, из крокодиловой кожи. Волосы расчесаны на пробор. Да уж, геля он не пожалел! Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака круглую коробочку, достает мятную конфетку и кидает в рот, а потом открывает дверцу машины и затаскивает внутрь кислородный баллон.

– Ты что, на кулинарное шоу собрался? – спрашиваю я.

Джейсон предпочитает не обращать внимания на мои слова, если он их не понимает. Похоже, у меня научился.

– Минди Эпплгейт, – произносит он, задирая подбородок, – ты будешь моей!

Одна из симпатичных женщин машет ему с террасы, и Джейсон прикрывает лицо руками.

– Просто поехали, – говорит он. – Серьезно, просто поехали!

Но я поворачиваю ключ, и машина глохнет.

– Это твоя мать?

– Да, но, чувак, серьезно, мы можем просто ехать. Она не против.

– Так, давай разберемся… В последний раз напоминаю: я не чувак. Я мистер Мюррей Макбрайд. Меня вполне устроит мистер Макбрайд.

– Хорошо-хорошо… Может быть, мы просто поедем?

– Почему? Что плохого, если ты представишь меня своей маме?

Джейсон вздыхает и как-то оседает:

– Она будет гладить меня по голове. Словно я щенок.

– Не так уж плохо.

Джейсон смотрит на меня взглядом, от которого цветок бы увял.

– Может быть, в этот раз она так и не сделает – ведь здесь буду я, – добавляю я.

– Вот поэтому она так и сделает! Если бы вас не было, она поцеловала бы меня в лоб и потерлась щекой о мою щеку! Это просто фу-у-у-у! Конечно, не так ужасно, как у мамы Тиган, но все равно фу-у-у-у-у…

– Она твоя мать, – говорю я и открываю дверцу.

Когда мне наконец удается обойти машину, я открываю и дверцу Джейсона тоже. Он так съежился, что почти сполз с сиденья, но я прислоняюсь к машине и жду, когда он выйдет.

– Вот ведь! – вздыхает Джейсон.

Он оставляет кислородный баллон на заднем сиденье и с трудом выбирается из машины.

Мы подходим к террасе. Мать Джейсона удивленно поднимает брови. Глаза ее блестят. Короткие русые волосы, очаровательный маленький подбородок. Да мать Джейсона настоящая красавица!

– Здравствуйте, – мелодичным голосом произносит она. – Вы, должно быть, Мюррей Макбрайд.

Она отставляет стакан, поднимается и очень вежливо протягивает руку. Я целую ей руку. И тут же вспоминаю о Дженни. Уверен, она сейчас хмыкнула, глядя, как я флиртую с женщиной на шестьдесят лет меня моложе. Хмыкает и женщина, сидящая рядом с матерью Джейсона. Она тоже поднимается поздороваться. У нее короткая стрижка, а в волосах сверкают ярко-фиолетовые и белоснежные пряди. Но улыбается она довольно мило, поэтому я вежливо ей киваю.

– Мэм, – говорю я матери Джейсона. – У вас замечательный сын. Я счастлив, что мне выпала возможность провести с ним какое-то время.

– Отлично!

Вряд ли она когда-нибудь слышала о Джейсоне нечто подобное. Может быть, я старомоден, но каждой матери приятно слышать что-то хорошее о сыне.

– Искренне надеюсь, что он усвоит ваши манеры, – говорит мать Джейсона, гладит его по голове, а он отстраняется. – Пожалуйста, зовите меня просто Анна. Это моя соседка, Делла. Так куда же вы сегодня отправляетесь? Похоже, у вас большие планы, раз Джейсон надел костюм. Обычно приходится армию на помощь звать для подобного… Сколько бы я ни спрашивала, он категорически не хочет говорить. Отвечает, что это тайна.

Знаю, что должен ей сказать. Матери должны знать, что делают их сыновья. Но я ловлю щенячий взгляд Джейсона и решаю промолчать.

– Да, мэм! Большой мужской секрет!

Анна смеется приятным хрустальным смехом и снова гладит Джейсона по голове.

– Что ж, желаю вам обоим хорошо провести время. Мне бы хотелось как-нибудь пригласить вас на обед, мистер Макбрайд.

– Мэм, пожалуйста, зовите меня просто Мюррей… – «Что?! Почему это она должна тебя так звать?..» – И я с радостью приду на обед в ваш дом.

– Отлично, – кивает Анна. – Сегодня я работаю, поэтому не могли бы вы отвезти Джейсона к его отцу?

– Вот урод! – говорит другая женщина и тут же начинает громко кашлять. – Простите! У меня страшная простуда…

Анна продолжает, словно ничего не случилось. Похоже, она уже привыкла к словам соседки.

– Джейсон напишет вам насчет обеда. Он говорит, что вы – современный человек и владеете компьютером.

– Никогда такого не говорил, – бурчит Джейсон. – Он вообще ни о чем понятия не имеет.

Я не могу оторвать от Анны глаз. У нее такая хорошая теплая улыбка. Я позволяю себе чуть больше – какая нежная кожа на шее. Дженни не станет ругать меня.

– Совершенно верно, мэм. Я настоящий человек Ренессанса.

Придется признаться в этой вольности отцу Джеймсу. Интересно, поймет ли священник готовность поддаться женскому очарованию. Джейсон тянет меня за руку. Мы прощаемся с женщинами.

– Твоя мать – настоящая леди, – говорю я, когда мы идем к машине.

– Серьезно? Это так противно.

– Я не в том смысле, понимаешь? У меня не пошла голова кругом и все такое. Я просто хочу сказать, что она… настоящая, истинная леди.

Когда мы подходим к машине, из-за куста перед соседним домом выскакивает маленький мальчик. Похоже, он шпионил за нами. Джейсон преодолевает последние несколько шагов, залезает в машину и захлопывает дверцу. Мальчишка подбегает и стучит в окно.

– Привет, Джей, – говорит он тоненьким голоском. – Что ты делаешь? Почему так нарядился? Куда едешь? Чья это машина? Твоя мама знает, что ты уезжаешь с чужим дядей?

– Заткнись, Тиган, – из машины бурчит Джейсон. – Господи, эти девчонки такие зануды!

Мне нужна минута, чтобы добраться до машины. Я понимаю, что Джейсон прав. Это не мальчишка, а маленькая девочка. Впрочем, я не виноват, что спутал. На ней же бейсболка! К сожалению, «Чикаго Уайт Сокс». Козырек загнут так, что я почти не вижу ее лица. И на ней спортивные шорты и синие носки, натянутые выше колен. Даже бейсбольную футболку надела. «Кугуары», словно она играет в Младшей лиге. Я стучу по окну. Джейсон очень громко ворчит, но опускает стекло.

– Разве так нужно обращаться с друзьями? – спрашиваю я.

– Она мне не друг!

– А кто?

– Меня зовут Тиган, сэр, – говорит девочка и протягивает руку. – Тиган Роза Мэри Атертон. Первая база и хиттер.

Я немного ошеломлен… даже не понимаю, чем именно. Может быть, ее уверенностью? Или ее зрелостью? Джейсон рядом с ней обычный десятилетний мальчишка. Он так думает, так ведет себя, так выглядит – только что маловат. Но девочка явно старше своих лет.

– Приятно познакомиться, Тиган Роза Мэри Атертон. Меня зовут Мюррей Макбрайд. Я друг Джейсона.

– Отлично, – отвечает девочка, подпрыгивая выше, чем следовало бы. – Я тоже друг этого Джейсона.

– А вот и нет! – кричит Джейсон, уставившись в лобовое стекло.

– Куда вы с ним едете?

Я немного медлю, а потом решаю сказать правду.

– Он собирается впервые поцеловать девочку. Такое желание, понимаешь? Можешь поехать с нами, если родители разрешат.

– Зачем? Смотреть? Благодарю, но нет. Было приятно познакомиться, мистер Макбрайд. Пока, Джей.

С этими словами она поворачивается и вприпрыжку несется к террасе Джейсона. Женщина с цветными волосами, которая сидит рядом с Анной, поднимается и что-то говорит девочке, а потом целует ее в щеку. Она подхватывает девочку, кружит ее и крепко-крепко обнимает. Наверное, это ее мать, хотя я никогда не видел, чтобы так радовались своему ребенку, разве что они долго не виделись. Тиган тоже что-то отвечает матери.

– Не могу поверить, что вы ее позвали с нами, – говорит Джейсон, когда я наконец сажусь в машину. – Она же девчонка, разве непонятно? Девчонка!

Я не отвечаю и направляюсь к парковке футбольного стадиона старшей школы. У меня такое чувство, словно мне предстоит самый ответственный матч в жизни. Возбуждение, нервозность, предвкушение того, что вот-вот произойдет. Понимание, что случиться может что угодно.

Я нахожу место поближе к стадиону, чтобы не вызывать подозрений. Они уже здесь. Девочки в бело-голубых юбочках танцуют, размахивают помпонами и скандируют, ни на кого не обращая внимания. Когда Джейсон видит Минди Эпплгейт в этом наряде, уверенность его исчезает, а щеки приобретают весьма странный багровый цвет. Похоже, стоит порадоваться, что маленькая Тиган с нами не поехала. Это еще больше бы все осложнило.

– Дыши, – командую я, тянусь назад и нащупываю кислородную маску. – Тебе нужно как следует наполнить легкие.

Он хватает маску, делает несколько глубоких вдохов. Слава богу, он выглядит лучше.

– Ты помнишь план?

Он кивает. Слова не нужны. Джейсон вытаскивает из кармана свой список и смотрит на него. Дыхание его замедляется. Он закрывает глаза.

– Ты можешь это сделать. Просто помни: ты говоришь ей, что у тебя сообщение от Джеррода Миллера, но это секрет. Когда она наклонится, чтобы ты мог сказать все шепотом, быстро целуй ее в губы. Очень быстро. А потом… потом разворачивайся и убирайся оттуда ко всем чертям.

Определенно придется завтра признаться в этом отцу Джеймсу: сквернословие в присутствии ребенка – ужас какой! Но Джейсон должен знать: если он не будет придерживаться плана, все сорвется. Мальчишка складывает свой список, сует его в карман. Лицо его снова бледнеет, но думаю, на сей раз от страха, а не от недостатка кислорода.

– Я передумал, – говорит он. – Я больше этого не хочу.

Я пристально смотрю на него. Бледные щеки. Короткие, неровные вдохи. Я чувствую, что он в одном шаге от инфаркта – или что там бывает в его состоянии? Я поворачиваю ключ зажигания:

– Хорошо. В отступлении нет ничего постыдного.

Я направляюсь к выезду с парковки. Прежде чем убраться подальше от Минди Эпплгейт, я украдкой поглядываю на Джейсона. Он закрыл лицо руками, по щеке ползет слеза. Я нахожу ближайшее свободное место и останавливаю машину. Я понимаю, что происходит, и не хочу в этом участвовать.

– Послушай, сынок, – говорю я, и он смотрит на меня между пальцев. – В жизни бывают моменты, когда мы сталкиваемся с чем-то пугающим. Очень пугающим. Нам хочется забиться в норку, свернуться клубочком и остаться там навсегда. И неважно, что мы упустим. Неважно, что мы проведем в этой норке всю жизнь. Главное, что не придется сталкиваться с пугающим. Так ты себя сейчас чувствуешь?

Он отворачивается к окну, лишь бы не смотреть на меня. Но я пристально смотрю на него и замечаю легкий кивок.

– Я понимаю. Когда я собирался в первый раз поцеловать Дженни, то чуть не умер от страха. Решил, что никак не могу этого сделать, – в точности как ты сейчас. Решил, что если поцелуи – это именно так, то я не хочу иметь с этим никакого дела. И я не решился. Но знаешь, что случилось потом?

Джейсон качает головой.

– Нет, – очень тихо бормочет он.

– Ничего, вот что! Я ничего не сделал. И она решила, что не нравится мне. Когда Эрни Уэллс пригласил ее на свидание, она согласилась. Только тогда я понял, что ради нее стоит выбраться из норки. Что лучше победить страх и любить Дженни, чем жить в норке без нее. – Я кладу руку на плечо Джейсона и сжимаю его, чтобы он почувствовал мою поддержку. – Тебе просто нужно решить: стоит ли выбираться из норки ради Минди Эпплгейт, ради того, чтобы поцеловать девочку?

Джейсон вытирает слезы и пристально смотрит на приборную доску:

– А что было с той девушкой, которая вам нравилась, и тем парнем, Эрни? Вы вернули девушку?

– Конечно да.

– И как?

– Я просто понял, что, если не жить, жизнь ничего не стоит. И начал жить по-настоящему.

Джейсон сглатывает и непроизвольно тянется рукой к карману, куда он спрятал свой список. Он делает еще один глубокий вдох в кислородной маске, а потом, не говоря ни слова, вылезает из машины и направляется к девчонкам. Он даже не дожидается перерыва. И вот уже трудно дышать становится мне. Если он споткнется и потеряет уверенность, не знаю, как я это переживу.

Но уже слишком поздно. Хотя девушки кричат, пританцовывают, размахивают руками и ногами, Джейсон направляется прямо к Минди Эпплгейт. Каким-то чудом ему удается избежать удара в челюсть. Я вижу, как шевелятся его губы. Минди останавливается и слушает. Я открываю окно, чтобы хоть что-то услышать, но вокруг слишком шумно. Похоже, план сработал. Минди наклоняется к Джейсону. Вот он, его шанс!

От увиденного я буквально подпрыгиваю на водительском сиденье, чуть не пробив крышу. Джейсон обнимает Минди Эпплгейт и целует ее с гораздо большей страстью, чем я ожидал. Это настоящий нежный поцелуй. Даже с моего места видно, что поцелуй почти взрослый. В свое время меня точно не пустили бы на фильм с таким поцелуем. Я же говорил, целуй быстро и коротко. Что он делает? Мне хочется крикнуть, но удивительно, что Минди не имеет ничего против. Похоже, что она сама целует его в ответ. Мне кажется, что прошла целая минута, хотя наверняка это длилось не более пяти секунд. Джейсон разворачивается и возвращается к нашей машине.

Лицо его сияет словно на дворе 4 июля. Никогда в жизни не видел такой счастливой и широкой улыбки. Он совершенно счастлив. Он пытается бежать, но не может не останавливаться через каждые несколько шагов. Джейсон размахивает руками, как настоящий десятилетний мальчишка, и хихикает так истерично, словно вот-вот заплачет. А я слышу восторженный крик Минди Эпплгейт. Она смотрит на Джейсона, то есть на мою машину, и я могу разобрать ее слова:

– Он сказал, что это от Джеррода! Вы можете в это поверить? От Джеррода!!!

Не могу сказать, что совесть моя совершенно чиста. В какой-то момент бедная Минди Эпплгейт поймет, что поцелуй не был посланием от обожаемого квотербека, что ее разыграл какой-то глупый мальчишка. Но стоило мне увидеть абсолютное счастье на лице ребенка, который может не дожить до первого свидания с девушкой, и я напрочь забыл о Минди. Что бы с ней ни случилось, мы точно этого не увидим.

– Поторапливайся! – кричу я из окна машины.

– Поехали, поехали, поехали! – кричит Джейсон, забравшись на заднее сиденье.

Впервые за целых восемьдесят лет я срываюсь с места так, что на асфальте остаются следы, словно мы скрываемся с места преступления.

Глава 13

Подъехав к дому отца Джейсона, я спрашиваю, можно ли мне зайти вместе с ним. Мне хочется по-настоящему познакомиться с его отцом.

– Он занят, – отвечает Джейсон.

– Да? И чем же?

Восторг после поцелуя Минди Эпплгейт проходит, а вместе с ним гаснет и улыбка мальчика.

– Не знаю. Всякие взрослые дела.

– Лишь на минутку, – обещаю я. – Я не задержусь.

– Да, пожалуйста, – бросает Джейсон и прижимается виском к стеклу. Я подъезжаю к воротам и машу охраннику. Ворота медленно открываются. Джейсон снова пытается меня отговорить:

– Он даже разговаривать с вами не будет… Он вечно занят…

Чем больше мальчишка пытается меня отговорить, тем больше мне хочется увидеться с его отцом. Я останавливаюсь на дорожке, потом с трудом выбираюсь из машины. Когда мы входим в гигантский вестибюль, Джейсон кричит:

– Я дома!

Ответом ему служит только эхо и позвякивание хрусталиков люстры. Он пожимает плечами, словно подтверждая «я же вам говорил», катит свой баллон в гостиную и падает на диван прямо в своем костюме-тройке. Я огибаю фонтан и шаркающей походкой ковыляю за ним.

– Хотите поиграть? – спрашивает он.

– Не сейчас. Где мне найти твоего отца?

– Он весь день работает в кабинете, – отвечает Джейсон, не отрывая взгляда от экрана.

– Его кабинет здесь? В доме?

Не отрываясь от экрана, Джейсон указывает на длинный коридор, и я отправляюсь в долгий путь. Я нахожу комнату, в которой в прошлый раз скрылся его отец. Я прислушиваюсь. В комнате явно идет разговор, но односторонний. Наверное, телефонный. Мне хочется быть вежливым и дождаться, когда отец Джейсона повесит трубку, но потом я думаю, что он ведет себя так практически постоянно. Если я хочу произвести впечатление, нужно быть напористым.

Поэтому я вхожу без стука и очень громко и уверенно произношу:

– А, вот вы где! Рад, что нашел вас!

Отец Джейсона умолкает на половине фразы. На сей раз он сидит за столом и, конечно же, прижимает к уху телефон. Вряд ли он ожидал, что кому-то хватит наглости перебить его. Честно говоря, выглядит он совершенно изумленным. Дым от его сигареты плавно поднимается и вливается в облачко, уже парящее над ним. Ковер, книжные полки, даже дубовый стол и кожаное кресло засыпаны окурками. Через какое-то мгновение он приходит в себя и бросает в телефон:

– Я перезвоню.

Если бы мне было не сто лет, он наверняка съездил бы мне по роже. Но я его не боюсь. Прежде чем он начнет орать, я протягиваю костлявую руку и представляюсь:

– Меня зовут Мюррей Макбрайд. Я «старший брат» Джейсона.

Долю секунды он медлит, потом отвечает.

– Я помню. Программа, все такое. – Он машет рукой, словно отмахиваясь от чего-то. – Я Бенедикт Кэшмен.

– Я только что привез Джейсона домой, – говорю я. – Парнишка исполнил свое первое желание.

Мне кажется, он должен пожать мне руку, хлопнуть по плечу или даже обнять. Ведь это потрясающе. Сердце его сына проработает недолго – что бы мы ни думали, он умирает, и все это знают. А он только что исполнил первое из своих пяти желаний! Но взгляд отца Джейсона остается пустым.

– Он поцеловал девочку, – говорю я. – В губы.

На лбу Бенедикта появляется глубокая морщина. Похоже, он вообще ничего не знает про список.

– Ему десять лет.

– Да, понимаю, это звучит странно.

– Понимаете?

Не так я представлял себе этот разговор. Но если бы только он был там с нами. Если бы видел беспредельную радость сына. Видел, как он шел и пританцовывал – прямо как сестры Эндрюс. Как он смеялся – до слез.

Бенедикт затягивается и смотрит на меня сквозь облако дыма. Он смотрит на меня не отрываясь. В комнате царит полная тишина, нарушаемая лишь гулом компьютерных машин. Думаю, он пытается запугать меня. Заставить почувствовать себя некомфортно. Но разве можно запугать человека, который видел, как бейсбольный мяч со скоростью сто сорок километров в час летит прямо ему в челюсть? Что бы он ни сделал, ему меня не испугать.

– У Джейсона больное сердце, – говорю я, указывая на пепельницу полную окурков. – Вам кажется, это ему поможет?

Бенедикт глубоко затягивается и выпускает дым из ноздрей, словно дракон.

– В прошлом году я заработал 2,3 миллиона долларов. И знаете, почему я так старался заработать эти деньги? Медицинские счета! Думаете, страховка все покрывает? Вовсе не все, что ему нужно. Они называют это лечение экспериментальным, и я за это плачу. Я плачу. А вы забираете его из дома и делаете то, за что вас следовало бы арестовать. Я обеспечиваю свою семью. Так кто же из нас лучше?

«Речь не о том, кто из нас лучше, – хочу сказать я. – Речь о Джейсоне».

Но я этого не говорю, потому что если присмотреться, то сквозь сигаретный дым станет видно, что Бенедикт Кэшмен вовсе не плохой человек. Он не наркодилер. Он не бьет своего сына. Он просто заблуждается. Не может правильно расставить приоритеты. Я вовсе не говорю, что он не должен делать все, что в его силах, чтобы оплачивать лечение сына. Но как это влияет на их отношения?

Конечно, с моей стороны глупо об этом думать. Кроме того, учитывая, через что он прошел со своим единственным ребенком, я не вправе упрекать его.

– Извините, – говорю я. – Пожалуй, я пойду.

Я закрываю за собой дверь и возвращаюсь в гостиную. Герой Джейсона изо всех сил палит в огромный космолет, расположившийся в верхней части экрана. Я присаживаюсь на кислородный баллон, чтобы оказаться поближе к нему. Колени мои возмущенно скрипят.

– Покажи мне список, – прошу я.

Мальчишка одной рукой лезет в карман, не прекращая другой стремительно давить на кнопки. Глаза его не отрываются от экрана. Я беру список и вижу, что рядом с пунктом «Поцеловать девочку (в губы)» стоит большая красная галочка. Это самое прекрасное, что я видел с того момента, когда Дженни купила себе новый летний сарафан. Мои трясущиеся пальцы проводят по следующему пункту. «Хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги». Это будет сложновато.

– Ты хорошо бросаешь мяч? – спрашиваю я.

– Нет.

– Отбиваешь?

– Не особо.

Я возвращаю ему список. Он берет его и не глядя сует в карман.

– Ты вообще когда-нибудь в жизни играл в бейсбол?

– Ни разу.

– Вот ведь незадача!

Почему бы ему просто не написать: «Вернуться назад во времени»? Шансы были бы точно такими же. Но в любви к человеку есть нечто особенное – она заставляет забывать, что значит «невозможно». Так восемьдесят лет было с Дженни. Так было с обоими моими детьми, даже если я не сумел показать им это. В определенной степени так было даже с моим внуком Ченсом. И даже самый бессердечный человек не смог бы не полюбить мальчишку, увидев его реакцию на поцелуй Минди Эпплгейт.

Так что, хотя хоумран на стадионе Высшей лиги почти равен прогулке по Луне, я начинаю обдумывать и планировать.

Думаю, настало время воспользоваться старыми связями.

* * *

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Мое лечение – ЗАШКВАР!!!

Сегодня я еду на процедуры в больницу. Суперсуперзашквар. Мама работает, а отец не любит этого, потому что это слишком депрессивно, да и занят он. Не хотите заехать? Дж.

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Мое лечение – ЗАШКВАР!!!

Дорогой Джейсон,

Буду рад к тебе присоединиться. Но я не знаю ни времени, ни места, ни того, что от меня требуется. Пожалуйста, поделись известной тебе информацией.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Мое лечение – ЗАШКВАР!!!

Чувак, вот «известная мне информация». Вы так странно выражаетесь. В общем, это будет в час дня в кабинете 623 или каком-то другом, напротив женского туалета. Словом, не знаю, спросите у мамы.

Глава 14

Я звоню матери Джейсона. Голос ее все так же мил и красив. Она любезно подтверждает время процедур Джейсона и номер кабинета. Похоже, он ходит в один и тот же кабинет на шестом этаже больницы дважды в месяц. И, как сказала Анна, отлично знает время и номер кабинета. Не понимаю, почему он сделал вид, что не знает. Похоже, это просто лень. Может быть, я слишком много позволяю этому мальчишке из-за его болезни, но я просто не в состоянии поступать иначе.

Анна раз десять извиняется, что не может быть вместе с мальчиком. Говорит, что ее вызывают на работу, а если она начнет брать отгулы, ее вовсе уволят. Но мать Тиган (насколько я помню, ее зовут Деллой) отвезет Джейсона и заберет, так что из-за этого я могу не беспокоиться.

Не понимаю, почему для Анны так важна работа. Я вспоминаю особняк Бенедикта, его 2,3 миллиона долларов и чуть было не высказываю всего, но вовремя останавливаюсь. Не следует совать нос в чужие дела. Кроме того, она наверняка и без меня знает все, что я хочу сказать. Не стоит говорить очевидного. И судя по тому, что я видел тогда на террасе, Делла и без меня не раз говорила ей то же самое.

Я снова начинаю привыкать к вождению. И мне это нравится. Это дает чувство свободы. Стоит ездить почаще. Конечно, из головы не выходит мысль, что у меня нет водительских прав, но я стал ездить быстрее и теперь не так выделяюсь в потоке. Когда едешь слишком медленно, это так же подозрительно, как и превышение скорости. Поэтому в зоне с ограничением 50 километров в час я еду со скоростью около 40. И тут от придорожной закусочной отъезжает полицейская машина и едет прямо за мной.

Дыхание мое мгновенно меняется, становится поверхностным и редким. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но, похоже, сегодня таблетка не справляется. Каждые несколько секунд я отрываю взгляд от дороги и вглядываюсь в зеркало заднего вида. Полицейский едет слишком близко, заставляя меня прибавлять скорость. Я вцепляюсь в руль и прибавляю до 45 километров в час, но деревья по бокам от дороги начинают мелькать так быстро, что я давлю на тормоз – и слишком сильно. Я ругаю себя за этот поступок – полицейская машина вот-вот врежется в меня. Я даже закрываю глаза, хотя знаю, что делать это не следует. Так было, когда бейсбольный мяч летел мне в голову, – я не смог справиться с собой и закрыл глаза.

Но удара не следует. Я приоткрываю глаза и вижу рядом знак «Стоп». Я был так занят мыслями о полицейских, что даже позабыл о знаках. Хорошо, что я нажал на тормоз! Я все еще жду, что полицейские остановят меня, но они проезжают мимо моей жестянки и, даже не посмотрев в мою сторону, сворачивают направо, на трассу.

Сердечный ритм понемногу приходит в норму. Я перестаю судорожно сжимать руль. Всю дорогу до больницы я стараюсь ехать очень осторожно. К счастью, ничего больше не происходит и мне удается найти место для парковки прямо у входа.

Поднявшись на шестой этаж, я направляюсь к кабинету, где должен находиться Джейсон. Из-за двери я слышу голоса. Мне хочется войти. Сесть рядом и поговорить о будущем хоумране на стадионе. Я даже подхожу к двери, закрываю глаза и представляю, как вхожу. Но я не могу заставить себя переступить порог. Я нахожу удобную банкетку и присаживаюсь. Проходит около получаса, и наконец Джейсон выходит. Рядом с ним Тиган. И ведет себя Джейсон с ней совсем не так, как в день нашего знакомства. Похоже, он просто притворялся, что она ему не нравится. Сегодня из-под бейсболки Тиган торчат тоненькие косички – ну прямо пуговица!

– Привет, чемпион! – говорю я Джейсону, но в подобном месте эти слова звучат глупо.

Больного ребенка не стоит называть чемпионом. Сразу чувствуется фальшь. Похоже, Джейсон смущен, что я застал его с девочкой. С Тиган Розой Мэри Атертон – так ее зовут. Это просто чтобы напомнить себе, что я еще в форме.

– Здравствуйте, мистер Макбрайд.

Тиган протягивает мне руку, как в прошлый раз. Я пожимаю ее, и мне не хочется ее выпускать. У нее такая мягкая кожа. Такая юная. И это ощущение возвращает мне молодость.

Разумеется, я не делаю ничего такого. Это может показаться неподобающим, хотя все совершенно невинно. Колено дает о себе знать, и я вновь сажусь на банкетку. Джейсон и Тиган садятся рядом со мной. Джейсон подкатывает свой кислородный баллон, подносит маску к лицу и делает глубокий вдох. Он читает что-то с листка. Я вытягиваю шею, чтобы подсмотреть, но это не тот самый список.

– Что это у тебя? – спрашиваю я.

– Список Тиган, – пожимает плечами он.

– Это всего лишь игра, – быстро говорит Тиган. – Мне просто нужно было чем-то заняться, пока у Джейсона процедуры. У меня вовсе нет никаких желаний. Я не болею и все такое. Но мы подумали, что было бы забавно узнать, какие желания у меня.

– Ага, – кивает Джейсон. – И они суперотстойные. То есть ультра, психо, безумно скучные.

– Мне просто много не надо, – отбивается Тиган.

– Ну серьезно! Запас шоколадок «Милки Вэй» на год? Поездка по кварталу на кабриолете? И увидеть, как этот чувак Мюррей…

– Мистер Макбрайд!

– Пройдет все базы в бейсболе. Тебе нужна помощь, женщина. Тебе стоит увидеть настоящий список типа моего…

– Не называй меня «женщина», – возмущается Тиган. Она тянется через меня, выхватывает список Джейсона из его кармана и начинает водить по нему пальцами. – Это невозможно, Джей. Почему ты просто не написал: «стать Богом»?

Джейсон со злостью смотрит на нее, и она продолжает:

– Я напишу, как ты. Я тоже хочу поцеловать мужчину. Красивого мужчину. Но мне достаточно будет в щечку.

Джейсон закатывает глаза:

– Ты, наверное, шутишь…

– Почему ты вечно так говоришь? Почему? Ты говорил так, когда я сказала, что моя любимая команда «Уайт Сокс». И когда я сказала, что получила «отлично» за контрольную по математике на прошлой неделе. И даже когда я сказала, что моя прабабушка играла в профессиональной женской бейсбольной лиге…

– Потому что это неправда! Все знают: девчонки не играют в бейсбол!

– Ну-ка, притормози!

До этого момента разговор доставлял мне удовольствие. Я чувствовал себя так, как когда-то с Дженни. Когда-то и мы с ней препирались точно так же. Я задумываюсь, а как же на самом деле Джейсон относится к этой девочке.

– Тиган совершенно права, – говорю я. – Девочки играли в бейсбол, и очень даже неплохо. Некоторые дамы вполне могли показать класс…

Дети смотрят на меня широко раскрытыми глазами, но потом Тиган наконец-то понимает:

– Вот и я ему постоянно об этом говорю!

Я вспоминаю поле, на котором молодые девушки играют в чисто мужскую игру. Мы с Дженни сидим на трибуне, держась за руки, и видим, что девушки играют куда лучше, чем можно было подумать. Каждый раз мы приглашали с собой наших парней с семьями, но не помню, чтобы они хоть раз пришли.

– Конечно, это было уже после того, как закончилась моя карьера. Мне было тяжело ходить туда, где когда-то играл я сам. Не мог войти на стадион, не испытав жгучего желания снова играть. Поэтому мы с Дженни путешествовали по Среднему Западу и смотрели разные игры: иногда игры негритянской лиги, иногда женской… Кеноша, Саут-Бенд, Рейсин…

– Там играла моя прабабушка! – восклицает Тиган. – Три сезона за «Рейсин Беллс» в Висконсине и еще два за «Рокфорд Пичез». Умение владеть мячом у меня от нее!

Она поднимается и изображает свинг, а потом прикладывает руку к глазам, словно всматриваясь, куда улетел мяч. У нее отличный удар, надо сказать.

– Как зовут твою прабабушку?

– Она уже умерла, но звали ее Ла Вонн Пеппер Пейр, и она стала четвертой по хоумранам в истории лиги.

– Пеппер Пейр? – переспрашиваю я. – Я ее помню. Я не раз видел ее игру.

– Не может быть! – ахает Тиган. – Это потрясающе!

– Отличный игрок, насколько я помню. Вот только была она пятой, а не четвертой. Мы с Дженни были ярыми болельщиками.

– Она была четвертой! – в глазах Тиган разгорается огонь. – Ее записали пятой, потому что по алфавиту ее имя оказалось пятым! У Либ Мейхон было столько же хоумранов, но ее поставили вперед по алфавиту!

– Хорошо-хорошо, – твержу я, не зная, что сказать. Я просто не знаю, так это или нет. Пожалуй, надо будет проверить, когда появится возможность.

В кабинет, где находился Джейсон, заходит высокий человек в белом халате. Он не отрывает глаз от карты. Обнаружив, что в кабинете никого нет, он оглядывается и видит нас. Он направляется прямо к Джейсону.

– Не хочу вам мешать, – говорит он, что-то записывая в карту, – но мне нужно кое-что проверить, прежде чем ты уйдешь.

Он прикладывает стетоскоп к груди Джейсона и хмурится. Я мало что понимаю в медицине, но достаточно часто бывал в больницах, чтобы сообразить: все не слишком хорошо.

– Что случилось, док? – спрашиваю я. – Что-то не так?

Доктор быстро выпрямляется, словно я поймал его на шулерстве.

– Просто проверяю показатели. – Он трогает лоб Джейсона. Потом его руки. Может быть, я придумываю, но его плечи напрягаются. – Как чувствуешь себя, Джейсон? Голова не кружится? Слабости нет?

Джейсон пожимает плечами и утыкается в свой список:

– Все нормально. Я же крепкий парень, вы знаете? Я больше не ребенок.

– Конечно, – соглашается доктор, но голос у него напряженный. И поза тоже. Разве их не учат врать в медицинских институтах?

– Как часто пользуешься кислородом? – спрашивает он.

– Нечасто, – отвечает Джейсон. – Пару раз в час.

Я хочу сказать, что это не так. Лицо Джейсона бледнеет, если он не вдохнет кислорода хотя бы через пару минут. Но, похоже, мне не стоит вмешиваться.

Доктор дает Джейсону последние наставления: не напрягаться и вернуться, если у него закружится голова. Он оглядывается вокруг – наверное, ищет родителей.

– Вы его отвезете? – спрашивает он у меня.

Отвечает Тиган – с доктором она чувствует себя так же свободно, как и с Джейсоном. Этот ребенок просто чудо!

– За нами приедет моя мама, – говорит она. – Ей нужно было забежать на почту, но через пару минут она придет.

Доктор кивает и уходит, по-прежнему не отрываясь от карты.

– Чаще пары раз в час, – говорю я Джейсону, когда врач скрывается из виду. Джейсон смотрит на меня непонимающе, и я добавляю: – Кислород. Ты пользуешься им гораздо чаще пары раз в час и отлично это знаешь. Почему ты соврал доктору?

Джейсон воровато оглядывается, словно собираясь украсть шоколадку.

– Чувак, я не собираюсь постоянно носить эту штуковину в носу. Ты смеешься, что ли?!

Мимо проходит группа врачей в белых халатах. Джейсон делает вид, что у него зачесалась бровь, и закрывает лицо рукой. Тиган понимающе усмехается. Когда она замечает, что я все вижу, щеки ее краснеют.

– Мы с Джейсоном лучшие друзья, мистер Макбрайд, – говорит она. – Мы знали друг друга еще до рождения, потому что наши мамы лучшие подруги. Мы живем вместе так долго, что помним еще те времена, когда наши отцы жили с нами.

Похоже, Джейсону не очень нравится этот разговор, но легко понять, что это чистая правда.

– Она не моя подружка, – протестует он, и Тиган кивает.

– Да, это так. Мой бойфренд должен гораздо лучше играть в бейсбол. А Джейсон… ну…

– По крайней мере, у меня хорошие желания, – огрызается Джейсон. – Поцеловать красивого парня в щечку?! Ты серьезно?

– Хорошо-хорошо, – соглашается Тиган. – У меня будет настоящее желание. Пятое и последнее… Я хочу собрать миллион долларов для бездомных!

Джейсон записывает, но качает головой, словно Тиган так ничего и не поняла. Впрочем, на мой взгляд, это лучшее желание из десяти.

