Вайтбрехт Вольф

Предсказание дельфинов

Вольф Вайтбрехт

Предсказание дельфинов

1

Хельга Хубер поднесла влажную, блестящую фотографию к слабому зелёному свету лампы и критически её осмотрела. Затем сделала следующую, а потом ещё одну. Смотри, подумала она, никто не сможет сделать лучше: контрастно, блестяще, неплохо оформлено... Она невольно улыбнулась. Туристическое бюро заказывает одно и то же снова и снова, и ему всё мало: Золотая крыша, Мария-Терезиен-штрассе, Хофкирхе и Карвендель. Она делает это для них четыре или пять лет, и это становится просто идеальным. Потом они печатают это на глянцевой бумаге в своих элегантных изданиях, которые все слишком красивые и блестящие по сравнению с повседневной жизнью Инсбрука; Но это приносит ей что-то, пусть даже и не очень много, — подумала она, — как будто золотые, богато украшенные стрелки часов в Инсбруке ни на йоту не сдвинулись, как будто ничего не произошло в огромном мире, который расширяется с каждым днем.

И всё же чуть меньше четверти года назад они открыли обсерваторию на Луне. Она называется - Терра вырытая на сорок семь этажей в твёрдой коре, с потрясающими научными удобствами, плантациями водорослей, фонтанами и телескопом, который, как считается, должен быть феноменальным. И всё это под синим флагом ООН; русские и американцы работают там вместе. Чудо обсерватории, пожалуй, захватывает дух. Ещё более поразительным было - чудо - общности, которое поначалу одни подвергали сомнению, подозревали и осуждали, но затем защищали и приветствовали другие: ВОСТОК И ЗАПАД ВСТРЕТИЛИСЬ НА ЛУНЕ, РАЗБИТЫЕ ЕЩЁ ДО ОТКРЫТИЯ? ЛУНА РАЗДЕЛИЛАСЬ НАДВЕ? ЛУНА – ВЕЛИКИЙ ПРИМЕР – УСПЕХ ВСЕХ ПРОГРЕССИВНЫХ СИЛ! Газетный лес всё шелестел и шелестел.

Мир стал шире и интереснее, и она, Хельга Хубер, тридцатиоднолетняя блондинка, крещёная католичка, сидит в своём углу в Инсбруке, встречает приятных людей в традиционных костюмах, поправляет шарф Терезы, чтобы не было видно зоба, и ставит её перед могилой Андреаса Хофера. А её Бертель, приват-доцент доктор Бертель Хубер, дни и ночи напролёт размышляет о легендах и сказках, пишет о них учёные книги, и их печатают, слава богу, что хоть печатают. И вот они живут среди сеппельхозенов и эльфов и довольны; действительно ли они довольны?

Она вымыла руки. Разве открылась дверь? Было необычно, что он возвращался сейчас; было всего одиннадцать. Она подбежала к нему. - Что случилось, что-то случилось? Университет сгорел? - Он выглядел странно, вешая пальто на вешалку, такой изможденный, такой замкнутый, словно она редко его видела.

- Что случилось?  — переспросила она.

Наконец он открыл рот. - Здравствуй. Ну же, будь хорошей, сделай нам кофе. Он нам понадобится. Университет сгорел, ты абсолютно права.

- Не говори глупостей, иди сюда, садись. Не делай перепуганную рожу!

Он даже не подумал сесть. - Представьте себе, — начал он на пороге гостиной, — что Хольцапфель вызывает меня меньше часа назад и сообщает, что министерство урезало университетский бюджет, в результате чего Сенат не в состоянии… И ему, как декану, выпала неблагодарная задача сообщать мне об этом, хотя я уверен, что он всё прекрасно понимает… Короче говоря, он хрюкает и хрюкает, и заявляет, что Сенат отныне не в состоянии покрыть расходы на литературу, которые доктор Хубер должен выполнить — он именно сказал - выполнить — его venia legendi. Более того, ожидается сокращение зарплаты, и, к моему утешению, как он объяснил, не только мне.

Хельга взяла его за руку и усадила в кресло.

Разве это не свинство? — продолжал Хубер, едва разминая ноги. - Они засунули это в спину математикам, нет, отняли у нас, как у умственно неполноценных. Это называется адаптацией университета к научно-техническому прогрессу и подготовкой к 2000 году; не смешите меня, ну, спасибо!

Он сел напротив неё и смотрел на неё. В его глазах пылал гнев. На щеках появились пятна, которых никогда раньше не было. Он был похож на маленького мальчика, которого мать позвала домой на ужин после очередной драки: красный и немного вспотевший, с взъерошенными волосами.

- Сначала кофе — ответила она, снимая заляпанный белый халат, который носила во время работы.

- Знаю, тебе не обязательно так выглядеть. Глупо так накручивать себя, я это и сама понимаю. Но на этот раз это уже слишком… -

- Что ты хочешь сделать? Твои коллеги уже знают? А студенческий комитет? В Вене это просто так, с нуля, не сделаешь… -

- Да, можешь. Ты читал – в одном из последних выпусков судебного документа его Величества – что почтенная альма-матер отстаёт в развитии, что мы только сейчас приближаемся к тому, чего другие страны, например, ГДР, успешно достигли семь, восемь, девять лет назад? Вот тебе и решение высшей олимпийской мудрости: Зевс сокращает; избавляется от фольклора, он его всё равно ненавидит, компьютер теперь сделает это левой рукой, нет, они сделают это последним, самым худшим транзистором.

Ей стало немного легче. - Ты почти смешон, когда злишься. Но я бы так не расстраивалась. То, что твой Зевс – не крёстный отец, а бык, праведный, почтенный, – не новость, и мы давно знаем, что в Вене хотят не отставать. Они вспоминают нашего Рода. Рода с его знаменитым различием между Австрией и Италией: вечно синее небо смеётся над Италией, а весь мир смеётся над Австрией. И в Вене это не любят.

- Настоящая государственная измена, – ответил он; вокруг его глаз залегли лёгкие морщинки, и она поняла, что худшее уже позади. Он также спросил: - Разве ты не обещал кофе?

- Подать?

- Да, прошу. Чтобы можно было подумать. Я просто не допущу этого. Особенно сейчас, когда другие страны тоже так благосклонно относятся к моей монографии.

соблазнительно распространялся аромат кофе. Если у покоя и есть запах, подумала Хельга, то это может быть только кофе. Бертель сделал первый глоток и щурился, как кот на полуденном солнце. - Теперь всё в порядке, – подумала она, но Бертель заявил:

- Я поеду туда.

- Куда?

- В Вену, в министерство. Беру с собой все пресс-релизы из-за границы. Посмотрим. У меня смутное предчувствие: их ужалил мерзавец, мерзавец, но не тот.

- Не будь таким грубым и не говори таких вещей в министерстве, ради Бога, сдержись, даже если будет трудно. Покажи свою самую обаятельную сторону, она у тебя тоже есть – подумала она. - Конечно, ты прав. Ты не можешь всё терпеть. Иди туда, я тоже имею это в виду. Или тебе сначала к Зевсу?

- Зевс от Зевса. К тому же, я ему не пара. Лучше иди. Привет, я здесь, почему и кто тебя дезинформирует?

- Лучше не зацикливайся на финансовой стороне – увещевала она его. - Ты хорошо зарабатываешь, так и говори, даже если это неправда. Слава богу, тебе не нужно полагаться только на университет.

- Речь идёт о принципе. Если международное научное сообщество признало важность моих исследований, то мне должны платить столько, сколько принято здесь, в стране.

Хельге было знакомо упрямство и мужское слово - принцип Она была бессильна против него. Молча она убрала чашки со стола.

- Чемодан вон там — сказала она. - Помочь? Зная тебя, ты сейчас едешь ночным поездом. Уверена, билеты у тебя уже в кармане? -

Наполовину виноватый, наполовину довольный, он кивнул и сказал: - Спасибо, справлюсь.

Пока он собирал вещи, в голове проносились тысячи мыслей. В Вену. Из-за Хольцапфеля, Зевса и финансовых порезов. Со временем в его голове всплывало всё больше воспоминаний о детстве, тесно связанном со столицей. Почему он действительно хотел туда поехать? Чтобы снова увидеть этот город, Дунай, Штеффель? Не столько в соборе Святого Стефана, сколько в министерстве, где он хотел изложить свою позицию. Да, именно так. Он был очень далеко, когда слишком подробно осматривал рубашку, которую должны были подарить путешествующему лорду.