Глава 15

Женщина, с которой Анна сидела на веранде – Делла с цветными волосами, – оказалась матерью Тиган, как я и думал. Она выходит из больничного лифта и обнимает девочку так же крепко, как и в тот день. Они снова произносят что-то вроде «эс-о-д» и на мгновение соприкасаются лбами.

Раньше мы так себя не вели. Это были стоические времена, когда господствовали старые добрые американские ценности – усердие в работе и независимость. Но теперь мне кажется, это было ошибкой. Похоже, следовало прислушиваться к себе – ведь мне же хотелось обнять сыновей, как это делает мать Тиган, и крепко прижать к груди, чтобы они знали, как сильно я их люблю. Не могу не восхититься Деллой и Тиган, которые ведут себя так, как им нравится, не думая, что скажет общество. Они сами знают, какими хотят быть. И что делать.

Похоже, это и есть настоящая независимость.

Я прощаюсь и смотрю им вслед, а потом отправляюсь на парковку и нахожу машину. Вождение с каждым днем дается мне все легче. Я впервые еду быстрее 45 миль в час, хотя сразу же притормаживаю, как только стрелка касается 50, чувствуя на лбу испарину. Но вождение становится совершенно естественным. Словно я делал это тысячу раз. Я действительно делал это тысячу раз, только много тысяч дней назад.

Давно я не испытывал такого чувства свободы, поэтому перед возвращением заезжаю в магазин. Купить кое-что нужное.

Когда я открываю дверь, девушка с колечком в носу энергично произносит:

– А, вот и мой старый друг!

В этом магазине нет современных автоматических дверей. Я ничего не отвечаю, но раньше ее это не беспокоило. Я смотрю на ее бейджик – если я говорю доку Китону, что она мой друг, нужно запомнить ее имя.

Хармони.

Ее так зовут? Неудивительно, что у нее колечко в носу. Когда даешь ребенку такое имя, к этому все и идет. Уверен, что половина людей с татуировками и пирсингом носят имена Хармони и Темперанс или что‑то в этом роде. Но я не сую нос в чужие дела. Они могут называть своих бедных детей Лалапалуза и как им будет угодно. В прежние времена я слыхал и похлеще.

– Хорошо, что вы пришли, – говорит Хармони. – Ваше любимое блюдо уже заканчивается. Еще пару часов – и вы ушли бы ни с чем.

Я пытаюсь улыбнуться и сказать что-то приятное, но колено так болит, что мне удается лишь что-то проворчать. И вообще, я пришел не за этим. В моем шкафу и без того стоит с десяток банок. И все же я здесь. Поэтому я беру последние четыре банки равиоли и кидаю в тележку.

Тележку слегка заносит влево, и толкать ее тяжелее, чем должно быть. Вообще-то, при таких ценах, как здесь, можно было бы и тележки нормальные завести. Или сделать электрические, на которых я мог бы ехать. Но такая у них только одна, и на ней уже едет толстуха с голубыми волосами, которой на вид не больше восьмидесяти.

Впрочем, если я хочу пожаловаться, то придется вернуться, а я не собираюсь этого делать. Я направляюсь в отдел сладостей и чуть не падаю в обморок, видя все это разнообразие. В годы моего детства у нас не было такого выбора. Теперь же испортить зубы можно сотней разных способов. Конечно, у меня-то давно протезы, но это дела не меняет.

Я вижу, как по проходу ко мне идет работница магазина – нет, не Хармони, другая. Я машу ей рукой.

– «Милки Вэй», – говорю я, и она с улыбкой отвечает:

– Буду рада помочь вам, сэр.

Я вовсе не собираюсь ее радовать, мне нужно лишь, чтобы она показала, где лежат эти шоколадки.

Здесь столько сладостей, что для них отведены целых два ряда, и нужные оказываются во втором. Я изо всех сил стараюсь поспевать за своим проводником. Работница улыбается и указывает на полку, где лежит десятка три пакетиков. Я сгребаю все в свою тележку – интересно, спросит ли Хармони, зачем мне столько.

Она спрашивает.

– Да вы сладкоежка! – говорит она, улыбаясь шире, чем можно ожидать от человека с таким количеством пирсинга.

Я замечаю два новых колечка – одно в брови и другое, которое вообще, кажется, ни к чему не прикреплено, а просто приклеено к подбородку.

– Вам нравится? – спрашивает она, и я понимаю, что неприлично таращусь на нее. Ну а чего она ожидала?

Я что-то невнятно ворчу, и Хармони улыбается еще шире. Потом я вытаскиваю две двадцатидолларовые купюры, две долларовые, три четвертака и пенни. Хармони хихикает. Хорошо, что в своем возрасте я еще могу повеселить молодую девушку. Понимаю, что это не вина Хармони, – она просто старается быть дружелюбной. Вот только она родом из другого времени. Или из другого я. И все же я чувствую, как у меня слегка повышается давление.

Я возвращаюсь к машине и еду домой со скоростью почти 55 миль в час. Всю дорогу я думаю, что нужно научиться сдерживаться, иначе не миновать ДТП.

* * *

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Поржем, как идиоты

Йо, Му-РЭЙ и зануда Тиган Роза Мэри Атертон!

Мы собираемся повеселиться, йо. Вечеринка в прайм-тайм, семь вечера. Эста ноче. Лузеры остаются дома, победители играют.

Сообщи, будешь или нет.

Дж.

Кому: jasoncashmanrules@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Поржем, как идиоты

Привет, Джейсон! А Тиган тоже это читает? Не знаю точно, как все устроено. Если да, то привет, Тиган.

Джейсон, к сожалению, должен сообщить, что я ничего не понял из твоего письма. Не мог бы ты отправить его снова и на сей раз использовать английские слова?

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

jasoncashmanrules@aol.com

От: LittleLeagueAllStar@hotmail.com

Тема: Поржем, как идиоты

Привет, Джейсон! Привет, мистер Макбрайд!

Мистер Макбрайд, похоже, это приглашение на ужин. Не расстраивайтесь, что ничего не поняли – я и сама поняла не сразу. Но ужин сегодня в семь вечера в доме мамы Джейсона. Моя мама сказала, что мы тоже придем.

Джей, я знаю, что ты не считаешь меня занудой, так что, пожалуйста, перестань это говорить. Помнишь второй класс? За твоим домом? Ты хотел меня поцеловать! И даже не пытайся отрицать!

Т. Р. М. А.

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Поржем, как идиоты

ХА!!! Второй класс, за моим домом? Мюррей, чувак, клянусь, я понятия не имею, о чем она говорит. Бред!

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

jasoncashmanrules@aol.com

От: LittleLeagueAllStar@hotmail.com

Тема: Поржем, как идиоты

Ну и ладно, можешь не сознаваться. Но мы оба знаем правду.

Т. Р. М. А.

Глава 16

Давненько я не наряжался. Последний раз надевал костюм семнадцать месяцев, три недели и четыре дня назад на похороны Дженни. Костюм депрессивно черный, он велик мне на два размера – после смерти Дженни я потерял аппетит. Но это единственное, что я могу надеть на ужин. Может, я выгляжу и не лучшим образом, но уж точно не как бомж. Я слишком уважаю Анну, пусть даже и видел ее всего лишь раз. Она предложила заехать за мной – как это мило. Но я не собираюсь заставлять ее проделывать такой путь только для того, чтобы потом вернуться к себе же домой. Я сказал, что приеду на автобусе, потому что вечерами вижу неважно, – именно так и поступлю. С костюмом пришлось побороться добрых полчаса, прежде чем удалось застегнуть все пуговицы. Я даже задохнулся. Вот ведь удивительно.

Я бреду в ванную и открываю таблетницу. Ну, конечно, сегодняшняя таблетка лежит на месте, нетронутая. Несколько месяцев я смотрел на эти таблетки за завтраком, думая, не стоит ли отказаться от них. Док Китон рассказывал, что произойдет. Бо́льшую часть дня все будет нормально, может быть, чуть тяжелее, чем всегда. Но когда ты так стар, такие мелочи даже не замечаешь. А ко времени, когда начну разогревать ужин, я пойму, что дышать тяжело. Потом начнется бульканье, потому что легкие станет заполнять жидкость. И ночью окончательно их заполнит, мне не хватит воздуха, и я умру. Умру во сне, захлебнувшись собственной жидкостью.

Я давно раздумывал насчет таблеток. Каждое утро мысль об отказе от них напоминала мне, что нужно их принять. Странно, что сегодня я об этом забыл. Но я не могу умереть посреди ужина в окружении милых людей! Я быстро глотаю таблетку, запивая ее водой из-под крана. Ну вот, теперь у меня есть еще двадцать четыре часа.

Я беру телефон и набираю номер нашей бейсбольной команды. Оставляю сообщение некоему Гарольду Мерфи-младшему, который отвечает за связи с общественностью. Уверен, что он скоро перезвонит. В нашей команде ко мне отношение особое. Нет, не думайте, что мое имя записано в Национальном зале славы. У меня была средняя карьера. Да, я выступал в Высшей лиге, но не блистал. Единственная причина, по которой ко мне так относятся, – это мой возраст. Я живой фрагмент истории.

Звонят в дверь – в последнее время это случается слишком часто. Я ковыляю к двери и смотрю сквозь жалюзи. Наверное, это Джейсон с мамой, хоть я и отказался. Но это не они. Это Ченс. Он поглядывает на часы, словно торопится домой. А может быть, у него просто такая привычка.

– Дед! – говорит он, когда я открываю дверь. – Как дела?

Я ворчу и чуть отступаю. Он просачивается в дом и оглядывается. Не знаю, что тут могло измениться, по его мнению, но он хмурится, словно обнаружил неприятный сюрприз. Он шагает прямо к дивану, где сидел в прошлый раз – все прошлые разы, – плюхается и хватает мою бейсбольную перчатку, которой так надеется завладеть.

– Как дела? – интересуется он.

Меня не обманешь. Я считаю, что мужчина всегда должен быть откровенен.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

– Ну же, дед, – стонет он, поднимая руки в знак, что сдается. – Я просто хотел тебя проведать. Может быть, побыть с тобой.

Я пристально смотрю на него, но он не отводит глаз. Может быть, это и правда. Может быть, он и правда пришел побыть немного со старым дедом. От этой мысли мне делается хорошо, но я не должен в этом признаваться. В последние дни я постоянно думал о списке Джейсона. Неожиданно мне приходит мысль, что Ченс мог бы стать хорошим бойфрендом для его матери. Если бы только он немного изменился…

Но, конечно же, этого никогда не произойдет. Дома его ждет жена, а это многое значит. Хотя бы для меня, если не для самого Ченса. Хотелось бы думать, что для Анны это тоже многое значит, хотя я не знаю ее настолько хорошо, чтобы говорить с уверенностью.

Но Ченс здесь, делает вид, что навестил деда, просто чтобы поздороваться. Проверить, как его дела, потому что он волнуется. Пожалуй, стоит сказать, что мне он тоже дорог. Может быть, не так откровенно, как мать Тиган, но хоть как-нибудь. Надо подойти к дивану и обнять его, но не успеваю я подняться, как он меня опережает.

– Ну хорошо, ты меня раскусил, – говорит он, словно все это время я его в чем-то подозревал. – На самом деле дома у меня не слишком-то хорошо. Мне нужна передышка. Нужно увидеть кого-то близкого. Ты знаешь, каково это – ты же был женат… Сколько? Лет пятьдесят?

– Восемьдесят, черт тебя побери!

Знаю, это звучит не слишком по-христиански, но последние тридцать лет были для нас самыми лучшими. Никогда не верьте, если вам говорят, что старики не могут любить друг друга, потому что тела их состарились, а характер испортился. Я точно знаю, после пятидесяти лет любовь становится только крепче.

– Да-да, верно, – соглашается Ченс, но в его голосе слышится презрение. – Вы поженились сразу после школы, прожили образцовую жизнь, ни разу не поссорившись, и были счастливы каждую секунду совместной жизни.

– Не смей так говорить о нашем браке. У нас была обычная семья, как любая другая. Мы и ссорились, и мирились. Но мы любили друг друга так сильно, что справлялись с трудными временами.

– Да-да, я понимаю… Я не такой, как вы, из-за моих разводов. Почему бы так прямо и не сказать? Ты, дед, считаешь себя лучше меня…

– Вовсе я не лучше, не приписывай мне свои мысли! Я лишь говорю, что в наши времена…

– Но сейчас не твои времена, разве ты не видишь? Твои времена прошли давным-давно! Ты все еще жив, и мы этому рады. Я, Джанин, все вокруг. Но не заблуждайся: «твои времена», как ты говоришь, – это история. Мир изменился, а ты безнадежно отстал.

Это правда. Возможно, деменция уже подкрадывается ко мне, но она еще не настолько близка, чтобы я не разобрал правды. Больно не от этого. Больно от отвращения в голосе Ченса, когда он это говорит.

Мы долго сидим молча. Больше мне не хочется его обнять. Он уставился на свои ботинки, а я думаю, с чего это он взорвался. Думаю, он сам этого не знает. Интересно, что он думает, этот мужчина в красивом офисном костюме, который боится ехать домой к очередной женщине, которую клялся любить до конца своих дней.

– Послушай, дед, мне жаль. Я не должен был так говорить… Просто эта работа меня вымотала, а Джанин совершенно не понимает…

Он говорит о своих проблемах, но мысли мои уже далеко. Я уже за столом с Джейсоном и его прекрасной матерью. Уже придумываю новые способы исполнить пять желаний мальчишки – теперь четыре. Я горд, что он исполнил свое первое желание, но все же меня мучит одна мысль. Может быть, он сдуется, когда желания исполнятся? Может быть, эти желания – его таблетка, и, когда все они сбудутся, у него не останется поддержки? Не останется ничего, что поможет ему прожить следующие двадцать четыре часа.

Я отгоняю эту мысль.

– Ты на машине? – спрашиваю я.

– Конечно, на машине, как бы иначе я сюда добрался? Ты меня слышал? Мне жаль, что я так говорил с тобой. Просто был тяжелый день на работе… Стресс накопился, а Джанин…

Я отмахиваюсь. Он – моя семья. Меня всегда учили, что родных надо прощать. Несмотря ни на что. После долгих раздумий мне снова хочется его обнять.

– Хочу спросить, – говорю я. – Ты не мог бы подвезти старика?

Глава 17

– Ты уверен, что тебе это надо? – спрашивает Ченс. – Ты уже немолод. Может быть, лучше остаться дома и отдохнуть? Пусть кто-нибудь другой позаботится об этом мальчишке.

Не могу придумать, что сказать, чтобы не начать ссору, поэтому решаю промолчать. Дорога до дома матери Джейсона проходит спокойно. Ну, то есть в полной тишине, как в церкви перед словами отца Джеймса. Все мы говорим то, что не должны были. Что хотелось бы взять назад. Наши с внуком проблемы из-за того, что мы говорим такое снова и снова. Может быть, нам стоит просто помолчать – для разнообразия?

Мне хочется, чтобы с Ченсом все было лучше, чем с моими сыновьями. Мне хочется сказать, что я люблю его, и обнять. Но меня этому не учили, и мне просто хочется – и все.

– Спасибо, что подвез, – бормочу я, когда он останавливается перед домом.

– Не за что, дед.

С этими словами он отправляется в свою жизнь. А я остаюсь в своей. Я тяжело вздыхаю – дышать мне явно легче, ведь я совсем недавно принял таблетку. Сегодня воздух буквально напоен кислородом.

Мать Джейсона встречает меня в дверях. На ней фартук со словами «Поцелуй шефа» на фоне французской башни.

– Мэм, – говорю я, когда она открывает мне дверь.

Призыв ее фартука я воспринимаю буквально, беру ее руку и целую. Анна краснеет.

– Пожалуйста, Мюррей, называйте меня Анной.

– Да, мэм.

Я отпускаю ее руку, но Джейсон, который высовывает голову из-за двери, успевает заметить этот жест. Он делает вид, что его тошнит, – на мой взгляд, мальчишка явно переигрывает.

– Извините, – говорит он. – Просто нужно было выйти. Мне уже лучше.

– Идите на кухню, юноша, – велит Анна. – Когда мы придем, стол должен быть накрыт.

Джейсон исчезает в мгновение ока. Удивительно, как быстро он движется – и даже без кислородной маски. Похоже, у его сердца хороший день.

– И я не хочу слышать, что Тиган уже все сделала, – добавляет Анна.

Как чудесно она это говорит! Да, голос ее строг. Но любой, кто ее услышит, сразу поймет, что за строгостью нет ничего, кроме любви. Кроме чистой, абсолютной преданности. Она могла бы отправить этого мальчишку в его комнату до самого конца дней, но и тогда бы я все услышал. Услышал простые слова: «Я тебя люблю!»

Дженни говорила со мной таким же тоном. Я возвращался после проигранной игры и слышал:

– Мюррей, тебе стоит налить себе бокал вина и присоединиться ко мне в библиотеке. И поскорее.

Я так и делал. Эта женщина обладала особой властью надо мной. Я приходил в библиотеку, где была единственная книжная полка, а Дженни уже ждала меня, чтобы обнять и рассказать о цветах, которые посадила на могиле матери, и о второкласснике, которого встретила в местной школе и который умеет читать лучше любого старшеклассника. Она делала все, чтобы отвлечь меня от игры и напомнить о чем‑то хорошем.

– Извините, Мюррей, я сказала что-то не то?

Анна смотрит на меня с тем же сочувствием, что и Дженни. Она вытирает мне щеку – я и не заметил слезу.

– Нет-нет, ничего… У таких стариков, как я, немало воспоминаний…

– Нисколько не сомневаюсь…

Анна берет мою шляпу и пальто и скрывается в спальне.

– Если хотите, идите на кухню, – предлагает она. – Ужин почти готов. Мне осталось лишь достать бокалы.

– Спасибо, мэм, – отвечаю я, хотя она меня уже не слышит.

На кухне трое. Конечно же, Джейсон, а еще Тиган и ее мать.

– Мэм, – наклоняю голову я. – Меня зовут Мюррей Макбрайд на случай, если вы забыли.

– Конечно, я помню, – отвечает она и смотрит на меня хорошо знакомым взглядом, словно не может поверить, что человек, настолько старый, что напоминает мумию, мог еще ходить и говорить. Порой я чувствую себя бродячим цирком. – Очень рада снова вас видеть.

Конечно же, на стол накрывает Тиган. Она щеголяет в новой бейсболке, но меня это совсем не волнует. Никогда не болел за «Уайт Сокс». Я был новичком, когда в 1919 году Джо Джексон и остальные провалили игры Мировой серии [2], и так и не смог им этого простить. Впрочем, на бейсболке Тиган изображена дама в юбке, готовая подать мяч. Я вытаскиваю из кармана коробочку с шоколадками и, подмигнув, протягиваю ей. У нее такая же чудесная улыбка, как и у Джейсона. Она открывает коробку и кидает шоколадку в рот, а потом прижимается к матери.

Я не могу оторвать от них взгляд. Тиган, зажмурившись, прижимается к груди матери. Мать гладит ее по голове и глядит на нее так, словно она ангел. Никогда не видел, чтобы люди так сильно любили друг друга, – только мы с Дженни. Тиган открывает глаза, смотрит на мать и говорит:

– Эс-о-д.

Я не люблю совать нос в чужие дела, но слышу это слово уже в третий раз, и любопытство берет верх.

– Извините, можно полюбопытствовать, что это значит? Не поверите, но я никогда не слышал этого слова. Оно иностранное?

Тиган трет глаза и смотрит в пол, но мать говорит ей:

– Все в порядке, милая. Это наша история. Можешь ему рассказать.

Тиган явно не по себе. Она пристально смотрит на мать, но потом пожимает плечами и отвечает:

– Это всего лишь буквы: С, О и Д.

– Буквы, говоришь?

– Да. Когда я была маленькой, с нами жил мой отец. Он был плохим человеком. И он бил маму.

Я невольно перевожу взгляд на Деллу, словно могу увидеть давние синяки. Наверное, об этом заговорила Тиган, потому что самой Делле слишком больно. Когда она поднимает на меня глаза, я быстро перевожу взгляд на Тиган.

– Она оставалась с ним, потому что боялась за меня. Боялась, что́ он может сделать, если мы уйдем. Но однажды он ударил меня – сама я этого совсем не помню! – и мама решила, что мы должны уйти. Была глубокая ночь, отец напился и захрапел. А мама шепнула, что мы должны быть сильными. Должны быть отважными. И с этого момента должны быть абсолютно добрыми.

Тиган умолкает, словно рассказала все. Я чешу в затылке, но так и не понимаю, что означает их приветствие.

– С, О, Д, – поясняет Тиган. – Сильные, отважные и добрые. Мама говорит, что это наш девиз. И мы постоянно его повторяем.

– Простое «здравствуй» и «до свидания» не имеют смысла, – присоединяется Делла, притягивая к себе Тиган. – С-О-Д – это постоянное напоминание. Мы напоминаем себе об этом при каждой встрече и каждом прощании. Это напоминание, как следует жить. Это гораздо больше, чем просто слова.

Я снова думаю о своих сыновьях. Как редко я показывал им свою любовь. А передо мной женщина, которая каждый день снова и снова проявляет любовь к дочери, не испытывая ни малейших сомнений. Не знаю, что сказать, поэтому указываю на бейсболку Тиган:

– Это бейсболка «Кеноша Кометс»?

Тиган качает головой, не отрываясь от руки матери, и кидает в рот очередную шоколадку.

– «Рокфорд Пичез», победители лиги в 1945, 1948–1950 годах.

– Она увлекается этой лигой, – говорит Делла. – Но в последнее время еще сильнее.

– Это потому что Мюррей знал прабабушку Пеппер, – поясняет Тиган.

– Что?!

Делла явно изумлена, и я не могу ее за это винить. Это было страшно давно. Редко встречаешь тех, кто знал твою бабушку. Таких людей не встретить в магазине или на почте.

– Не совсем так, – говорю я. – Я не знал ее лично, но видел, как она играет. Пару раз мы встречались.

– И вы ее помните?

– Очень хорошо.

– Поразительно. – Делла гладит Тиган по голове. – Я всегда говорила дочке, что в мире не было человека сильнее, отважнее и добрее ее прабабушки Пеппер.

– И поэтому я не боюсь мяча, даже если он летит со страшной скоростью! – хвалится Тиган, и Делла снова ей улыбается.

Как бы мне хотелось узнать, как сложится жизнь этой девочки. У нее такая любящая мать, которая учит ее силе, отваге и доброте. Уверен, она сможет добиться всего, чего захочет.

– Вот черт! – восклицает из угла Джейсон. Он не помогает накрывать на стол, а просто играет на компьютере.

– Я думал, ты хочешь помочь маме, – переключаюсь я на него.

– Только посмотрите! – отвечает он, хотя это вовсе не ответ. Но я все же наклоняюсь и смотрю на экран:

– Это та же игра?

– Да, «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы». – Не отрываясь от экрана, Джейсон накрывает второй джойстик ладонью и подвигает ко мне. – Это такая клевая игра!

– Твоя мама просила накрыть на стол, – напоминаю я. – И Тиган не должна этим заниматься. Она – твой гость.

Но я уже понимаю, что он пытается построить, и оторвать взгляд довольно трудно.

– Кладите камни рядом с моими, – говорит мальчишка. – Мы построим замок с четырьмя башенками и будем оттуда стрелять.

Я смотрю на не до конца накрытый стол, но игра странным образом меня увлекает. Я нажимаю единственную известную мне кнопку, и над головой моего персонажа появляется маленькая крыша.

– Чувак, включи турбо, чтобы прыгать и крутиться. Камни появятся.

Я пытаюсь расшифровать его слова, но мальчишке не хватает терпения.

– Смотри! – говорит он и сдвигает кнопку влево. Тут же появляется большой камень, и я подвигаю к нему своего персонажа. Теперь я понимаю, как управляет своим персонажем Джейсон. Похоже, я смогу поднять камень на то, что он строит.

Мой персонаж на экране поднимает камень. Мне даже удается повторить движение Джейсона, и появляется новый камень.

– Эй, эй! Посмотрите-ка!

Меня охватывает странное чувство. Наверное, это гордость. Или удовлетворение. Я могу играть в эту игру. Но тут раздается красивый голос:

– Похоже, Джейсон уже вас поработил, – произносит Анна, неся три новеньких бокала.

Я быстро отстраняюсь. Я так смущен, что даже не замечаю боли в колене и бедре.

– Он просто показывал мне свою… игру…

– А должен был накрывать на стол. Джейсон, я же тебя просила…

Джейсон отводит глаза, Анна пытается скрыть улыбку, но та слишком хороша, чтобы ее прятать. Это все равно что пытаться спрятать бабочку-монарха, порхающую на ярком солнце. Анна отодвигает для меня стул, и я сажусь рядом с Тиган и ее матерью, а Джейсон помогает закончить с сервировкой. Он приносит стопку тарелок и расставляет их на ярких салфетках. Но парень явно не в ладах с математикой.

– Одна лишняя, Джейсон, – указываю я на шестую салфетку и тарелку. По-моему, нас всего пятеро.

Я вижу, что Джейсон краснеет, и в этот момент раздается звонок в дверь. Все смотрят на дверь, словно ожидая, что она сама распахнется. Никто не делает ни шага. Потом Анна смахивает с фартука муку и упирает руки в бока:

– Джейсон?

Этим словом сказано все. Джейсон расставляет на столе бокалы, словно ничего и не произошло.

– Мам, тебе стоит посмотреть, кто это.

Анна очень мило хмурится, но она не может просто держать человека за дверью. Она поднимается и, качая головой, идет к двери. Когда она выходит, Джейсона словно прорывает. Он вытаскивает из кармана список и протягивает мне.

– Ставьте галочку, – широко улыбаясь, говорит он. – Сегодня вечером я исполнил желание номер четыре!

Глава 18

Я чувствую запах этого парня раньше, чем вижу его. Словно я попал в парфюмерный отдел большого универмага, только в десять раз сильнее. У двери раздаются голоса. Анна беседует мило, но более официально, чем обычно. Мужской голос громкий, низкий и глубокий. Кажется, что он разговаривает со всем домом, а не только с хозяйкой. На кухне появляется Анна. У меня возникает ощущение, что она бежит от преследующего ее быка. Большими круглыми глазами она смотрит прямо на меня, словно видит во мне спасителя.

Следом за ней входит высокий темноволосый мужчина в спортивной куртке. В руках у него большой букет. Похоже, он пытался вручить цветы Анне у входной двери. Хотелось бы мне это видеть. Войдя на кухню, он резко останавливается и непонимающе смотрит на нас – он явно ожидал увидеть кухню пустой.

– Что ж… – говорит Анна и повторяет это несколько раз. – Давайте просто поедим.

– Отличная мысль, – подхватывает Делла. – Насколько я помню, у нас в духовке запекается мясо. Если мы не вернемся вовремя, оно сгорит.

Тиган пытается что-то сказать, но мать останавливает ее и направляет к двери. Анна умоляюще смотрит на нее, но, похоже, Делле все это нравится. Она быстро прощается (Тиган смотрит на меня и произносит: «С-О-Д»), хлопает входная дверь, и они уходят. За столом остаемся лишь мы вчетвером.

Не знаю, как Джейсон познакомился с этим молодым человеком, но, судя по хмурым взглядам, которые новый гость бросает на нас, он явно не ожидал увидеть старика и мальчишку. Если бы я пришел на романтическое свидание и увидел нечто подобное, это был бы полный нокаут. И выглядел бы я примерно так же. Я не могу сдержать усмешки.

Мы все стоим, переминаясь с ноги на ногу. И тут бьют часы. Анна вздрагивает и приходит в себя.

– Мюррей, познакомьтесь с Дереком… Лестер, да?

Анна изо всех сил старается быть милой и вежливой, и это ей удается.

– Джейсон. – На сей раз разглядеть любовь в глазах Анны сложнее. – Думаю, вы уже встречались. В больнице.

Джейсон без малейшей тени смущения расплывается в улыбке. Если все это устроил он, то ему стоило бы не веселиться, а пребывать в ужасе. Но он берет со стола маленький компьютер, хватает меня за руку и, не поднимая головы, тащит к лестнице.

– Ну, вы двое ужинайте. Мы бы и рады поужинать с вами, но, знаете, у нас дела…

– Постойте, молодой человек, – резко говорит Анна.

Джейсон останавливается, опускает голову и бормочет:

– Вот гадство…

Я смотрю на происходящее и понимаю, что Анне необходима помощь. Она не может повести себя с гостем грубо, но не обязана терпеть ужин наедине с этим парнем. Поскольку она вовсе и не собиралась. Поэтому я подхожу к гостю и протягиваю ему руку:

– Меня зовут Мюррей Макбрайд. Я друг семьи.

Парень смотрит на меня, потом на цветы, перекладывает две дюжины красных роз на локоть и пожимает мне руку.

– Мюррей, – кивает он, и я тут же понимаю, что Анне он не подходит. Обращаясь к старшему, следует говорить «мистер» или «сэр». А тот, кто не проявляет уважения к собеседнику, не будет уважать и собственную жену. Да и рукопожатие у него какое-то вялое. Когда-то мы называли такое «дохлой рыбой».

– Я доктор Лестер, – говорит он, выделяя слово «доктор».

– Правда? И какова же ваша специальность?

– Пластика.

Чего-то я не понимаю. Насколько мне известно, пластиком занимаются в лаборатории. Я знал парней, которые зарабатывали – и неплохо! – на пластике, но они не были врачами.

– Что ж, – говорит Анна, поднимая руки, словно не понимая, что делать, – давайте все же поедим.

Мы усаживаемся за стол и принимаемся за еду. Дерек (черт меня побери, если я буду называть его доктором) подвигает свой стул слишком близко к Анне. Анна отодвигается. Джейсон сражается с гамбургером, но взгляд его не отрывается от матери и нового гостя. Дерек кладет цветы на стол рядом с собой и наклоняется к Анне:

– Итак, вы знаете, что я доктор. Расскажите о себе.

– О себе? Честно говоря, это совсем не интересно.

– А я слышал иное. Расскажите мне о Малайзии.

Глаза у Анны расширяются. Она кашляет, слово поперхнулась. Откладывает вилку и сурово смотрит на Джейсона, который целиком и полностью поглощен своим гамбургером.

– Извините, – говорит она. – Но я никогда не была за границей.

Дерек в растерянности – и это ему на пользу.

– А где же вы стали мастером дзен?

Джейсон громко кашляет, хватается за стакан и жадно пьет, проливая воду на рубашку.

– Боюсь, мне ничего неизвестно про дзен, – мило, даже как-то излишне мило отвечает Анна.

Похоже, Дерек постепенно понимает, что происходит. Причем вовремя.

– Позвольте предположить, что вы никогда и моделью в Париже не были?

– Ха! – Анне явно становится весело. – Нет. Модельного бизнеса в Париже в моей жизни не было.

– И вы не изучали Камасутру полтора года?

– Хватит, – Анна поднимается так резко, что ударяется о стол, и из наших стаканов выплескивается вода. – Знаете что? Вы очень славный человек, доктор Лестер…

– Дерек…

– …Но я должна быть с вами честной. Мой сын в разговоре с вами явно дал волю фантазии относительно моей биографии. Боюсь, я совсем не такая, как вы ожидали. Благодарю за цветы, но хочу попросить вас уйти. Прямо сейчас.

Дерек поднимается и смотрит на нее. В его взгляде есть нечто такое, что заставляет и меня подняться, хотя я мог кого-то защитить лишь несколько десятков лет назад. И все же мое присутствие его останавливает.

– Понимаю. Я просто не понял, что мы играем в детскую игру.

– Я не ребенок, – говорит Джейсон, впервые с начала разговора отрывая взгляд от тарелки. – Мне десять.

Похоже, Дерек не знает, что сказать. Он трясет головой и выскакивает из кухни. Через несколько секунд громко хлопает входная дверь. Полагаю, на этом история знакомства с доктором Лестером закончена. На кухне очень тихо. Джейсон снова утыкается в тарелку, избегая взгляда матери.

– Он казался симпатичным, – бормочет он, обращаясь к бургеру.

Проходит несколько минут. Анна пытается понять, как реагировать на все произошедшее. Она прикладывает руку ко лбу.

– Скажи мне, откуда ты вообще знаешь про Камасутру?

– Ребята в школе говорили, – пожимает плечами Джейсон.

– И что ты про это знаешь?

– Это классная книжка. Эли говорит, там написано, как целоваться. Ну, типа инструкции и все такое… Взрослым это страшно нравится. Тот чувак сразу заинтересовался, когда я об этом сказал.

Анна с трудом сдерживает смех, но потом начинает хохотать до слез. Она взъерошивает волосы сына:

– Спасибо за старания, малыш. Но не мог бы ты ограничить свои желания собственной жизнью?

* * *

Кому: jasoncashmanrules@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Бейсбольная тренировка

Дорогой Джейсон (привет, Тиган),

я поговорил кое с кем из «Кабс», и они позволили нам 21-го числа этого месяца использовать их поле, поскольку это выходной и никаких других мероприятий не запланировано. Думаю, мы сможем сделать все, что захотим. Может быть, Джейсон сможет пробить со второй базы.

Но если Джейсон хочет совершить хоумран, нужно тренироваться. Как насчет четырех вечера в понедельник? Я заберу вас обоих на шевроле.

Пожалуйста, RSVP [3]как можно быстрее.

Искренне ваш,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: Бейсбольная тренировка

Чувак и чувиха,

я уже умею кидать бомбы, как Хосе Кансеко [4]. Тренировки для лузеров и начинающих. Но я могу дать вам урок, как кидать, как Бэйб Рут! [5]ЙЕССС! Готовьтесь к взрыву мозга! Джей. PS. Камасутра РУЛИТ!!!

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

jasoncashmanrules@aol.com

От: LittleLeagueAllStar@hotmail.com

Тема: Re: Бейсбольная тренировка

Во сне, Джей.

Глава 19

Я подъезжаю к дому Анны. Тиган в своей бейсболке «Рокфорд Пичез» уже там. Она взяла перчатку, надела футболку Детской лиги. Бейсбольные штаны натянула так высоко, что видны носки. Джейсон в джинсах и футболке стоит рядом с ней. Он на голову ниже девочки. На свой кислородный баллон он опирается, как на фонарь. Как только я останавливаюсь, Джейсон кидается к пассажирской двери, залезает в машину, затаскивает кислородный баллон, устраивает его в ногах и делает глубокий вдох в маске.

– Ты не хочешь уступить даме переднее сиденье? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, а Тиган открывает заднюю дверь:

– Не нужно, все в порядке…

– Вот ведь незадача, – бормочу я.

Тиган просовывает голову между нами. От нее пахнет, как от клубничной грядки во время сбора урожая.

– Здравствуйте, мистер Макбрайд. Как сами?

Я уже выучил детские фразочки – она хочет спросить: «Как дела?» По крайней мере, я так думаю. И пока я думаю, Джейсон бормочет что-то вроде: «Норм…» – а Тиган воспринимает его слова как адекватный ответ. Я делаю вид, что не слышал. С переднего сиденья я беру коробку шоколадок и передаю девочке. Она тут же вцепляется в коробку, хотя и не забывает угостить нас с Джейсоном. Зубы мои намертво склеиваются. Приходится долго жевать, прежде чем я снова обретаю дар речи.

– В багажнике старая деревянная бита и несколько потрепанных мячей, – говорю я.

Я трогаюсь с места. Тиган опускает стекло и кричит матери: «С-О-Д!» – а Делла посылает нам воздушные поцелуи с крыльца. Сила, отвага, доброта! Я изо всех сил напрягаю свой древний мозг, чтобы придумать что-то получше, но у меня ничего не выходит. Делла сформулировала просто идеально.

Машину я веду очень осторожно – со мной едут дети, да и я все еще нервничаю из-за возможной встречи с полицией. Поэтому мы едем со скоростью около 25 километров в час.

– Мистер Макбрайд, – говорит Тиган, – мама сказала, это здорово, что вы играли за «Кабс». А в играх Мировой серии участвовали?

– Дважды. Но оба раза проиграл. Сначала нас победила Филадельфия, а потом «Янкиз». В 1929 году я получил травму, а в 1932-м мое место занял мальчишка. Они пригласили его после игр. Я вернулся, но в Мировую серию больше не попал.

– Все равно! – кивает Тиган. – Мама говорит, что это «очень впечатляюще».

– Да, это клево, – подтверждает Джейсон. Он смотрит в окно и добавляет: – А я играл за «Лайтнинг Читаз».

Ну разве не смешно? Мальчишка превзошел меня с командой Детской лиги.

– Ты же вроде говорил, что никогда не играл?

– Не играл. – Джейсон смотрит на Тиган, но быстро отводит глаза. – Я сидел на скамейке запасных.

Я пытаюсь сдержаться, но это нелегко. Меня тошнит при мысли, что в Америке кто-то не может играть в бейсбол из-за того, что отличается от других. И к своему юному приятелю я начинаю относиться еще более нежно.

– Неважно, – отмахивается Джейсон. – Я все равно не смог бы выйти на поле.

Я ничего не отвечаю, и он переводит взгляд на кислородный баллон:

– Эту штуковину на поле не возьмешь, а мне без нее не обойтись.

Чаще всего мальчишка вполне справляется. Кажется, с ним все в порядке, хотя нельзя сказать, что он счастлив. Но стоит мне услышать что-то в этом роде, как я вспоминаю, насколько тяжелое его состояние.

– Что ж, мистер Лайтнинг Чита, – говорю я. – Насколько далеко ты можешь кинуть мяч?

– Метров на триста… Я чертовски силен!

Тиган хохочет, и Джейсон обиженно косится на нее, но ничего не говорит. Мы проехали уже несколько полей, но все они были заняты. Сначала это меня обрадовало – много детей играет в бейсбол. Но когда и на четвертом поле мы видим кучу детей в спортивной форме, тренирующихся, словно солдаты в армии, у меня сводит все внутри.

Что случилось с детьми, что они целый день играют в мяч?! Их форма стоит не меньше двухсот баксов, на них орут тренеры, а настоящим бейсболом здесь и не пахнет. Неудивительно, что Джейсон не вписался. На этих полях не дети – автоматы. Я забываю о поисках свободного поля и поворачиваю к дому. Я знаю место, где мы можем поиграть.

– Кто был лучшим игроком в твоей команде в прошлом сезоне? – спрашиваю я.

– Джонни Мазеровски, – отвечает Джейсон. – Точно, он!

– Я играла лучше среднего, – вмешивается Тиган.

– Отлично, – киваю я. В словах Тиган я не сомневаюсь ни секунды. – Джонни Мазеровски, готовься сожрать собственное сердце!

– Простите, что? – удивленно переспрашивает Джейсон. – Это просто отвратительно!

Я подъезжаю к дому и начинаю выбираться из машины.

– Я думал, мы будем тренироваться, – разочарованно бормочет Джейсон.

– Будем. В саду старухи Вильяметт.

Джейсон бормочет что-то про Nintendo и Sega и выдает другие загадочные слова, а мы вытаскиваем из багажника биты и мячи. Я добрых полчаса грузил сумку с принадлежностями в багажник, но просить помощи не собираюсь. Я на девяносто лет старше этих ребят, но не хочу казаться слабаком – в точности как они. К счастью, Тиган подхватывает тяжелую сумку, прежде чем мне приходится признаться, что тащить ее я не могу.

На самом деле старуха Вильяметт – настоящая цыпочка. Ей всего восемьдесят четыре, если я не ошибаюсь. Но ведет она себя как старуха. Когда ко мне пришла девочка-скаут, чтобы продать немыслимо дорогое печенье, она сказала, что «старуха Вильяметт» купила целых три коробки! И с этого времени я стал называть соседку именно так. За глаза, конечно. Старуха Вильяметт та еще птичка!

Мы пробираемся между грядками спаржи и брокколи в нетронутую часть сада. Если нас здесь увидят, будет скандал, но другое место мне в голову не приходит.

Джейсон замахивается битой и чуть виляет бедрами – ну прямо герой мультфильма!

– Сначала дамы, – говорю я.

– Что?! Это же я собираюсь выбить хоумран, а не она!

– А теперь…

– Все в порядке, мистер Макбрайд. Пусть Джей будет первым. Мне все равно.

Так не пойдет. Мальчишка должен учиться правильно обращаться с женщинами. Но Тиган уже убегает к кукурузному полю, а Джейсон стоит, держа биту на плече. Ладно уж…

– Знаешь, как держать биту? – спрашиваю я.

Джейсон делает быстрый вдох кислорода, потом слегка приседает и вцепляется в биту, словно хочет ее задушить. Вообще-то, стойка нормальная, вот только руки слишком отведены назад. Я поправляю стойку, говорю, чтобы не сжимал биту так сильно, и нахожу место в шести метрах от него для подачи.

Я не бросал мяч лет пятьдесят, но уверен, что смогу. Никогда не понимал тех стариканов, которые делают первую подачу на матчах – их мячи всегда отбивают. Как американец может разучиться бросать мяч?

Я замахиваюсь, кручу рукой и кидаю мяч Джейсону. Мяч пролетает метра три и падает на землю. А мое плечо и локоть пронзает мучительная боль.

Теперь я уже не понимаю, как эти стариканы вообще ухитряются кидать мяч…

Джейсон непонимающе смотрит на меня. Он видит, что-то не так, но не понимает что. Я подхожу к брошенному мячу, поднимаю его и остаюсь на месте.

– Давай сначала попробуем подачу снизу, – говорю я.

Тиган ничего не говорит о произошедшем. Эта девочка нравится мне все больше и больше.

Я подаю снизу, и Джейсон промахивается. Он попал бы по мячу, если бы держал биту на плече.

– Просто смотри на мяч. Слышишь? Смотри – и бей по мячу. Не нужно слишком долго думать.

Я бросаю еще один мяч с тем же результатом. Я чешу подбородок, прикусываю язык и подаю третий мяч. На этот раз Джейсон закрывает глаза и замахивается, как Реджи Джексон [6]. Колено его соприкасается с землей, он рычит и каким-то чудом – слава Тебе, Великий Боже! – касается мяча.

Даже не понимаю, как этому ребенку такое удалось. Битой не пользовались с 1934 года. Потрепанный мяч давно расползся по швам. Мы играем на рыхлой земле. Когда мяч касается биты, раздается глухой удар, и мяч падает в грязь у ног Джейсона примерно с тем же звуком. Мы замираем и смотрим на него.

– Может, Тиган попробует? – предлагает Джейсон. – А я поберегу силы для Мировой серии…

Тиган долго просить не приходится. Она мгновенно подбегает – косички бьются о спину – и хватает биту. Джейсон берется за свой кислородный баллон и отправляется туда, где только что стояла девочка.

Неожиданно мне приходит в голову, что я никогда не учил играть сыновей. Ни разу. По крайней мере, я такого не помню. В сезоне я был слишком занят. Часто находился в отъезде, а когда возвращался, все время проводил на стадионе. После игр возвращался так поздно, что мальчишки уже спали. В перерывах между сезонами работал на сталелитейном заводе, чтобы оплачивать счета. А еще мне приходилось тренироваться, чтобы поддерживать форму. У меня просто не было времени играть с сыновьями.

Господи, как бы мне хотелось повернуть время вспять!

Когда Джейсон отходит достаточно далеко, я подаю мяч для Тиган.

– Просто смотри на мяч, понимаешь? Смотри, как он бьется о биту. Неважно, если промахнешься, – это нелегко.

– Хорошо, мистер Макбрайд, – говорит она. Чувствуется, что она счастлива просто держать биту в руке.

Тиган разворачивает бейсболку козырьком назад, плюет на землю и говорит:

– Я Джоанна Уивер! [7]

Она упирается носком в землю, и я подаю снизу, в точности как для Джейсона. Тиган чуть покачивает битой и направляет ее на мяч. Удар такой же глухой, потому что кожа расползается по швам, но мяч стремительно пролетает мимо меня. Я и моргнуть не успеваю. Джейсон отскакивает и отбегает вправо. Он смотрит, как мяч приземляется рядом с луковой грядкой.

– Простите, мистер Макбрайд, – говорит Тиган.

Вообще-то ей не за что извиняться. Она могла бы деньги брать за просмотр такого удара. Я отступаю на несколько шагов и подаю ей другой мяч. Этот она отправляет налево, чтобы не задеть меня. Мяч улетает за четыре грядки, на кукурузное поле.

– Вот ведь! – бормочет Тиган и убегает к кукурузе, чтобы найти мяч.

Джейсон приседает на корточки, словно пытаясь спрятаться. Он закрывает лицо перчаткой.

– Так стыдно, – доносится до меня.

И тут я замечаю шевеление штор в окне старухи Вильяметт.

– Брось его! – кричу я Тиган. – Нам нужно бежать! Немедленно!

Тиган и Джейсон чувствуют мой страх и несутся к шевроле. Я спешу за ними в меру сил, стараясь убежать от скрипучего голоса, твердящего «Макбрайд», «овощи» и что-то вроде «платить». Эта женщина вселяет в меня ужас Господень! Я ощущаю прилив адреналина более сильный, чем в тот день, когда Джейсон поцеловал Минди Эпплгейт.

Когда я добираюсь до машины, Джейсон и Тиган истерически хохочут, глядя, как старуха Вильяметт кричит и потрясает кулаками на пороге своего дома. К счастью для нас, она еще менее подвижна, чем я, поэтому я просто поднимаю стекла и уезжаю. Похоже, Джейсону придется ограничиться одной тренировкой.

– Мистер Макбрайд, – отсмеявшись, спрашивает Тиган, – а что такое «кастрат»?

Глава 20

Как я вам уже говорил, мы с Бенедиктом Кэшменом не поладили. Если бы я был один, то ни за что не стал бы иметь дело с этим человеком. Козел он, насколько я понимаю. Нет, не то чтобы он был ужасным человеком, но мне кажется, лучше держаться подальше от тех, кто не смотрит тебе в глаза. А почувствовав, что между вами непримиримые разногласия, к чему снова встречаться?

Конечно, именно этим Ченс мотивировал свой второй развод. Непримиримые разногласия. Да и первый раз он развелся по той же причине. Пожалуй, именно тогда я впервые услышал этот термин. И все же я предпочел бы не въезжать в ворота и не ехать по подъездной дорожке, если бы без этого можно было обойтись.

Но обойтись нельзя. 21 числа «Кабс» разрешили нам выйти на поле, и это оказался выходной. И как раз тот единственный выходной в месяц, который Джейсон проводит с отцом. Ну то есть ночует в его особняке. Насколько я понял, они не проводят время вместе. И, честно говоря, меня это беспокоит, учитывая, что у парнишки болезнь сердца и все такое. Вообще-то он бывает здесь чаще, потому что Анна иногда берет дополнительные смены, а платить няне ей не по карману.

Но меня это не касается. Мне нужно лишь получить разрешение на запланированную поездку. Либо разрешение, либо план Б. Теперь у меня всегда есть план Б. Вот только я бы предпочел его не использовать, поскольку слишком уж он сложен.

План Б может породить для меня серьезные проблемы, и вождение машины без прав – это сущие мелочи. Если придется прибегнуть к плану Б, то я вполне могу испустить последний вздох в тюрьме. Наверняка случится что-нибудь плохое. И лучше бы все устроилось попроще. Я высаживаю Джейсона и Тиган возле их дома и отправляюсь в особняк Бенедикта Кэшмена.

На этот раз охранник кивает и пропускает меня без вопросов. Он смотрит вполне по-дружески, хотя от хозяина дома я такого приема не жду. Естественно, мне приходится целых две минуты ждать, пока он откроет дверь. А когда он открывает, то смотрит ничуть не дружелюбнее, чем во время нашей последней встречи.

– Мистер Кэшмен, – говорю я. – Я Мюррей Макбрайд, «старший брат» Джейсона. Мы с вами виделись на прошлой неделе.

– Не нужно каждый раз представляться. Я помню. Вы тот тип, который научил моего парнишку целоваться с девочками. Что вы здесь делаете?

– Я бы хотел взять Джейсона на яблоко [8] в эти выходные, но он должен быть у вас…

– «Яблоко»? В Нью-Йорк? Вы с ума сошли?

– Не в Нью-Йорк, в Чикаго…

– Но вы сказали «яблоко»…

– Раньше «яблоко» означало… Впрочем, забудьте! Я бы хотел съездить с мальчиком в Чикаго.

Кэшмену явно хочется закончить разговор, и я его в этом не виню.

– Зачем?

– Чтобы исполнить его желание.

– Желание? То есть подходящий стрип-клуб в Лемон-Гроув вы не нашли? И вам нужно отправиться на «яблоко»?

Не знаю, что ответить, но меня это не волнует.

– Он хочет выбить хоумран на стадионе Высшей лиги.

Бенедикт Кэшмен громко хохочет и никак не может успокоиться.

– И вы хотите ему помочь? Вы вообще видели моего сына?

– Да, сэр, видел. И он может это сделать. Мы придумали способ, чтобы это сделать.

– Уверен, вы придумали. Нет, я не собираюсь позволять старому извращенцу забирать мальчишку в наши единственные совместные выходные. Когда Джейсон здесь, он мой. Понятно?

Я понимаю гораздо больше, чем ему кажется. Я понимаю, что причинять боль окружающим его заставляет неуверенность – или желание отомстить Анне. И Джейсону. Неужели он думает, что его сын предпочтет провести выходные на диване за компьютерными играми? Но я уже понимаю, что отец Джейсона не уступит. Что бы я ни сказал, ему все равно. Он будет стоять на своем, просто чтобы насолить мне. И я надеваю шляпу и касаюсь полей:

– Я все понял. Хорошего дня.

Придется переходить к плану Б.

Глава 21

Когда наступает четверг, меня будит телефонный звонок Анны. Конечно, я не сразу беру трубку, но она звонит снова, и я разговариваю с ней второй раз в жизни. Она приглашает меня на завтрак. Когда я вежливо отказываюсь, она спрашивает, нельзя ли им с Джейсоном что-нибудь мне привезти. Завтрак не в одиночестве – это так здорово, что я соглашаюсь, прежде чем понимаю, что это невозможно. У меня есть определенные обязательства. Мне не очень хочется объяснять Анне, в чем дело, но она настаивает, и в конце концов я рассказываю ей о своей работе натурщиком в местном колледже. Неожиданно Анна проявляет интерес, и, когда я вновь оказываюсь в классе, освещенном свечами, мне становится ясно почему.

В классе меня ждут Анна, Джейсон, Тиган и Делла.

– Надеюсь, вы не против? – спрашивает Анна, поднимаясь из-за мольберта и обнимая меня. Вот уж относительно объятий я точно не против. – Джейсон, узнав, чем вы занимаетесь, просто не мог не прийти. – Внезапно тень понимания скользит по ее лицу – на мой взгляд, это тень страха. – Но вы же… вы же не позируете обнаженным? Господи, я должна была об этом подумать!

– Нет-нет, – я тяну рукав своей фланелевой рубашки. – Только без рубашки. Они уговорили меня ее снять. Во имя искусства, вы же понимаете…

– Конечно-конечно! Слава богу! Нет, конечно, я не хочу сказать, что вы непривлекательный мужчина. Я просто не знаю, как бы это воспринял Джейсон. Он не всегда… Ну, он же еще совсем маленький, вы же понимаете…

– Начинаю понимать…

Джейсон уже наносит краску на холст, закрепленный на мольберте. Сидящая рядом Тиган неодобрительно хмурится. Она развернула бейсболку козырьком назад, как во время нашей тренировки. На ее лице явно читается предвкушение.

Позади меня раздается голос – низкий и властный, но одновременно очень мягкий.

– Мистер Макбрайд, рад вас видеть. Я надеялся, что вы не бросите это занятие. Сидеть здесь в одиночестве слишком тоскливо.

Это тот самый мужчина с красивыми руками. Честно говоря, я тоже рад его видеть. Но я никогда не умел проявлять подобные чувства.

– Я забыл, как вас зовут…

Это правда, но стоило сказать что-то другое.

– Неважно. Я Коллинз, Коллинз Джексон. Легко запомнить – две фамилии.

Он крепко пожимает мне руку.

– Эдди Коллинз, Реджи Джексон [9], – говорю я.

– Теперь вы точно запомните!

– А это миссис Анна Кэшмен…

И только сказав это, я вспоминаю, что она, наверное, больше не носит такую фамилию – развод и все такое.

– Анна Пирс, – представляется Анна. – Называйте меня просто Анной. Рада знакомству.

Джейсон слишком занят размазыванием краски по всему холсту, но если бы он отвлекся, то сразу заметил бы искру, проскочившую между Анной и Коллинзом. Щеки Анны слегка розовеют, и у нее появляется необычный интерес к собственным шнуркам. А Коллинз не может оторвать от нее взгляда с первой же минуты знакомства. Делла беседует с безумной дамой. Они очень похожи своими яркими волосами. Но потом безумная дама поднимается, и романтическая атмосфера оказывается разрушена.

– Итак, художники, настало время выплеснуть все крупицы творческого начала ваших душ!

Анна и Коллинз неловко вздрагивают, а потом Коллинз указывает на свое место перед мольбертами:

– Долг зовет! Мы можем встретиться позже?

– Обязательно!

Коллинз берет меня за локоть. Должен признаться, мне это приятно. С ним я могу идти уверенно: если споткнусь, он меня поддержит. Вот уже десять лет док Китон советует мне пользоваться тростью, и я его понимаю, но никогда в этом не признаюсь.

Коллинз провожает меня к стулу, и я усаживаюсь предельно ровно. Безумная дама кивает, и я снимаю рубашку. Но майка остается на мне, так что художникам видны лишь мои руки. Из-за одного мольберта раздается громкое фырканье, потом приглушенное хихиканье, а затем тихое замечание по соседству. Коллинз сидит на соседнем стуле, положив руки на стол.

– Я снова предлагаю вам внимательно рассмотреть наших натурщиков. Обратите внимание на руки мужчины слева. Вы видите морщины, отеки, застарелые мозоли от тяжелой работы.

Я хмыкаю. Вряд ли Коллинзу нравится, как описывают его руки – мне тоже не понравилось, как говорили обо мне в прошлый раз. Но он лишь подмигивает и улыбается.

– А справа сидит наш зрелый натурщик. Вы заметили, что сегодня он сильнее расправил плечи? И я обратила внимание, что уголки его губ слегка поднялись в сравнении с прошлой неделей. Я бы сравнила человеческое тело с вечно текущей рекой, над которой парит могучий орел. Ничто не находится в покое и стабильности. Что вы видите? Кто-нибудь хочет сказать?

– Надежду? – вопрошает один из учеников.

– Ожидание? – подхватывает кто-то еще.

– Древнюю историю, – выкрикивает Джейсон, и снова раздается хихиканье.

– Приглашаю вас начать работу, – призывает безумная дама. – Можете рисовать, что видите, а можете выплеснуть на холст, что подсказывает вам душа. Оставляю этих мужчин в ваших талантливых руках.

Анна сосредоточенно хмурится. Периодически она поглядывает на нас с Коллинзом, но при этом целиком и полностью сосредоточена на своем холсте. Делла и Тиган тоже сосредоточились, а Джейсон явно покончил с рисованием и теперь развлекается с каким-то электронным устройством – наверняка играет в какую-нибудь видеоигру. И я не могу его в этом винить. С тех пор как я впервые взял в руки джойстик и овладел электронной почтой, я и сам превратился в настоящего технократа.

Рядом с четырьмя друзьями время течет быстрее. Я и заметить не успел, как свет снова погас, зажглись свечи и безумная дама предложила участникам занятия что-то продекламировать. Когда все заканчивается, Коллинз подводит меня к мольберту Тиган. Девочка размахивает руками, словно участница «волны» на бейсбольном стадионе.

– Что скажете, мистер Макбрайд? Вам нравится?

Она очень неплохо меня нарисовала, избавив от большинства морщин и дряблых складок. Таким я был лет тридцать назад.

– Очень, – искренне говорю я. – Ты отлично рисуешь!

– Чудесно, – восхищается Делла и целует Тиган в лоб.

– Чувак, на мою посмотри! – Джейсон протягивает мне свою картину.

– Я – мистер Макбрайд, – сурово говорю я.

Картина Джейсона ставит меня в тупик. Насколько я понимаю, он нарисовал большую кучу грязи.

– Понимаете? – спрашивает он. – Старость – это грязь!

Я должен был бы разозлиться. Но в этом парнишке есть что-то такое – его глаза сияют так, что в комнате становится светлее. Я знаю, что он не хочет меня обидеть. Он всего лишь ребенок. Маленький мальчик, как сказала Анна. Она наверняка сделала бы ему замечание, но сейчас целиком поглощена разговором с Коллинзом.

– А что вы нарисовали? – спрашиваю я, когда Анна снова начинает изучать свои шнурки.

Она держит картину повернутой к себе, и увидеть ее невозможно, но Джейсон хватает холст и разворачивает его. На холсте нарисованы крепкие, красивые руки.

– Мне никогда не стать художником, – вздыхает Анна.

– Я поражен! – восклицает Коллинз.

И любой, у кого осталась хоть капля разума, понимает, что он говорит вовсе не о картине.

* * *

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Твои желания

Дорогой Джейсон,

Во-первых, хочу искренне поздравить тебя с исполнением твоего первого желания. Хотя это был не такой поцелуй, какого я ожидал, должен сказать, что горжусь тобой. Но поскольку все произошло иначе, чем я рассчитывал, думаю, нам стоит поговорить о том, какими ты представляешь остальные желания. А именно, что ты имеешь в виду, говоря, что хочешь стать супергероем? И как именно ты себе представляешь хоумран на стадионе?

Спасибо, что уделил мне время.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: Твои желания

Мистер Мюррей, чувак,

Я «представляю», если такое слово вообще существует, настоящую бомбу. Выстрел лазером по табло или, может быть, по Уэйвленд-авеню (обратили внимание на запятые? То-то же!). Толпа ликует, фейерверк и все такое. А про супергероя вы серьезно спрашиваете? Вы не знаете? Чувак, супергерои прыгают с дома на дом, или голыми руками забираются на небоскребы, или бьют плохих парней так, что те отлетают на десяток метров. Но самое главное – супергерои всегда спасают дам в беде. Всегда. Это есть в любом фильме про супергероев.

Наверное, это очень классно.

Джей

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Твои желания

Дорогой Джейсон,

Во-первых, как я уже говорил, пожалуйста, называй меня мистером Макбрайдом. «Чувак» – слово грубое и неуважительное. Во-вторых, я сомневаюсь, понимаешь ли ты, что означает «дама в беде».

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: Твои желания

Мистер Мюррей, чувак,

Это когда горячая цыпочка лишается почти всей одежды, а плохой парень собирается стрелять в нее из базуки или рубить ее лазерным мечом, но слишком медлит, потому что должен рассказать ей всю историю. И он говорит, как ему приятно будет убить ее, спрашивает, не хочет ли она присоединиться к темной стороне, где им будет так хорошо вместе, а она притворяется, что согласна, но на самом деле просто тянет время, а тут супергерой сваливается с неба и все устраивает как надо. Вот!

Глава 22

Итак, я пережил еще один художественный класс. Вернулся домой и разогрел равиоли, а потом написал своему юному другу. Ничего мне не хочется так сильно, как быть рядом с ним, несмотря на его грубую речь и явное неуважение. Когда он рядом, мне становится шестьдесят или тридцать, а порой я чувствую себя таким же мальчишкой, как и он. Но потом я остаюсь в одиночестве и сознаю, насколько стар и дряхл. Поэтому я предпочитаю не оставаться в одиночестве.

Отправив Джейсону письмо с уточнением желаний, я долго смотрел на экран – и не выдержал, отправил еще одно письмо. Спросил, не будет ли его мама возражать, если я приеду. Ну в точности как мальчишка-школьник. Как только он ответил, что приехать можно, я завел шевроле и покатил к нему. И вот я в доме Анны, и мы с Джейсоном снова ровесники. Мы сидим на диване плечом к плечу и играем в видеоигру с жутким названием. Не хочется признаваться, но игра очень увлекательна. Особенно мне нравится смотреть, как Джейсон движется всем телом. Он напрягает плечи, качает головой и ожесточенно работает управляющим рычагом. Обычно работал. А сегодня сидит тихо. Наверное, целиком сосредоточился на игре.

Мне тяжело дышать, хотя утром я не забыл принять таблетку. Наверное, она не будет действовать вечно. Современная медицина впечатляет больше, чем Микки Мантл [10], но и у нее есть пределы. Я откладываю свой джойстик и опираюсь о диван руками, чтобы сесть более прямо. Обычно в такой позе дышать становится легче, но на этот раз мне явно не хватает кислорода. Нет, жить-то можно, но ощущения комфорта нет. Кажется, часть легких просто не хочет больше работать. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, наполнить воздухом легкие, но у меня не получается.

– Вы боитесь умереть? – спрашивает Джейсон.

Как-то я этого не ожидал. Инопланетяне атакуют моего персонажа на экране, и тот теряет мозг. Впрочем, в этом нет ничего необычного. Я пытаюсь понять, как ответить на такой вопрос. Наверное, нужно сказать, что это неизбежно. Все когда-то умрут. А когда умру я, то снова увижу Дженни и мальчишек. Скажу Дженни, как тосковал по ней. Скажу сыновьям, что должен был быть лучшим отцом. И мне это нравится. Тут нечего бояться.

– Я боюсь, – говорит Джейсон. Кажется, что он целиком сосредоточен на игре, но его персонаж почти не движется.

– По мне так это нормально. Мы не знаем, что такое смерть, понимаешь? Мы не можем представить себе конец времени. Или бесконечность. Наверное, мы просто для такого не созданы.

– Думаете, это больно?

Надо же, я думаю об ограниченности человеческого разума, а он только о боли. Что ж, доживете до моего возраста и тоже не раз об этом задумаетесь. Я по себе это знаю. Но говорить об этом с десятилетним мальчиком… это как-то неправильно. Хотя у него есть основания для таких вопросов.

– Не думаю, что это слишком тяжело.

– То есть вы не думаете, что это будет слишком больно?

Глаза у Джейсона какие-то потухшие, и щеки впали сильнее, чем раньше. Похоже, у него плохой день.

– Мне кажется так…

– А почему вы не думаете, что будет больно? Больно даже просто порезаться или ушибиться. Во втором классе я упал с качелей и сломал руку. Было так больно, что я не мог дышать. Как думаете, умирать больнее, чем ломать руку?

Эта мысль его явно пугает, и мне не хочется пугать его еще больше.

– Думаю, все зависит от того, отчего ты умираешь. Что-то больнее, что-то легче…

– Я не о том спрашиваю.

– Не о том?

– Нет. Вы говорите о том, что будет до смерти. Когда болеешь или почти умираешь. Я говорю о том, когда умираешь. Об этом самом моменте. О секунде, когда это происходит.

Я откладываю пульт, но Джейсон не отрывает взгляда от экрана, поэтому я снова берусь за пульт и продолжаю играть.

– Думаю, это не больно. Совсем.

Я решительно киваю, словно абсолютно в этом уверен. Башня, которую строил персонаж Джейсона, рушится, но парнишка этого не замечает.

– А я думаю, что больно. Больнее всего на свете. Вот почему это и есть смерть. Если бы это было не больно, ты бы не умер.

– Мне кажется, это будет очень спокойно. Как заснуть – только больше не проснешься, и все…

Джейсон моргает, но продолжает смотреть на экран.

– Надеюсь… – Он тяжело вздыхает и впервые за вечер смотрит на меня. – Я не хочу, чтобы было больно.

* * *

Кому: jasoncashmanrules@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: План Б

Я сто лет был законопослушным гражданином. И у меня никогда не было причин нарушать закон – до этого дня. Но всему когда-то приходит конец. И всегда бывает что-то более важное, чем исполнение закона. Насколько я понимаю, сейчас настал такой момент.

Отец Джейсона не хочет, чтобы я съездил с ним в выходные в город. Но я все равно планирую его забрать.

Конечно, только если ты, Джейсон, сам этого хочешь. Если нет, я пойму. Так, наверное, было бы даже лучше. Но если ты хочешь поехать, я тебя возьму. Мы выедем в пятницу вечером и остановимся в квартире рядом со стадионом, а в субботу пойдем на поле «Ригли». Домой я тебя привезу в субботу вечером.

Тиган, будет лучше, если ты не поедешь. Впереди у тебя вся жизнь. Тебе не нужны проблемы с законом, а они могут возникнуть. Я сумею с этим справиться. Попроси маму, чтобы она свозила тебя поесть шоколадного мороженого, или придумай что-нибудь еще.

Джейсон, мне нужно знать, хочешь ли ты поехать со мной. Пожалуйста, RSVP как можно быстрее.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

LittleLeagueAllStar@hotmail.com

От: jasoncashmanrules@aol.com

Тема: Re: План Б

Это просто чертовски клево! Думаете, вам удастся улизнуть от копов на своей машине? Надеюсь, мы это узнаем. И конечно, я хочу поехать, что за глупый вопрос. Думаете, мне хочется ехать к своему дурацкому папаше? БРЕД! Ой, простите, в «ваши времена» так, наверное, не говорили. Дайте мне по лбу ложкой или чем там еще.

Когда вы меня заберете? Я сложу свои бейсбольные перчатки и запасусь лучшей жвачкой.

Джейсон «Современный Хэнк Аарон» [11]Кэшмен

Кому: MurrayMcBride@aol.com,

jasoncashmanrules@aol.com

От: LittleLeagueAllStar@hotmail.com

Тема: Re: План Б

Вы правы, мистер Макбрайд. Мне не стоит ехать. Кроме того, в два часа у меня игра против «Дайнемит». Благодарю за понимание и удачи. Джей, я знаю, у тебя все получится.

Т. Р. М. А.

Глава 23

На улице темнее обычного. Мотор шевроле работает чуть громче. Каждый раз, проезжая под уличными фонарями, я боюсь, что меня увидят полицейские – и арестуют. Словно им известно, что я собираюсь сделать. Словно я действительно это сделал. Меня посадят в тюрьму, и я умру одиноким старым преступником.

Но этот парнишка… Только он сейчас важен. Не в моей власти выбрать дату своей смерти. И Джейсону своей – надеюсь, его сердце продержится до того дня, когда какой-нибудь бедолага случайно не погибнет и не отдаст ему свое. Кто знает, когда это случится. Кто знает, случится ли это вообще…

Нет. Джейсон должен жить. И он должен жить сейчас. Пока может.

Я подъезжаю к парковке церкви Святого Иосифа. Впервые я приехал сюда несколько десятилетий назад. Раньше я ходил в церковь пешком. Двери открыты, но в церкви темно. Кромешная тьма. Потом глаза мои привыкают, и я замечаю свет в углу. Я иду на свет, но через несколько шагов мне приходится остановиться. Опять колено. В последнее время колено болит сильнее, чем обычно, но, наверное, это часть игры.

На полпути к свету я понимаю, что это такое. Свечи. Множество свечей, и каждая – это чья-то молитва. Чье-то желание. Горят шесть свечей, остальные ожидают чьей-то молитвы. А я пришел сюда именно за этим.

Рядом лежит коробок спичек. Мне не сразу удается открыть его и достать спичку, но в конце концов я справляюсь и зажигаю с первого раза. Но на колени я не опускаюсь. Надеюсь, Господь простит мне это прегрешение.

– За желания Джейсона, – вслух произношу я, и мой голос разносится по пустой церкви. – И пусть полиция не поймает нас, пока он не выбьет хоумран.

– А почему полиция должна вас поймать? – спрашивает кто-то за моей спиной.

Я резко поворачиваюсь и морщусь от боли в колене. Отец Джеймс улыбается, но вид у него озадаченный. И я не могу его за это упрекать. Священник вряд ли рассчитывал, что такой старикан, как я, соберется нарушить закон.

– Джейсон, понимаете ли… Мне нужно отвезти его в город, чтобы исполнить очередное желание, но его отец против.

Отец Джеймс изумленно поднимает брови:

– И?..

– Я все равно собираюсь его забрать.

– То есть похитить?

– Ну, это слишком сильно сказано…

– Сомневаюсь, что власти с вами согласятся.

Отец Джеймс поворачивается, идет к ближайшей скамье, садится и ждет, когда я подойду. Ему приходится ждать довольно долго, но я все же сажусь рядом.

– А его мать? Вы ее спросили?

– Насколько я понимаю, ей лучше не знать. Проблемы ей не нужны. Я оставлю записку, и волноваться она не будет.

– Мюррей, вы не можете этого сделать. Законы придуманы не просто так. Это важно.

– Значит, лучше отправить умирающего ребенка к отцу, которому нет до него дела, чем исполнить его маленькое желание, прежде чем он умрет? Потому что этого требует закон? Вы так думаете?

– Мюррей, я понимаю. Я правда понимаю. Но мы живем в другом мире.

– Мне нет дела до мира, в котором мы живем. Мне все равно недолго в нем жить.

Священник вздыхает, но не возражает. Весь мир знает, что это правда.

– Послушайте, святой отец, я никогда этого не говорил, но что касается моей веры… Честно говоря, я вообще почти ничего не знаю о Боге. Но кое в чем я уверен. Я уверен, что наверху кто-то есть. И если он достоин почитания, то хочет, чтобы желания Джейсона исполнились.

Отец Джеймс пристально смотрит на меня:

– Вы понимаете, что это может плохо кончиться? Человек в вашем возрасте – и такой поступок. Это рискованно, Мюррей. Очень рискованно…

– А что за жизнь без риска? Кроме того, когда я рисковал в последний раз? Лет тридцать назад? Или сорок? Я слишком уж засиделся. Наконец-то я смогу сделать что-то важное в жизни, данной мне Богом. Я задержался в этом мире так долго по какой-то причине. Все, кого я знал, умерли и похоронены, а я живу. Думаю, Бог дал мне столько лет жизни именно для этого.

Отец Джеймс снова пристально смотрит на меня. Думаю, он пытается проникнуть мне в душу. Потом он качает головой и смотрит на большое распятие:

– Знаете, Мюррей, потом вам придется прочесть немало молитв…

Глава 24

Я снова в машине. Темно. Опасно и рискованно. Я знаю, что у этого состояния есть название, но не могу его припомнить. Ощущение чего-то нового. Бабочки в моем старом животе. И наконец я вспоминаю. Юность. Именно то, о чем говорил док Китон. Когда не знаешь, что случится дальше, и знаешь, что может случиться что-то очень плохое. И от этого я снова чувствую себя молодым.

Мне хочется всю ночь ездить кругами, наслаждаясь этим ощущением. Но я не могу рисковать Джейсоном, да и не поможет мне это. Такова молодость. Она всегда в движении. Легче всего пропустить ее, если сесть и смотреть, как она проходит. Или попытаться ее ухватить. Если хочешь ощутить молодость, нужно жить. Нужно действовать.

И я действую. Я заезжаю на знакомую улицу и гашу фары. Мне трудно что-то разглядеть даже в свете фар, без них же кажется, что я очутился в пещере метров пятнадцать глубиной. Я не вижу даже на метр вперед, поэтому давлю на тормоз и морщусь от скрипа колес. Нужно было пристегнуться, но я как-то к этому не привык. Я поворачиваю ключ, и мотор стихает.