***

Вена. Это было давно, в первую зиму после войны. Тогда он ещё был одним из тех, кто любит брюки. Мать привезла его сюда, к бабушке, потому что в столице распределение продовольствия было выгоднее, чем дома, в Инсбруке. Тогда всё вращалось вокруг распределения.

Бабушка была строгой женщиной. Она не баловала своего единственного внука. Ему приходилось подчиняться; часто он получал сильную пощёчину от её старой, костлявой руки. Бабушка была трудолюбива. Несмотря на свои годы, она ходила стирать бельё в чужие дома. К господам, так они это называли. Она не излучала особого тепла. Лишь много позже Бертель понял, что она выгорела, выгорела изнутри.

Дедушка погиб в Галиции во время Первой мировой войны. Так что она осталась одна с двумя сыновьями. Для всех них это были годы голода, и только упорным трудом ей удалось выжить, чтобы все наконец смогли свести концы с концами.

Вена была чем-то новым и захватывающим для маленькой Бертель – машины, гудящие, скрипящие, ярко-жёлтые трамваи, толпы людей, и он посреди всего этого, за руку бабушки, которая тянула его, чтобы он не заблудился в суете.

И было ещё кое-что, что завораживало его: солдаты. Они носили разную форму; некоторые были в коротких пальто и держали в руках маленькие чёрные палочки, которыми играли. Французские офицеры, сказала бабушка. Вскоре он научился различать цвета и покрой мундиров, но самыми странными для него были русские. Когда он встречал их на улице, они казались ему немного пугающими. Зимой они носили длинные, землисто-коричневые пальто, доходившие почти до земли, и странные меховые шапки на головах. Словно медведи, они топали и покачивались по венским мостовым. Нужно было быть осторожным. Они никогда не давали маленькому Бертелю жевательную резинку, как весёлый американский лейтенант, живший по соседству и говоривший по-немецки.

Однажды весной Бертеля одного отправили купить что-нибудь для бабушки. Ему нужно было пройти мимо огромного здания с колоннами, - Комендатуры как сказала ему бабушка. Перед дворцом стоял часовой с автоматом на груди. Бертель посмотрел на странного солдата с другой стороны улицы сначала робко, потом пристально. Бабушка всегда слишком быстро тащила его за собой. Русский был без пальто; в конце концов, уже была весна, и Бертель заметил, что у него ноги, как у всех остальных. На них были начищенные чёрные сапоги, блуза были туго затянута поясом, а из-под пилотки выглядывал клок светлых волос. По возрасту еще мальчишка. У мальчика был маленький, смешной нос пуговкой и весёлые глаза, усеянные веснушками; это было видно издалека.

Хотя Бертель и разглядывал красноармейца с безопасного расстояния, он заметил это, и коротышка показался ему довольно бледным и изможденным. Во всяком случае, часовой с большим автоматом подмигнул Бертелю и рассмеялся, а Бертель, поначалу испуганный, в конце концов нашёл это забавным и тоже рассмеялся. - Русский надо мной посмеялся – подумал он, продолжая идти.

С тех пор русские стали для него настоящими людьми. С ногами, глазами и ртом, которые заставляли их смеяться. Но в них всё ещё оставалось что-то чуждое, что-то, что прилипло к ним, особенно потому, что постоянно это повторяли взрослые.

Он должен был думать обо всём этом, собирая чемодан. Потому что ему хотелось оказаться в том самом дворце, перед которым стоял тогда часовой, этот весёлый Иван или Сергей, или как там его звали. Там, в бывшей комендантской, находилось Министерство культуры. Он хотел войти, обременённый тревогами, жалобами и стопкой зарубежных пресс-релизов, которые, как правило, хорошо и с замечательным осмыслением освещали его книгу - "Фантазия и реальность – сравнительное изучение истории, легенд и сказок Тироля".

***

Пронзительно прозвенел звонок, возвещая об окончании перерыва в конференции. Вопреки всем обычаям, у дверей Большого зала венского дворца Хофбург собралась толпа, словно никто из участников конференции не мог дождаться возвращения на свои места.

Боковые ярусы, где теснились люди, тоже быстро заполнялись. Стук стульев, обитых выцветшим бордово-красным бархатом, смешивался с обрывками разговоров со всего мира, эхом отражаясь от стройных мраморных колонн.

Холодное великолепие просторного зала, залитого приглушённым светом двух огромных хрустальных люстр, контрастировало со строгим убранством президиума конференции. Там, на заднем плане, было растянуто прямоугольное светло-голубое полотнище, изображающее земной шар в серебряных очертаниях, обрамлённый двумя лавровыми ветвями – символом Организации Объединённых Наций. А над этим сине-серебряным, этим мерцанием устремлённой в будущее надежды, висел австрийский федеральный орёл – чёрный колосс в красно-бело-красном нагруднике, растопырив когти и держа в одной руке молот, а в другой – серп; старый двуглавый орёл Габсбургов, сгоревший в огне Второй мировой войны и ставший после освобождения символом республики. Символ, гротескно контрастировавший с реальностью, не только с имперско-королевской атмосферой этого зала, но и со всем внешним миром.

Звон стульев стих, и в зале повисло шуршание – результат перелистывания тысяч страниц программы конгресса, словно все хотели убедиться, что сейчас выступит именно Джон Г. Уилер.

Знаменитый зоолог никогда прежде не выступал на международном конгрессе. Высокий, худощавый американец широким шагом прошёл между рядами стульев к кафедре, открыл портфель, сменил очки и окинул взглядом аудиторию, откуда его встретила волна любопытства. Затем он коротко поклонился председателю и начал тихим, сухим голосом.

Семён Коньков внимательно выслушал первые несколько предложений, держа ручку в руке. Через несколько минут он сунул её в нагрудный карман. То, что американец объявил о мозговом индексе, можно было найти в любом школьном учебнике биологии. Взаимосвязь между корой головного мозга и лежащими в её основе вегетативными нервными центрами у различных млекопитающих:

Жираф 38

Медведь 42

Обезьяна 62

Слон 145

Дельфин 175

Человек 214

Уилеру не пришлось бы проделывать весь этот путь из Флориды в Вену! Коньков с нетерпением ждал рассказа о дельфинах Уилера, а американец выдал одни лишь банальности! Конечно, тому, кто никогда не занимался этой темой, было бы интересно узнать о свойствах кожи дельфинов и о том, что известный инженер по гидродинамике Крамер в 1955 году пришёл к выводу, что кожа дельфина представляет собой вершину совершенства и утончённости его патентов, поданных в 1938 году, на снижение сопротивления течению жидкостей. Но, в конце концов, это был международный конгресс учёных-биоников, а не вечернее занятие в колледже! Коньков взглянул на главу делегации, сидевшего рядом с ним.

Профессор Сахаров, подперев лицо рукой, правой рукой рисовал в блокноте закорючки, замысловатые круги и завитушки цифр. Должно быть, он заметил взгляд Конькова, потому что поднял голову, слегка приподнял левую бровь и едва заметно пожал плечами.

Это успокоило Конькова.

Худой человек за кафедрой с короткими, седыми, как лед, волосами и суровым, тонкогубым ртом продолжал говорить тихо и бесстрастно.

По-прежнему школьная мудрость. Он читал лекцию об общении дельфинов, которое доктор Лилли исследовал, так и не найдя ключа к языку дельфинов. Он подробно указал на то, что доверие дельфинов к людям было известно ещё в древности, о чём свидетельствует монета из древнегреческого города Тирсос с изображением мальчика, едущего верхом на дельфине. Затем он затемнил комнату и показал цветной фильм о своей станции - Морская земля Прозрачная сине-зелёная вода пенилась кристально чисто, когда дельфин высоко поднимал своё стройное, стально-серое тело над поверхностью, так что его бледное брюхо блестело, словно снег на солнце. В этом тоже не было ничего нового, ничего такого, что уже не наблюдалось бы неоднократно, хотя и не так блестяще сфотографировано.

Позже Уилер обратился к строению мозга дельфинов. - Я вспоминаю неразгаданную тайну центров субталамических ганглиев, обнаруженных только у дельфинов, и молчащих зон коры головного мозга, из которых не может исходить абсолютно никаких стимульных импульсов.

Коньков поднял взгляд. Стимульные импульсы? Интересно. Наконец, американец перешёл к конкретике. Расскажет ли он о своих экспериментах, может быть, о проектных кривых или таблицах?