Я достаточно далеко от дома Анны, но не могу рисковать и снова заводить машину и зажигать фары. Темная машина посреди дороги и без того выглядит подозрительно. Но поскольку никто из окон не выглядывает, полагаю, что у нас все получится.

Боковым зрением я замечаю какое-то движение. Скорее намек на движение, хотя рассмотреть мне точно не удастся. Наверное, енот. Но, может быть, и олень. Это ночные животные – и я вспоминаю, что уже почти полночь.

Никогда не замечал, как скрипят дверцы моего шевроле. И это когда мне нужна полная тишина! Но дверцы скрипят в ночной тишине так громко, что от их скрипа дрожит уличный фонарь. Я с трудом выбираюсь из машины и иду по улице. Прохожу мимо двух домов и вдруг слышу звук, словно спустила шина.

– Псссст!

Я останавливаюсь и прислушиваюсь, но, если мне что-то и послышалось, это было слишком тихо. Док Китон был прав, когда советовал мне купить слуховой аппарат. Тогда я сказал ему, что это для старых глухарей, но теперь не так в этом уверен.

– Псссст!

Вот! Снова! Этот звук. Я всматриваюсь в ближайшие кусты, по соседству с домом Джейсона. Ничего. Я иду дальше.

– Псссст! Псссст! Пссссссссст!!! Чувак, я тут!

Джейсон выбирается из тех самых кустов, в которые я вглядывался. В одной руке у него огромный чемодан размером с себя и вдвое тяжелее – он держит его с явным трудом. В другой руке у него какая-то коробка с проводами – наверняка видеоприставка. За собой он тащит еще и кислородный баллон.

– Вы не знаете, что такое «псссст»? – спрашивает он. – В ваше время этого слова не существовало? Серьезно?.. Вы не слышали?..

– Хватит, – перебиваю его. – Я все понял бы, если бы ты немного помолчал. Шуметь в кустах… Слава богу, никто не вызвал полицию.

Ему наверняка давно пора быть в постели, судя по его поведению. Ребенок на грани истерики. Впрочем, я и сам не лучше.

– Ладно-ладно, – бормочет он. – Помогите загрузить все это в машину, пока мама не услышала…

– Чем ты так нагрузился? Мы уезжаем на одну ночь, понимаешь?

– Понимаю что? Вечно вы с этим «понимаешь»…

– Осознаешь, – говорю я, впрочем, никакой разницы с «понимаешь» не замечаю. – Можешь погрузить свои вещи в машину. Нужно отвечать за свои решения. А я должен пойти и оставить твоей маме записку.

Джейсон передразнивает меня, но совсем непохоже.

– Я должен пойти и оставить твоей маме записку. Господи Боже!

Он тащит к машине свой чемодан и волочит за собой кислородный баллон. Я иду к дому, но через несколько шагов слышу за спиной стук – похоже, видеоприставка плюхнулась на землю. Джейсон приглушенно ругается. Надо будет поговорить с ним о сквернословии.

Наконец я добираюсь до дома Анны и иду через двор. Ботинки у меня уже промокли от росы. Я подхожу к задней двери. Мне не хочется будить Анну, поэтому я просовываю записку в щель и ковыляю назад, к машине. Оставить женщине записку о том, что ты украл ее сына, дело небольшое, но любой, кто это прочитает, поймет, что она не имела к похищению никакого отношения. Для того все и писалось. Кроме того, что-то подсказывает мне, что она не возражала бы против моего поступка, законен он или нет.

Такое выражение лица, как у Джейсона, я видел у своих сыновей лишь пару раз в жизни. Самое раздраженное лицо в мире. Даже когда парнишка не ругается, по его лицу все понятно. Я пытаюсь повторить, но у меня не получается.

– Кухонную раковину можно было и не брать, – тихо говорю я.

Джейсон трясет головой, словно никогда не слышал подобных глупостей.

– Зачем кому-то брать с собой кухонную раковину? Серьезно, как бы я запихнул ее в чемодан?

– Это идиома. Значит, что ты взял с собой больше, чем…

– Ее даже из кухни не вытащить! Как ее можно взять с собой?!

На заднем сиденье слышатся шорохи, издаваемые чемоданом Джейсона. Нет, это невозможно! Повернуть голову мне не удается, но в зеркале заднего вида я вижу между моим небольшим саквояжем и гигантским чемоданом Джейсона лицо Тиган Розы Мэри Атертон.

– Вы двое, нельзя ли потише?! Нас сейчас поймают!

Глава 25

Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. В смысле, увидеть Тиган в своей машине. Я очень четко написал, что ей не следует ехать, и она вроде бы согласилась, если я все правильно помню.

– Что, во имя Бога всемогущего, ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Клееево! – восхищается Джейсон.

– Я же не могла написать, что поеду с вами, – пожимает плечами Тиган. – А вдруг бы мама прочитала письмо? Но неужели вы думали, что я такое пропущу?

– Именно так я и думал. А игра Детской лиги? А вдруг нас поймают? Вдруг тебя отправят в участок?

– Мы играем с «Дайнемит», а они слабаки, – отмахивается Тиган. – Но, мистер Макбрайд, мы долго собираемся торчать посреди улицы? Выглядим мы довольно подозрительно…

Лексикон у этой девочки довольно богат, порой она пользуется словами, которых я даже не знаю. Каждый раз, когда я на нее смотрю, у меня возникает чувство, что она старше своего возраста. Не самый типичный ребенок – это даже такому старому пню, как я, понятно.

Я пытаюсь попасть ключами в замок, но вокруг темно, как ночью. Само собой, ведь на улице действительно ночь. Полночь. Я несколько секунд скребу ключами по приборной доске, и Джейсон начинает хихикать. После появления Тиган настроение у него улучшилось. Я стараюсь изо всех сил, но безуспешно. Джейсон уже хохочет, да и Тиган сложно сдерживаться.

– Думаю, нужно чуть левее, мистер Макбрайд, – говорит она, и стоит мне сдвинуть руку влево, как ключ попадает в нужное место. Не обращая внимания на хохот Джейсона – вот тебе и ответ на просьбу вести себя потише, – я завожу машину. Через несколько секунд я сворачиваю за угол – именно в этот момент на крыльце дома, перед которым мы стояли, зажигается свет. Но уже слишком поздно. Я качу по улицам, и улица Джейсона скрывается из виду. Следующая остановка город ветров, Чикаго.

Глава 26

Глядя на Джейсона, можно подумать, что мы едем в Диснейуорлд. Ему хочется останавливаться на каждой заправке, чтобы купить сладости или сувениры – мне с моим столетним мочевым пузырем это только на пользу. В первый раз мы останавливаемся на Гленвью-роуд, перед тем как начать кружить вокруг Хармс-Вудс. Заправка Shell отличная. Джейсон выбирает себе какой-то яркий напиток и хот-дог без добавок, а еще две большие шоколадки «Три мушкетера». Тиган неодобрительно качает головой, глядя на перезрелые бананы. Ей идея ночного перекуса явно не по душе.

До Олд-Орчард-роуд мы останавливаемся еще раз, но впустую, потому что и магазинчик, и туалеты закрыты. Я качу мимо трассы, и Джейсон давится напитком.

– Вы пропустили поворот на Чикаго, – говорит он.

Но я не собираюсь ехать по дороге, где машины несутся с безумной скоростью. От моего дома до поля «Ригли» сорок километров, и обычно дорога занимает сорок минут. Но только не когда я за рулем. И не когда в машине дети. Мы едем часа полтора, хотя на улице полночь и машин почти нет.

– Вчера вечером я искала информацию о вас в Yahoo, мистер Макбрайд, – говорит Тиган, когда я выезжаю на Лемон-Гроув-бульвар и сворачиваю на юг.

– В Yahoo?

– Да. Это поисковая система. В интернете.

– В интернете?

– Ага, – смеется Джейсон. – В интернете. Онлайн. В мировой паутине. – Он запихивает в рот остатки хот-дога и распечатывает шоколадку. – Там можно найти все что угодно.

– Типа энциклопедии?

– Типа чего? – настает очередь Джейсона удивляться.

– Очень похоже, – перебивает его Тиган. – Только искать можно сразу во всех энциклопедиях мира. Прошлым вечером я узнала, что вашим лучшим сезоном был 1923-й. Вы отбили 289 мячей, выбили 16 хоумранов, и вам засчитали 63 пробежки.

– Правда?

Я знаю свою статистику, но никак не могу понять, как эта маленькая девочка нашла всю информацию на своем компьютере прошлым вечером.

Глаза у меня начинают болеть от уличных фонарей. Они пересохли, потому что я постоянно широко их раскрываю. Я сбавляю скорость до двадцати пяти километров в час.

– О, заправка! – восклицает Джейсон, когда мы проезжаем мимо Chevron. – Сверните, мне нужно пописать.

– Снова?

Честно говоря, мне и самому нужно в туалет.

Заправка старомодная, и туалеты находятся позади. Потом Джейсон уговаривает меня купить ему еще один ярко-оранжевый напиток и футболку с надписью «Поцелуй меня, я ирландец» или что-то в этом роде. Я уже не понимаю, он это всерьез или смеется надо мной.

Когда мы наконец возвращаемся в машину, я могу спокойно ехать через Линкольнвуд и Норт-Парк. На листке бумаги у меня записан адрес квартиры, которую команда сняла на ночь специально для нас. Насколько я понимаю, мы всего в пяти километрах от нее, но тут мы встаем в пробку.

Пробка после полуночи – можете себе представить?! Дорожные работы и все такое. Тиган говорит, что нужно объехать, но эта часть города сильно изменилась с того времени, как я был здесь в последний раз, и мне не хочется заблудиться. Слева кладбище Грейсленд, так что тут я не ошибусь. И мне не хочется сворачивать направо, потому что я знаю, что это дорога в сторону от нужного адреса. Меньше всего мне хочется посреди ночи оказаться где-нибудь в Элмвуд-Парке.

Мы сидим, потихоньку продвигаясь вперед. Похоже, дорога займет больше времени. Примерно через полчаса голова Джейсона приваливается к окну, и усталость побеждает весь съеденный им за дорогу сахар.

– Он отличный мальчик, правда? – голосом взрослой женщины говорит Тиган.

– Иногда.

Тиган смеется. Для меня это уже стало чем-то обыденным. Почему-то все считают, что я шучу, хотя я вполне серьезен.

– Почему ты так добра с ним?

На ее лице появляется выражение, которому я не могу подобрать название, но которое отлично знаю. Это сила. Она испытывает очень сильное чувство, и я не тороплю ее с ответом. Впрочем, она трясет головой, словно пытаясь отогнать навязчивую мысль.

– Я знала его всю свою жизнь. И мне просто хочется помочь ему справиться, вот и все. Разве это плохо?

– Конечно нет. Я делаю то же самое.

– А почему вы это делаете, мистер Макбрайд? Почему вы так добры к нему?

Я понимаю, что происходит. Она не отвечает на мой вопрос, но спрашивает меня о том же? Она сама уклоняется от ответа. Но если она мне не говорит, то это ее право.

– Представь, что мне хочется побыть рядом с молодежью, как говорит док Китон. Если бы я знал, во что ввяжусь с этим мальчишкой, я остался бы дома со своими консервами. Вот чем я занялся бы.

– Нет, вы этим не занялись бы, – улыбается Тиган.

– Правда? И с чего ты это взяла?

Мы подъезжаем к рабочему, который держит знак «Стоп». Он смотрит на меня, словно не понимая, почему я все еще еду по этой дороге и не ищу другой. Но я останавливаюсь и жду.

– А с того, – говорит Тиган, – что вы смотрите на него как на легкий мяч при счете 3:1.

– Как-как?!

– Вы понимаете. Как на что-то прекрасное. Самое лучшее в мире.

Как вам это понравится? Девчонка использует бейсбольные аналогии! Немыслимая редкость. Машина начинает скрипеть, и я не сразу понимаю, что нажимаю на газ, чего в режиме парковки делать нельзя. Я снимаю ногу с педали и пытаюсь подавить зевок. Свет табло магнитолы освещает щеку Джейсона, словно луч с небес.

– Чем мы займемся завтра? – спрашивает Тиган.

– На поле нам нужно быть к четырем. Днем побудем дома – мы не должны бросаться в глаза, понимаешь?

Я давлю очередной зевок, а она дергает себя за косички.

– С вами все в порядке, мистер Макбрайд? – спрашивает она.

– Конечно, – киваю я. – Просто я немного устал.

В последний раз я бодрствовал после девяти вечера года полтора назад. Тогда я так сильно плакал по ночам, что спать совсем не мог. Впрочем, иногда я пинал стулья и столы. Конечно, рассказывать об этом девочке не стоит.

– Мы должны разговаривать, – продолжает Тиган. – Мама просит меня разговаривать с ней, когда устает от вождения. Так она точно не заснет.

– Тогда поговорим, – соглашаюсь я, но не могу придумать о чем. Через несколько минут говорю: – Твоя мама – очень хороший человек. И она тебя очень любит.

– Я знаю. Иногда надо мной смеются из-за этого, но мне нет дела.

– Смеются? Кто смеется? – Я чувствую, как кровь стучит у меня в голове, а дыхание становится коротким и поверхностным. Если бы я был моложе, то нашел бы тех, кто смеется над Тиган и Деллой, и задал бы им трепку.

– Одноклассники. И я их понимаю. Моя мама не похожа на большинство людей. Посмотрите только на ее волосы, на то, как она меня обнимает, и все такое. И С-О-Д? Это странно.

– Ты не должна называть свою маму «странной».

– Нет-нет, вы не понимаете. Я не осуждаю. Я люблю ее такой, какая она есть. Она моя мама. Просто другие не понимают. Но когда-нибудь поймут.

Мне стоило бы смутиться, что десятилетняя девочка проявляет больше мудрости и понимания, чем я, но это Тиган Роза Мэри Атертон, и мне можно не волноваться.

Рабочий на дороге меняет знак на «Медленно», словно я мог бы ехать с другой скоростью. Чуть позже пробка рассасывается, и мы оказываемся на дороге одни. Мы совсем рядом с квартирой, и мне страшно хочется спать. Но колени Тиган стучат так, словно ей тесно в машине. Она здесь, рядом со мной. Она использовала шанс. Отправилась в приключение. Даже нарушила закон. И все ради своего друга и соседа. Она смотрит в окно, а не на меня, когда ее голос нарушает шум мотора:

– Мистер Макбрайд?

– Да?

– Я очень рада, что вы здесь.

Она ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и улыбается. Джейсону повезло – он так много значит для этой девочки. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но мне никогда не улыбнуться так невинно и радостно.

– Я тоже рад, что ты здесь, детка, – отвечаю я. – Очень рад, что ты здесь.

Глава 27

Когда я просыпаюсь, солнце вовсю бьет сквозь тонкие шторы, а за открытым окном щебечут птички. От легкого ветерка в комнате прохладно, но я лежу в постели под теплыми одеялами. Не знаю, как это получилось, но у нас все получилось. Мы нашли адрес. Тиган достала ключи из-под коврика. Красивая большая квартира с двумя спальнями, кухней и столовой всего в двух кварталах от стадиона. Я протираю глаза и понимаю, что спал всю ночь. Впервые за долгие годы.

Хуже всего бывает с утра. Словно смерть чувствует подвернувшуюся возможность: старик лежит в постели, глаза закрыты, дышит медленно. Словно вся работа уже сделана за нее, а ей остается лишь нанести последний удар. И я тут же отправлюсь к вратам святого Петра. Но вот только мне удается обманывать смерть – так или иначе. И каждое утро я просыпаюсь, ощущая, что смерть чуть ближе, чем вчера, а потом начинаю шевелиться, чтобы вернуть жизнь в руки, ноги, веки и пальцы. На это требуется время. И мне кажется, что с каждым утром все больше.

Когда наконец я выхожу из спальни, Тиган уже вовсю хозяйничает. Она выглядит очень по-домашнему, и в квартире пахнет настоящим завтраком. Похоже, она уже обшарила кухню, потому что на столе больше маффинов с черникой и вафель, чем я видел в жизни. Но это не все. Там же стоят четыре йогурта – все с разными вкусами, – миска разноцветных мюслей и шесть пластиковых стаканчиков: по три с кофе и с апельсиновым соком. Команда позаботилась о запасах. Это настоящий дом.

– Доброе утро, мистер Макбрайд!

Тиган приветствует меня слишком жизнерадостно для столь раннего времени. Она уже натянула свою бейсболку и форму Детской лиги. Тиган заглядывает в открытую дверь спальни, откуда я только что вышел. Там под грудой одеял лежит маленькая фигурка. Я его даже не заметил. Возможно, просто перелез через него.

– Нам нужно его разбудить, – говорит Тиган. – Мальчишки порой бывают такими ленивыми, правда?

Я потираю лицо и оглядываюсь:

– А где спала ты?

– Прямо здесь, – Тиган указывает на узкую полоску пола у изножья кровати.

Пушистое одеяло еще сохранило очертания маленькой фигурки, и там же я вижу простыню и подушку. Похоже, вчера ночью мы все валились с ног.

– Мне хотелось быть поближе к вам, – объясняет Тиган. – Новые места меня пугают. Попробуйте вафли – они отличные. Как думаете, если я разбужу Джейсона, это не повредит его сердцу?

Прежде чем я успеваю ответить, раздается пронзительный звонок, и Тиган бросается к кухонной стойке. Она хватает телефон, похожий на тот, что прижимал к уху Бенедикт Кэшмен, и я понимаю, что это вовсе не игрушка.

– У тебя беспроводной телефон?

– Это мамин, – отвечает Тиган, глядя на экран. – Она только что его купила. Я оставила записку, что его взяла, и написала, когда вернусь, но она наверняка волнуется. Можно мне ответить?

Не знаю, что ей сказать. Никогда раньше не был в подобной ситуации. Если она ответит, ей придется поговорить с матерью, а та обязательно спросит, где она. И наверняка прыгнет в машину и приедет сюда. Но если Тиган не ответит, мама будет волноваться еще больше – и записка тут не поможет. Речь идет о десятилетнем ребенке. Прежде чем я успеваю понять, что сказать, телефон звонить перестает. Все решилось само собой.

– Может быть, я позвоню ей попозже, – говорит Тиган. – Чтобы она не волновалась, но чтобы ей не хватило времени доехать сюда, прежде чем Джей выбьет хоумран.

Мы смотрим друг на друга, потом Тиган нажимает на кнопку, и телефон гаснет. Поскольку я так и не понимаю, что делать и говорить, то подхожу к столу и сажусь. Сладкие вафли действительно очень вкусны. И тут раздается хныкающий голос, приглушенный одеялами и подушками:

– Оставь меня в покое! Я спать хочу!

– Ты спал всю ночь! А как же хоумран? В постели тебе не пробежать! Да и замахнуться ты как следует не сможешь, но это уже другое дело.

Джейсон подскакивает на кровати. Волосы у него торчат во все стороны.

– Уже утро? Мы в Чикаго?

– Иди за мной, – говорит Тиган и переводит взгляд на меня: – Вы тоже, мистер Макбрайд.

Она выводит нас к небольшой лестнице. Лестница ведет на балкон, который находится прямо возле линии метро. И тут же с грохотом и лязгом проходит поезд. Джейсон зажимает уши руками и морщится словно от невыносимой боли.

– Что за… – восклицает он, когда грохот стихает. Его выдержка, честно говоря, меня впечатляет. Совсем недавно эта фраза закончилась бы неприличным словом. – Зачем ты нас сюда привела? Чтобы мы оглохли?

– Нет, дурачок! Посмотри!

Тиган подходит к концу балкона и вытягивает шею так, чтобы заглянуть за угол. Когда она выпрямляется, на ее лице играет самая широкая улыбка, какую только можно представить. Мы с Джейсоном следуем ее примеру и видим, что ее так обрадовало. Мы увидели прожектора стадиона «Ригли», трибуны, яркую зелень поля, флагштоки с развевающимися на ветру флагами. Все было как всегда. На короткий, неуловимый момент мне снова становится двадцать пять. И я снова могу взять мяч, несущийся со скоростью девяносто миль в час, отправить его в левый центральный сектор и стремительно добежать до второй базы.

– Я его покорю! – восклицает Джейсон, и Тиган хихикает. Она же видела его в саду старухи Вильяметт.

– Только после хорошего завтрака, – говорю я, и мы возвращаемся на кухню к поджидающим нас вафлям.

Джейсон воспринимает мои слова всерьез. Он так самозабвенно запихивает в рот маффины и вафли, что у меня язык не поворачивается сказать ему, что жевать нужно с закрытым ртом. И вилку держать правильно. И пользоваться салфетками, а не рукавом пижамы. Это же ребенок. Наконец, он откидывается на спинку стула, скрестив руки на округлившемся животе. Джейсон делает два длинных вдоха в кислородной маске – он слишком долго жевал, чтобы вспомнить о кислороде. А через несколько секунд я буквально подпрыгиваю на стуле от самой громкой отрыжки, какую только мне доводилось слышать во времена своей бейсбольной молодости.

Джейсон сияет, но, заметив мой взгляд, бормочет:

– Извините…

На несколько мгновений взгляд его стекленеет. Становится пустым. Он прижимает маску к лицу и тяжело дышит, но это не помогает. На лбу Джейсона появляется глубокая морщина, словно он не понимает, что происходит. Мне кажется, что он вот-вот потеряет сознание.

Мы с Тиган смотрим на него, но не знаем, что делать. Мы просто ждем. Проезжает новый поезд – грохот вполне соответствует хаосу, творящемуся в моей голове. Но потом все проходит. Джейсон снова выпрямляется, но теперь он не так бодр, как раньше. Мы смотрим друг на друга. В кухне витает аромат сладких вафель.

– Я кое-что забыл в машине, – говорит Джейсон.

Он хватает со стойки ключи от машины и выскакивает из квартиры, словно только что не умирал. Я слежу за ним из окна, но он в порядке. Джейсон открывает багажник, роется там – я вижу только его маленький зад. Наконец он появляется со своей видеоприставкой. Шнуры свисают почти до земли. Вернувшись в квартиру, он, не говоря ни слова, подключает приставку, а я изумленно слежу за ним. Откуда он знает, какие шнуры куда подключать и какие кнопки нажимать на пульте телевизора? Но как-то ему удается запустить игру, и играет он спокойно и уверенно, словно ведет новенький шевроле.

Мы играем довольно долго, а Тиган следит за каждым нашим движением. Потом мы с ней играем друг против друга, а Джейсон пытается укрепить наше «надежное сотрудничество», одновременно уклоняясь от инопланетян. Пальцы Джейсона управляются с пультом так быстро, что я даже не понимаю, что именно он делает. Я и охнуть не успеваю, а у него уже готов красивый замок, и его персонаж палит в корабль пришельцев. Через несколько минут корабль падает на землю, и Джейсон вскакивает с дивана. Он кричит и завывает от восторга. Если бы я не знал, то сказал бы, что с сердцем у него все в порядке. Он запихивает в рот целый маффин с черникой, одновременно пытаясь говорить.

– Вы играете лучше, честно, – сообщает он. – То есть вы вряд ли сможете соперничать с мастером, но уже вполне неплохо.

– Ты мог бы быть и повежливее, – отвечаю я. – Очень важно уметь выигрывать с достоинством. И с достоинством проигрывать.

– Чувак, что за чудные слова!

– Тебе нужно слушать мистера Макбрайда, – вступает Тиган. – Никто не станет играть с тобой, если ты полный лузер. Или если, выиграв, ты будешь вести себя как последний урод.

– Я не урод. Я сказал ему, что он стал играть лучше!

Тиган качает головой. Как хорошо, что она поехала с нами. Ее отличает поразительный здравый смысл.

– Если ты проиграл, то нужно пожать руку противнику и поблагодарить за хорошую игру, – наставительно говорит она. – Может быть, даже поздравить его с победой. А если ты выиграл, то нужно пожать руку противнику, поблагодарить за хорошую игру и похвалить его.

Джейсон пристально смотрит на пульт в моих руках:

– А если он играл плохо? Нужно врать?

– Нужно проявить уважение, – говорю я как можно мягче. – Нужно быть зрелым человеком.

Джейсон выглядит так, словно я пытаюсь обучить его университетской философии.

– Но я же не зрелый человек! Мне десять лет!

И это действительно правда. Хотя я не уверен, что это оправдание. Джейсон запускает игру сначала и запихивает в рот очередной маффин.

– Эй, Тиган, – говорит он, – тебе не нужно принять душ и все такое?

Тиган упирает руки в бока:

– Прости, что?

– Ты что, у этого чувака разговаривать научилась?

Тиган не двигается с места. Не произносит ни слова. Просто нависает над ним, словно старшая сестра, хотя они ровесники. Впрочем, может быть, все дело в их росте. Через несколько секунд Джейсон явно чувствует себя неловко. Он тихо просит:

– Можно мне поговорить со стариком наедине? Пожалуйста…

– Конечно, – кивает Тиган.

Как только за ней захлопывается дверь ванной, Джейсон знакомым взглядом уставляется в телевизор, и я понимаю, о чем он собирается меня спросить.

Глава 28

– А вы видели, как кто-то умирает?

Я смотрю прямо перед собой. На экран с игрой.

– Да, видел.

– Кто?

– Для начала оба моих сына.

Я шмыгаю носом. Даже столько лет спустя меня все еще удивляет, что Дженни и мальчишки могли уйти так быстро. Но я не буду плакать перед Джейсоном. Больше не буду.

– Это, наверное, ужасно…

– Худшие дни моей жизни. Когда умерли они… и когда умерла Дженни. Но все это было ожидаемо. Неожиданная смерть всегда тяжелее. Моим мальчикам было 72 и 74, когда они умерли. Дженни – 99. Они прожили долгую, полную жизнь. Удивительно не то, что они умерли, а что я живу. Когда ушли мальчики, у меня осталась Дженни, и мы держались друг за друга.

Боковым зрением я замечаю, что Джейсон с чем-то борется…

– Но если бы вы умерли раньше… вы не были бы здесь со мной сейчас…

Эта идея дается ему с трудом, и я не могу его винить. Когда прямо перед тобой человек, мысль о том, что его могло бы не быть и все было бы иначе, если бы он… Нет, это слишком тяжело даже для столетнего разума, не говоря уже о десятилетнем.

– Сколько? – спрашивает Джейсон.

– Сколько что?

– Сколько людей умерло?

– Больше, чем я могу сосчитать на всех своих пальцах. Я же стар, понимаешь? Старше очень многих.

– И как это?

– Видеть, как кто-то умирает?

Короткий кивок. Но он все равно не смотрит в глаза. Я изо всех сил стараюсь подсластить горькую правду. Чтобы парню было полегче. Но потом я понимаю, что лучше говорить честно.

– Когда человек умирает – тот, кого ты любишь, – он уносит с собой частицу тебя. Когда он перестает дышать, ты теряешь маленькую часть себя.

Невозможно не думать, сколько я потеряю, если увижу, как умирает этот парнишка. Не хочу даже думать об этом. После того как умерли мои сыновья и Дженни, я просто не выдержу подобной несправедливости.

– Это в самом деле больно? – спрашивает Джейсон. – Ну, то есть когда это происходит?

– Адски больно. Только по-другому. Это не физическая боль.

Джейсон долго молчит. Он играет в свою видеоигру, но чисто механически. Подбив корабль пришельцев, он шепчет:

– Вот так, детка! Молись своему богу!

Обычно он это выкрикивает.

За окном молодая семья грузится в минивэн и куда-то уезжает. Возможно, в отпуск. Или навестить родственников. Или просто в магазин. Я не могу понять, почему они все это делают. Почему Джейсон не может жить такой жизнью? Какая печальная случайность. Это несправедливо, вот что!

– Я хочу спланировать свои похороны, – говорит Джейсон. – Чтобы там не было всякой фигни…

– Не говори так. Ты же не умираешь!

– Я могу умереть, вы же знаете. И скоро…

– Кто тебе это сказал?

Джейсон пожимает плечами:

– Врачи…

Не знаю, зачем они это сделали. По мне, так они должны были вселить в него надежду. Разве что надежды не осталось…

– Ну, они просто пытаются заставить тебя жить на полную катушку каждое мгновение… Просто так, на всякий случай…

– Правда? Тогда они полные идиоты. Потому что трудно наслаждаться жизнью, думая, что скоро умрешь.

Мне следовало бы сказать, что говорить так о врачах нельзя, но я и сам думаю то же самое. Если я правильно понял доктора, которого видел в больнице, у Джейсона мало шансов. Может быть, ему действительно стоит спланировать собственные похороны. Но я не могу видеть, как человек сдается. Особенно этот мальчишка. Тиган выходит из ванной. Волосы ее уже заплетены в косички. Комнату заполняет сильный запах клубники.

На экране вновь появляется корабль пришельцев, и наши персонажи начинают палить. Но ничего не помогает. Пришельцы кидают в нас бомбу, и игра быстро заканчивается. Джейсон говорил мне о таком в самом начале нашего знакомства: «Иногда они просто палят в тебя без причины, даже если ты не делал ничего плохого».

Глава 29

К тому моменту, когда мы собрались идти на стадион, с запада подползли тяжелые грозовые тучи. В небе засверкали молнии, и полил проливной дождь. Зазвонил телефон. Менеджер команды сказал, что они закрыли поле и мы не сможем выйти, как планировали. Он извинился добрый десяток раз и сказал, что мы сможем сделать это завтра, хотя вечером у команды игра. Нам только нужно будет уйти к пяти, чтобы игроки смогли размяться вовремя, при условии, что поле после такого дождя будет в порядке. Я поблагодарил и передал новости Джейсону и Тиган.

Джейсон снова принялся за игру, но затем кинул пульт на диван. А потом принялся колотить по подушке кулаками. Мы не можем целый день сидеть взаперти. Джейсон захандрит. Тиган тоже нужно какое-то занятие. А я приехал в город впервые за безумное множество лет.

– Может быть, нам стоит прогуляться вокруг стадиона, – предлагаю я.

Тиган взвизгивает от радости, но Джейсон явно расстроен, что его хоумран сорвался.

– А можно проехаться на метро, – предлагаю я.

Если вы когда-нибудь видели старые мультфильмы, где кота бьют током, то представляете себе реакцию Джейсона. Можно подумать, что пункт «прокатиться на метро» был в его списке, так радостно он подпрыгнул. Он похож на игрока, которому предстоит первая игра на поле.

Я не сразу припомнил какие-то маршруты, но подумал, что мы можем просто доехать до конечной и вернуться обратно. К счастью, станция оказалась менее чем в квартале от нашей квартиры.

Мы берем плащи – удивительно, но все не забыли их взять. В шкафу обнаруживается зонтик. Мне удивительна сама мысль о том, чтобы прогуляться по улицам. Запах от пекарни на углу, грохот поездов метро каждые несколько минут, даже само ощущение воздуха на коже здесь иное. Кажется, мы попали в совершенно иной мир, не такой, как в Лемон-Гроув.

На станции я пытаюсь найти место, где продают билеты, но касс нет. Только автоматы с непонятными прорезями и словами. Я пару минут смотрю на автоматы и понимаю, что здесь пользуются кредитками, но у меня никогда их не было. Только старомодные баксы и монеты. За автоматами стоят турникеты. Люди проводят чем-то по этим турникетам и проходят внутрь.

– Вы знаете, как этим пользоваться? – спрашиваю я.

– Мама однажды брала меня с собой, – говорит Тиган и начинает читать надписи на автомате. – Мы были в аквариуме, смотрели всякие достопримечательности. Думаю, нам просто… Можно мне взять деньги, мистер Макбрайд?

Я достаю из кармана деньги. Сколько нужно, я не знаю, поэтому отдаю все. Тиган вытаскивает пятидолларовую купюру, а остальные возвращает. Через несколько минут она вручает нам билеты, и мы проходим через турникет. Тащить кислородный баллон по бетонным ступеням нелегко, но мы справляемся и с этой задачей.

Наконец мы оказываемся на платформе и садимся на «красную линию». Грохот поезда, скрип тормозов, даже сам вид кварталов Чикаго, которые мы проезжаем, возвращают меня в юность. Пятнадцать лет я играл в бейсбол в этом городе. Пятнадцать лет ездил на метро, смотрел на великолепное озеро и играл в любимую игру. Как жаль, что я не могу снова стать молодым хотя бы на один прекрасный день…

В метро едут разные люди. Высокомерные бизнесмены в деловых костюмах и галстуках. Семьи – родители относятся к нам удивительно дружелюбно и постоянно поглядывают на нашу странную компанию. Множество бездомных, выпрашивающих деньги. Конечно, теперь это меня не должно беспокоить. В конце концов, это город. Когда я здесь жил, я видел сотни таких людей, и меня это не волновало. Может быть, это был просто другой этап жизни. Задолго до того, как я стал дряхлым стариком.

Тиган так же увлечена поездкой, как и я, а Джейсон не может усидеть на месте. Он хватается за ближайший поручень и карабкается наверх. Когда я говорю, чтобы он прекратил, он сует голову под сиденье и осматривается. Я держу его кислородный баллон, чтобы тот не укатился. Сам Джейсон не обращает на него никакого внимания. Он просто не может посидеть спокойно. Я с отчаянием смотрю на Тиган, но она лишь закатывает глаза – сдается мне, у нас с ней схожие чувства.

Когда мы доезжаем до конца, Джейсон просачивается через турникет, словно танцуя под дождем. И не слышит, что я зову его вернуться. К счастью, Тиган кидается за ним и ловит. Она приводит его назад. Глаза Джейсона расширены от восторга. Я кое-как справляюсь с кислородным баллоном. Стоило бы вернуть его парнишке, но мне очень удобно на него опираться. Джейсон не возражает, и я оставляю баллон при себе.

Дождь стихает, но все еще идет, поэтому мы забегаем в маленькую пекарню, и я заказываю маффин и черный кофе. Тиган выбирает апельсиновый сок и яблоко, а Джейсон – две булочки с корицей и высокий стакан молока. Он пытается заказать пять булочек, но я говорю, что и двух хватит. Я вытаскиваю из бумажника двадцать долларов и подсчитываю оставшиеся деньги. Еще три двадцатки. Достаточно на ужин по такому особому поводу, и на бензин хватит. Завтракать и обедать мы будем в квартире.

Я думаю, что стоило рассказать Анне, как с нами связаться. У Тиган есть беспроводной телефон матери, но, если бы я дал Анне телефон или еще что-нибудь, мне было бы легче. Надеюсь, она не слишком беспокоится о Джейсоне. В ее отсутствие я должен постараться стать ему настоящим отцом. Заметив, что он испачкался сахаром, я вытаскиваю из кармана платок и вытираю ему лицо, но он отшатывается.

– Это отвратительно! Вы же сморкаетесь в этот платок!

– Это чистый платок. Думаешь, я поступил бы так, если бы уже пользовался им?

Но мальчишка мне не верит. Он вытирает рот рукавом – что ж, лучше, чем ничего. Мы заканчиваем. Пора возвращаться.

В поезде веки мои тяжелеют. Я стараюсь не заснуть, напоминая себе, что отвечаю за этих детей, но моргаю все медленнее и медленнее. А потом чувствую, как Тиган дергает меня за руку, потому что мы приехали. Да, трудно сказать, кто и за кого здесь отвечает. Почувствовав, что баллона Джейсона нет рядом, я мгновенно просыпаюсь. Но мальчик сам держит баллон. Он сидит рядом со мной и глубоко дышит через маску. Я предлагаю вернуться домой и немного отдохнуть перед ужином, но эта идея Джейсону не по душе. Он говорит, что так голоден, что вот-вот рухнет в обморок. Мы идем по Вейвленд-авеню к стадиону, рассматривая витрины ресторанов. Здесь слишком много баров и сомнительных заведений – совсем не для детей. Когда я нахожу симпатичный семейный мексиканский ресторан, то вздыхаю с облегчением. Моим ногам давно нужен отдых.