Но докладчик снова отвлекся, рассказывая о социальной структуре дельфиньих стад так подробно, что Семён Коньков снова впал в разочарование, ведь всё это было его повседневной рутиной на посту заместителя директора Одесского океанариума. Профессор Сахаров неустанно чертил свои фигурки и закорючки. Но вдруг он подвёл черту под своими каракулями и заполнил строку за строкой своим мелким, аккуратным почерком.

Уилер едва заметно повысил голос. - Почему у дельфина такой большой мозг, вернее, передний мозг? Если предположить, что теория эволюции верна, то доисторический кит, предок дельфинов, вернулся в море уже высокоразвитым млекопитающим. Мы, зоологи, предполагаем, что это могло произойти 60 миллионов лет назад, а может быть, как я подозреваю, и раньше

Коньков шепнул Сахарову: - Гораздо раньше! -

- Вопрос в том, — оживился Уилер, — что, если доисторический кит уже тогда обладал большим индексом мозга, почему он вернулся в море? Почему он не смог обосноваться на материке, хотя его знаменитый потомок сейчас стоит сразу после человека по уровню интеллекта? Вторая возможность: его мозг приобрел свою нынешнюю структуру только после возвращения в море. И снова вопрос: почему? Из истории эволюции мы знаем, что каждое животное нашло наиболее благоприятную форму адаптации к окружающей среде для своего существования и сохранения вида. Чтобы быть дождевым червем, питаться и размножаться, как он, требуется что угодно, кроме головного мозга. Его нервной системы, похожей на веревочную лестницу, и нескольких ганглиозных узлов достаточно, чтобы с трудом выживать в качестве дождевого червя. Поэтому, на мой взгляд, исключается и возможность того, что мозг дельфина столь радикально изменился только после его возвращения в море. Ведь жизнь в море требует большего, чем есть в распоряжении дождевого червя, но не такого размера мозга. Более тонкой формы, чем у дельфина, который уже появился в… Современный вид появился в конце позднего третичного периода, то есть 1–2 миллиона лет назад. Возьмём, к примеру, акулу. Она плавает почти так же быстро, как дельфин; у неё идеально обтекаемое тело. Однако плавает она иначе, поскольку является рыбой. Благодаря жаберному дыханию она ещё лучше приспособлена к жизни в море, чем дельфин. И всё же у акулы очень маленький головной мозг, типичный для рыб.

Уилер на мгновение замолчал и снял очки без оправы.

После его последнего замечания в комнате повисло беспокойство; люди перешептывались, покашливали, словно осенний ветер сквозь шелест листьев.

Коньков наклонился к Сахарову: - Он сформулировал парадокс, парадокс мозга Уилера; предложит ли он решение? -

- После всего этого, — продолжил американец, выделяя каждое слово, — я считаю, что дельфин, каким мы его знаем сегодня, не может быть результатом нескольких тысяч лет эволюции

Шёпот в комнате усилился, и крикуны стали громче: - Непостижимо! - — - Почему? - — - Смелое заявление! -

- Скорее, я подозреваю, что дельфин был намеренно и целенаправленно изменён — что с ним произошло что-то непостижимое для нас.

Шёпот становился громче; Уилер быстро и почти умоляюще возразил: - Возможно, дамы и господа, в результате процессов, мутаций, генетических изменений, влияния – возможно, даже внеземного разума, – которые просто находятся за пределами нашего понимания. Что-то случилось с дельфином; им манипулировали, иначе многие технические, перфекционистские объяснения феномена дельфинов были бы необъяснимы. Вот вам моё мнение.

В зале воцарилась мертвая тишина. Как только последний синхронный перевод прошёл через аудиосистему, волнение снова охватило слушателей. Некоторые слушатели вскочили и что-то крикнули в сторону президиума. Их крики спровоцировали других. Шум был подобен шуму пчелиного улья перед роением, с отчётливо слышимым угрожающим подтекстом. Он обрушился на кафедру, словно волна. Уилер снова сменил очки, достал платок, вытер им лоб, поклонился и медленно прошёл по залу, словно человек с тяжёлой ношей на плечах.

Председатель собрания, профессор Шри Бхана Сик из Бомбея, поступил мудрейшим образом в такой ситуации: он, вне регламента заседания, объявил перерыв на полчаса.

В кафе рядом с большим конференц-залом было трудно найти свободное место. Он был оформлен исключительно в венском стиле: зеркала в позолоченных рамах, небольшие круглые мраморные столики и изящные стулья с разноцветной обивкой и резными спинками, имитирующими рококо. Выглядели они великолепно, но сидеть на них было мучительно, особенно такому тучному человеку, как профессор Ломради из Рима, который застонал, садясь за стол в окружении троих мужчин.

- Рад, что вы здесь, мой дорогой друг — приветствовал профессор Лемэр из Сорбонны, невысокий мужчина с заметно почерневшими усами, подсевший к двум советским ученым. - Немного чёрного кофе пойдет нам всем на пользу.

Подошёл официант с подносом и поставил перед каждым по чашке и стакану свежей воды. над шумом, поднимавшимся со всех сторон, временами усиливающимся до фортиссимо ободряюще парил аромат эспрессо.

Ломради закурил трубку и вздохнул. - Мадонна, этот янки не верит в чудеса природы! Не верит! - Он меланхолично выпустил дым в воздух.

- Возможно, идея Уилера не так уж и абсурдна — возразил француз. - Мы давно преодолели идею персонифицированного Бога. Дорогой мой, я тоже католик — пылко добавил он, видя, как Ломради с болью смотрит на него. - Думаю, именно мы, естествоиспытатели, должны относиться к таким вопросам серьёзно, очень серьёзно. Между небом и землёй много тайн; почему бы не обнаружить и ранее неизвестное, преднамеренное воздействие на существо нашей планеты? -

- Ни один воробей не упадёт с неба без Него — с улыбкой вставил Сахаров. Ломради повернулся к нему. - О, в Одессе знают Библию? Но

я не могу разделить мнение Уиллера. Для меня эта высокоструктурированная материя, - мозг — выражение высшей логики в природе, выражение творческой мудрости Бога, если хотите. Может быть, я старомоден, но для объяснения - дельфиньих чудес - мне не нужны никакие внешние манипуляции, Бог знает где! -

Он рассмеялся пронзительным, резким смехом, заставив несколько голов за соседними столиками повернуться. - Возможно, Уилер имеет в виду дьявола, Люцифера, старого противника. Мне вполне достаточно одного творца.

Лемэр с сомнением покачал своей изящной фризурой. - Уилер ни слова не сказал ни о Боге, ни о Люцифере. Он сформулировал это так: целенаправленные изменения, необъяснимые влияния. Возможно, это были не целенаправленные, а случайные мутации, вызванные внеземным излучением. Или преднамеренно вызванные носителями давно затерянных культур — вспомните Атлантиду

- Вы, возможно, придерживаетесь теории о том, что история человечества представляет собой цепь катастроф? - — быстро спросил Коньков. Его французский был с акцентом. - Что всё существовало раньше, или даже несколько раз, было уничтожено в мировом пожаре, а затем пришлось восстанавливать? Атлантида была уничтожена игрой с атомным огнём, Всемирный потоп был спровоцирован таянием полярных льдов водородными бомбами; затем восстановление произошло с помощью ручных топоров и каннибализма — разве это не одна из тех самых - современных - теорий? Даже если бы относительно высокоразвитая культура погибла, она никогда бы не смогла достичь уровня понимания, необходимого для управления дельфинами

Сахаров невольно улыбнулся, увидев рвение, с которым его заместитель Коньков вмешался в дискуссию.

- Нет, я не это имел в виду — ответил Лемэр. - Одно для меня несомненно: на нашей планете ещё много сюрпризов. Я за воображение в науке. И Уилер представил вывод, который, хоть и кажется фантастическим, не лишён определённой логики. Вспомните лекцию позавчера, когда Токояма докладывал о том, насколько Япония продвинулась в синтезе рибосом как кодовой матрицы. После синтеза генов несколько лет назад это представляет собой ещё один шаг к модификации генетической структуры, к конструированию живого существа в соответствии с предсказуемыми процессами

- Японская Альфа Плюс, „О дивный новый мир“ Хаксли, ну, спасибо, меня от этого просто тошнит Толстый Ломради содрогнулся; несмотря на весёлое выражение лица, было видно, насколько он был смертельно серьёзн.

- То, что американцы называют „псевдо“ в своих научно-фантастических рассказах. - сказал Сахаров. - Может быть, Уилер — поклонник этого литературного жанра?