Но на стене я вижу телевизор – и от увиденного у меня замирает сердце. В пятичасовых новостях показывают фотографии Джейсона и Тиган. Над ними яркая красная полоса с надписью: «Пропавшие без вести».

– О нет, – ахает Тиган. – Когда мы поехали кататься на метро, я забыла позвонить маме. Что нам делать, мистер Макбрайд?

Я не знаю, что ответить, и просто качаю головой. Но Джейсон не может сдержать смеха.

– Это. Просто. Потрясающе!

– Думаю, нам нужно вернуться в квартиру, пока нас никто не увидел, – говорю я. – Закажем домой.

Я отдаю Джейсону его баллон, чтобы держать детей за руки, и вывожу их на улицу. Мы направляемся к нашему дому и почти доходим, когда за нашими спинами раздается голос, от которого я холодею.

– Посмотрите-ка, – произносит кто-то, и хотя, повернувшись, я вижу четверых мальчишек лет двенадцати, но не сразу понимаю, что нас не заберут в тюрьму.

– Это Тед Уильямс [12], – говорит один из мальчишек.

Другой подходит к Тиган – слишком близко.

– Нет, не он. Это Дэвид Ортис [13].

Тиган в бейсбольной форме выглядит прелестно. Эти мальчишки не имеют права приставать к беззащитной девочке вот так! Это хулиганы!

– На случай, если тебе это неизвестно, – сообщает первый парень, – девчонки не играют в бейсбол. Только в софтбол. Им для подачи нужен мяч побольше.

– Эй, послушай-ка, – вмешиваюсь я. – Ты не должен с ней так разговаривать. Кроме того, эта юная леди даст вам сто очков вперед!

Эти парни меня сильно беспокоят. Они забыли о своих делах, чтобы позадирать милую девочку вроде Тиган. Девочку, которая им ничего не сделала. Это отвратительно, вот что. Уж не знаю, чему сейчас учат детей в школах. Джейсон тоже встревожен, я это чувствую. Он держится рядом со мной и бьет кулаком по ладони.

Мальчишки хохочут. Уж не знаю, насмешил ли их Джейсон или мои слова. Я пытаюсь защитить Джейсона и Тиган и закрыть их от хулиганов. И тут один из мальчишек говорит:

– Вот и правильно. Беги домой со своим маленьким дружком!

Я пытаюсь отодвинуть его, но тут освобождается Джейсон. Я ахнуть не успеваю, а он уже стоит перед самым высоким из мальчишек, который раза в два его больше.

– Ты об этом пожалеешь, урод! – говорит Джейсон и бьет парня прямо в пах.

Похоже, он ударил его довольно сильно, потому что мальчишка согнулся пополам. Сейчас начнется драка, а я ничего не смогу сделать. Сорок лет назад – да, но не сейчас. К счастью, остальная троица считает, что зрелище выдалось очень забавное. Они ржут до упаду – в буквальном смысле слова. Тот, кого ударил Джейсон, падает на колени, держась руками за интимные части. Мальчишки хохочут еще громче. Они уже воют и рыдают от смеха. Хорошие друзья. Но мальчишка на земле чуть бледнеет. Он встает на колени и подносит руку ко рту, словно его сейчас вырвет.

А что же Джейсон? Он выпячивает грудь, высоко задирает подбородок и выставляет челюсть.

– Никто не тронет ее, когда я рядом, – говорит он.

Троица друзей заходится в истерическом хохоте. И тут мальчишку, которого ударил Джейсон, действительно начинает рвать. Джейсон наклоняется над ним и говорит:

– Я так и думал!

Он берет Тиган под руку, подхватывает свой кислородный баллон и идет прочь.

Я не сразу их догоняю, но, догнав, вижу, что Тиган смотрит на Джейсона так, словно видит его впервые. Конечно, я такого от него не ожидал, но это факт. Джейсон сияет так, словно снова поцеловал Минди Эпплгейт. Широкая улыбка еле помещается на его лице.

– Я же говорил вам, – кивает он мне.

– Что ты мне говорил?

– Что это есть в каждом фильме. Супергерой всегда спасает даму в беде!

Глава 30

После того как исполнилось желание Джейсона стать супергероем, мы поспешили в квартиру и заказали пиццу в чикагском стиле из соседнего ресторана. Самая странная пицца в моей жизни, но и самая вкусная. Уж точно вкуснее моих полуфабрикатов. Мы включаем телевизор, чтобы увидеть новости о Джейсоне и Тиган, но там идет сплошная реклама больших машин и таблеток для стариков, которые хотят «почувствовать себя молодыми». Джейсон падает в большое кресло и кладет ноги на пуф, как истинный герой. Но я подхожу к окну и задергиваю шторы, буквально ожидая, что полиция вот-вот постучит в нашу дверь.

– Все в порядке, мистер Макбрайд? – спрашивает Тиган. Она даже тянет меня за рукав, и я вспоминаю, как же она мала.

– Я совершил ошибку, – отвечаю я. – Нельзя было забирать вас вот так. Я думал, что поступаю правильно, но, возможно, это не так.

Тиган вместе со мной выглядывает из окна.

– Мама всегда говорит, что важны намерения. Когда я разбила тарелку, она не стала меня ругать – ведь я просто пыталась помочь ей убрать все после ужина. – Тиган пожимает плечами. – Может быть, вы разбили тарелку. Иногда такое случается.

Благодаря этой девочке мне становится лучше. Но это не меняет того, что рядом со мной двое пропавших детей, и я удерживаю их в квартире в миллионном городе, где с ними может случиться что угодно. Я до сих пор не понимаю, правильно ли я поступил? Раньше все было понятно. Поступать правильно важнее, чем поступать по закону. Но сидеть в квартире, зная, что полиция разыскивает этих детей, было тяжеловато.

– Мне нужно супергеройское имя, – говорит Джейсон, внимательно рассматривая свои ногти.

Я сажусь рядом и стараюсь отключиться от ситуации. Что сделано, то сделано. Я могу либо отвезти их домой, либо остаться еще на ночь и помочь Джейсону исполнить его следующее желание. Когда я думаю об этом, то понимаю, что выбора нет.

– Отлично, – соглашаюсь я. – Есть какие-то идеи?

– Мне нравится Яйцебой. Что думаете?

– Мне кажется, стоит выбрать что-то более достойное.

– Да. Наверное. А что скажете насчет Зот, Разбиватель Яичек?

Уж не знаю, откуда он этого набрался…

– Может, Стронгбой?

– Простите? Вы серьезно? Это худшее супергеройское имя во всей галактике! – Он ставит ноги на пол и наклоняется вперед, словно у нас серьезный разговор. – Честно, если бы я попытался придумать глупейшее, самое дурацкое супергеройское имя на свете, я бы и за триллион лет не придумал ничего хуже Стронгбоя!

– Хорошо-хорошо, не переживай. Это была просто идея.

– Нет, вот идея! – он вздымает руки в воздух, а потом разводит их, словно видя перед собой слова. – Туманная Тень.

– Джей? – подключается Тиган. – У тумана нет тени.

– Не в этом смысле. Это потрясающе звучит. Это то, что нужно. Отныне и навеки я буду отзываться только на свое истинное имя по праву – Туманная Тень.

Тиган качает головой:

– Я больше не могу этого выносить. Я иду спать.

– Что, даже не поблагодаришь за спасение своей жизни? – удивляется Джейсон.

Тиган складывает ладони, прижимается к ним щекой и начинает быстро-быстро моргать.

– Вы правы, – отвечает она. – Вы поступили по-рыцарски. Я навеки в долгу за вашу силу и отвагу перед лицом неминуемой опасности!

– Клееево! – восхищенно тянет Джейсон, и Тиган не может сдержать улыбки.

– Спокойной ночи, мальчики!

Когда она скрывается в спальне, Джейсон устраивается с ногами на диване, словно собирается здесь задержаться.

– А каким супергероем вы хотели бы быть? – спрашивает он.

– Я об этом не думал.

– Вам не хотелось спасти мир?

– Спасти мир? Конечно, хотелось. Но я реалист.

– Что это значит?

Я хочу объяснить, что это человек, который видит мир таким, каков он есть, со всеми его недостатками. Кто не покупается на радугу и бабочек, о которых говорят люди. Кто понимает, что мир – это жестокое место, где тебе ничего не прощается. Но что-то меня останавливает. Может быть, то, как напряженно парнишка наклонился вперед, словно мои слова многое для него значат. Может быть, искра в его глазах – знак того, что он хочет, чтобы я верил в это вместе с ним. Кроме того, дожив до моего возраста, любой начнет думать, а как он прожил свою жизнь. Что скажут о нем люди, когда его не станет.

– Возможно, мне и хотелось бы стать супергероем. Если бы я смог, то обязательно стал бы.

– Отличная попытка. Вы бы точно не смогли. Никогда не видел такого сварливого супергероя, как вы.

– Послушай, нельзя называть людей сварливыми. Это неуважительно.

Джейсон очень старается, должен это признать. Но в конце концов начинает хохотать. Я не сразу понимаю, что он хохочет, потому что мои слова кажутся ему брюзжанием. И, если подумать, это немного странно. Честно говоря, я считаю мир удивительным, поразительным местом. Не знаю, когда я перестал об этом говорить. Очень легко поддаться мелочам, а сто прожитых лет дают немало поводов для раздражения и злости. Но Джейсон ребенок, и он классный. Ему вынесен смертный приговор, а он все еще смеется и шутит. Не воспринимает происходящее всерьез. Он обладает поразительной жаждой жизни.

– Я понял, – говорит Джейсон. – Вы можете быть супергероем, который разъезжает повсюду в инвалидном кресле и меняет подгузники младенцам и старикам. Супердраймен!

Его это страшно веселит, а я стараюсь не хмуриться.

– Ну хорошо-хорошо, – продолжает парнишка. – Может быть, супергерой – это слишком. Вы можете быть кем-то типа специального агента. Каким специальным агентом вы хотели бы быть?

– Не могу сказать точно. Наверное, я бы старался творить добро.

Джейсон снова хихикает.

– Мюррей Макбрайд, специальный агент добра.

Неожиданно я слышу звуки океана – прямо как в Калифорнии. Но это всего лишь одна из машин, которая помогает людям заснуть с помощью успокаивающих звуков. Наверное, Тиган пытается заглушить наши голоса. Джейсон берется за пульт видеоприставки, валяющийся на краю постели.

– Туманная Тень вызывает вас на игру «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы»!

Не знаю, удастся ли мне справиться с манерой говорить о себе в третьем лице, но я беру пульт, и Джейсон начинает игру. Я уже достаточно долго играл, чтобы понимать, что шансов на победу у меня нет, но говорить об этом не стоит. Мальчишке нужны все победы, какие он сможет одержать.

– А вы знали, что некоторые считают, что можно вернуться? – спрашивает Джейсон. – Ну, то есть после смерти. Они называют это реинкарцерацией или как-то так…

– Реинкарнация. Я слышал разговоры об этом.

– Думаете, это правда?

Честно говоря, я уже вообще ни в чем не уверен. Я бы никогда не признался в этом отцу Джеймсу, но когда пытаюсь представить, где сейчас Дженни и мальчики, то просто не могу этого сделать. Они духи, парящие в воздухе? Или они вернули себе телесный облик и сейчас разгуливают по небесам? Все это моему старому разуму кажется невероятным.

– Полагаю, точно сказать нельзя.

– Полагаю, точно сказать нельзя? Я вообще не понимаю, что это означает.

Джейсон трясет головой, но быстро возвращается к прежнему настроению. Чтобы его испортить, должна случиться какая-то катастрофа.

– Я думаю, это правда. Но не думаю, что можно вернуться человеком. Вернуться можно кем угодно. И чем угодно. Слоном. Деревом. Чем угодно.

– И кем бы ты хотел вернуться?

– Хотите сказать, кем я вернусь? – Не услышав ответа, Джейсон продолжает: – Не знаю. Сначала я хотел стать медведем, но теперь склоняюсь к собаке. Я буду питбулем и стану драться. Я стану чемпионом мира по собачьим боям.

Мальчишка явно не представляет, насколько жестоки собачьи бои, и сейчас не время рассказывать ему об этом.

– Ну тогда я стану блохой. И ты будешь чесаться из-за меня по утрам.

Джейсон подхватывает игру:

– А я стану крысой!

– Тогда я буду змеей.

Джейсон хихикает:

– Я буду носорогом!

– А я птицей.

– Птицей? С чего это вам хочется быть птицей?

– Почему бы и нет? Я смогу летать за тобой, садиться тебе на плечо, быть твоим спутником. Я даже найду себе невесту и приведу ее к тебе. Она тоже будет птицей. И мои сыновья. Все мы.

Джейсон на минуту задумывается. Думает он дольше, чем я ожидал.

– Ну хорошо, – наконец говорит он. – Туманная Тень станет носорогом, а вы будете птицей. И мы снова станем лучшими друзьями. Пообещаем?

Мне нравится, что он сказал снова. Словно это совершенно очевидно, что сейчас мы лучшие друзья и хотим стать лучшими друзьями снова, когда придет время. Что-то в груди подсказывает мне (словно я этого уже не знал!), что этот ребенок стал для меня особенным. Что он как-то изменил меня. Снял с моих плеч груз лет и сделал меня таким же юным, как он сам.

– Обещаю! – улыбаюсь я.

– Класс! Я тоже обещаю!

Но в этот момент, когда мне кажется, что мы оба испытываем одинаковые теплые, сердечные чувства, Джейсон рассеянно смотрит в пространство, словно ему в голову пришла какая-то мысль.

– Я просто подумал, какими же огромными будут мои какашки, – поясняет он.

И мы хохочем, словно услышали лучшую шутку в мире.

Глава 31

На следующее утро я открываю шторы и вижу капли дождя на стекле, но сегодня они переливаются в солнечных лучах. Тиган уже приготовила завтрак. Я вижу ее телефон на стойке, в том же месте, что и вчера. Похоже, он включен. Он каждые несколько минут вибрирует и звонит. Тиган видит, что я смотрю на телефон, и пожимает плечами.

– Я оставила записку. Уверена, мама Джея рассказала моей маме про вашу записку. А мама вам доверяет. И мне тоже. Она просто хочет убедиться, что с нами все хорошо. – Тиган смотрит на телефон, и мне кажется, она сейчас его возьмет. Но она просто смотрит. – Я просто хочу знать, когда она звонит. Мы же вернемся сразу же, как только Джейсон выбьет хоумран, верно?

– Сразу же. Но ты должна позвонить маме, прежде чем мы поедем. Как мы планировали вчера. Тогда нас уже никто не сможет остановить, и мы все почувствуем себя лучше.

Я достаю из ящика карандаш и блокнот.

– Запиши свой домашний телефон. Если ты забудешь, я сам позвоню.

Она записывает два номера и протягивает мне блокнот.

– Внизу мой телефон здесь на случай, если мы вдруг потеряемся. Мама всегда говорит, что нужно иметь запасной план.

Джейсон выходит на кухню, плюхается на стул и съедает вафель еще больше, чем вчера. Если бы сердце можно было питать вафлями, этот парнишка был бы здоров как конь.

В полдень наконец-то звонят из команды. Телефон звонит, и мы все собираемся вокруг него, чтобы узнать новости. Поле все еще сырое, но нам позволят выйти. Через два часа мы должны быть готовы. Никаких новостей о Джейсоне и Тиган из вечернего выпуска, хотя я думал об этом всю ночь. Если мы какое-то время будем вне дома, мне стоит воспользоваться туалетом. Одно из неудобств старости. Все знают про морщины, медлительность и сутулость, но самое неприятное – это невозможность сохранять в тайне вещи приватные. Дети замечают, что я снова иду в туалет. Они косятся на меня, но, по крайней мере, не смеются.

Когда я выхожу, детей нет. В квартире тихо, и я с ужасом думаю, что они ушли. Просто поднялись и ушли, и мне даже ничего не сказали. Но, конечно же, ничего такого не случилось. Я слышу шепот в спальне и уже собираюсь открыть дверь, но что-то в голосе Джейсона меня останавливает.

– Ну да, да, признаюсь. Мне страшно. Довольна?

Неестественный шипящий звук подсказывает, что Джейсон дышит в маске.

Смерть, вот о чем они говорят! Наверное, Джейсон не может думать ни о чем другом. Да и разве может быть иначе? Бедный ребенок, эта мысль гнетет его постоянно. Так должен жить старик, а не десятилетний мальчик!

– Просто расслабься, – говорит Тиган. – Расслабь кисть, расслабь руки. Вся сила должна быть внизу.

Ха! Они говорят вовсе не о смерти. Джейсон боится не выбить хоумран. Я улыбаюсь, но не открываю дверь, как следовало бы, а прикладываю ухо к щели в наличнике, чтобы лучше слышать.

– Если не получится, то не получится, – шепчет Тиган. – Подумай только, мы выйдем на настоящий стадион! Разве это не удивительно?!

Ответа я не слышу, но явственно представляю, как закатывает глаза Джейсон. Тиган пробует другой подход:

– Мистер Макбрайд может помочь. Он играл за «Кабс», ты же знаешь? И не с Кэмроном Шрайвером и Томми Карсоном. За настоящих «Кабс»!

– Я знаю, – отвечает Джейсон, и если бы я не знал его лучше, то сказал бы, что в его голосе звучит почтение. – Это невероятно.

– Правда? То есть, конечно, это невероятно, но раньше это не производило на тебя впечатления.

– Разве это возможно? Разве такое может на кого-то не произвести впечатления?!

– Ты должен ему сказать.

– Сказать ему?! Ты шутишь?!

– Он наверняка сможет подсказать тебе, как бить лучше.

– Я знаю. – Впервые повисает долгая пауза, словно мальчик не знает, что еще сказать. – Но тогда он узнает, что я совершенно ничего не умею.

Я узнаю, что он ничего не умеет? Этот парень считает, что в саду старухи Вильяметт я стоял с закрытыми глазами?

– Мне противно, что я ничего не умею, – говорит Джейсон. – Совсем ничего. Я не умею даже жить.

Слышен шорох одеял и скрип пружин. Мне хочется посмотреть, а не представлять, что происходит в комнате. Джейсон сидит на краю кровати, опустив голову и глядя в пол. Тиган придвигается ближе, чтобы утешить его, но не слишком близко, чтобы он не отодвинулся.

– Джей, у тебя целая жизнь, чтобы всему научиться.

– Спасибо, мамочка.

– Я серьезно.

– Похоже, никто не слушает врачей! Ты не хочешь видеть. На самом деле, если я не получу новое сердце, я умру. И ждать этого долго не придется.

Нет. Мы не позволим ему так думать. Скажи ему, Тиган. Скажи, что он проживет долгую жизнь. И все сумеет. Со всем справится. Скажи, что он ошибается.

Но если она и говорит что-то подобное, я этого не слышу.

– Знаешь, это будет сегодня.

– Правда? Уже? Известна дата?

– Двадцать второе августа.

Двадцать второе августа… эта дата почему-то меня пугает. Мне страшно, хотя я не понимаю почему.

– И они дали тебе шесть месяцев…

– Двадцать второго февраля. Помнишь? «Знаешь, что, Джейсон, а ты умираешь».

– Они так не говорили.

– Не так – но почти так.

Двадцать второе! Я вспомнил. В этот день я сказал доку Китону, что не буду принимать таблетку. В этот день я собирался положить конец своей жизни. Кто бы мог подумать?! День, который я выбрал для завершения своей жизни, тот самый, когда, по словам врачей, Джейсон умрет, если не получит нового сердца.

Я отхожу от двери, пока дети не заметили, что я подслушиваю. Как раз вовремя. Я не успеваю дойти до кухни, а они уже выскакивают из спальни с вытянутыми лицами. Но Джейсон уже переоделся в бейсбольную форму – бейсболка, бутсы, перчатки. Тиган тоже натянула форму, и сейчас они похожи, как близнецы.

– Готовы? – спрашиваю я, надеясь, что они не заметили моего шпионства.

Они кивают и вытягиваются от предвкушения.

Колено у меня разболелось, поэтому пройти два квартала до стадиона мне будет тяжело. Но я не собираюсь говорить этой парочке о своих слабостях, и мы выходим на улицу в прекрасный летний день.

Примерно через квартал колено берет свое. Я почти не могу двигаться. Каждый шаг причиняет мне такую боль, что я уже не понимаю, где она начинается и где заканчивается. Джейсон касается моего локтя, но не знает, что сделать со стариканом, который подвывает, как раненая свинья. Он подталкивает ко мне кислородный баллон, и я с благодарностью опираюсь на него. Тиган, добрая душа, берет меня за руку.

– Может быть, нам стоит немного отдохнуть, – предлагает она.

К счастью, рядом с нами раздается сигнал, и впереди останавливается красный кабриолет. На водительском месте не кто иной, как Хавьер Гонсалес, будущая звезда Высшей лиги. Он широко улыбается.

– Мистер Макбрайд? Это вы? Менеджер сказал, что вы сегодня придете на нашу игру, верно?

– Верно. Если смогу добраться.

– Вас трое, – говорит Хавьер и указывает на свою машину: – Здесь три места. Садитесь, пожалуйста.

Тиган восторженно пищит, и я вспоминаю, что одним из ее желаний было прокатиться в кабриолете. Вокруг квартала, насколько я помню. И я прошу Хавьера, не мог бы он прокатить нас вокруг стадиона.

– Конечно, мистер Макбрайд, с радостью.

Дети садятся в машину, а я борюсь с кислородным баллоном, пока Хавьер не выходит и не грузит его в машину с невероятной легкостью. Он кладет баллон в багажник, и через минуту мы уже катим под теплыми лучами солнца.

Джейсон с заднего сиденья тянется, пытаясь коснуться других машин. Тиган закрывает глаза, а ветер треплет ее косички. Они трепещут, как праздничные ленточки. Когда мы въезжаем на крытую парковку для игроков, я слышу, как Джейсон говорит:

– Желания – это так классно!

Тиган улыбается так широко, что говорить просто не может.

Когда мы выходим на стадион, мне кажется, я вернулся домой. Команда ничего мне не должна. Я всего лишь играл в любимую игру, а они платили мне за это. Так что, насколько я понимаю, мы на равных. Но они воспринимают это иначе, и это просто замечательно.

Хавьер знакомит нас с Гарольдом Мерфи-младшим из отдела по связям с общественностью, потом извиняется, говорит, что заглянет позже, и уходит. Мистер Мерфи устраивает нам экскурсию по клубу и приводит в небольшой зал славы, где увековечена память игроков прошлого. Эрни Бенкс, Фергюсен Дженкинс, Райн Сэндберг. И рядом с ними поблекшая черно-белая фотография вашего покорного слуги вместе со всей командой 1932 года. Мы тогда проиграли «Янкиз», но это все равно было большое достижение. Тиган и Джейсон с почтением смотрят на снимок, словно до этого они не верили, что я действительно когда-то играл в бейсбол.

Наш проводник бросает взгляд на часы и говорит:

– Ну все. Все уже готово. Идем?

Он выводит нас на поле. Когда солнечный луч касается моего лица и согревает щеки, на глазах выступают слезы. В воздухе пахнет попкорном и хот-догами. Само поле кажется невероятно родным – воздух становится легче, и мне кажется, я могу лететь с его потоками. На этом стадионе и в объятиях Дженни – вот где я чувствовал себя по-настоящему дома.

– Вау! – восклицает Джейсон, и я открываю глаза.

Я смотрю на траву и не могу поверить, как клубу удалось с этим справиться. Поле, как всегда, безупречно, но за второй базой начинается магия. Команда стадиона выстригла небольшие кружки, и получилось миниатюрное поле. На каждой позиции стоит член современной команды «Чикаго Кабс». Из помещения выбегает Хавьер, и мне кажется, что его послали специально за нами.

Пластиковая домашняя база стандартного размера находится за пределами поля, примерно в двадцати футах за настоящей второй базой. Когда мы подходим туда, Хавьер берет алюминиевую биту. Джейсон делает короткий глоток кислорода и подталкивает баллон ко мне. Он берет биту и постукивает ею по своим бутсам. И в этот момент он выглядит как настоящий игрок.

– Это суперлегкая бита, – шепчет мне Хавьер, наблюдая, как Джейсон делает несколько неловких тренировочных свингов. – Сделана специально, чтобы послать мяч как можно дальше. И мячи отлично закручиваются. Специально для хоумран Дерби перед Матчем всех звезд.

Хавьер замечает рядом со мной Тиган в бейсбольной форме. Он явно поражен.

– Девочка тоже будет бить после Джейсона?

– Думаю, ей очень хотелось бы.

Тиган подпрыгивает на месте, как голубая сойка, и это говорит само за себя.

Все устроено просто идеально, но у меня все еще есть сомнения. Я видел, как Джейсон бил в саду старухи Вильяметт. Даже если он будет бить из-за границ поля, его мячу все равно нужно пролететь 45 метров до левой ограды. Один из тренеров команды готов подавать – думаю, это тот самый, кто проводит основные тренировки. Кем бы он ни был, он кидает Джейсону мяч за мячом. После нескольких свингов Джейсон начинает попадать по мячу. Примерно через десять минут он начинает отбивать все мячи – легкая бита, удобные мячи и адреналин пребывания на знаменитом стадионе делают свое дело. Еще немного, и он добьется успеха.

– Отлично, Джейсон, – говорит тренер, подбрасывая мяч. – Это тот самый. Я чувствую…

Мяч ударяется о биту с неестественным звуком и улетает в левую центральную часть поля. Мяч взмывает высоко в воздух и пролетает большое расстояние. Но он ударяется о стену, и половина игроков «Кабс» валится на землю от преувеличенного разочарования.

Но только не Джейсон. Он еще крепче сжимает свою биту, готовясь к следующему мячу. На этот раз мяч летит в противоположную сторону. При должных тренировках этот парнишка мог бы стать отличным игроком. Он отбивает и два следующих мяча, но они летят не туда. Три следующих свинга – промахи. Джейсон слишком старается. Но потом звезды сходятся.

Тренер подает мяч, и Джейсон отбивает его. Как только мяч отлетает от биты, сомнений не остается. Мяч перелетает через левую стену и падает на трибунах на три ряда от поля.

Хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги.

Откуда-то сверху запускают фейерверк. В динамиках звучит рев тысяч болельщиков, и раздается голос комментатора:

– Хоумран, Джейсон Кэшмен!

Тиган от восторга прыгает и дергает меня за рукав. Я никогда еще не видел ее в таком возбуждении.

Джейсон не двигается. Он смотрит в небо, словно не понимая, откуда взялись фейерверк и голоса.

– Беги, – говорит тренер, и Джейсон подбрасывает биту высоко в воздух, как сделал бы на игре настоящий игрок.

Он еще несколько секунд смотрит, где приземлился его мяч, и начинает хоумран в идеальном темпе. Он наступает на место, где трава подстрижена в виде первой базы, и делает идеальный первый удар в стиле Кирка Гибсона [14]. Обогнув вторую базу, он высоко поднимает руки и продолжает бежать, словно в мире, кроме него, больше никого нет.

Я смотрю на него и испытываю невероятную гордость. Лицо у Джейсона не такое, как после поцелуя с Минди Эпплгейт, не такое, как после победы над хулиганом с помощью дешевого приема. Лицо у него другое, но радость он испытывает абсолютную. Это радость и безмятежность. Словно в мире не осталось ничего, чего он не смог бы изменить.

А главное – он выглядит здоровым. Так, как и должен выглядеть десятилетний мальчик. Сияющий. Бегущий. Окутанный красотой и простотой детства. Ребенок, который твердо верит, что ему подвластно все. На ладони он несет целый мир. И ничто не может изменить это совершенство.

Но у совершенства есть один недостаток. Такое состояние не длится долго. Просто не может. Мир слишком быстро меняется. Слишком резко. Слишком реально.

На третьей базе Джейсон спотыкается. Он хватается за грудь и наклоняется, судорожно глотая воздух. А потом он словно в замедленной съемке валится на землю, а мы с ужасом смотрим на него.

Глава 32

Вот что случилось.

Сначала все у меня внутри сжалось. И остановилось. Внутри зародилась паника, которая разорвалась в груди, словно бомба. Когда это чувство достигло горла, я почувствовал едкое жжение. Наверное, это и случилось с моим голосом – он попросту сгорел.

А потом отреагировали мышцы, но не так, как я хотел. Они не стали действовать, потому что все действия были бессмысленны. Вообще все было бессмысленно. Но, поскольку внутри меня взорвалась бомба, мышцы поняли, что произошло что-то ужасное. Они наполнились адреналином. Но действовать они не могли – просто не знали, что можно сделать. И они просто напряглись. Сильнее, чем когда бы то ни было.

А хозяин тела? Хозяин ничего не мог сделать, потому что мышцы его напряглись. Он не мог двигаться. Не мог думать. Мог только смотреть. Наверное, из-за выплеска адреналина все двигалось в каком-то замедленном темпе.

Секунды тянулись долго, как мяч, который улетает высоко в небо, а потом падает вниз. Джейсон был в воздухе, падая на землю, целую вечность. Все происходило так медленно, что мне казалось, он преодолел силу тяготения и просто парит на бегу, улыбаясь, как обычный ребенок.

Но случилось иное.

Ноги Джейсона подкосились, руки вяло разметались. Он потерял сознание, еще не коснувшись земли.

А потом он коснулся земли. Но не так, как споткнувшийся мальчишка. Он ударился не коленом и даже не плечом. Нет. Он ударился носом, и у него сразу же пошла кровь. Драгоценная кровь, которая питала его сердце. А сердце все еще работало, потому что кровь хлестала из носа толчками.

Я попытался отвести взгляд, но не смог. Попытался броситься на помощь, но не смог. Попытался закричать, но не смог.

К Джейсону бросились два игрока команды. Один махал, подзывая тренера. Хавьер опустился рядом и положил голову Джейсона себе на колени. Кровь Джейсона заливала его форму и форму Хавьера Гонсалеса, пока тот не догадался зажать нос мальчика и остановить кровотечение.

Тут же подбежала Тиган. Косички развевались на ветру, словно она бежала, но бежала медленно. Она стала гладить Джейсона по лицу, успокаивая его, словно щенка. Мне показалось, я слышу какой-то крик. Увидев широко раскрытый рот Тиган, я понял, что кричит она. Лицо ее исказилось. Она больше не была простой соседкой Джейсона. Не была обычной девчонкой с вечной улыбкой. Она превратилась в один голос. В крик. И это не помогало, потому что помочь было невозможно.

Группа вокруг Джейсона росла. Кто-то забрал у меня кислородный баллон, потому что он оказался возле Джейсона и маска была на его лице. Я пытался разглядеть, затуманилась ли она от дыхания, но находился слишком далеко.

Очень быстро на поле выехала скорая помощь. Парамедики склонились над Джейсоном. Они разговаривали спокойно, но напряженно. Джейсона положили на носилки. Я увидел траву в крови. Носилки задвинули в машину, Тиган запрыгнула следом.

Я не двигался. Мой старый мозг больше не отсчитывал время, но с момента падения Джейсона прошло не меньше десяти минут. Или больше. Двадцать? Прошла целая вечность с того времени, когда я мог простоять двадцать минут, не испытывая мучительной боли в колене, но сейчас я ничего не чувствовал.

И это было самое странное в происходящем – я ничего не чувствовал. Абсолютная пустота. Абсолютный покой. Я слышал только голос Джейсона и слова, которые он повторял во время игры: «Вам лучше помолиться!»

Глава 33

Хавьер Гонсалес меня поднял. Подхватил под руки – если бы он попытался потянуть меня, то плечо точно выскочило бы. Не знаю, сколько времени я просидел на поле, но скорая помощь уже уехала, а игроки рассеялись по полю. Они разговаривали друг с другом и указывали на место, где упал Джейсон. Поле уже чистили – кровь смывали с травы шлангом, из которого можно было бы утопить слона. Хотелось бы мне найти способ сохранить эту кровь.

– Мы вызовем вам такси, мистер Макбрайд, – говорит Хавьер.

Пока мы не оказались на тротуаре, я даже не понял, что он вывел меня со стадиона на улицу. Форма Хавьера покрыта кровью Джейсона. Мое старое колено должно болеть, но по ощущениям оно лучше, чем в молодости. А может, и нет, я просто не замечаю. Хавьер машет такси, машина подъезжает, я сажусь.

– Детская больница, – говорю я, и машина катит к озеру.

И вот я уже в больнице и спрашиваю, где сердечное отделение.

– Мне нужно знать, где я могу найти мальчика по имени Джейсон Кэшмен, – говорю я даме за стойкой.

– Вы родственник?

– Я его брат.

Дама перестает печатать и изумленно смотрит на меня поверх очков.

– Боюсь, я не поняла. Мальчик ваш брат?

Я понимаю, что разговор будет трудным. Я все еще не в себе, а дама за стойкой не спешит помочь. И я просто счастлив, когда вижу Тиган. Девочка подходит ко мне и крепко обнимает.

– С-О-Д, – говорит она, потом берет меня за руку и ведет прочь.

В этот момент я понимаю силу и красоту этого приветствия. Я совершенно подавлен. Напуган и потерян. Но от этих трех букв мне становится немного легче. Я становлюсь сильнее.

Я жду, что Тиган отведет меня в палату Джейсона, но она усаживает меня в удобное кресло рядом со стойкой. Кажется, что я ребенок, а она взрослая.

– Где Джейсон? – спрашиваю я.

Тиган качает головой. Кажется, что она хочет что‑то сказать, но не может. Потом она отводит волосы с лица и делает глубокий вдох.

– Я не знаю, – выдавливает она. – Мне не сказали, потому что я не родственница.

– Даже не сказали, где он?

– В хирургии. Больше ничего не сказали. Но когда его забирали, мне сказали, что нужно вызвать кого-то из его родителей. Я позвонила маме, а она позвонила его маме. Я все ей рассказала. Как вы нас забрали и привезли сюда. Как мы жили в квартире. Мистер Макбрайд, мне так жаль. Я просто не знала, что делать.

– Не надо плакать, – говорю я. – Ты все сделала правильно. Анна должна быть здесь. Она должна знать.

– Я знаю, но… – Тиган смолкает, трясет головой, волосы падают ей на лицо, и она прячется за ними. Без косичек она выглядит совершенно иначе. Старше. – Отец Джейсона. Он в ярости. Это он заявил, что мы пропали.

Со своего кресла я вижу вход в больницу. К дверям подходят полицейские и направляются прямо к стойке. Я не слышу, что они говорят, но мне и не нужно.

– А что Анна?

– Она едет. Ей очень плохо, мистер Макбрайд. Она с ума сходит.

Узнать, что подобное случилось с твоим ребенком, а тебя не было рядом – удивительно, что она не сошла с ума. От страха. Она наверняка винит себя. Конечно же, она не виновата ни в чем. Во всем виноват я.

– Мистер Макбрайд, что же будет?

Тиган – чудесная девочка, такая умная и взрослая для своих десяти лет. Легко забыть, что она еще ребенок. Но я помню.

Прежде чем я успеваю сказать, что все будет хорошо, ко мне подходит полицейский.

– Сэр, вы Мюррей Макбрайд?

– Совершенно верно.

– Вам придется пройти со мной.