Коньков набросал несколько слов на салфетку и снова принялся за дело: - При всём уважении, я считаю гипотезу Уиллера плодом воображения. Пока нет никаких доказательств того, что Землю когда-либо посещали с других планет, если мы хотим искать этот странный - разум - – ни в Боге, ни в затерянных цивилизациях. Шумиха вокруг летающих тарелок – чистейший обман. Я считаю, что в области нашей Солнечной системы нет высокоразвитых форм жизни, кроме как на нашей собственной планете. Извне? Нет. Мы находимся на задворках галактики. Чтобы достичь скорости, приближающейся к скорости света, масса должна стать настолько невыносимо большой, что перемещение таким образом – а с такими скоростями пришлось бы двигаться в космосе – кажется мне невообразимым. Существование особых ускоряющихся частиц, тахионов, скорость которых начинается только со скорости света, до сих пор не доказано ни на Земле, ни в космосе. Я уверен, что мы являемся и останемся пленниками нашего Солнца В лучшем случае я мог бы представить себе радио- или, может быть, телевизионную связь. Но это вряд ли имеет какое-либо отношение к дельфинам. Нет, дельфины эволюционировали так же, как и любое другое живое существо на нашей планете.

Он был объят страстью. Он возбуждённо провёл сильной рукой по своим коротким светлым волосам.

- Дорогой молодой коллега, — сказал ему Ломради, — мы полностью согласны, хотя и с разных точек зрения. Почему Уилер хочет считать дельфинов изменёнными, манипулированными, подвергшимися искусственному влиянию? О, поверьте, старик, есть много вещей, столь же замечательных, как эти дельфины, по крайней мере, для меня. У летучих мышей, например, есть система звукового обнаружения, которая действует тоньше, чем самая лучшая радарная система; прядильный аппарат любого паука намного превосходит техническую конструкцию, используемую в производстве искусственного шёлка или нейлона. И, господа, разве не следует нам считать всю бионику международным шпионским предприятием, с помощью которого люди хотят исследовать производственные секреты природы и использовать их в своих целях? Разве это не лучшее доказательство того, насколько логично, умно и разумно устроено всё в природе? Итак, если есть Создатель, а я всеми руками за это, то либо всё, либо ничего! Если есть Бог, то Он — Создатель всего, что ползает и летает

***

Посол Джордж Г. Макгалли, которого друзья часто называли - тройным Г был в ярости. Он лично оповестил все пресс-агентства о сегодняшней лекции профессора Уиллера, а тот в конце нес такую запутанную чушь!

Макгаллий искренне считал, что профессор окончательно опозорил Соединённые Штаты своими поразительными заключительными словами. Если бы он только признал Бога создателем дельфинов! Но нет, все эти разговоры о - манипуляциях - псевдо - и - внеземном разуме -!

И он особо отметил доктора Лилли! Это был ещё один безумец, чьи эксперименты были вложены в наличные — настоящие американские деньги!

ВМС планировали использовать язык дельфинов для обучения этих послушных животных, чтобы их можно было использовать в качестве эскорта и сигнальных часовых для подводных лодок. Планы зашли так далеко, что их оснастили ядерными боеголовками – подобно смертоносным самолётам, которыми когда-то владели японцы. Но дельфины им не сынки, даже не союзники! С этими зверьками пришлось нелегко. Прошли годы, прежде чем появились первые результаты, и никто не был уверен, не выдумают ли вдруг резвые малыши что-нибудь ещё по пути к месту назначения. Не раз приходилось предупреждать базу, потому что они, визжа от радости, подплывали к ней со своими неразорвавшимися зарядами.

В то время Макгалли был молодым лейтенантом Военно-морского ведомства и знал кое-что, о чём не писали газеты. После подписания Договора о всеобщем разоружении ВМС США пришлось прекратить все дальнейшие эксперименты с дельфинами. - Морская земля - теперь финансировалась каким-то исследовательским советом, вероятно, связанным с каким-то фондом – посол не был точно уверен.

Морская земля! Эти здоровенные, блестящие серые парни выглядели так мило, когда проносились через кольца, играли в баскетбол или отплясывали задом наперёд по бассейну, виляя хвостами и ухмыляясь зрителям! Несмотря на раздражение, МакГалли усмехнулся, вспомнив кадры из цветного фильма Уиллера. От этого его возмутительное заявление стало ещё более непостижимым! Возможно, профессор переутомился и ему пора в санаторий.

Макгалли задумался, отпил виски и откусил кончик толстого - Апмана Он энергичным жестом оттолкнул приближающегося официанта с зажжённой спичкой в руке и потянулся за огнемётом, которым пользовался ещё со времён службы на флоте.

Итак, он сидел один в дальнем углу кафе, окружённый оживлённым разговором, изредка улавливая слова и обрывки предложений.

Там, должно быть, были русские, беседующие с толстым стариком и коротышкой-французом. Он напрягся, пытаясь уловить обрывки разговора. Раздражение или нет, главное было узнать мнение Конгресса о речи Уиллера.

Его внимание привлек голос: - Простите? - Довольно неловкий, высокий молодой человек поклонился ему и, когда Макгалли одобрительно указал на один из небольших стульев, пододвинул его к мраморному столу. Он попросил официанта принести мокко. - Вы случайно не слышали лекцию профессора Уиллера? - — обратился он к американцу.

- Да — лаконично ответил посол. Но, погодите, возможно, он услышал лишь первое мнение? Молодой человек сам выглядел как интеллектуал, немного помятый и неискушённый. Макгалли не смог бы объяснить почему; в его одежде не было ничего предосудительного, и всё же у него сложилось впечатление, что соседу по столику было совершенно всё равно, подходит ли цвет галстука к рубашке и костюму. Хотя он и подходил. Счастлив в браке, заключил посол.

- вы имеете в виду, — продолжил он уже более дружелюбно, — что мой соотечественник нес чушь? Говорите открыто, что думаете, особенно о конце речи.

- О, вы американец? Разве нам не следует говорить по-английски...? - Макгалли махнул рукой. - О нет. Мне нужно попрактиковаться Глаза его нового знакомого загорелись, когда он начал: - Ну, это профессор Уилер, это было блестяще! Не только фильм — хороший, превосходный; я имею в виду особенно его гипотезу о дельфинах. Я почти никогда не видел ничего столь смелого... -

Восторженно, воодушевлённо, заявил Макгалли. Тем лучше. Но чего стоило это суждение? - Вы биолог, мистер...? - — спросил он после того, как другой несколько резко закончил.

- Извините, я ещё не представился. Доктор Хубер, Бертель Хубер из Инсбрукского университета.

Посол склонил голову и ответил: - Макгаллий. И, мистер Хубер, простите, доктор Хубер, вы действительно думаете, что это было бы полезно для науки? -

- Абсолютно, мистер МакГалли, абсолютно! - — поспешил сказать Бертель. - Послушайте…

- Подождите-ка минутку МакГалли встал и крикнул через всю комнату: - Здравствуйте, мистер Шёнхаузер, подойдите ко мне, здесь есть место! -

Бертель резко повернулся на стуле: тот, кого он позвал и кто теперь направлялся к столу, был не кто иной, как заместитель министра культуры, главная причина его присутствия здесь, цель и смысл его поездки!

Хубера не приняли в министерство. Когда он заговорил настойчиво, надушенная дама за стойкой резко ответила ему, что заместителя министра нет на месте. Сегодня — кульминация Конгресса по бионике, и сегодня знаменитый — она указала своим маленьким красноватым клювом — профессор Уилер из Штатов будет говорить о своих не менее знаменитых дельфинах. Заместитель министра тоже там, сказала она. Удастся ли ему выловить его или хотя бы поговорить с ним, она не ручалась; ради Бога, он не должен был возлагать на неё ответственность за это.

Итак, Бертель помчался в Хофбург, купил один из последних билетов, протиснулся в первый ряд и едва успел увидеть, как измождённый американец идёт к кафедре и слышит речь. К счастью, ему попался один из последних, кто одновременно принимал речь в кассе. Он пришёл в кафе не для того, чтобы найти доктора

Шёнхаузера, а потому, что после услышанного ему непреодолимо захотелось кофе. Заместитель министра вспомнился ему только тогда, когда он увидел, как тот приближается быстрыми шагами. Министр вздрогнул, узнав Хубера.

Макгалли поднялся со стула и представился: - Это господин доктор Хубер из Инсбрука

Бертель поднялся для короткого поклона. - Мне уже посчастливилось быть представленным вам однажды — сказал он, слегка покраснев.

- О, я помню — ответил вице-министр, садясь. - Разве это не год назад в Инсбруке, на конференции? Да, теперь я точно помню. Вы прочитали интересную лекцию, действительно очень интересную, господин доцент! -

Бертель вздохнул с облегчением. Совсем неплохо.

- Вы слышали Уилера, господин министр? - — спросил посол. Услышав утвердительный ответ Шёнхаузера, он продолжил: - Вот, мой друг доктор Хубер в восторге, извините, он тоже учёный Он похлопал Бертеля по предплечью своей большой красноватой рукой. - Да, господин Хубер был в восторге от моего соотечественника, не так ли? -

Вице-министр навострил уши. - Мой друг — назвал ли Макгалли этого инсбрукского лектора? Разве это не тот самый, о котором профессор Хольцапфель недавно донимал его? Всё верно, всего несколько дней назад он написал о нём письмо!

- Ваше Превосходительство, — ответил он, — я тоже был очень впечатлён вашей речью, хотя, признаюсь, некоторые вещи мне были не совсем понятны; мне просто не хватает для этого опыта.

Бертель был ошеломлён. Ради бога, на кого же он наткнулся? Кто этот американец, словно изваянный из камня? Он недолго оставался в неведении, потому что Шёнхаузер продолжил: - Знаете, господин посол, я бы на вас немного рассердился. Почему вы скрываете от нас профессора Уилера, как тайное сокровище? Я ещё не видел его ни на одном приёме в вашем посольстве, а ведь он прибыл в Вену почти за три недели до конгресса! -

Макгалли долго рассуждал о сложном характере своего учёного соотечественника, который совершенно не ценил публичность – какая жалость! Затем он встал. - К сожалению, мне пора идти. Даже у посла есть свой график - Повернувшись к Хуберу, он сказал: - Когда вернётесь в Вену, позвоните мне, хорошо? -

Бертель и вице-министр встали. Бертель, ободрённый и уверенный в себе, воспользовался возможностью. - Вообще-то, я обязан вам, министр, тем, что послушал лекцию – сказал он. - Я хотел прийти в ваше министерство и узнал там, что вы участвуете в Конгрессе по бионике в Хофбурге. Я и надеяться не смел, что встречу вас здесь.

- Вот видите, дорогой друг, какая польза от наших дельфинов в Маринеленде – сказал Макгалли и дружески попрощался.

- Пойдем — обратился министр к доктору Хуберу. - Я отвезу вас в министерство на своей машине. По дороге вы расскажете мне, что у вас на уме.

Через несколько минут, когда Бертель удобно устроился на заднем сиденье чёрного - Мерседеса он услышал, как министр сказал: - Я не знал, что вы так хорошо знакомы с послом Макгалли Бертель немного помолчал, а затем небрежно ответил: - Жаль, что Вена и Инсбрук так далеко друг от друга.

Видела бы Хельга, подумал он, как элегантно и дипломатично я обращаюсь между послами и министрами на непростой венской сцене!

***

Профессор Уилер не мог уснуть в своем номере отеля - Захер После его выступления состоялась дискуссия, длившаяся почти два часа;

мнения резко столкнулись. Профессор Ломради яростно полемизировал и выдвинул тезис: если есть Творец, то он — Творец всего! Вся природа так прекрасна и свидетельствует о высшем разуме, а чудеса плюс разум — это Бог! Что ж, все знали, что Ломради — ревностный католик, и лекция Уилера пришлась как нельзя кстати. После Тейяра де Шардена ортодоксальной ветви католической церкви стало трудно постоянно согласовывать своё представление о Боге с новейшими научными открытиями.

Другие докладчики, такие как Токояма, сомневались в возможности построения подобной биологической модели, даже если предположить, что известные гены живого существа являются пластичным материалом, и понимать - конструирование - как микроманипуляции промежуточными процессами молекул белков дезоксирибонуклеиновой кислоты.

Вскоре дискуссия перешла от дельфинов к их интеллекту. Где, если не Бог поможет? Можно ли представить себе астронавтов из далёкой Солнечной системы или, как спросил один из докладчиков, затерянную Атлантиду? Создавалось впечатление, что они находятся не на конгрессе ЮНЕСКО по бионике, а на встрече любителей утопической литературы.

Одесский профессор Сахаров вернул дискуссию к исходной точке, подтвердив некоторые идеи Уиллера собственными наблюдениями. Относительно окончательной гипотезы он заметил: - Я считаю, что мнение коллеги Уиллера заслуживает тщательного изучения и осмысления. В любом случае, в дальнейших экспериментах с биотоками мозга в Одесском океанариуме мы уделим особое внимание зонам, которые Уилер называет - зоной молчания Пользуясь случаем, от имени Академии наук СССР и от себя лично, я хотел бы пригласить профессора Уиллера посетить наш институт в ближайшее время.

Уилер улыбнулся. Вечером того же дня посол Макгалли навестил его в отеле, расспросил о ходе дискуссии и в свойственной ему резкой манере заметил, что поначалу он считал, что его, Уиллера, заключительное слово будет полной ерундой об американских исследованиях дельфинов. Но теперь он рад, что, по-видимому, произвел настоящую сенсацию в Конгрессе. Приглашение из России? Уилер должен поехать в Одессу. - Идеально вписывается в общую картину, профессор Он, Макгалли, проинформирует Вашингтон, и неплохо было бы начать визит из Вены, фактически с нейтральной территории.

Здесь будет меньше бюрократических проволочек, чем дома, ведь здесь ему, послу, придётся подписывать выездную визу в СССР. Для таких поездок всё ещё действовали особые правила.

Видимо, подумал Уилер, посол посчитал политически выгодным вести репортажи из Вены:

Vienna-Asso-Press

После того, как профессор Уилер из студии Marine Land во Флориде, США, выдвинул сенсационные теории о дельфинах на Конгрессе учёных-биоников ЮНЕСКО, два часа общих дебатов по новейшей американской теории… стоп… глава советской делегации, профессор Сахаров, впечатлённый достижениями американской науки, приглашает профессора Уилера посетить Одесский океанариум… стоп… профессор Уилер, заголовки венской прессы.

Завтра они отклонятся от темы в своих докладах, размышлял Уилер. - Фантастика - – вот самый лестный эпитет, который они используют для меня. Ватикан призовёт Ломради как ключевого свидетеля и превратит меня в невольного исповедника всемогущества Божьего. Хорошо, что все мои коллеги, как и я, знают, как пресса склонна преувеличивать подобные вещи.

Уилер повернулся на другой бок. Приглашение Сахарова стало для него неожиданностью, но он был рад. Он уже много читал об океанариуме. В некоторых отношениях он должен был быть современнее, чем его собственная станция во Флориде.

Посмотрим. Возможно, предложение Макгалли отправиться отсюда прямиком в Одессу было не такой уж плохой идеей.

***

На следующее утро наступил один из тех золотых сентябрьских дней, которыми так богата Вена. Сахаров и Коньков остановились в отеле - Бристоль недалеко от Вотивкирхе. Оттуда до Хофбурга было всего полчаса ходьбы по Рингу. Такси они решили не брать. Небо было ясным и светло-голубым, лёгкий ветерок гулял по паркам и улицам, большие старые каштаны на краю Оранжереи приобретали нежно-жёлтый оттенок кончиками листьев. Сахаров вдыхал утренний воздух. Есть что-то великодушное в этой Вене, подумал он, хотя здания времён Франца Иосифа, по отдельности и в отдельности, были просто отвратительны. С драконами с кольцами на крышах, с приклеенными греческими колоннами, с усами рыцарей и девами с балконами в развевающихся каменных одеждах, они были всего лишь имитацией по сравнению с истинным венским барокко, не говоря уже о Шёнбрунне Марии Терезии.

Но все эти чудовища были так чудесно легки и воздушны, размещённые в зелени парка; старые буки, каштаны и кусты сирени никогда не открывали полного вида на величественные здания – так создавался поразительный эффект благородства и позднефеодального величия… - Слава вашим великолепным деревьям – подумал Сахаров, улыбаясь про себя.

Ему захотелось выбежать, как мальчишке, и петь, петь во весь голос, чтобы выплеснуть остатки гнева.