– Зачем? Куда?

– Вы арестованы за похищение Джейсона Кэшмена и Тиган Атертон.

Я знаю, что должен спорить. Должен сказать, что у Джейсона был список желаний, а отец не хотел их исполнить. Должен сказать, что я не виноват. Но я молчу. Я виноват во всем. Поэтому я медленно поднимаюсь, опираясь на кресло, и позволяю полицейскому застегнуть на моих костлявых запястьях наручники.

Глава 34

Тюрьма округа Кук не похожа ни на одно место, где я когда-либо был, скажу вам точно. Бетонные полы, бетонные стены, бетонный потолок. Полагаю, бежать отсюда трудно – ведь даже выбоину в стене не сделаешь. Мне уже кажется, что меня посадят на электрический стул, хотя я слышал, что сейчас используют смертельные инъекции.

Я совершенно не помню, как сюда попал, потому что могу думать только о Джейсоне. Я даже не знаю, жив он или умер, – даже не представляю, жив ли он в эту самую секунду. Но мне приходится сидеть в тюрьме, деля камеру с несколькими преступниками.

Да я и сам преступник – двух мнений на этот счет быть не может. Я не настолько наивен. Я украл мальчика и девочку из дома – закон рассматривает мои действия совершенно однозначно. То, что они хотели со мной поехать, не имеет никакого значения. Я должен был вести себя как взрослый человек.

Но знаете что: если бы все можно было вернуть назад, я поступил бы так же. Сам не понимаю, как сумел оправдать себя морально, но мне больше нет до этого дела. По крайней мере, сейчас. Господь меня поймет, я это точно знаю. Когда я подойду к небесным вратам, Он посмотрит мне прямо в глаза и поймет, что я не хотел ничего плохого. Что я не знал, как все кончится. Но в этом-то все и дело: иногда, пытаясь поступить правильно, буквально напрашиваешься на самые серьезные проблемы. Иногда тарелка разбивается. И если это старая, треснувшая тарелка, время которой давно прошло, это одно дело. Но что если это драгоценная фарфоровая тарелка? Важны ли тогда твои намерения? Как бы мне хотелось, чтобы Тиган была рядом и дала ответ на этот вопрос.

Со мной в камере еще три человека, но они держатся поодаль. Они явно недоумевают, как здесь оказался такой старикан. В камере худой чернокожий и двое толстых белых парней, которым и сорока на двоих нет. Все они украдкой поглядывают на меня, гадая, что же такое я мог совершить, чтобы попасть в тюрьму. Я пытаюсь отвлечься от мыслей о Джейсоне, размышляя, что эти люди могут обо мне думать, – может быть, я задушил свою молодую подружку, которая завела себе другого парня, а может быть, ограбил банк с помощью трости. Но ничего не помогает. Я могу думать только о Джейсоне. Где он? Что с его сердцем? Увижу ли я его снова?

Мы сидим на одной длинной скамье, которая тянется от стены до стены – две другие стены зарешечены. Я сижу в конце скамьи, предоставив остальных самим себе. Себе и своим фантазиям. И их это вполне устраивает. Для них я – пришелец. Но, честно говоря, чувство это взаимно.

Я вытягиваю ногу, чтобы успокоить колено, но боль слишком сильна, чтобы угол превысил сорок пять градусов. И я оставляю ногу в покое, прислоняюсь виском к бетонной стене и пытаюсь не обращать внимания на боль – может, она сама стихнет.

Но тут меня будит громкий звук. В глотке все пересохло, будто я долго сидел с открытым ртом. Может быть, я действительно задремал. Порой усталость побеждает, какие бы мысли ни крутились в голове.

– Мюррей Макбрайд, – произносит человек в форме полицейского. Он повторяет это несколько раз, потому что подняться мне удается не сразу.

– Я Мюррей Макбрайд, – сообщаю я.

– Следуйте за мной. За вас внесли залог.

– Залог? Значит, мне не придется здесь оставаться?

Полицейский поднимает брови, словно говоря: «Так ты идешь или нет?» Он ведет меня по нескольким коридорам – путь слишком длинен для меня. Он подводит меня к зарешеченному окошку с прорезью, сквозь которую можно что-то передавать. Бумаги и все такое. И я вижу, что меня ожидает надутый, раздраженный Ченс.

– Дед, – говорит он, но я никак не могу понять его тона.

Тон не соответствует выражению лица. Если бы я не знал Ченса, то решил бы, что он волновался за меня.

– Только не надо лекций, слышишь? Я взрослый человек, такой же, как ты. Я могу сам принимать решения, и об этом я ни минуты не сожалею, понял? Мне жаль лишь, что такое случилось с Джейсоном.

– Я не собираюсь читать тебе нотации, дед. Вообще-то, я рад, что тебя арестовали. Возможно, это к лучшему.

– Что ты хочешь сказать? – по мне, так в его словах нет смысла.

– Теперь ты все поймешь. – Наверное, он замечает, как у меня дрожит подбородок, потому что протягивает мне руки ладонями вверх. – Я знаю, что этот мальчишка важен для тебя, но ты уже немолод, дед. Тебе нужно заботиться о себе, а не о ком-то еще. И уж точно не о ребенке в таком тяжелом положении. Это тебя убьет. Это уже почти убило тебя.

– Я сам решаю, что мне по силам, спасибо большое. А ты заботься об очередной жене.

Я чувствую, что перешел грань. Я почувствовал это сразу же, как только сказал. Но со словами так всегда: стоит им вылететь изо рта, и их уже не поймаешь. И порой, когда тебе больно, ты стараешься сделать больно другим. Словно просто не в силах страдать в одиночку.

– Что мы сделали не так? – спрашивает Ченс. – Ведь когда-то мы были очень близки, помнишь? Нам нравилось быть вместе. Когда все это изменилось?

– Когда ты начал выпрашивать мои бейсбольные сувениры, – отвечаю я и тут же жалею о сказанном.

Похоже, пребывание в тюрьме пробудило во мне все худшее. А может быть, я просто понимаю, что не могу показать Ченсу свою любовь – как не мог показать своим сыновьям. Впрочем, скорее всего, это постоянная мысль о том, что, пытаясь помочь Джейсону, я мог его убить.

Ченс пристально смотрит на меня. Буквально изучает. Пытается что-то рассмотреть.

– Ты серьезно? Ты действительно так думаешь? Почему? Что я сделал, чтобы ты так думал обо мне?

– Я вижу, как ты смотришь на мою перчатку каждый раз, когда приходишь. Словно дождаться не можешь, когда она попадет тебе в руки… после моей смерти.

– Дождаться не могу?!

– Ты наверняка продашь ее раньше, чем меня закопают!

– Остановись на секунду! Я бы никогда не продал эту перчатку! Да, я хочу ее, но не для того, чтобы на ней заработать!

Он говорит очень искренне и явно сильно расстроен. А вдруг я ошибался? Не стану врать – это безумно меня пугает. И все же я заставляю себя спросить:

– Тогда почему же ты о ней так мечтаешь?

Ченс наклоняется вперед и касается моей руки:

– А ты не помнишь?

Я не понимаю, о чем он говорит, и просто жду, когда он объяснит.

– Когда я был ребенком, отец открыл хозяйственный магазин. Его никогда не было дома, он постоянно работал. Но ты, ты был со мной. Ты был рядом. Ты играл со мной. Ты позволял мне брать твою перчатку.

В его глазах стоят слезы. Я никогда прежде его таким не видел. Ни на секунду не сомневаюсь, что он говорит правду, но я ничего этого не помню. Я изо всех сил стараюсь вспомнить, но не могу, и это пугает меня все больше и больше. Разум мой всегда был силен. Да, за годы я кое-что позабыл, но такого со мной никогда не случалось. Если я не помню, как играл с собственным внуком, что будет дальше? Я забуду сыновей? Или проснусь утром и не вспомню Дженни?

Я спотыкаюсь, и Ченс подскакивает поддержать меня. Плечо болит, словно в меня попал мяч, летящий со скоростью девяносто миль в час. Слава богу, Ченс удерживает меня. Он крепко сжимает мою руку, словно боится, что, если отпустит, я рухну. Не знаю, кто это начал, но чувствую, что его грудь прижимается к моей, наши руки переплетаются, и я впервые за много-много лет обнимаю собственного внука. Плечо у меня промокло от его слез. Думаю, что и его рубашка промокла насквозь.

– Я хвастался тобой перед всеми друзьями, – бормочет Ченс сквозь слезы. – Мой дед играл за «Кабс». Я так гордился быть твоим внуком. Я хотел лишь одного – чтобы ты тоже гордился мной.

Я сильно бью его по спине. Так сильно, что, наверное, причиняю ему боль. Впрочем, потом я вспоминаю, насколько стар. Он вцепляется в мою рубашку и сжимает ее так, словно пытается выжать воду. Я отстраняюсь и смотрю ему прямо в глаза:

– Я так ошибался в тебе, понимаешь? Ты хороший человек. Наши дороги разошлись из-за меня. Я стал старым брюзгой, вот в чем дело. Но я больше не чувствую себя старым, Ченс. Все изменилось, когда я встретил этого мальчишку, Джейсона. Понимаешь?

Ченс улыбается – впервые за долгое время.

– Я попытаюсь, дед. И я буду стараться.

Он снова обнимает меня. Я ничего не могу с собой поделать – я судорожно пытаюсь вспомнить, как играл с собственным внуком, словно ничего важнее для меня сейчас нет.

* * *

– Подпишите здесь, – говорит мужчина за столом и протягивает мне бумаги.

Я их даже не читаю. Если меня выпустят из тюрьмы, я подпишу все что угодно. Я должен как можно быстрее добраться до Джейсона.

– Ты не покажешь мне, где такси? Мне нужно в больницу.

– Я отвезу тебя, дед, – отвечает Ченс, но его перебивает полицейский.

– Вы не можете этого сделать. – Он берет у меня бумаги и указывает на то, что я только что подписал. – Вы не можете приближаться к Джейсону Кэшмену ближе, чем на пятнадцать метров. Если вы нарушите это предписание, то снова окажетесь в тюрьме. И на этот раз так быстро не выберетесь.

– Не могу? – я пытаюсь понять, что это значит. – Я даже не могу поехать в больницу? Пятнадцать метров?

– Совершенно верно. И не советую даже пытаться. Судьи такого не любят. – Он берет папку под мышку. – А сейчас можете идти.

– Только не в больницу.

– Нет, если в ней лежит Джейсон Кэшмен.

Он смотрит в бумаги, и я понимаю, что разговор окончен. Ченс кладет руку мне на плечо, и я накрываю ее ладонью.

– Можно мне позвонить?

Ченс достает из кармана свой новый телефон, а я хлопаю по собственным карманам в поисках бумажки с номером Тиган. Найдя ее, я нажимаю кнопки. Тиган отвечает мгновенно.

– Пожалуйста, пусть это будет мистер Макбрайд, – бормочет она.

– Джейсон! Как Джейсон?

– Здесь его мама. Вы должны поговорить с ней.

– Анна?

– Мюррей? Слава богу, вы позвонили! Где вы?

– В тюрьме. Но меня выпускают. Как Джейсон?

Наступает долгая пауза. Похоже, она не знала, что я был в тюрьме.

– Мне так жаль, – говорит Анна. – Джейсон… с ним все нормально. Его выписали из хирургии, и состояние стабильное. Но ему нужно новое сердце.

– Мы ведь уже знали это?

– Да, конечно, знали. Но теперь ситуация более экстренная. Значительно более экстренная. Врачи не знают, сколько он проживет без нового сердца. Речи о месяцах больше нет. Теперь говорят о днях.

Я пытаюсь понять, что именно она говорит, но сразу же перестаю соображать. Никогда в жизни я так не боялся.

– Мне сказали, что я не могу с ним увидеться. Какой-то ограничительный ордер и все такое…

Анна тяжело вздыхает:

– Мне очень жаль, Мюррей. Я постараюсь что-то сделать. Я уже поговорила со своим адвокатом и поговорю с Бенедиктом, как только смогу. Мы постараемся все уладить. Я знаю, Джейсон захочет вас увидеть.

Я громко сглатываю, оглядываюсь вокруг, но рядом только Ченс.

– Я тоже хочу его увидеть. Скажите ему, что мне очень жаль…

– Жаль?! Мюррей, вам не о чем сожалеть! Вы…

Она не может больше говорить. Я должен быть вместе с ней. Такая чудесная женщина не должна переживать подобное в одиночку.

– Что мне теперь делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, Мюррей. Может быть, вам лучше поехать домой, пока я все не улажу.

– Домой? Но Джейсон здесь…

– И вы не можете увидеться… Не стоит мучить себя. Джейсон поправится и снова будет бегать. Я в этом уверена.

По телефону голос звучит убедительно, но я уверен, что лицо ее выдало бы.

– А что с Тиган?

– Тиган останется здесь. Делла тоже со мной. Она говорит, что Тиган может остаться. Впрочем, выбора у нее нет. Тиган не отходит от Джейсона, как только нас к нему пустили. Но из-за ордера вы ничего не можете сделать. Вы должны вернуться к нормальной жизни. Я не хочу, чтобы это повлияло на ваше здоровье. Джейсон все равно почти все время спит. Думаю, это к лучшему. Пока все не уладится с Бенедиктом.

Мне нечего на это ответить. Как объяснить, что вернуться к прежней жизни для меня невозможно? Что я был на волосок от того, чтобы отказаться от таблетки и положить конец этой жизни, и меня спас ее ребенок? Но Анна права в одном – я действительно ничего не могу сделать.

Ченс везет меня на съемную квартиру – там во дворе пылится шевроле. На дорогу до дома у меня уйдет часа три, учитывая пробки и мою манеру вождения. Нет смысла тратить время впустую, иначе придется ехать в темноте. Ченс остается рядом со мной. Я завожу шевроле и направляюсь домой. Удивительно, но чем ближе я к собственному дому, тем оказываюсь дальше от истинного дома.

Глава 35

Дорогу домой можно описать одним унылым словом – пустота. Пустая машина. Пустые планы. Пустая душа. В последний раз я ощущал такую пустоту в день, когда умерла Дженни. В любви к кому-то есть одна определенность: так или иначе, но все всегда кончается плохо. У кого-то случается разрыв – Ченс хорошо с этим знаком. Мужчина и женщина расходятся в разные стороны, как он говорит. Непримиримые противоречия. А порой кто-то один нарушает брачные обеты, и это конец. Капут.

Но порой встречаются такие пары, как мы с Дженни. Мы вместе прожили целую жизнь. Любили друг друга и в радости, и в горести, и в болезни, и в здравии, как и хотел от нас Бог. Но даже такая любовь не может длиться вечно. Раньше или позже смерть забирает свое. И по себе знаю, это тоже плохой конец. Начало было прекрасным. Середина тоже. Но конец всегда плохой. Единственная неплохая развязка – умереть первым. Однако мне такого счастья не выпало. Нет, я думал об этом. Конечно, покончить я хотел не с великой любовью, а лишь с износившейся от старости жизнью.

Я вернулся домой до темноты и сразу лег в постель. Постарался не дать разуму бодрствовать дольше, чем следовало. Утром я отправляюсь прямо на кухню, насыпаю себе мюсли, измельчаю таблетку и продолжаю бороться. Возвращаюсь в прежнюю старую жизнь. И снова думаю, а стоило ли просыпаться этим утром?

Но я никогда никого не бросал – и сейчас не могу бросить Джейсона. Да, он там, в больнице, а я здесь, в Лемон-Гроув, и мне нельзя с ним увидеться. Но я должен верить, что он сделает все, что в его силах, чтобы справиться. Поэтому я сделаю то же самое. Ради него. Потому что не все его желания исполнились. Пока что не исполнились. Нужно найти Анне нового мужчину и стать волшебником.

Мне так хочется поговорить с ним, что у меня начинает болеть сердце. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным. Единственное, что я могу сделать, – это написать ему электронное письмо. Я включаю старенькую машинку и начинаю набирать текст.

Кому: jasoncashmanrules@aol.com

От: MurrayMcBride@aol.com

Тема: Я скучаю по своему другу

Дорогой Джейсон,

Я глубоко сожалею о том, что произошло на стадионе. Я знаю, это моя вина. Знаю, что только я отвечаю за все. Мне очень хотелось бы сказать это тебе лично. Я не должен был ставить тебя в такое положение. Это было неправильно, вот что. Это было неправильно, и мне очень жаль.

А еще я хочу сказать, что твой хоумран был совершенно невероятным. За все сто лет жизни я никогда еще никем так не гордился. Спасибо тебе за это.

И последнее… Старому сварливому чудаку вроде меня трудно в этом признаться, но я страшно по тебе скучаю. Честно говоря, я чувствую, что люблю тебя, сынок.

Искренне твой,

мистер Мюррей Макбрайд

Чтобы не передумать, я быстро нажимаю на кнопку «Отправить», и письмо уходит. Может быть, оно получилось слишком личным и сентиментальным. Но это чистая правда. Именно такие чувства живут в моей душе, и неважно, можно ли такому старику, как я, их испытывать или нет. Короче говоря, все это я должен был сказать собственным сыновьям, но так и не сказал. Я снова думаю об оставшихся желаниях Джейсона. Не знаю, как смогу их исполнить, но точно знаю: если Джейсон не бросит меня, я точно его не брошу.

А для этого я должен дожить до того момента, когда Анна добьется для меня разрешения увидеться с ним. Но если я останусь в этом старом доме слишком долго, жизнь начнет терять свою привлекательность, верно? Мне нужно куда-то идти, что-то делать. О, сегодня как раз художественный класс, где будет тот натурщик с руками и безумная дама! Я не собирался туда возвращаться, но раз уж застрял в городе и…

Когда я прихожу, второй натурщик уже на месте. Его зовут Коллинз, если я правильно помню. Конечно, он уже здесь – ведь я опоздал минут на двадцать. Комната уже освещена. Я вижу пустой стул, предназначенный для меня. Безумная дама провожает меня, словно я ребенок. Я покорно снимаю рубашку и сажусь.

– Коллинз, – громко зову я, потому что мне нет дела, понравится это безумной даме или нет.

– Мистер Макбрайд, – отвечает он, но чуть-чуть тише, чем я.

– Как вы думаете, что они скажут о моем сегодняшнем виде?

– Шшш, – шипит безумная дама. – Не забывайте о тишине… Морщинки у вашего рта…

– Да-да, они обвисают, шевелятся и все такое…

Она поджимает губы, словно собирается меня отругать, но вместо этого говорит:

– Поскольку он сам заговорил об этом, скажите, что вы сегодня видите в нашем натурщике?

– Усталость, – произносит один парень.

– Кажется, что ему гораздо труднее сидеть здесь, – замечает девушка.

– Очень хорошо, – радуется безумная дама. – Это совершенно уникальная возможность. Представьте, как он будет выглядеть… через несколько лет…

Не нужно быть гением, чтобы понять смысл ее слов: я так стар и дряхл, что могу умереть в любую минуту. Кровь перестанет струиться по моим венам. Тело похолодеет, кожа начнет разлагаться. Появится запах.

– Пусть ваше видение направляет ваше творчество, – произносит дама, и я страшно рад, что она наконец умолкает.

– Я бы сказал, что больше всего похож на мочу с уксусом, – говорю я Коллинзу. – По крайней мере, чувствую я себя именно так.

Коллинз хмыкает, но руки его неподвижны. Настоящий профессионал. Безумная дама покашливает. Она может выгнать меня из класса, если ей так хочется. С меня уже довольно.

Мне трудно думать о чем-то, кроме Джейсона. Наконец класс пустеет, занятие окончено. Коллинз протягивает мне руку, и я принимаю его помощь. Он помогает мне подняться и выйти из класса.

– Помните того мальчика? – спрашиваю я. – Того, с потрясающей Анной?

– Разве его можно забыть? С ним все хорошо? Я заметил кислородный баллон…

Я пытаюсь что-то сказать, голос мне отказывает, я пытаюсь снова.

– Мальчик болен, вот что… Очень серьезно болен…

Похоже, Коллинз думал об этом. Лицо его меняется, становится не таким красивым, как обычно. Потом он кладет руку мне на плечо:

– С вами все хорошо, мистер Макбрайд? Я могу вам чем-то помочь?

Я благодарю и отказываюсь, но он пишет свой телефон на листке бумаги и отдает мне.

– Звоните мне, если что-то понадобится, хорошо? У вас ведь есть телефон, верно?

– Конечно.

– Тогда позвоните мне, хорошо? Если вам что-то понадобится. Все что угодно…

Именно так и должен вести себя молодой человек. Он будет правильно обращаться с женщиной. Я понимаю это по тому, как он обращается со мной. И это заставляет меня серьезно задуматься о четвертом желании Джейсона.

– А относительно той потрясающей…

– Да? – с явным интересом откликается Коллинз.

– Видите ли, мальчик в больнице, и я не могу его увидеть…

Честно говоря, мне просто хочется отправить Коллинза к Анне. Дать четвертому желанию шанс. Кроме того, все обдумав, я понимаю, что могу убить одним ударом двух зайцев.

– Подвезите меня домой, пожалуйста, – прошу я. – Я бы хотел, чтобы вы кое-что ему передали…

* * *

По дороге домой, сидя рядом с Коллинзом в красивой иномарке, я понимаю, что собираюсь сделать. Что собираюсь ему доверить. Вообще-то нужно было бы узнать его получше. Я доверяю своей интуиции – и недаром. Она привела меня к Дженни и в бейсбол. Можно даже сказать, что она привела меня к Джейсону. Но и к ограничительному ордеру и всему остальному. В любом случае Коллинз – мой единственный выход. Но немного гарантий еще никому не мешало.

– Расскажите мне о себе, – прошу я.

Его это не смущает. Он улыбается, не отрывая глаз от дороги.

– Что вы хотите знать? Биографию или самые страшные мои секреты?

– И то и другое…

– Ну, начнем с того, что зовут меня вовсе не Коллинз Джексон.

– Нет?

– Нет. Как раз наоборот. Джексон Коллинз. Но я несколько лет провел в Колумбии, а там почему-то имя и фамилию меняют местами. Наверное, так принято в испанском языке, я не знаю. Но я так привык, что меня называют Коллинз Джексон, что теперь именно так и представляюсь.

– Откуда вы?

– Из маленького городка Спарклинг-Пондс. Это в Миннесоте. Очень красивое место, прямо на Миссисипи. Я езжу туда при каждой возможности.

– У вас есть братья или сестры?

– Сестра. Аспен. Она по-прежнему живет дома. У них с мужем ресторан – вместе с Клер Лайонс. Должен сказать, Клер – местная легенда.

– А с родителями вы ладите? – спрашиваю я, потому что это для меня очень важно.

– К сожалению, они умерли. – Ветер дует сквозь щель в окне, и я думаю, что машина не такая новая, как мне показалось. – Я тогда был в Колумбии. С мамой произошел несчастный случай. Я никак не мог вернуться. Но отец какое-то время болел. К сожалению, я не смог вернуться домой, чтобы повидаться с ним.

– А чем вы занимались в Колумбии?

Коллинз очень быстро отвечает на мои вопросы. Если они его и раздражают, он никак этого не показывает.

– Корпус мира. Я занимался рытьем колодцев в отдаленных районах. Как-то я вернулся в Боготу и позвонил домой. Аспен рассказала, что отец умер, а она вышла замуж. – Он смотрит в сторону дольше, чем следовало бы водителю. – Думаю, я помог очень многим, но из-за своего отсутствия многого лишился.

Мы подъезжаем к дому, а я еще так многого не узнал. Впрочем, кажется, я уже знаю достаточно. Теперь дело за Анной. Пусть она сама решит, нравится он ей или нет.

– Красивый дом, – говорит Коллинз, когда мы входим в гостиную. Гостиная точно такая же, как всегда, но ему, похоже, у меня нравится.

– Можете мне помочь? – я указываю на швабру, которой всегда дотягиваюсь до веревки на потолке.

Коллинз захватывает веревку с первой попытки, открывает люк и вытягивает лесенку. Он лезет на чердак следом за мной и ни разу не предупреждает, чтобы я был осторожнее.

– Вау! – восклицает он, оказавшись на чердаке.

Можно подумать, он никогда не видел свалки старья. Но он с восторгом рассматривает разные вещи, словно в музее. Ну, разумеется, кое-что здесь такое же старое, как я сам.

– Вот зачем мы здесь, – сообщаю я, подходя к чемодану.

Я откладываю разные мелочи и достаю заветную карточку 1934 года. Я протягиваю ее Коллинзу. Тот долго на нее смотрит, потом отпрыгивает, словно перед ним ядовитая змея.

– Это вы? Это… это потрясающе!

Большинство вещей на моем чердаке никак не заслуживает такого эпитета. Но карточка 1934 года занимает особое место в моем сердце.

– По статистике это был не лучший мой год, – говорю я, потому что меня учили быть скромным.

– Но вы играли за «Кабс», – в его голосе слышится искреннее восхищение. – За клуб Высшей лиги? За «Чикаго Кабс»?

– Да, за эту команду. Я бы хотел отдать эту карточку Джейсону, сыну Анны. Если бы вы могли, конечно… Понимаете, он лежит в детской больнице в Чикаго, а я… – Не знаю, можно ли все доверить Коллинзу. Что он подумает, узнав, что я похититель и заключенный. – Я не могу увидеться с ним, как бы мне этого ни хотелось.

Коллинз берет карточку, но отвечает не сразу. Наконец он переводит взгляд на меня. В его глазах все еще горит восторг.

– Для меня это честь, мистер Макбрайд.

Глава 36

Джейсон на мое письмо не ответил. Ни вечером, ни утром. Я целый день каждые пять минут проверял свою машину. Невозможность узнать, что происходит, меня убивает. Как он там? Мне остается только ждать, ждать и ждать. Ничто не может свести человека с ума вернее, чем ожидание чего-то важного и значимого. Невозможность контролировать нечто важное указывает человеку на его жалкое место в общем порядке вещей. И демонстрирует его ничтожество.

Наверное, поэтому я чувствую себя потерянным.

И вот, когда я уже чувствую, что вот-вот взорвусь, звонит телефон. Это Анна. Говорит она спокойно, негромко, но и сказать ей нечего. Она звонит, просто потому что знает, что я схожу с ума. Она – истинная леди. Но, повесив трубку, я понимаю, что ничего не узнал. Наверное, и узнавать нечего.

Джейсон жив. Чувствует он себя плохо. Ему нужно новое сердце. Единственное, что я узнал, что он третий в списке реципиентов. К сожалению, на подбор сердца обычно уходит около четырех месяцев. И никакие деньги Бенедикта не смогут ускорить этот процесс – а он, похоже, пытался. Единственный шанс Джейсона – если сердце появится где-то рядом, в географическом смысле. Анна сказала, что в таких случаях возможны исключения.

Я бреду в церковь, думая, что вот-вот рухну. Я даже беру трость, на которой так настаивал док Китон. Уж не знаю, сколько еще смогу ходить с таким коленом. Я добираюсь до ближайшей скамьи и с трудом устраиваюсь на ней. Запах ладана меня успокаивает. Это настоящий, острый запах, способный сбить человека с ног. Не тот фруктовый аромат художественного класса, от которого всего лишь кружится голова.

Отца Джеймса не видно. В церкви вообще никого нет. И царит полная тишина. Никогда не слышал такой абсолютной тишины. Не гудит кондиционер, не переговариваются прихожане, даже свечи не потрескивают. Может быть, поэтому шаги отца Джеймса, когда они наконец раздаются, кажутся громовыми.

– Мюррей, я все слышал, – говорит он и присаживается в нескольких футах от меня.

Несколько секунд мы смотрим на алтарь и распятого Христа. Отец Джеймс молчит, и я не понимаю, что именно он слышал. Что-то такое, чего не знаю я? Что Джейсон минуту назад умер? Что его состояние как‑то изменилось? Или просто, что все пошло не так, как планировалось?

– Как бы то ни было, я люблю этого ребенка, святой отец.

Он подвигается ближе, похлопывает меня по колену. И я почему-то не против такой близости.

– Это прекрасно, Мюррей. По-настоящему прекрасно.

– Прекрасно? Как вы можете так говорить, если он умирает. Как это может быть прекрасно?!

Я думал, он скажет: «Пути Господни неисповедимы» или что-то в этом роде, но он молчит.

– Без любви наша жизнь ничего не стоит, – наконец произносит он. – И мир ничего не стоит. Без любви нас просто не было бы.

– Наверное, да, – соглашаюсь я, потому что его молодой мозг работает быстрее моего и я не сразу могу придумать, как на это ответить. В конце концов я изрекаю простую истину: – Порой любовь причиняет боль, святой отец. Адскую боль, и мне не стыдно за это слово. Адская боль… Не знаю, смогу ли ее выдержать…

– А у вас есть другие варианты? Свернуться клубочком и забыть о мире и всех, кто в нем живет? – Священник пристально смотрит на меня: – Забыть принять таблетку? У вас будет предостаточно времени побыть мертвым, Мюррей. Но жизнь у вас только одна. Не пренебрегайте этим даром.

Он снова похлопывает меня по ноге и поднимается, чтобы уйти. Но мне почему-то не хочется оставаться в одиночестве.

– Не знаю, что делать, – тихо говорю я. – Не знаю, как… Никогда еще не чувствовал себя настолько потерянным…

Священник отвечает не сразу, и мне приходится сглотнуть комок в горле и вытереть глаза.

– Просто скажите, что мне делать?

Отец Джеймс долго смотрит перед собой. Каменные колонны, изображения Страстей Господних, ряды скамей, обитых красным фетром. Церковь такая старая и пустая.

– В моей первой церкви была молодая пара прихожан, – голос священника звучит как-то странно. – Они были замечательными. Очень счастливыми. Настоящая американская семья. Они приходили каждое воскресенье и сидели на первой скамье. Они пели и молились. Вся церковь смотрела на них – такое сияние от них исходило. Невозможно было оторвать от них взгляд. Они казались… более живыми, чем все мы. Казалось, Бог дал им нечто особенное. Энергию, которой нет у большинства людей.

Потом женщина забеременела, – продолжает отец Джеймс. – У них родился мальчик, и все с первого взгляда понимали, что мальчик обладает той же энергией. Той же жизненной силой. Но потом случилась трагедия. С этим мальчиком. И это изменило жизнь пары – такое часто случается с пережившими трагедию.

Хотя женщина была сильно подавлена, но со временем она сумела вновь найти смысл жизни. Она смогла остаться самой собой, сохранила дух, который делал ее такой особенной. А мужчина… он потерялся. Потерялся в горе. В боли. В чувстве вины, хотя никакой его вины не было. Он потерялся и так и не нашел выхода.

Если отец Джеймс думает, что история об умершем мальчике мне поможет, у него, наверное, не все дома. И все же его слова находят отклик в моей душе, пусть даже моему старому мозгу нелегко это осознать.

– Никогда ничего не потеряно, Мюррей, даже если нам так кажется, – говорит священник. – Всегда есть путь. Но нужно захотеть по нему пойти.

Он поднимается, идет к алтарю, крестится и подходит к боковой двери. Перед дверью он оборачивется:

– Найдите себя, Мюррей. И вы найдете свой путь.

* * *

Найди себя – и найдешь свой путь.

На мой взгляд, это чистый бред. Нечто в духе той безумной дамы из художественного класса, а не отца Джеймса. Но эти слова звучат в моем старом мозгу, заполняя возникшую пустоту. Я изо всех сил стараюсь не чувствовать себя одиноким. И потерянным.

Я не чувствую себя потерянным только рядом с домом Джейсона, и поэтому после возвращения из Чикаго за два с половиной дня я трижды проезжал по его кварталу. Я приезжал к большому клену, где увидел его при полном параде, когда он собирался целовать Минди Эпплгейт. А вот место, где я остановил машину, когда забирал его посреди ночи. Здесь все было по-прежнему. Мне нужно было не это – мне нужен был Джейсон.

И тогда я понял, что происходит. Я медленно умираю здесь, а Джейсон медленно умирает в больнице. Этот парнишка стал для меня маяком. Компасом. Может быть, и я стал для него чем-то подобным.

Неудивительно, что я совсем потерялся.

Слова отца Джеймса поразили меня в самое сердце. Я должен найти себя, понять, кто я и кем хочу быть. Сомнений в том, кем я хочу быть, у меня не было. Я хочу быть другом Джейсона. Я разворачиваю машину и еду прямо к особняку Бенедикта Кэшмена.

Охранник у ворот машет мне, словно мы старые приятели, но Бенедикт, как всегда, заставляет меня ждать. Когда он наконец открывает дверь, я сразу же говорю главное:

– Послушайте, я желал Джейсону только добра. Ваш ограничительный ордер – это несправедливо и неправильно. Я требую разрешения повидаться с мальчиком.

Наверное, я его немного шокировал – не каждый день столетний старик кричит на вас на пороге вашего собственного дома. Но это длится лишь секунду, и он тут же переходит в наступление:

– Вы похитили моего сына! И думаете, я позволю вам снова увидеться с ним? Правда? Вы безумны так же, как и стары!

– Чем я вам не угодил? Почему вы хотите лишить меня счастья? Почему хотите лишить счастья собственного сына?

– Вы похитили его!

– Я попытался исполнить его желания! Потому что вы были слишком заняты, чтобы сделать это! – Голос мой дрожит, я чувствую подступающие слезы. – Вы слишком заняты даже сейчас, когда он лежит на больничной койке. Да что вы за отец?

Я мог бы дать ему в челюсть, но даже удар не подействовал бы на него сильнее. Не понимаю, как он мог не думать об этом миллион раз. Но, возможно, он был слишком погружен в свой мир бизнеса и просто не заметил, каким отцом стал. Может быть, он оправдывал свои поступки, свое невнимание к жизни Джейсона тем, что зарабатывал деньги на его лечение, и считал, что этого достаточно. Мне это очень знакомо. И когда я говорил ему, что он упустил, то обращался не только к нему, но и к себе тридцатилетнему.

– Быть отцом – это не только зарабатывать деньги, понимаете? Это и присутствие на играх Детской лиги, и разговоры о девочках. Это мечты о супергеройстве и фокусы. Дни рождения и Хеллоуин с Рождеством. Деньги – это хорошо, но вы не дали сыну ничего из этого. Вы не видели, какой замечательный у вас сын, потому что не позволяли себе видеть. А я видел. Поверьте, я многое видел. И я понимаю вас лучше, чем вам кажется.

– Что вы понимаете?!

– Порой бывает легче спрятаться за жесткой маской, чем признать, что у вас есть сын, замечательный мальчишка, который может умереть, прежде чем вы или я снова сможем его увидеть. Хотите вы или нет, но это правда: ваш сын может умереть в любую минуту, ожидая новое сердце, а вас не будет рядом. Думаю, это отвратительно.

Меня сбивает с ног настоящий взрыв. Бомба. По крайней мере, парни, вернувшиеся с войны, именно так это и описывали. Вот я стою – и вдруг БАМ! И я уже лежу на земле, пытаясь понять, как там оказался, и ожидая, когда тело сообщит, что болит сильнее всего.

Бенедикт Кэшмен стоит надо мной, но он не похож на того, кто только что сбил меня с ног. Глаза его расширены от страха – хотелось бы думать, что боится он не судебного иска. Хотелось бы думать, что в глубине души он переживает за сына. Нужно только открыть эту сторону его души, чтобы мир смог увидеть ее. И ради такого я готов рухнуть на землю еще сотню раз.

Но я почему-то не могу пошевелить левой ногой. Адреналин кончился, и колено пронзает страшная боль, какой я никогда не испытывал. Боль опутывает меня своими щупальцами, захватывая каждый дюйм тела. Я пытаюсь справиться, но понимаю, что не могу пошевелиться. Я вижу, что Бенедикт протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Но я не могу ее принять.