Вчера вечером состоялся последний спор с Коньковым. Коньков настаивал на своей позиции, что было бы разумнее направить приглашение, о котором договорились ещё до их отъезда, Уилеру лично, а не coram publico. Сахаров же думал иначе. По его мнению, было особенно важно направить это приглашение на форуме такого международного конгресса и тем самым ещё раз продемонстрировать мировой общественности серьёзность намерений Советского Союза в отношении международного сотрудничества. Коньков, напротив, настаивал, что публичное приглашение будет раскритиковано как пропагандистский манёвр, что они что-то упустили. К тому же, Сахарову следовало заранее обсудить с ним свои намерения. Это было уже слишком. Он вспылил: - Я глава делегации, вопрос решён, и когда и как я передам это приглашение, решать мне, товарищ Коньков! -

Поражённый этим официальным тоном, Коньков молчал. Только сегодня, за утренним чаем, когда в окно заглядывала прекрасная осень, его лицо прояснилось.

По пути они прошли мимо газетного киоска. Они остановились, заинтересовавшись. Конгресс был главной темой первых полос.

АМЕРИКАНСКИЙ ПРОФЕССОР УИЛЕР С РАЗМЫШЛЕНИЯМИ:  ДОКАЗАТЕЛЬСТВО БОГА, ПОДДЕРЖАННОЕ СОВЕТСКИМИ: ЛОМРАДИ ПРОТИВ УИЛЕРА

Заголовки газет бросались в глаза жирными чёрными или ярко-красными. Удалось найти и серьёзные отчёты, фактические отчёты о работе конференции. Поразительно, что многие из них открыто или более или менее завуалированно намекали на то, что Уилер считал причиной изменений в мозге дельфина высокоразумного создателя, пытаясь тем самым доказать существование Бога. Газеты Австрийской католической народной партии проявили особое рвение в распространении этой интерпретации.

Сахаров купил две газеты. Затем попросил третью и четвёртую. - На память — сказал он. - Газета как документ времени. Вот увидите! -

У стойки регистрации в Хофбурге одна из очаровательных стюардесс, в основном студенток, вручила ему записку. - Профессор Уилер просит о встрече с секретарём — сказал Сахаров. - Мы пришли рано, так что пойдём.

Уилер ждал их вместе с двумя членами американской делегации. Американцы поблагодарили коллегу Уиллера за приглашение, которое, как они подчеркнули, является честью для всей американской делегации.

Сам Уилер был немногословен и выглядел немного смущённым. - Сожалею, что вызвал такой переполох. Но я был убеждён...

Сахаров поинтересовался, разговаривал ли с ним посол Макгалли. Уилер подтвердил, что разговаривал. - Я был несколько смущён, когда сегодня утром узнал от нашего посла, что он также разговаривал с вами по телефону. Среди коллег принято решать совместные вопросы без присутствия дипломатических представителей

- Пожалуйста, — ответил Сахаров, — господин Макгалли проявляет большой интерес и, очевидно, убеждён, что наше приглашение, которое, кстати, было принято ещё до нашего отъезда из Одессы, положительно скажется на атмосфере конференции в интересах ООН и ЮНЕСКО. Это, конечно, и наша цель. Мы будем рады приветствовать вас, коллега Уилер!

Профессор улыбнулся. - Честно говоря, это стало неожиданностью. Но мои коллеги тоже сказали, что сейчас самое подходящее время для меня. - Маринленд - сейчас строится. Так что я всё равно мало что могу сделать и только мешаю техникам и строителям

- Мы очень рады. Наш гостевой дом всегда открыт для вас. Не хотите пригласить свою жену? Ей тоже будут очень рады

Лицо Уиллера посерьезнело. - К сожалению, я уже несколько месяцев вдовец — тихо сказал он. - Но это очень мило с вашей стороны

- Я этого не знал — ответил Сахаров. - Я знал имя вашей жены по вашим совместным публикациям. Мне очень жаль Он протянул руку Уилер.

- Да, мне было горько. Это было ужасно. Во время подводных съёмок на неё напала акула, и её не удалось спасти Несколько секунд повисла тишина. Затем Уилер поднял голову. - Так и останется — сказал он нарочито небрежно. - Я обговорю детали с моим посольством и завтра сообщу, приеду ли я к вам прямо из Вены или мне сначала придётся вернуться во Флориду.

2

Хельга запрокинула голову и рассмеялась. - Это божественно! Он отвёз тебя в министерство на своём - мерседесе - и передал письмо Хольцапфелю? Он будет в ярости! -

Бертель вытащил из кармана большой конверт. - Видишь орла с красно-бело-красным гербом и надписью - Министерство культуры Австрийской Республики -? Я доставлю его в университет с конным гонцом. Министр не мог полностью отменить свой приказ; нельзя терять лицо. Но снижение зарплаты не вступит в силу, так что это уже кое-что. Мне остаётся только справляться с бухгалтерией.

Час назад доктор Хубер вернулся домой и тут же обрушил на жену поток слов. Сначала она поняла только одно: Бертель был крайне возбуждён. Только за завтраком он рассказал им всё по порядку.

- А знаешь, что было самым смешным? Что МакГалли понятия не имел, какую услугу он мне оказал! -

Хельга порылась на столе. - Куда я подевала газету? О, смотри, тут уже длинная статья об этой лекции

- Ладно — сказал он, жуя булочку, — - прочитай! -

Хельга начала говорить, но без предыдущего объяснения Бертель большая часть осталась бы непонятной. Даже сейчас многое было ей неясно. Поэтому она перебила себя: - Я слишком глупая. Что Уилер имеет в виду? Искусственное изменение дельфинов? Ты можешь себе это представить? -

Хубер отодвинул чашку. - Я знаю не больше того, что он сказал на лекции. Что доктор филологических наук может знать о генетике и химии белка? Я знаю об этом столько же, сколько любой здравомыслящий человек знает об этом сегодня из газет. Учитывая мою область деятельности, я не могу претендовать на звание фотографа; вы знаете, как мне трудно отследить в моих легендах и сказках реальную подоплеку, историческую инфраструктуру, так сказать. Но послушай, можно, например, взять рыбу, тюленя или что-то подобное и повозиться с его генами, предположив, что мы на несколько тысяч лет мудрее вас. Или, возможно, синтез белка уже настолько продвинут, что можно сконструировать яйцеклетку и сперматозоид в лабораторных условиях, а затем вывести мужское и женское существо – псевдосущество! Существо будет жить, но согласно заранее сформированной биогенетической программе. Или, возможно, кто-то разработал методологию встраивания будущих наследственных признаков в белковые структуры генов, называемые дезоксирибонуклеиновыми кислотами. конструировать, синтезировать, так же, как мы сегодня… - сделайте таблетку от головной боли из любого простого вещества.

Хельга подперла голову рукой и внимательно смотрела на него.

По потемнению её глаз он видел, насколько глубоко она была поглощена его словами. У неё всегда было такое выражение лица, - взгляд изнутри когда она сосредотачивалась на чём-то, полностью погружаясь в это; он замечал это и в театре, и на концертах.

Нетерпеливым движением она откинула прядь волос со лба. - Наверняка для этого нужны большие лаборатории, и на Земле от них не должно было остаться и следа? -

- Возможно, эта культура, превосходящая нашу, погибла вместе со своей технологией? На конгрессе высказывались похожие мнения. Но мне пришла в голову идея. Почему бы вам не заглянуть к Петеру попозже и не спросить, не захочет ли он присоединиться к нам сегодня вечером? Я мог бы рассказать ему о конгрессе и лекции Уилера, которая, уверен, его заинтересует. Что ты думаеш? К сожалению, у меня нет времени. Мне нужно в университет, на семинар, а потом, ура, в Хольцапфель С этими словами он ещё раз взмахнул министерским письмом, сунул его в папку и поспешил прочь.

Вот он и бежит, подумала Хельга, к Хольцапфель, Боже мой, там он будет скромным, если не сказать застенчивым. Я знаю Бертеля. Он добрый, но слишком увлечён своим воображением, иногда сам им увлечён, и, по сути, совершенно непрактичен в повседневных делах.

Она была фактически главой семьи, не только когда дело касалось забивания гвоздей в стену, но и в других отношениях: ей приходилось распоряжаться деньгами, и если требовалось что-то важное купить, ей приходилось убеждать его в этом; он всегда полностью полагался на неё. Слишком много, слишком исключительно, по её мнению.

Возможно, всё было бы иначе, если бы у них были дети. Они бы громко и безжалостно заявили о своих требованиях и спустили бы папу с небес на землю. Хельга отбросила эту мысль; она слишком часто посещала его.

Бертель пользовался большим уважением в своей области, хотя и был склонен мечтать и строить догадки, особенно когда погружался в сказки и легенды. Он даже разработал теорию на основе сказок о гномах, сначала полушутя как - вклад фольклора в утопию а затем всё более серьёзно. Некоторые исследователи утверждали, что сказки о гномах – всего лишь старые воспоминания шахтёров, но он не соглашался: гномы были астронавтами с другой планеты, вероятно, из другой солнечной системы!

Он собрал огромное количество литературы о гномах; по его мнению, основные характеристики в сказках и легендах полностью соответствовали его теории. Он часто ловил себя на том, что говорит о них; друзья часто дразнили его, называя - гномом Бертелем - или, более величественно, - королём Лаурином в честь легендарного короля гномов Доломитовых Альп, который, как говорили, боролся с Дитрихом фон Берном. Он принимал эту насмешку, хотя втайне немного возмущался. Он был убеждён в своей правоте.

Разве его идея была настолько невозможной и фантастической в мире космических полётов, лунных обсерваторий и космического цветного телевидения? Но, с другой стороны, разве это не была всего лишь прихоть, каприз? Разве не было риска с такой теорией выставить себя дураком, как серьёзного исследователя?

Разве он не чувствовал то же самое? Ведь в своей книге он вообще не упоминал теорию карликов. Означало ли это, что он сам не был в ней уверен? Но откуда же взялось рвение, с которым он продолжал искать и упорствовать в этом направлении?

Хельга вздохнула и поставила поднос с бабушкиными синими чашками с узором из луковиц на кухонный стол. После мытья посуды, которое всегда казалось ей каторжной работой, ей ещё предстояло увеличить надгробие Максимилиана до 30 на 40 см для витрины на Марии-Терезиен-штрассе, но после этого она хотела попытаться добраться до Петера.

Надеюсь, он не поймёт меня неправильно, подумала она, запирая дверь квартиры. Петер втайне всё ещё злился на неё за то, что из двух неразлучных людей она выбрала Бертель, мечтателя, а не его, логика и рационалиста. Это, очевидно, сильно сказалось на нём в первые годы, поскольку он редко появлялся у Хуберов. Даже сегодня он всё ещё делал намёки, полушутя-полусерьёзные.

Она быстро пошла по улице к своему туристическому бюро, разнесла заказы на фотосъёмку и быстро уладила кое-какие дела. Итак, был уже почти полдень, когда она поднялась по лестнице ко входу в Зоологический институт – старое, тёмное здание в неоклассическом стиле. Штукатурка с мраморных колонн местами отвалилась, обнажив голые кирпичи. Было ясно, что зоология не была любимым детищем альма-матер.

Швейцар смотрел ей вслед. Он знал госпожу Хубер и её мужа, доктора. Редко кто-то приходил в институт, кроме сотрудников, и поэтому их особенно вспоминали. Но сегодня, покачал он головой, день был совершенно глупым. Казалось, жители Инсбрука все вместе сговорились прийти в Зоологический институт. Поскольку директор был в отъезде, доктор Петер Грайндль принимал всех посетителей.

- Здравствуй, Хельга – поприветствовал он её, немного удивлённо, но явно обрадованно. - Присаживайся, пожалуйста!

Он встал, чтобы отодвинуть для неё небольшой стул. Он вздохнул: - Какая досада! Кажется, дельфины теперь единственная тема для разговоров. Все вдруг узнали, что в университете есть зоологический институт; это как эпидемия!

Хельга добродушно улыбнулась ему. - А чтоб тебе лопнуть, я тоже пришла из-за дельфинов. Бертель была вчера в Вене и слышала выступление Уилера на конференции, а теперь мы хотели…

- Бертель была в Вене и слышал Уилера? На конференции, ради всего святого, как он туда попал?

Хельга быстро доложила: - А теперь нам очень хотелось бы узнать немного больше. Не хочешь ли ты прийти ещё раз? Было бы здорово, и уже давно пора, и Бертель наверняка сможет рассказать тебе о лекции Уилера гораздо больше, чем пишут в газетах.

Петер Грейндль всё ещё был крайне удивлён. - Я ничего не понимаю: Бертель с экспертами по бионике? Дельфины не карлики! Дельфины — высокоинтеллектуальные морские млекопитающие. Дельфинов можно трогать, тренировать, вживлять электроды в мозг, разводить, они существуют! Это не фольклор, не вымысел и не плод воображения! -

- И всё же, — возразила Хельга, — профессор Уилер, один из ваших мировых светил, вчера публично заявил, что то, что вы, зоологи, можете потрогать у дельфинов, было искусственно изменено! -

- Конечно, это не так уж точно – подчёркнуто деловым тоном ответил Петер. - Жаль, что сейчас у нас выдают всю литературу о дельфинах до последнего тома, иначе я бы сразу же доказал тебе, что Уилер явно перегибает палку. Хорошо, я приду вечером, и мы поговорим дальше. Но только если ты позаботишся обо мне, старом холостяке, и будеш обращаться со мной так же хорошо, как со своим Бертельем. Ты даже не представляеш, сколько грешиш против меня каждый день. Не смейся, не понимаю, чему тут смеяться, когда речь идёт о такой теме... -

***

Они открыли окна, и в комнату впустили ночной воздух. Уличный шум давно стих, лишь неоновая вывеска универмага напротив изредка освещала комнату своим разноцветным светом, озаряя стены, мебель и фигуры зеленоватым сиянием, сразу же за ним – фиолетовым, оранжевым, и наконец, заливая всё приглушённо-красным. Несколько секунд паузы, и танец огней возобновился, не кричащий и даже не неприятный; но в этом постоянном повторении было что-то провокационное.

- Как давно у вас эта гирлянда? - — спросил Петер.

- Это показывает, как давно он к нам не приезжал — ответила Бертель.

- Когда это там повесили? Четверть года назад? -

- Возможно — сказала Хельга. - Хочешь, я…? -

- Оставь нам этот чудесный воздух, — умолял Петер, — и красивую игру красок на твоём лице.

Хельга, купаясь в оранжевом сиянии, крутила в руке бокал тирольского красного вина. - Серьёзно, — сказала она, — возвращаясь к теме. Эти дельфины становятся всё более и более жуткими! Они такие загадочные. Подплывают, позволяют себя гладить, катать детей... -

- Есть мнение, что только самки дельфинов дружат с детьми. Я уже упоминала, что Геродот и Плиний описывали дружбу дельфинов с детьми, в первую очередь мальчиками, как нечто чудесное

- Уилер также говорил о монете Тирс, которая это подтверждает — вставил Бертель.

Поразмыслив немного, он сказал: - Значит, с незапамятных времён дельфины были более доверчивы к маленьким людям, чем к большим? -

- Нет, более доверчивы к детям, чем к взрослым — возразил Петер.

- Я имею в виду другое. Почему Уилер не может быть прав? В любом случае, насколько я понимаю, никто не может доказать обратное. Почему дельфины не могли быть изменены манипуляциями, и почему гномы не могли сделать то же самое?

Хельга содрогнулась. Боже мой, подумала она, это снова случилось, через минуту снова будет спор с Петером. Когда дело касается гномов, Бертель может быть упрямый и дерзкий, как маленький мальчик. Надеюсь, все обойдется…

Но Петер молчал, и Бертель спокойно продолжила: - Гномы, как принято считать, не выше двенадцатилетнего мальчика. Разве не в этом возрасте писали древние греки и римляне?

Петер рассмеялся. - Как твоим гномам добраться с тирольских гор до моря, чтобы проводить эксперименты над дельфинами? Как, и, главное, зачем?

- Если они действительно были астронавтами, возможно, они сначала жили у моря и лишь потом высадились в наших горах.

Петер посерьезнел. - Знаю, Бертель, надо признать, что у дельфинов есть ряд вопросов без ответа. Ты же сам слышал, что Уилер говорил об их мозге. Почему? Разве жизнь в море так сложна? Почему им пришлось вернуться с суши в воду, несмотря на такой огромный мозг? Вот почему дельфинов иногда называют - русалами

- Эта история с мозгом дельфина действительно очень странная, и также "выбрасывание" дельфинов на берег, это, как бы это сказать, - массовое самоубийство – вот что мы имеем в виду, и это нечто весьма необычное, чего больше нигде не наблюдается.

- Видиш ли, Уилер, должно быть, думал о том же. Но, возможно, ему не стоило делать столь расплывчатое заявление в конце.

- Не думаешь ли ты, что он знает больше, чем говорит? - — спросила Хельга.

- Возможно — подтвердил Петер, допивая вино.

На мгновение воцарилась тишина.