– Мне так жаль, – бормочет он.

Когда чувства возвращаются, я понимаю, что он повторяет эти слова. Он поднимает меня на ноги, и меня вновь пронзает боль. Нога болит нестерпимо. С коленом явно что-то не так. Бенедикт смахивает гравий с моей рубашки, наклоняется, чтобы отряхнуть брюки, но, когда он касается колена, я начинаю просто выть от боли.

– Мне очень жаль, – повторяет он. – Я просто… для меня нет оправданий… Извините…

Думаю, у меня появилась возможность надавить на него. Пригрозить судебным иском и, может быть, даже пойти на такой шаг. Но есть нечто более важное. И теперь, благодаря его несдержанности, сила на моей стороне.

– Джейсон, – просто говорю я. – Мне нужно видеть Джейсона.

– Конечно-конечно. Я немедленно позвоню в полицию и отзову ограничительный ордер. Конечно, вы можете с ним увидеться, конечно же… Мне так жаль… Вы не сердитесь?

Я пытаюсь выпрямиться. Расправить грудь и плечи. Но не уверен, что смогу двигаться.

– Я не знаю, что произошло между вами и Анной. Да мне и нет до этого дела. Но у вас есть сын. Замечательный мальчишка. И вы нужны ему, понимаете? Что бы ни случилось, в такие моменты мальчику нужен отец.

Я смотрю ему прямо в глаза. Передо мной совсем другой человек, чем несколько минут назад. Он сбил старикана с ног – и это его освободило.

– Вы должны быть с ним, – говорю я, поворачиваюсь и ухожу, надеясь, что нога меня не подведет.

Глава 37

Боль в колене охватила всю ногу и даже спину. Я пытаюсь бегом покинуть особняк Бенедикта и добраться до машины, но иду мучительно медленно.

Не могу сказать, что никогда не испытывал такой сильной боли. Физической, да. Но мне хорошо знакома боль иного рода, от которой грудь буквально разрывается, а сердце взрывается, как ручная граната. В моих ушах звучит любимая песня Дженни: Again («Снова») Дорис Дэй.

Снова, это просто не может случиться снова. Такое случается лишь раз в жизни. Это божественная любовь.

Именно так все и было. Такой и была наша совместная жизнь. Такое случается лишь раз. Я нашел женщину, при виде которой мое сердце пропустило удар, которая стала воплощением всех моих мечтаний, которую я любил всем сердцем восемьдесят коротких лет. И вот что странно: я могу увидеть Джейсона и попытаться исполнить оставшиеся его желания – но почему-то думаю о Дженни, и мне снова больно. Словно она покинула меня лишь вчера. Горе так же непредсказуемо, как бейсбол.

Я отправляюсь домой собрать кое-какие вещи. Похоже, придется уехать надолго. А может быть, и навсегда. Если Джейсон в таком тяжелом состоянии – а так и есть, ведь я до сих пор не получил ответа на свое письмо. Если мальчик умрет, я просто лягу и умру рядом с ним. И тогда не придется возвращаться домой. Нужно по-настоящему проститься с этим домом. Конечно, быстро. Но достойно. Ведь в этом доме мы с Дженни жили с момента свадьбы. Сюда принесли наших новорожденных сыновей. Здесь мы их растили. Отсюда выпустили в большую жизнь. И в нашем маленьком домике остались только мы с Дженни. Это был наш маленький земной рай. Я просто обязан достойно проститься с ним. Может быть, пройти по всем комнатам, предаваясь воспоминаниям.

Когда я вошел, гораздо медленнее, чем обычно, с трудом преодолевая боль, сосредоточившуюся выше колена, на автоответчике мигала лампочка. Я доковылял до телефона и нажал кнопку.

Мюррей, это Брэндон. Слышал, что вы пошли в художественный класс. Был рад узнать об этом. Похоже, вам нужно как следует изучить их правила: сидеть неподвижно и не разговаривать, но об этом мы поговорим позже. Я получил чек для вас. Послушайте. Мюррей, сейчас образ старости в большой моде. Вы можете грести деньги лопатой, понимаете? Вы оседлали волну…

Я нажимаю кнопку, чтобы стереть сообщение, и сигнал об этом приносит мне удовлетворение. Я успеваю сказать: «Ты просто хочешь заработать на мне деньги, эгоист!» – но тут срабатывает следующее сообщение. Я с трудом узнаю голос – женщина плачет.

Мюррей? Мюррей, это Анна, где вы? Мюррей, возьмите трубку. Мюррей, вы мне нужны. Вы нужны мне здесь. Вы нужны Джейсону. С ним… с ним не все хорошо, Мюррей, совсем нехорошо. Я слышала, вы уговорили Бена отозвать ордер. Если получите мое сообщение, пожалуйста, приезжайте. Немедленно. У нас совсем мало времени.

Мне следовало бы думать о другом, но я не могу не удивиться, как быстро она узнала о том, что произошло между мной и Бенедиктом. Когда-то такие новости становились известны через несколько дней, а то и недель, если люди находились вдали друг от друга. Анна же узнала обо всем, прежде чем я успел вернуться домой. Скорость этого мира меня изумляет.

Кто-то говорил мне, что компьютеры оперируют только нулями и единицами. Что коды, состоящие только из этих двух символов, породили все цифровое безумие современного мира. Иногда я представляю, как в небе парит длинная череда нулей и единиц – очень-очень длинная. А следом за ней другая и третья, пока все небо не покроется нулями и единицами. Это настоящий рой, настолько плотный, что он закрывает солнце. И настолько тяжелый, что мы не можем больше дышать. И эта череда нулей и единиц душит меня сейчас. Заполняет мои легкие, перекрывает горло. Воздуха совсем не остается.

Автоответчик пищит, отвлекая меня от нулей и единиц, и я понимаю, что меня душат вовсе не цифры, а что-то другое. Что-то всеобъемлющее и мощное, из‑за чего невозможно дышать.

Если получите мое сообщение, пожалуйста, приезжайте. Немедленно. У нас совсем мало времени.

Я выбегаю из дома с немыслимой для себя скоростью. И совсем не чувствую колена. Я забываю даже достойно проститься со старым домом.

За словами Анны я слышал другой голос. И если он прав, мне предстоит совсем иное прощание.

Глава 38

В прошлый раз в больнице меня не пустили дальше стойки, но сейчас сопровождают, словно я – знаменитость. Милая дама в брючном костюме ведет меня к лифту и дальше, в палату Джейсона.

– Вот здесь, – говорит она, открывая дверь.

– Подождите, – прошу я, еле успевая удержать ее руку, прежде чем она нажмет на ручку.

Внутри слышны голоса, и один из них, звонкий, как колокольчик, – это голос Анны. Я должен войти. Я знаю, что должен. Мне это нужно. И я хочу этого. Черт, как же я этого хочу. Так же сильно, как боюсь.

– Мне нужна минутка… Спасибо за помощь…

Я не могу разобрать, что мелькает во взгляде этой женщины, когда она уходит, но, слава богу, она все же уходит. Убедившись, что она ушла, я прижимаюсь головой к наличнику двери и закрываю глаза. Последний раз я был в больничной палате (то есть внутри реальной палаты), когда умерла Дженни. Я лежал рядом с ней последние часы, мучаясь вопросом, который мне задавали снова и снова: «Вы хотите ее отпустить?»

Так они спрашивали. Думали, что это очень тактично. Лучше, чем «Вы хотите ее отключить?» или «Можем мы дать ей умереть?». Это были лишь слова, я это понимал. Но когда они спрашивали, хочу ли я ее отпустить, как мог я ответить иначе?! «Нет! Я не готов! Я никогда не смогу ее отпустить, это же моя жена!»

Я так и отвечал – снова и снова. Пока доктор тихим, спокойным голосом не сказал, что время пришло. Что она не вернется. Что ей не станет лучше. Она прожила хорошую, долгую жизнь и смерть – неизбежная часть этой хорошей, долгой жизни.

И я согласился ее отпустить.

Я не сразу с этим смирился. Со временем я понял, что доктор был прав. Что ему понадобилась смелость, чтобы сделать это. Но когда она испустила последний вздох, а я прижимался к ней лбом и обнимал ее хрупкие плечи, меня переполняло единственное чувство – чувство вины. Вины и утраты.

Им пришлось поднимать меня с постели спустя несколько часов. Им пришлось отцеплять мои пальцы от ее рук. Им пришлось приглашать социального работника, чтобы он объяснил, что все правильно. И проводил меня из палаты. В дверях я обернулся. Она лежала такая спокойная. Любовь всей моей жизни. Такая мирная. Такая красивая даже в смерти. Мне хотелось вырваться из рук социального работника и снова лечь рядом с ней. Остаться с ней. Никогда не покидать эту постель, пока я сам не испущу последний вздох, и тогда мне не пришлось бы ее отпускать. Но социальный работник мягко, но решительно взял меня за плечо и медленно, очень медленно увел от Дженни.

С тех пор нога моя не ступала в больничную палату.

Но внутри раздавался голос Анны. А потом смех Тиган, пусть даже и более напряженный, чем обычно. Я закрываю глаза и прошу у Дженни сил. А потом делаю глубокий вдох и открываю дверь.

Я сразу же вижу Джейсона. Он сидит. Если он сидит, значит ему не так плохо, как я думал. Но я тут же понимаю, что он на одной из тех кроватей, которые можно регулировать, что к нему подсоединено трубок и мониторов больше, чем следовало бы, что его глаза закрыты. Я подхожу ближе и вижу, что в руке он крепко-крепко сжимает мою карточку 1934 года.

Второй натурщик сделал свое дело.

Я отворачиваюсь, чтобы не заплакать прямо здесь. Тиган снова заплела свои косички, но сейчас она не в бейсбольной форме. Впрочем, бейсболка ее на месте, и она готова запустить мяч над стадионом, но при этом выглядит как настоящая маленькая девочка. Она напоминает мне дам из Американской профессиональной бейсбольной лиги, что вполне естественно, я полагаю. В углу палаты стоят два больших мягких кресла. Рядом с Анной сидит Делла. Анна смотрит на сына.

Я вхожу, и все поворачиваются ко мне. Делла улыбается. Анна поднимается с кресла – медленнее, чем обычно, – и крепко меня обнимает.

– Спасибо, что пришли. Он спрашивал о вас.

Анна говорит, что Джейсон уже долго спит. Они не знают точно, когда он проснется – и проснется ли, честно говоря. Но если судить по последним дням, он скоро должен проснуться. Делла настаивает, чтобы я сел рядом с Анной. Устроившись в кресле, я крепко сжимаю ее руку, и мы вместе смотрим на закрытые глаза Джейсона.

Через несколько минут появляется Коллинз с тремя дымящимися стаканчиками – с кофе и шоколадом. Он предлагает свой кофе мне, но я отказываюсь. В последнее время не переношу кофеин. Я предлагаю Коллинзу свое место, но он, к счастью, настаивает, чтобы я остался в кресле, и приносит из соседней палаты два складных стула – для Деллы и себя.

С каждой минутой я боюсь все больше. Я начинаю бояться, что Джейсон вовсе не проснется. С каждым вдохом кислородная маска на его лице туманится. Я почти улыбаюсь при мысли о том, что Туманная Тень туманит свою кислородную маску, но не говорю об этом, потому что тогда Джейсон будет напоминать не героя супергеройского фильма, а злодея. Проходит почти час, прежде чем я слышу голос Джейсона:

– Ну наконец-то! Старый чувак приехал!

Мы подскакиваем и бросаемся к нему. Тиган и без того сидела на его постели. Джейсон держит кислородную маску у рта, чтобы быстро надеть ее при необходимости. Я наклоняюсь и хлопаю его по плечу. Хотя у меня страшно болит колено, но на душе становится легче.

Мы все вместе. Джейсон проснулся. Все почти нормально. Было бы нормально, если бы мир был просто миром. Но все не так, и веселье Джейсона кажется наигранным. А мой жест – жестом отчаяния. Да и сама тишина в палате теперь кажется неестественной.

– Ребята, – говорит Джейсон, – я так долго ждал, чтобы показать чуваку Мюррею класс во «Всемогущих богах и пришельцах-кровососах». Не смущайте его, пойдите пообедайте или просто подышите.

– Я – мистер Макбрайд, – поправляю я, но больше не могу ничего из себя выдавить. Впрочем, неважно. Если он до сих пор не привык, то никогда не привыкнет.

– Конечно, – кивает Анна, и все выходят.

Поначалу Тиган пытается остаться. Она пристально смотрит на Джейсона, наклоняется к нему и кладет руку ему на щеку. Удивительно, что Джейсон лежит спокойно – он то ли не может, то ли не хочет отстраниться. Они смотрят друг на друга, и мне кажется, что сейчас они поцелуются. Может, Тиган решит, что Джейсон ее бойфренд, и поцелует его в щеку. Но через несколько секунд Тиган отворачивается и выходит. Делла и Коллинз следуют за ней. Дверь закрывается.

Я подтаскиваю кресло к кровати Джейсона и стараюсь не думать о Дженни. Но ничего не помогает, и я мысленно прошу ее дать мне силы. Потому что теперь вижу, как плохо бедному Джейсону. Совсем плохо. И дело не только в мониторах, трубках и кислородной маске. Он очень бледен и дышит прерывисто.

До этого момента я рассчитывал, что он выкарабкается. Я все знал о проблемах с сердцем, но, честно говоря, мне казалось, с ним все хорошо. Он поцеловал девочку – и как поцеловал! Он ударил мальчишку намного больше себя и свалил его на землю. Он даже запустил мяч над оградой стадиона «Ригли». Как мальчишка может иметь такое сердце – и умереть?

Но теперь я все понимаю. Просто у каждого из нас два сердца. Одно показывает, что мы за люди. Как умеем любить и как живем. Это сердце у Джейсона больше, чем у кого бы то ни было. Сравниться с ним может разве что Тиган. Но есть еще сердце физическое. У него всего одна задача – гонять кровь по телу, поддерживая в нас жизнь. И вот это самое физическое сердце Джейсона не справляется.

Глава 39

– Почему Бог сделал так, что все умирают?

Мы играем в видеоигру, как и сказал Джейсон. Но я ни на минуту не сомневаюсь, что дело не в игре. И все же этот вопрос застает меня врасплох. Даже в моем возрасте я часто об этом задумываюсь. И как объяснить это десятилетнему ребенку, если я сам этого не понимаю?

– Думаю, каждому отмерен свой срок. Может быть, когда сделано то, что было предназначено, Иисус призывает к себе?

– Но я слышал, что дети в Африке умирают от голода, – возражает Джейсон, не отвлекаясь от игры, и я понимаю, что он много об этом думал. – А дети на Ближнем Востоке подрываются на минах. Даже совсем маленькие. Что, если они еще не исполнили то, что было им предназначено? Что, если это произошло слишком рано?

Это непростой вопрос, и я задумываюсь, что ответил бы отец Джеймс.

– В мире немало зла. Когда случаются такие ужасные вещи, это дело рук дьявола.

– Да, но Бог же сильнее дьявола. Почему же он это допускает?

Джейсон не дает мне уклониться. Ни единого шанса. И знаете что? Он и не должен. Ребенок в таком положении должен получить ответы. Полагаю, он этого заслуживает. И я пытаюсь дать ответ.

– Думаю, он дал людям свободу воли, – говорю я. – А у свободы есть последствия.

– Нет! – Джейсон отбрасывает пульт, тот ударяется о стену и разбивается на три части. Он уже наслушался. Одни и те же ответы, которые и ответами-то назвать нельзя. – Это все хрень собачья! Слышишь меня, Мюррей?! Это хрень собачья! Если Бог силен и может это прекратить, он должен это прекратить! Он должен позволить мне жить!

– Полегче, полегче… Успокойся…

– Нет! Я не хочу успокаиваться! Я не хочу умирать! Почему я должен умереть?!

Он поднимается с постели и выдергивает какие-то провода. Я тоже поднимаюсь, и это хорошо, потому что сил у Джейсона нет, и он падает на меня. Я подхватываю, но падаю вместе с ним на кровать, а он продолжает кричать, ища ответы на свои вопросы.

– Тебе сто лет, а я умираю в десять! Почему ты не умер, когда тебе было десять, а мне было бы отпущено сто лет! Это хрень собачья, Мюррей!

Он утыкается в мою грудь и плачет. Всхлипы становятся все тише. Каждые несколько секунд Джейсон судорожно вздыхает. В комнату врывается доктор, но, увидев, что я обнимаю Джейсона, останавливается.

– Знаю, – твержу я. – Знаю…

Я глажу его по голове, пока он не успокаивается. Дышит он все еще с трудом, но слезы постепенно останавливаются.

– Это хрень собачья, – повторяю за ним я. – Самая настоящая собачья хрень!

Глава 40

Невозможно видеть этот страх и гнев и оставаться спокойным. Невозможно это видеть и не сделать все, абсолютно все, что в человеческих силах, чтобы помочь. Доктора должны поддерживать в нем жизнь, пока не появится сердце для пересадки. Анна должна быть рядом и молиться изо всех сил. Но я должен сделать нечто большее.

Намного большее.

Когда мы с доктором укладываем Джейсона на постель, он мгновенно засыпает. По-видимому, возбуждение и напряжение лишили его сил.

– Он много спит, – говорит доктор. – Сейчас для него это самое лучшее.

– Какой он в списке?

– Второй, насколько я знаю.

– Значит, он продвинулся вперед. Думаете, он дождется?

Доктор смотрит на меня так, словно я спросил о чем-то запретном.

– Все возможно. Мы должны настраиваться на лучшее.

– Этого недостаточно. – Я выпрямляюсь во весь свой рост и говорю: – У меня сердце пятидесятилетнего. Док Китон постоянно об этом говорит. Я хочу его пожертвовать.

Доктор поднимает голову и смотрит на меня поверх очков:

– Вы наверняка оформили документы, что хотите быть донором органов после смерти. Когда наступит время и если ваше сердце будет достаточно здоровым, его пересадят тому, кто в этом нуждается.

Я топаю ногой и чуть не падаю от острой боли, которая пронзает ногу.

– Вы не понимаете. Я не хочу жертвовать свое сердце случайному человеку после своей смерти. Я хочу пожертвовать свое сердце этому мальчику. Сегодня.

Монитор у постели Джейсона издает резкий звук. Доктор смотрит на экран, но ничего не делает.

– Боюсь, так это не делается.

– Тогда как мы можем это сделать?

Голос мой дрожит, потому что Джейсон заслуживает жизни. Он совершенно прав. Это несправедливо, ему выпал не тот жребий. И если я могу дать ему сколько-то лет жизни, я готов это сделать.

– Послушайте, – произносит доктор. Он пытается говорить вежливо, но я вижу, как он посматривает на часы. – Даже если бы мы могли позволить вам выбирать, кому пожертвовать свое сердце, есть две проблемы. Во-первых, вы не можете пожертвовать сердце, пока живы. Вам нужно умереть. – Какая-то штуковина у него на поясе начинает пищать, и он поднимает руку, словно останавливая меня, потом нажимает несколько кнопок, морщится и возвращает штуковину на пояс. – Послушайте, это достойное желание. Прекрасный жест. Но мне очень жаль – это абсолютно невозможно.

Он уходит, прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы остановить его. Спешит решить другие проблемы в своем стремительно меняющемся мире. Джейсон не приблизился к получению сердца, я не приблизился к возможности отдать ему свое. Но вряд ли я прожил бы сто лет, если бы был идиотом. Если этот доктор не хочет мне помочь, я вполне могу взять ситуацию в собственные руки. Анна говорила мне, что список можно обойти – если сердце появится поблизости. Нет места более близкого, чем это.

Уже поздно, а я еще не принял свою таблетку. Обычно я, не задумываясь, принимаю ее за завтраком. Но после всего, что случилось, мой распорядок сбился. Голова у меня уже слегка кружится. Грудь словно заполняет жидкий деготь. Если доктор Китон знает, о чем говорит, мое тело начнет погружаться в глубокий сон. Через несколько часов, если никто не вмешается, я умру.

И Джейсон сможет получить мое сердце.

На металлическом столике с колесиками рядом с нетронутой булочкой и яблочным пюре лежит блокнот и ручка. Я беру их и пишу записку. Колено болит еще сильнее, но туман в глазах подсказывает, что док Китон, по-видимому, прав. Закончив записку, я уже не уверен, что смогу написать еще хоть слово.

К счастью, мне и не нужно. Я кладу записку в карман рубашки и устраиваюсь в кресле, где сидела Анна. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на том, чтобы сидеть неподвижно, хотя дышать становится все труднее.

Через какое-то время из кафетерия возвращаются Анна, Коллинз, Делла и Тиган, но я почти не вижу их. Я приоткрываю глаза и тут же снова закрываю. Они решают, что я сплю, и говорят очень тихо. Я чувствую, как они подходят к кровати Джейсона. Я думаю о Дженни. Надеюсь, я скоро ее увижу.

Она будет в свадебном платье, я всегда это знал. Не наверняка, конечно, но знал. Я встречу ее у небесных врат. Надеюсь, меня впустят. И если впустят, она выйдет ко мне, протянет руки. Ее зеленые глаза засияют, а на щеку упадет маленький завиток рыжих волос. Я обниму ее крепко. Очень крепко. Она будет такой же теплой и любящей, как всегда. Она будет моей невестой, а я – ее женихом.

И мои мальчики. Они наконец увидят, на какую любовь я способен. Они поймут, что вся моя любовь к Джейсону – это любовь к ним. Я всегда их любил, хотя и не знал, как это показать.

Откуда-то берется кашель. Он сотрясает все мое тело. Кашель резкий, с мокротой. У меня никогда такого не было. Я снова вспоминаю, что стар. Но не бесполезен. По крайней мере, бесполезен не весь. Джейсон может получить кое-что мое, что все еще работает, а я с радостью ускачу в закат.

Отец Джеймс говорит, самоубийство – грех. Но это не самоубийство. Не в моей книге. В моей книге это жертва.

Все тянется дольше, чем я ожидал, но со временем дышать становится труднее, а потом, когда за окном начинает темнеть, становится очень больно. Но не больнее, чем было раньше. Наверное, потому что я знаю, что поступаю правильно. Джейсон сможет жить, а я смогу уйти к Дженни и мальчикам.

Раньше я думал, что жертвовать собой страшно. Но сейчас чувствую себя абсолютно спокойным.

Глава 41

Я прихожу в себя на небесах. По крайней мере, мне так кажется. Это точно не ад, и это хорошо. Но это ошибка. Я достаточно хорошо изучил Ветхий Завет, чтобы знать: если я в аду, кожа моя должна гореть, душа – мучиться, а легкие заполнять едкий запах серы.

Но я чувствую какой-то… стерильный запах. И Дженни нет рядом. Проходит какое-то время. Туман в голове не проясняется, но со временем я понимаю, что все еще в больнице. Да, маловероятно, что я на небесах или вообще умер.

Я открываю глаза и вижу над собой людей. Пятеро человек образовали небольшой круг. Тиган, Делла, Анна, Коллинз – вот удивительно. Я все еще не привык, что он рядом. А еще доктор, с которым я разговаривал, – тот самый, кто сказал, что я не могу пожертвовать органы при жизни.

– Мистер Макбрайд, с облегчением говорит доктор, – как хорошо, что вы вернулись.

Он уходит, но почти сразу же возвращается и что‑то демонстрирует мне, как адвокат, предъявляющий неоспоримое доказательство.

– «Когда я умру, пожалуйста, отдайте мое сердце мальчику из этой палаты», – произносит доктор. Вообще-то читает, потому что это моя записка. – Вы действительно думали, что это получится? Вы понимаете, что вы в больнице? Здесь будут бороться за вашу жизнь.

Я с трудом сажусь. Мое состояние целиком зависит от способности дышать. Без таблетки легкие не работают, и мне долго не протянуть. Но когда они работают, я чувствую себя вполне прилично. Так что на сей раз я повел себя как ребенок в истерике, который задерживает дыхание, пока не потеряет сознание. Но без сознания он начинает дышать и через несколько мгновений приходит в себя. Как только легкие мои заработали, все остальное заработало вместе с ними. И чувствую я себя ничуть не хуже, чем раньше. Надо учитывать все факторы.

Справа от меня на кровати лежит Джейсон. Он без сознания и дышит с помощью аппарата – раньше этого не было. В носу канюли – именно то, чего он так не хотел. Похоже, за все это время он и не пошевелился.

Я тру глаза и замечаю над собой Анну. На ее щеках появились морщины, макияж потек, словно она готовится к Хеллоуину. Она пытается что-то сказать, но не может. А потом отвешивает мне пощечину.

– Вам одной смерти мало? Решили устроить две?

Я так потрясен, что не могу говорить.

– Вы представляете, как мы испугались? Мы думали, вы умерли. А вы сделали это сознательно!

– Ради Джейсона…

Коллинз оттаскивает Анну от моей постели, и я слышу только ее рыдания. Надо мной снова появляется доктор. Он бросает взгляд на Анну и Коллинза, потом пристально разглядывает меня, словно я – учебник «Анатомия Грея» [15].

– Давайте оставим этическую сторону вашего поступка, – говорит он. – Этот мальчик…

– Джейсон, – перебиваю я, пытаясь осмыслить обвинения Анны. – Он хороший ребенок, и мы должны называть его по имени.

Доктор сжимает переносицу и смотрит на Джейсона, который, слава богу, спит. Он не должен все это видеть.

– Хорошо, Джейсон… Сколько ему лет? Десять?

– Десять лет. Он слишком юн, чтобы умереть.

– И, к сожалению, слишком юн, чтобы получить сердце взрослого мужчины. – Доктор кладет руку мне на плечо, словно хочет поддержать. Честно говоря, он, наверное, действительно пытается. – Послушайте, мне жаль, но я должен сообщить вам плохие новости. Вы никак не можете пожертвовать свое сердце десятилетнему… Джейсону. Это невозможно физиологически.

Один из аппаратов у кровати Джейсона начинает пищать часто и тоненько. Мне кажется, что-то случилось, но доктор смотрит на монитор и отворачивается. Похоже, ничего страшного.

Ко мне подходит Анна. Она вся в слезах. Я напрягаюсь, ожидая очередной пощечины. Но она утыкается мне в грудь и плачет.

– Простите, Мюррей, – бормочет она. – Не знаю, что на меня нашло… Не могу объяснить… мне нет оправданий… Я просто… просто мне очень тяжело…

Я глажу ее по голове, вдыхая запах жасмина.

– Шшш… Вам не за что извиняться… Совсем не за что…

– Эй, ребята, о чем это вы тут говорите?

Все, кто может, мгновенно оборачиваются к постели Джейсона. Я пытаюсь сесть, но сил после того, как я чуть не умер, не хватает.

– Я рассказываю им, какой ты лузер, – говорит Тиган. Я и не заметил, что она рядом. – Ты не смог пробежать по базам, не споткнувшись.

Ее слова меня шокируют. Тиган, милейшая девочка, смеется над своим другом, который находится на пороге смерти? Но Джейсон усмехается, и я понимаю, что больше всего на свете ему нужно ощущение нормальности.

– Да, – отвечает он. – Но первый бросок Гибсона был клевым…

Все смеются. Не потому, что он сказал что-то смешное, а просто потому, что он смог что-то сказать. Делла обнимает Тиган, словно поздравляя ее с правильным поступком. Анна кладет голову на плечо Коллинза, а тот нежно целует ее в лоб. Джейсон ахает, глядя на мать, потом переводит взгляд на меня и поднимает четыре пальца. Он шевелит ими, словно напоминая мне, что четыре его желания исполнились.

Это просто поразительно. Мальчишка составил список из пяти невозможных желаний, и вместе мы смогли исполнить четыре. Я должен был бы петь от радости. Кричать об этом с крыш небоскребов.

Но все не так. Мне очень грустно, словно мы подошли к концу. Когда оставалось несколько желаний, нам было к чему стремиться. Но теперь четыре желания исполнились, и Джейсон стоит на пороге смерти. Что нам теперь осталось? Кажется, мы прошли в чемпионат. Достигли кульминации.

Но с кульминацией есть одна проблема – с вершины только один путь. Если Джейсон собирается выжить, ему понадобится исполнить пятое и последнее желание – обрести истинную магию.

Глава 42

Когда врачи предлагают нам выйти, чтобы поговорить, я понимаю, что ситуация из плохой стала очень плохой. Но я не знаю, что произошло. Может быть, я, попытавшись убить себя и пожертвовать сердце Джейсону, все испортил? Может быть, за это я закончу жизнь в тюрьме?

Доктор просит Тиган остаться с Джейсоном, а взрослые выходят в коридор. Как только мы оказываемся в коридоре, сразу видим изумленного и слегка смущенного Бенедикта Кэшмена.

– Анна, – бормочет он. Потом замечает меня, и по его лицу проходит тень страха. Бенедикт кивает, но непохоже, что он хочет иметь со мной дело. – Я просто… э-э-э… Джейсон там?

– Да, – спокойно отвечает Анна.

Она держит Коллинза за руку, словно защищаясь. Делла поднимается на цыпочки. Мне кажется, она хочет ударить Бенедикта, но все же берет себя в руки.

– Могу я его увидеть?

– Он – твой сын…

Я чувствую, что Анна могла бы многое сказать, но сдерживается. Например, «Почему ты приехал так поздно?» или даже «Джейсон не хочет тебя видеть». Но она этого не говорит, и Бенедикт проскальзывает мимо нее. Удивительно, но он очень осторожно берет меня под руку.

– Я просто не хотел давать ему надежду, если надежды никакой не было, вы понимаете? Я не хотел быть плохим отцом. Но надежда… – Он сжимает губы, словно это поможет сдержать слезы. – С надеждой становится еще тяжелее…

Плечи его поникают. Опустив голову, он проходит мимо нас в палату Джейсона. Анна тяжело вздыхает, Коллинз обнимает ее за плечи. Доктор ведет нас в кабинет и закрывает за мной дверь. Коллинз садится рядом с Анной, а я очень медленно опускаюсь на стул рядом с ним. Делла садится с другой стороны. С каждым годом мне становится все труднее двигаться, сейчас же каждое движение причиняет мучительную боль.

Доктор не садится, и это плохо. Когда менеджеру нужно сообщить игроку, что тот продан, он усаживает парня, а сам всегда стоит.

– Мы получили результаты анализов, – говорит доктор, но не добавляет, что они хорошие. Его брови и тихий голос буквально кричат об очевидном. Остается один вопрос: насколько все плохо. – Основываясь на результатах, мы даже не понимаем, почему Джейсон все еще жив. Я знаю, что он долго не протянет. Без нового сердца. Мы помогаем ему поддерживать жизнь, но это единственное, что мы можем сделать.

– Вы могли взять мое сердце, – говорю я, но доктор хмурится:

– Боюсь, это не вариант. Мне жаль…

Анна не шевелится. Мне кажется, что она даже не слышала, как доктор говорил, что почти ничего не может сделать. А может быть, она давно это знала.

– Какой он в очереди? – спрашивает она.

– Все еще второй.

Анна обхватывает голову руками. Коллинз обнимает ее.

– Но ведь нужно всего два сердца, верно? – произносит Коллинз. – Не так уж и плохо? Сколько времени обычно занимает продвижение по очереди?

– В среднем четыре месяца, – спокойно отвечает доктор. – Значит, Джейсону нужно прожить еще четыре или восемь месяцев, чтобы получить сердце. Может быть, дольше, может быть, меньше.

– Он сможет столько прожить? – спрашивает Коллинз. – Я помню, что вы только что сказали, но это возможно?

Доктор опускает глаза, и я понимаю: нам не понравится то, что он скажет.

– Послушайте, у него нет шансов протянуть ни восемь месяцев, ни даже четыре. Сказать определенно нельзя – я же говорил, что не понимаю, почему он до сих пор жив. Но я очень удивлюсь, если он проживет еще четыре дня. Вполне возможно, что это его последние часы.

Слова падают, как тяжелые камни. Мне кажется, что они отскакивают от стен и раздаются снова и снова. Нужно время, чтобы осмыслить. Понять. Переварить. Но доктор произнес эти слова, и они стихли, словно стены полностью их поглотили. Мне хочется спросить, что он только что сказал. Может быть, я не расслышал. Я наверняка его просто не понял.

– Важно, чтобы вы это поняли, – продолжает доктор. – Потому что сейчас он в сознании. Мне бы хотелось, чтобы вы успели сказать ему все, что должны, пока он снова не заснул.

Делла тихо ахает, но Анна не реагирует. Никак. Коллинз крепко ее обнимает, но она этого не замечает. А я? Я чувствую, как в груди разгорается жар, какого я никогда раньше не чувствовал. Это чистая, абсолютная ярость, вот что это такое. И я больше не могу молчать.

– Черт побери! – рычу я. – Вы же доктор! Вы должны делать свою работу! – Он непонимающе смотрит на меня, а я кричу: – Он же ребенок, понимаете?! Ребенок! Как вы можете позволить ему умереть?!

Я поднимаюсь, не обращая внимания на боль в колене. Это пустяк по сравнению с жаром в груди. С яростью в венах. Джейсон был прав. Это хрень собачья! И неважно, что ругаться нехорошо.

– Этому мальчику нужен доктор, – говорю я. – Идите и делайте свою работу. Не смейте дать ему умереть, слышите?! Даже не думайте!

Меня тянут назад. Я понимаю, что это Коллинз. Коллега-натурщик. Но я не могу сдерживаться. Не могу больше контролировать происходящее со мной, как не могу контролировать происходящее с Джейсоном. Я продолжаю кричать, пока хватает дыхания.

В глазах темнеет. Последнее, что я помню, – это падение.

Глава 43

Я снова прихожу в себя и сразу же думаю, что человек моего возраста не должен терять сознание дважды в день и иметь возможность рассказать об этом. Тем не менее я все еще жив. И делайте с этим все, что хотите. Может быть, меня невозможно убить. Когда в голове немного проясняется, я понимаю, что снова в палате Джейсона, на кровати, стоящей рядом с ним. Он спокойно спит – по крайней мере, я надеюсь, что спит. Анна держит его за руку. Коллинз держит за руку ее. Делла сидит в углу, а Тиган, славная девочка, на моей кровати ждет, когда я приду в себя.

– Мистер Макбрайд! – восклицает она. – Как вы себя чувствуете?

Я мысленно проверяю себя, но во мне не осталось ничего, что не болело бы со страшной силой.

– Как столетний чувак, – отвечаю я, и смех Тиган почти снимает боль.

– Доктор велел позвать его, когда вы очнетесь. Он как-то не обрадовался…

Я вспоминаю все, что сказал до обморока. Да уж, я бы на его месте тоже не сильно обрадовался…

– Мы можем просто сказать, что забыли, – предлагает Тиган, но я качаю головой, отчего мою шею буквально разрывает от боли.

– Нет, все нормально. Я имел дело с людьми и пострашнее.

Удивительно, как тяжело говорить. Такого никогда не было. Тиган улыбается и нажимает какую-то кнопку. Через минуту в палате появляется хмурый доктор.

– Я должен перед вами извиниться, – говорю я, прежде чем он успевает что-то сказать. – Я был очень расстроен, понимаете?

Доктор отмахивается:

– Пустое, мистер Макбрайд. Поверьте, я все понимаю…

– И вы не злитесь на меня?

– Нет, вовсе нет. – Доктор вздыхает. Наверное, у него был тяжелый день. Порой мы забываем, что врачи тоже люди. – Мистер Макбрайд, боюсь, у меня плохие новости.

– О Джейсоне?

– О вас.

Он на минуту умолкает, чтобы я свыкся с этой мыслью, но мог бы этого и не делать. Сорок лет назад это стало бы шоком, но теперь? Одного я не могу понять: почему плохие новости шли ко мне так долго?

– Все в порядке. Выкладывайте.

– Когда вы потеряли сознание в первый раз, мы взяли у вас кровь на анализ – так положено. И некоторые результаты выходят за рамки, даже для человека вашего возраста. Поэтому мы провели более серьезное исследование.

– Все в порядке, док, говорите же… Я выдержу…

– Боюсь, у вас рак костей в терминальной стадии. Насколько мы понимаем, все началось с правого колена. С коленной чашечки. Но сейчас рак затронул ряд органов… Сейчас поражено все ваше тело…

– Хорошо, – отвечаю я.

Я много раз думал об этом моменте, но ни разу не подумал, что сказать. Я всегда думал, что меня убьют легкие. Но, оказывается, все это время меня пожирал рак. Думаю, большинство людей выявили бы эту болезнь раньше, но в моем возрасте трудно принять привычную боль за рак. Думаешь, что это просто старость.

– Сколько мне осталось?

Доктор вздыхает:

– Немного. То, что вы до сих пор на ногах и можете двигаться, – это такое же медицинское чудо, как и с Джейсоном. Похоже, вы оба поддерживаете друг друга на плаву.

Во рту у меня пересыхает:

– «Немного» – что это значит? Можно ли что-нибудь сделать?

– Все зависит от вас. Методы лечения есть. Можно начать с облучения и посмотреть, как организм отреагирует. Есть и более новые, более экспериментальные методы – и их можно применить.

Похоже, доктор отделывается общими фразами, и я решаю перейти к сути:

– А что вы думаете, док? Что мне делать? Как поступить правильно?

Доктор отводит глаза, словно подыскивает верные слова.

– Правильно будет принять то, что вы прожили долгую, здоровую жизнь, и умереть спокойно и с достоинством, в окружении любящих людей.

Кто-то сжимает мою руку. Это Тиган. В ее глазах слезы. Анна и Коллинз стоят рядом, обнимая друг друга. Они смотрят на меня с сочувствием. Это не жалость. Жалость сводит меня с ума, но их сочувствие? Я мог бы купаться в их сочувствии вечно. Вот только вечности у меня уже нет.

Интересно слышать свой смертный приговор. Все оказалось не так, как я ожидал. Доживаешь до определенного возраста и думаешь, что это не страшно. Что ты уже готов. Пару недель назад я действительно был готов. А потом встретил Джейсона.

И все же мне становится легче. Словно с души спал какой-то груз, который давно придавливал меня. Со дня смерти моего старшего сына, если быть точным. Я словно освободился. Я не собираюсь умирать, пока не умрет Джейсон. Может быть, мы умрем вместе. Но когда все кончится, тогда я и буду готов. Я крепко пожимаю руку врача:

– Спасибо, доктор.

В его глазах я замечаю слезы и понимаю, что он хороший человек. Старый брюзга орет на тебя, а ты грустишь из-за того, что он умрет? Он точно хороший человек.

– Мы обеспечим вам комфорт до самого конца, – говорит он, и по его тону я понимаю, что конец недалек.

Глава 44

В известии о том, что ты умираешь, есть нечто забавное: это настоящий удар под дых. И неважно, десять тебе лет или сто. Просто ничто не сравнится с известием о том, что вскоре тебя здесь не будет. Оно заставляет задуматься, что будет дальше. Наверняка, когда приближается момент, об этом задумывается каждый. Даже тот, кто умирает неожиданно. Даже если он не понимает, что происходит. Наверное, эту мысль Господь посылает нам всем. Момент, пусть даже краткий, когда по-настоящему осознаешь свою смертность. Словом, я попытался объяснить смысл выражения «вся жизнь промелькнула перед глазами».

Джейсон все еще в кровати рядом со мной. Я поглядываю туда каждые несколько секунд, просто чтобы убедиться, что он еще с нами. Убедиться, что он еще дышит. И тут я замечаю в дверях человека. Мою плоть и кровь, Ченса Макбрайда.

– Дед, – говорит он.

Должен признать, что в душе у меня что-то заныло, когда я услышал это слово. Быть дедом – это нечто особенное, ни на что не похожее, и неважно, помню ли я все, что помнит Ченс, или нет.

Ченс подходит к моей кровати. Он смотрит на Джейсона, но быстро отводит глаза. И мне грустно думать, что люди неловко себя чувствуют рядом с Джейсоном. Так можно реагировать на жертву ДТП, а не на такого мальчишку, как Джейсон. Впрочем, Ченс точно такой же, как и большинство из нас. Нам некомфортно рядом с болью, страданием и смертью. И это делает его появление особенно значимым.

Ченс довольно долго ничего не говорит. Просто держит меня за руку – никогда прежде он этого не делал, а ведь это так приятно. Взгляд его устремлен в окно. Из окна видна лишь крыша соседнего здания, но Ченсу нет до этого дела. Я понимаю, что он вообще ни на что не смотрит.

– Я хочу, чтобы ты взял себе кое-что.

– Что, дед?

– Мою старую бейсбольную перчатку. Ту, которую я давал тебе, когда мы играли. Я хочу, чтобы она осталась у тебя.

Я изо всех сил напрягаю свой старый мозг, пытаясь вспомнить, как играл с внуком, но если память изменяет, то это навсегда. Но Ченсу не нужно об этом знать. Да, конечно, честность очень важна, но сочувствие порой гораздо важнее.

– Правда? – спрашивает Ченс. – Ты же этого не хотел? Ты же понимаешь, что я здесь не за этим.

– Я знаю.

Мне стоило бы сказать больше, но, когда я пытаюсь сделать вдох, у меня ничего не выходит. Очень долго – по крайней мере, мне так кажется – я пытаюсь заставить работать свою грудь, легкие и горло, но ничего не получается. У меня кружится голова. Я думаю, что умираю. А если умираю, то начну ли дышать или на этом конец? Я крепко сжимаю руки Ченса, глаза его расширяются. Он понимает, что я долго не дышу. Ченс вскакивает.

– Что происходит? – восклицает он именно то, что пытался сказать я. – Я позову доктора!

Но тут что-то, мешавшее мне дышать, каким-то удивительным образом исчезает, и я делаю долгий, глубокий вдох. Не настолько глубокий, чтобы почувствовать себя комфортно, но достаточный, чтобы жить дальше. Ченс садится, но теперь он смотрит на меня иначе. Кажется, он боится, что я умру прямо у него на руках, и не хочет этого видеть. Если так, то ему не стоит оставаться со мной дольше. Наступает долгая тишина, нарушаемая только гудением и писком аппаратов Джейсона. Потом Ченс говорит:

– Я хочу, чтобы ты знал… на случай, если… Ну, ты понимаешь… Я всегда восхищался тобой, дед. Я всегда старался стать таким, как ты. Знаю, мне это не удалось. Ни в одной сфере жизни. Но я всегда старался.

– Нет, – выдавливаю я и понимаю, что больше не смогу говорить с легкостью. Нужно тщательно выбирать слова, надеясь, что в них будет больше смысла. На много слов у меня уже не хватит сил. – Не как я. Будь, как ты сам.

Легкие снова сжимаются. Они словно склеиваются, а я забыл, как снова заставить их работать. Но на этот раз все проходит быстрее.

Я пристально смотрю в глаза Ченса и понимаю, что он говорит правду. Он старался. А по сути, что человек еще может сделать? Да, он разбил несколько тарелок. Но намерения его были самыми лучшими. Надеюсь, он слышит больше, чем те несколько слов, на которые я еще способен:

– Горжусь тобой…

Глава 45

Мы с Джейсоном пережили эту ночь, чего нам никто не гарантировал. Ченс простился и ушел. Бенедикт тоже. Остались лишь мы с Джейсоном, Делла с Тиган и, конечно же, Анна и Коллинз. Утром в палату доставляют подарочную корзину, и приносит ее не кто иной, как Хавьер Гонсалес. Мы с Джейсоном не спим. Иногда мы просто лежим молча, иногда разговариваем. Иногда мы тянемся и беремся за руки. В такие моменты я понимаю, как ему страшно, сколько бы он ни храбрился.

– Это от команды, – говорит Хавьер и ставит корзину на стол.

– А что там? – спрашивает Джейсон. Восторга в его голосе нет – сил у него меньше, чем у сдувшегося мяча.

Хавьер начинает распаковывать корзину. Бейсболка с автографами всей команды. Форма с номером Хавьера, но с фамилией «КЭШМЕН» на спине. Даже два годовых абонемента на следующий сезон.

– Мне велели сказать тебе: «Мы сумеем наполнить твое новое сердце гордостью за «Кабс», – говорит Хавьер.

Все сердечно его благодарят.

И никто не говорит ему, что ни я, ни Джейсон, скорее всего, не увидим следующей весны.

Глава 46

Не знаю, сколько времени. За окном темно. Не как ночью, а как во время грозы. В палате осталась только Тиган. Джейсон спит. Теперь он почти все время спит. Тиган сидит рядом с ним, но, увидев, что мои глаза открылись, подходит ко мне. Она подобна ангелу, парящему от одного страдальца к другому. Ангелу с косичками.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она. Я не успеваю ответить, а она уже добавляет: – Выглядите вы очень хорошо.

В последнее время она постоянно так поступает – отвечает на собственные вопросы, прежде чем я успеваю открыть рот. И от этого мне становится легче, хотя я и знаю, что часы мои сочтены. Боль усиливается, но это потому, что я стараюсь воздерживаться от морфина. И все же я нажимаю на маленькую кнопку, как показал мне доктор, и наступает облегчение. Хочется сохранить здравый рассудок, но порой мне просто не справиться.

– Тысяча девятьсот двадцать седьмой, – говорит Тиган.

Я мгновенно просыпаюсь. Тиган постоянно играет со мной в эту игру, когда я бодрствую: допрашивает меня о моей бейсбольной статистике. Тысяча девятьсот двадцать седьмой. Мальчишкам тогда было четыре и семь лет. Дженни устроилась на фабрику, чтобы как‑то свести концы с концами, и мы виделись очень мало. Трудные были времена. Помню, что в тот год я постоянно мучился чувством вины. И показатели были неважными – думал я совсем не о бейсболе.

– Шестьдесят семь, – говорю я.

– Не угадали! – улыбается Тиган и щелкает пальцами. – Но почти. Шестьдесят три.

Похоже, эта маленькая игра доставляет ей такую же радость, как и мне.

– Прости, – пытаюсь пробормотать я.

Она приближает ко мне свое симпатичное юное личико – я впервые замечаю у нее веснушки! – чтобы лучше слышать.

– За что вы просите прощения? – спрашивает она.

Я пытаюсь говорить, даже чувствую, как шевелятся губы, но воздуха не хватает, и никаких звуков мне издать не удается. Дали ли мне мою таблетку? Должно быть, раз я все еще жив.

– Твои желания, – шепчу я. – У тебя тоже было пять желаний. Я не смог их исполнить.

Она вытаскивает из кармана пакетик с шоколадками и сует конфеты в рот.

– Конечно, вы их исполнили! По крайней мере, некоторые. Больше, чем исполнилось бы без вас.

– Должен был больше.

Она жует шоколадки с сосредоточенным лицом, и я заставлю себя продолжить:

– Эти шоколадки. У меня их целый шкаф. Я купил их в магазине. Хватит на целый год.

– Вот видите! Вы исполнили это желание. И кабриолет – это вообще было потрясающе. И вообще, раньше я не говорила, но мое желание сыграть на каждой позиции в бейсбольном матче было глупым, потому что я уже это сделала. Значит, уже три. И это замечательно, потому что я вовсе не заслуживаю списка желаний.

Я пытаюсь покачать головой, но ничего не получается. А вот боль усиливается, стоит лишь подумать о ней.

– Разумеется, – шепчу я, и она наклоняется ко мне, а я сглатываю и облизываю губы сухим языком, – разумеется, ты заслуживаешь желаний.

– Но я не больна. Это у вас должен был быть список. У вас и у Джейсона.

– По мне так каждый заслуживает списка. И у каждого он есть. Иногда мы просто слепы и не понимаем этого.

Я думаю о Дженни, своих сыновьях, карьере в любимой игре, о возможности встретить Джейсона Кэшмена. У меня как раз пять желаний.

Мне не хочется снова нажимать на кнопку. Я хочу смотреть на это чудесное детское лицо в веснушках, на косички. Я хочу часами говорить с Тиган о бейсбольной статистике. Я хочу, чтобы Джейсон проснулся и играл в видеоигры. Я хочу ответить на его вопросы о смерти самым правильным и доступным образом. Я хочу исполнить столько желаний, сколько в моих силах.

Но это время ушло. И боль слишком сильна. Я нажимаю кнопку, и мои измученные мышцы немного расслабляются. Я стараюсь скрыть все, но Тиган замечает мои пальцы на кнопке и плотно сжимает губы. Умная девочка.

– Мы с мамой уезжаем, – говорит она звонким, юным голосом. – Я уговорила ее привезти немного шоколадок для Джейсона, потому что тут нет ни одного автомата. Но я вернусь, обещаю. Привезти вам что-нибудь, раз уж мы едем?

– Пачку бейсбольных карточек… Если сможешь найти…

– Отличная мысль! Мы будем рассматривать их вместе. И мистер Макбрайд? – Тиган смотрит мне прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть в душу. В мои мысли. – Просто держитесь, хорошо? Для Джейсона обязательно случится что-то хорошее. Все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Я просто чувствую. – Она смотрит мне прямо в глаза и говорит: – С-О-Д, мистер Макбрайд.

– С-О-Д, детка…

Тиган берет свою куртку со стула возле кровати Джейсона и на мгновение останавливается рядом с ним. Она смотрит на него, кладет руку ему на лоб, словно проверяя температуру. В дверях появляется Делла. В ее руке позвякивают ключи. Тиган поворачивается, чтобы уйти, но что-то ее останавливает. Она поворачивается ко мне и пристально, очень пристально рассматривает меня. Мне кажется, под ее взглядом годы уходят и она видит меня молодым. Она подбегает ко мне, наклоняется и прижимается мягкими губами к шершавой щеке.

– Вы такой красивый, мистер Макбрайд!

И с этими словами она уходит.

Глава 47

Чуть позже я просыпаюсь. И сразу же смотрю на Джейсона. Он тоже не спит – это необычно. Мы редко приходим в сознание одновременно. Еще более необычно – на его лице улыбка.

– Что? – спросить мне удается лишь с третьей или четвертой попытки. Голос нужно разогреть.

– Ты пукал, – говорит он и начинает по-настоящему хихикать. – Ты проснулся от громкого пердежа!

На одно прекрасное короткое мгновение хихиканье перерастает в смех. Но Джейсон тут же останавливается и прижимает ладонь к груди. Я стараюсь не думать об этом, но у меня такое чувство, что это наш последний разговор.

– Это была прекрасная гонка, – говорю я. – Я и Туманная Тень.

На лице Джейсона мелькает улыбка, но он тут же трясет головой:

– Все лучшие супергерои: Супермен, Халк, Человек-паук… – даже если лучшие друзья не догадываются, кто они, их родные знают. И они называют их настоящими именами. Ты – мой брат. Ты можешь называть меня Джейсоном.

Я тянусь, чтобы взять его за руку. Он не убирает руку. Анна, сидящая в углу комнаты, начинает плакать.

– Я был никому не нужным стариканом, – шепчу я, но в палате так тихо, что Джейсон точно услышит. – Мне не для чего было жить. По сути, я даже и не жил. Не жил целых полтора года. Но потом я встретил тебя, и у меня неожиданно появилась цель. Ты вернул меня к жизни, понимаешь? Это лучший волшебный фокус из моей книги. Настоящая магия. То есть все пять желаний осуществились.

Я понимаю, это немного – немного для мальчишки, с которым случилось самое страшное. Но это все же что-то. Джейсон берет что-то со столика у кровати. Похоже, это его список. Я понимаю это по тому, как он прикладывает все силы, чтобы дотянуться до стола. Он с минуту смотрит на список, а потом переводит взгляд на меня. Глаза его полны слез. Наверное, он меня вовсе не видит.

– Я так рад, что встретил вас, мистер Макбрайд.

Теперь уже я пытаюсь покачать головой, и неважно, какую боль это мне причиняет.

– Называй меня Мюррей, слышишь? Называй меня Мюррей. – Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, но чувствую, что лицо мое остается неподвижным. – Если только не предпочитаешь «чувак».

Уголок губ Джейсона чуть приподнялся. Мы лежим на больничных кроватях лицом друг к другу, держим друг друга за руки и слышим, как в углу палаты тихо плачет Анна.

Глава 48

Я просыпаюсь и вижу, что кровать Джейсона пуста. Я вспоминаю слова доктора: «Постарайтесь сказать ему все, что нужно».

От прилива адреналина я пытаюсь приподняться, но не успеваю сесть, как вскрикиваю от боли и падаю на кровать. Я в абсолютной панике. Не знаю, сказал ли я все, что хотел сказать. Сколько бы мне ни осталось, я, наверное, не смог. Непросто раскрыть человеку сердце, как бы сильно ты его ни любил.

В палате кто-то есть, но глаза мне изменяют. Мое старое тело рассыпается слишком быстро. Но когда человек склоняется надо мной низко-низко, я вижу густую черную шевелюру и белый воротничок. Я глубоко вздыхаю. Навестить меня приехал отец Джеймс.

Трудно точно понять, что происходит. Разум мой туманится, как и мое зрение. Подумать только, когда-то у меня было острое зрение и тонкое чутье и я мог выбить мяч, летящий со скоростью 140 километров в час, за пределы стадиона. Но теперь я понимаю, что священник пришел с последним причастием, лишь когда на мой лоб капает масло. Наверное, я пропустил всю исповедь, потому что говорить у меня больше не выходит. Но это нестрашно. Я столько раз в жизни просил прощения, и если Господь не поймет, почему я не сделал этого сейчас, то он вовсе не Господь Бог.

– Вы сделали это, Мюррей, – говорит отец Джеймс, закончив молитву. – Должен признаться, когда вы пришли и рассказали про список, я не думал, что вам это удастся. Но вы сделали это. Вы должны гордиться собой.

От этих слов меня бросает в дрожь. Конечно, это сильно сказано. Сейчас я слишком слаб. Но я чувствую, как в моей груди что-то легонько подпрыгнуло.

Я точно знаю, что это значит – приход отца Джеймса, последнее причастие, добрые слова. Но я не могу думать ни о чем, кроме Джейсона. Я стараюсь сохранить сознание. Может быть, его просто куда-то увезли и скоро вернут.

Но нет, я знаю, что это не так. Его не нужно водить в туалет. Или в столовую. Все анализы давно сделаны. И от нового сердца его отделяют месяцы. Возможен только один исход. Мой маленький друг умер.

Мне нужно подтверждение. Отец Джеймс берет меня за руку и крепко сжимает.

– Можете идти, Мюррей. Вы свободны.

Голос его дрожит. Отец Джеймс хороший человек. Он готов позаботиться даже о таком сварливом старикане, как я.

– Идите к Дженни, – говорит он.

Я чувствую, как по моей щеке ползет слеза и сливается со слезой, упавшей из глаз священника.

Я нажимаю на кнопку, потом еще раз. Боль отступает. Меня тянет в сон. Я быстро нажимаю кнопку еще несколько раз и проваливаюсь в пустой сон.

Глава 49

Меня трясут. Бьют по щекам. Зовут по имени. Снова и снова. Я слышу свое имя. Я медленно просыпаюсь. Это Анна. Она склоняется надо мной. У нее странное лицо – макияж размазался, по щекам текут слезы. Я открываю глаза. Она падает на кресло рядом с моей кроватью и плачет. Мне страшно, что она мне скажет.

– Он жив.

Она возвращается на мою кровать, словно не может решить, где нужно быть. Анна утыкается лицом в простыни рядом с моей рукой. Голос ее звучит странно, как на стадионе в маленьком городке. Голос искажен и приглушен. Похоже, она сказала, что он жив. Я пытаюсь переспросить. Мне нужно знать. Но голос мне изменяет. Остается лишь надеяться, что она повторит.

– Он жив, Мюррей. Он выживет! Это так прекрасно, но… Я просто не могу сказать… Это слишком тяжело для вас.

Я никогда не замечал, что часы на стене отсчитывают секунды. Может быть, эти секунды отсчитывают остаток моей жизни? И для меня они скоро остановятся? Сквозь шторы пробивается солнечный луч. Солнце светило на меня всю жизнь, но я никогда не замечал, как это приятно.

– Они сделали это, Мюррей. Они вынули его сердце – можете поверить? Вынули из его груди и вставили туда другое. Они сказали, что никогда не видели ничего подобного у живого человека. И что я должна рассказать вам. Вы не можете умереть, Мюррей, пока я все не расскажу. Вы слышите меня?

Слышу? Я могу слышать. Но как-то странно. Она говорит так радостно – и плачет. Наверное, это слезы радости. Но я чувствую что-то еще. Печаль. Боль.

– Надеюсь, вы слышите меня, Мюррей. Они сказали, что сердце больше никак не могло поддерживать его физическую жизнь. В медицинском смысле это было невозможно. Они сказали, что не понимают. Но я понимаю. Я все прекрасно понимаю! Это были вы, Мюррей. Вы поддерживали его жизнь. Вы и его желания. Исполнение этих желаний. Без вас он умер бы.

Она смотрит на меня, и ее окружает сияние. Ее переполняют эмоции, которых я не могу понять. Она гладит меня по щеке:

– Вы спасли жизнь моего сына.

Джейсон получил сердце. Он не умрет. Он проживет хорошую долгую жизнь.

И теперь я могу обрести покой. Я могу умереть, зная, что с Джейсоном все хорошо. Я закрываю глаза и чувствую, что парю над землей. Боли нет. Волнения нет. Страданий нет. Я вижу Дженни. Вижу своих сыновей.

И я счастлив.

* * *

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди, Вашингтон, округ Колумбия

Я прекращаю рассказ и оглядываюсь. Глаза мои полны слез. Я погружаюсь в суету и возбуждение перед представлением. Осталось несколько минут. Передо мной исцарапанный деревянный пол, черный атласный занавес, клочья пыли, парящие в воздухе между мной и Майлзом. Биограф смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он никогда не слышал подобной истории. Он даже не ожидал подобного, берясь за биографию любимого фокусника. Он долго молчал. Улыбался, ахал и вздыхал в нужных местах, но ни разу меня не перебил. Похоже, он понял всю важность этой истории.

– Когда я очнулся, – говорю я, – мне хотелось видеть лишь трех человек. Свою мать – и она держала меня за руку. Мюррея. Но мне сказали, что он тихо умер, пока я поправлялся. И я до сих пор переживаю, что так и не смог его поблагодарить. И…

Голос изменяет мне, словно тело предупреждает: говорить о ней не следует. Я ни разу не говорил о ней до сегодняшнего дня. Но я должен рассказать. Своему биографу. Миру. Вот только я не знаю, как сделать это, не разрыдавшись.

– Я расскажу вам о девочке, – говорю я, потому что единственный способ сделать это – дистанцироваться от боли. – О лучшей девочке на свете. О прекрасной девочке с добрым сердцем. Она дружила со стариком и мальчиком. Она участвовала в их приключениях. А когда становилось трудно, говорила, что все будет хорошо. Им действительно было хорошо с ней. Старик снова чувствовал себя молодым – с ней сильнее, чем с мальчиком.

Она сидела в больнице, когда они оба тяжело заболели. Она почти постоянно сидела у их кроватей. Почти – но не постоянно. Настал момент, когда она поняла, что больше ничего не сможет сделать, а она хотела сделать для них хоть что-то. Такова была ее натура. И она уговорила маму отвезти ее за конфетами – она знала, что мальчику это понравится, и хотела сделать ему подарок, когда он проснется. Если он проснется.

И они поехали, девочка и ее мама. Поехали, хотя шел дождь и на дорогах было скользко. Они не должны были делать это, но такова уж была эта девочка. Она была готова рискнуть собой ради простой радости своих друзей.

Это была не ее вина. И не вина ее мамы. И не вина другого водителя. Никто не был виноват. Но как нечто столь ужасное может случиться безо всякой вины? Разве может быть такое, что в самых страшных трагедиях никто не виноват?

Машина въехала в лужу, и ее занесло. Она вылетела с дороги. Сначала только правыми колесами, но мать девочки потеряла управление. Она ничего не могла сделать. Машина рухнула в кювет. Такое случается каждый день, и водители выбираются из кювета и возвращаются к нормальной жизни. Но в тот вечер машина девочки и ее мамы налетела на фонарный столб. Машина могла слететь в кювет до столба или за ним. Но она врезалась прямо в столб, там, где сидела девочка.

Могу только догадываться, что произошло дальше. Честно говоря, и не хочу догадываться. Не хочу думать, что случилось с той девочкой. Не хочу представлять ужас ее матери. Ужас, парализующий страх – и скорбь. Абсолютную, всеобъемлющую скорбь. Дочь ее погибла. Только что эта прекрасная девочка была жива, болтала и смеялась на соседнем сиденье. Она представляла себе радость на лице мальчика, когда привезет ему конфеты. И вдруг в мгновение ока она погибла.

Мать была просто раздавлена. И было бы совершенно понятно, если бы она целиком погрузилась в свое горе и ужас. Но она была необыкновенной женщиной. Она была сильной. Отважной. И доброй. Она сумела собрать все свои силы – это было бы не по силам обычному человеку. Она знала мальчика. И знала о его проблеме. О его насущной проблеме.

Она вытащила мобильный телефон. На ее руках лежала мертвая дочь, а она позвонила – и ее звонок спас жизнь. Через несколько минут в больницу вылетел вертолет. Мать и девочка не успели далеко уехать, и дорога была быстрой. И мертвая девочка очень скоро лежала на операционном столе.

Доктора работали быстро. Им тоже пришлось забыть о своей скорби. Они должны были делать свою работу. И они ее сделали. Они помогли девочке даже в смерти сделать то, что она делала всегда. Она дарила жизнь.

По щекам Майлза текут слезы и капают с подбородка. Я слышу шум слушателей. Выглянув в щелку занавеса, я вижу полный зал. Заняты все места, кроме двух – прямо в центре.

– Я не понимаю, – бормочет биограф. – Если девочкой была Тиган, а мальчиком вы, значит… – он пытается закончить, но не может. Он переводит глаза с моего лица на мою грудь, потом обратно.

– Да, это сердце Тиган. Она поехала купить мне конфет, а отдала мне всю свою жизнь.

Мой биограф теряет дар речи. Он потрясен. Словно его взгляд на мир перевернулся навечно – то же случилось со мной, когда я, десятилетний мальчик, очнулся с новым, сильным сердцем в груди. Сердцем моей лучшей подруги.

С тех пор многое изменилось. Многое произошло. Я живу полной жизнью. Жизнью, которую дала мне Тиган Роза Мэри Атертон.

– И тогда я решил посвятить всю свою жизнь исполнению последнего желания Тиган. Решил, хотя был совсем юным и незрелым. После всего, что случилось, я быстро повзрослел. Я с головой окунулся в магию. Сначала это были игрушки и книги. Но когда достаточно вырос, стал изучать магию по всему миру. И со временем стал настоящим мастером. Я начал выступать. Начал зарабатывать.

Я жил предельно скромно, экономя каждый пенни. Я твердо решил собрать миллион долларов для бездомных. Во имя Тиган. Это стало моей манией. У меня не было друзей. Я мало общался с родственниками. Вы знаете, что я никогда не давал интервью. До сегодняшнего дня.

Я даже не думал, что доживу до этого дня. До дня, когда мне будет тридцать и еще много лет впереди. До дня – вечера, – когда я соберу миллион долларов и исполню желание моей подруги. Сегодня исполнятся все пять желаний Тиган.

Кто-то хлопает меня по плечу. Прямо передо мной – впервые за много лет – стоит Коллинз. Милый Коллинз. Мое четвертое желание, которое исполнилось превыше всех ожиданий.

– Джейсон, – говорит он. – То есть я хотел сказать Просперо…

– Нет-нет. Джейсон. Конечно же, Джейсон. Ты пришел! Я боялся, что ты не сможешь!

Я поднимаюсь и обнимаю его, надеясь, что сила моих объятий покажет, насколько я ему благодарен.

– Ты шутишь?! Мы не пропустили бы этого ни за что на свете!

– Мама здесь?

Коллинз сдвигается, чтобы я увидел. За ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно потерявшийся ребенок, стоит мужчина. Мой отец. Здесь. Чтобы поддержать меня. Как всегда, полагаю. По-своему. Он робко машет мне и быстро уходит в зал, на свое место.

– Вот, – указывает Коллинз.

Служитель быстро идет по коридору к кулисам. За ним следуют две женщины. Моя мать. Увидев меня во фраке, она расплывается в широкой улыбке и бежит меня обнять. Она обнимает меня, не говоря ни слова. Ее объятие говорит больше, чем любые слова.

Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и я вижу слезы в ее глазах. Она просто кивает и поворачивается к женщине в легком, летящем платье. Я вижу в ее волосах фиолетовые пряди.

– Она не собиралась приходить, – сообщает мама. – Говорила, это слишком больно. Но потом передумала.

Я кидаюсь к этой женщине, не в силах поверить, что это действительно она. Но когда она смотрит на меня, сомнений не остается – и двадцать лет не помеха.

– С-О-Д, Джейсон, – произносит она.

Я падаю в ее объятия, стараясь сдержать слезы, но мне это не удается. Этой женщине я обязан жизнью. И сердцем.

– Спасибо тебе, – благодарит Делла. – Тиган очень гордилась бы тобой.

Нас обнимает мама, потом Коллинз. Мы стоим, крепко обнимая друг друга.

– Ты больше не должен держаться особняком, – говорит Делла. – То, что ты сделал, прекрасно. Но теперь ты свободен. Можешь вернуться в семью.

Я киваю. Слезы все еще текут. Мальчик, спасенный от смерти, наконец-то вернулся домой.

В зале раздается громкий голос. Это распорядитель представления. Он объявляет мое имя вовремя, не догадываясь о драме, которая разыгралась за кулисами. Я пытаюсь собраться, чтобы хорошо выступить.

– Вот это, – киваю я им всем, – то, что мы здесь, все вместе, это и есть настоящая магия. Кто бы подумал, что последнее из пяти моих желаний и последнее желание Тиган исполнятся одновременно? Думаю, Мюррей хотел бы этого больше всего на свете. Наши желания… они всегда были и его желаниями тоже. – Я поправляю бабочку и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Мне нужно идти. Но вы оставайтесь. Посмотрите представление отсюда. А потом мы будем вместе. После этого все станет так, как должно быть.

Майлз стоит слева от меня и смотрит так, словно видит меня впервые.

– Просперо, – говорит он. – Магия. Это представление. Все это так… так вторично… Так бессмысленно в сравнении с вашей историей.

– Нет, – отвечаю я, беря его за руку и, как всегда, удивляясь, что жив и могу касаться другого человека. Что кровь течет по моим венам. – Это представление значит очень много.

Не знаю, где сейчас Тиган и Мюррей. Раньше я не был уверен, что они что-то знают о нас, оставшихся на земле. Дороги ли мы им, следят ли они за нами. Но теперь я знаю. Они здесь, с нами. В этот момент и всегда.

Я знаю, потому что чувствую это сердцем.

Мой биограф смотрит, как я ухожу. Я встаю перед занавесом и закрываю глаза. Когда распорядитель объявляет мое имя, я шагаю вперед и появляюсь на сцене в клубах дыма. Зрители аплодируют. Я замираю на мгновение, думая, что обо всем этом сказала бы Тиган.

– Я бы хотел поблагодарить вас всех за то, что вы пришли, – говорю я, и в зале мгновенно воцаряется тишина. Единственный луч света направлен прямо на меня, и в этом свете блестят лацканы моего фрака. Пыль парит в неподвижном воздухе.

Меня слушают с абсолютным вниманием. Зрители. Моя семья. И где-то в этот момент смотрят на меня и улыбаются старик и маленькая девочка.

– Не могу выразить, как я счастлив, что вы все здесь. Надеюсь, вы тоже не будете разочарованы. Сегодня вы увидите то, что выходит за пределы возможного. То, что можно назвать лишь тайной и чудом. Сегодня, друзья мои, вы вместе со мной увидите то, что выходит за рамки возможного в этой вселенной.

Я смотрю на красивый зал, ловлю восторженные взгляды тысяч людей. Я закрываю глаза и вспоминаю своего старого друга Мюррея и маленькую девочку, которая спасла мне жизнь. «Спасибо, – говорю я им. – Спасибо, что исполнили мои желания!» Я открываю глаза, ощущаю на лице тепло от луча прожектора и широко распахиваю руки. Со всей любовью, силой и страстью своего здорового, прекрасного сердца я восклицаю:

– Я Просперо, мастер невозможного! И сегодня я несу вам… Магию!

КОНЕЦ

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Джекки Робинсон – первый афроамериканец-бейсболист в Высшей лиге. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Один из самых громких скандалов в профессиональном бейсболе: восьмерых игроков «Чикаго Уайт Сокс» обвиняют в намеренном провале игр Мировой серии против «Цинциннати Редс» в обмен на взятку от игорного синдиката Арнольда Ротштейна.

3

RSVP – запрос подтверждения от приглашенного человека или людей, акроним французской фразы Répondez s’il vous plaît, означающей буквально «Будьте добры ответить» или «Пожалуйста, ответьте».

4

Хосе Кансеко – американский профессиональный бейсболист, обладатель множества наград, в том числе двухкратный чемпион Мировой серии в составе «Окленд Атлетикс» и «Нью-Йорк Янкиз».

5

Бэйб Рут – американский профессиональный бейсболист; один из первых пяти бейсболистов, включенных в Национальный зал славы бейсбола (1936 г.).

6

Реджи Джексон – американский профессиональный бейсболист; включен в Национальный зал славы бейсбола в 1993 году.

7

Джоанна Уивер – чемпион Всеамериканской женской профессиональной бейсбольной лиги; трехкратная участница Матча всех звезд; в 1954 году получила звание «Игрок года».

8

Имеется в виду хоумран. «Яблоко для хоумрана» – символ одной из команд Высшей бейсбольной лиги («Нью-Йорк Метс»); моторизованная подставка с яблоком из ДВП (позднее из гипса) поднимается всякий раз, когда игрок команды совершает хоумран.

9

Эдди Коллинз и Реджи Джексон – американские профессиональные бейсболисты; включены в Национальный зал славы бейсбола в 1939 и 1993 году соответственно.

10

Микки Мантл – американский профессиональный бейсболист; включен в Национальный зал славы бейсбола в 1974 году.

11

Хэнк Аарон – американский профессиональный бейсболист; включен в Национальный зал славы в 1982 году.

12

Тед Уильямс – американский профессиональный бейсболист; включен в Национальный зал славы бейсбола в 1966 году.

13

Дэвид Ортис – доминикано-американский профессиональный бейсболист; обладатель множества наград, в том числе трехкратный чемпион Мировой серии в составе «Ред Сокс».

14

Кирк Гибсон – американский профессиональный бейсболист; обладатель различных наград, в том числе двухкратный чемпион Мировой серии в составе «Детройт Тайгерс» и «Лос-Анджелес Доджерс».

15

Признанный классическим учебник анатомии Генри Грея.

Content

Джо Сипл
Пять желаний мистера Макбрайда

Благодарность

Пять желаний мистера Мюррея Макбрайда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Примечания