- Но, Бертель, что с тобой? Ты совсем другой. Ты сегодня не лезешь ко мне на рожон, как обычно? Помнишь, как мы ссорились, обычно из-за… ну, ты ревновал, и до сих пор ревнуешь. Но я чувствую себя обделённым, когда ты не лезешь ко мне на рожон. И ты был более чем сдержан по поводу лекции Уиллера. Тебе что, плохо?

Хубер посмотрел на своего старого друга, словно умоляя о прощении. - Да, я не очень внимательно слушаю. Извини, но с сегодняшнего дня у меня на уме совсем другое. Вот почему мне пришла в голову эта идея с гномами. Знаю, поэтому ты и считаешь меня немного сумасшедшим… -

Петер поднял руку, защищаясь.

- Да, да, — продолжала Бертель, — возможно, эти два дельфина были гигантами — или, бог знает, какими внеземными существами.

- Но почему? За завтраком ты всё ещё был совершенно вменяем, — вмешалась Хельга, — когда я читала тебе газету, и ты был в полном восторге от Уилера, от его манеры держаться, от его манеры говорить, от его скромности; ты чуть ли не в восторге от него

- Он всегда от него в восторге — заметил Петер.

- Сегодня утром, это правда, — сказал Бертель. — Но когда я вернулся из Хольцапфеля, на моём столе в институте лежало нечто, что с тех пор не даёт мне покоя, просто не выходит из головы. Вот, прочти.

Он достал из портфеля свежий номер журнала "Scientific Review" указал на выделенную красным статью и прочитал вслух:

- Согласно сообщениям ТАСС из Москвы, вчера в Академии наук СССР была сформирована комиссия по расследованию всех явлений, указывающих на присутствие внеземных цивилизаций на нашей планете.

ТАСС стало известно, что комиссия, возглавляемая известным астрофизиком профессором Амбрасяном, наделена особыми полномочиями.

Петер удивлённо присвистнул и тоже прочитал краткий комментарий, в котором высказывались предположения о том, что у русских должны быть какие-то доказательства, возможно, благодаря их спутникам, возможно, благодаря работе в лунной обсерватории или на орбитальных станциях, а может быть, даже на Земле. Потому что комиссия с особыми полномочиями, конечно же, не была бы создана просто так.

Он вернул журнал Бертелю.

- Теперь я понимаю — сказал он. - Это было для тебя что-то особенное. В конце концов, они действительно что-то нашли, как и предполагалось в журнале.

Бертель заметно облегчённо вздохнул, потому что статья Умшау тоже произвела впечатление на Петера.

- Ты правда думаешь, что они поймут мои идеи? Петер, это очень важно для меня, пожалуйста, не шути. Это действительно было для меня?

Хельга была поражена настойчивостью, с которой Бертель задал вопрос, и Петер на мгновение смутился.

- Думаю, да — нерешительно ответил он. - Но как мне связаться с рабочей группой? Пожалуй, лучше всего письменно

- Не знаю, весь вечер думал об этом, пока мы говорили о дельфинах. Этот вопрос всё время лез в голову. Писать, Петер, дело непростое. И потом придётся переводить. Перевод может исказить смысл. Придётся ехать туда! -

- Ты хочешь в Москву? - — в ужасе воскликнула Хельга. - Где же ты, чёрт возьми, возьмёшь деньги, даже если зарплату не урезали? И всё из-за пятистрочной записки? Это же просто Бертель! -

- Нет, не в Москву — заверил он её. - А в Вену. У них там в посольстве, должно быть, есть атташе по культуре. Я могу себе это позволить.

Хельга заметно успокоилась.

- Вена, это другое дело. Но обязательно туда сначала позвони, чтобы не тратить деньги зря.

Пётр встал.

- Ну, прощай, мне любопытно, что из этого выйдет на этот раз. Только не позволяй своему воображению завлечь тебя слишком далеко в дебри домыслов, король Лаурин! Пусть мой критический дух всегда порхает вокруг тебя, предостерегая тебя, как верный Экхарт! - С этими словами он пожал руку другу. Хельга проводила его до двери квартиры.

На следующий вечер она помогла Бертельу составить заметки для поездки в Вену. Это заставило её снова задуматься. У каждого есть свой конёк, подумала она, и его, на самом деле, безобидный. Он не курит, не пьёт, не ходит на скачки и не сорит деньгами. Он почти не замечает, что есть другие женщины, более красивые, так чего же мне нужно? Она хотела, чтобы её мужа узнали, а не высмеивали, пусть даже это было всего лишь его хобби. Ладно, они не хотели ничего плохого, называя его - карликом Бертелем но ей и слышать это было неприятно. Однако на этот раз она была по-настоящему шокирована. Она бы никогда не поверила, что его идея стала для него настолько реальной, настолько неотъемлемой частью его личности! Теперь, в ответ на это сообщение ТАСС, он едет в Вену. Она не могла его остановить, да и не хотела. Он бы неправильно понял даже попытку отговорить его от поездки.

Откуда у него хватило смелости так убедительно отстаивать свою идею? Сегодня утром он позвонил в советское посольство в Вене, а послезавтра его там ждали.

Она боялась, что он вернётся подавленным. С другой стороны, если там его примут всерьёз, что-то начнёт происходить, что-то приблизится к нему, особенно к ней, что-то зловещее, что-то странное. Каковы будут последствия, если эльфы вдруг станут чем-то большим, чем просто милым и безобидным плодом его воображения? Хельга отбросила эту мысль: - Сначала не теряй голову. Посмотрим, что откроется в путешествии. И, главное, не отнимай у него мужества и радости.

Когда Бертель вошел в комнату, громко насвистывая, держа под мышкой пачку книг, и крикнул: - Смотри, я тоже их забираю! она смогла улыбнуться и ответить своим обычным тоном: - Но, Бертель, не всю же твою библиотеку! Сколько слуг ты хочешь привести в движение в Вене?

Приглушённое покачивание и тряска спального вагона успокаивали, умиротворяли; в конце концов, это должно было усыпить; но он был ещё далеко не готов. Сейчас он придвинул к себе маленькую лампу для чтения и потянулся за книгой, приготовленной на раскладном столике. Прежде чем ночной экспресс убаюкает его, ему, как обычно, хотелось немного почитать. Бертель всё ещё не оправился от удивления, и он был почти настороже, потому что всё прошло так гладко с этим советским сообщением. Они были очень дружелюбны по телефону, очень вежливы.

Он потянулся. Чтобы хорошо подготовиться к завтрашнему дню, лучше всего было ещё раз перечитать сказку Лаурина; он хотел встретить своего собеседника как можно более знающим и сведущим. Король Лаурин подсказал ему идею...

Он поправил лампу. В древние времена народом гномов правил всемогущий король по имени Лаурин. Над его хрустальным замком цвело огромное поле прекраснейших роз; вся печаль исчезла у тех, кто видел сад Лаурина. Но никто не осмеливался сорвать там розу, ибо армия Лаурина вскоре настигла его. Однажды король карликов похитил сестру Дитлейба, лорда Штирии, и привел ее в свои великолепные каменные чертоги. Дитлейб, желая отомстить и освободить свою сестру, привлек на свою сторону благородного короля Дитриха Бернского и его героев.

Они вместе отправились в земли на реке Адидже, где жил Лаурин. Когда иноземные герои бесстрашно взобрались на скалы и проникли в розарий, король Лаурин разразился яростью. Облаченный в сияющие доспехи, он потребовал покаяния и жестоко преследовал чужеземцев, утверждая, что они нарушили границы его королевства и растоптали его розы.

Между Дитрихом фон Бернским и Лаурином разгорелась жестокая битва; Карлик с избытком восполнял недостаток физической силы колдовством. Дитрих оказался в смертельной опасности – тогда, по совету своего старого оружейника Хильдебранда, он разорвал волшебный пояс карлика, даровавший ему силу двенадцати человек. Теперь Лаурин был вынужден сдаться; чтобы спасти свою жизнь, он поклялся в верности и преданности бернскому герою. Отважные воины ушли с победой, но Лаурин вернулся в своё подземное царство; вместе с ним погрузился в глубины Розенгартен, и ни один человеческий глаз его больше не видел.

Говорят, что Кюнхильда, штирийская принцесса, после того, как он попросил её руки и принял крещение, осталась с ним.

Бертель откинул ленту и скрестил руки за головой. Несколько лет назад он вместе с Хельгой поднимался в Розенгартен. Он хотел сам увидеть легендарную скалу, узнать, где цвели розы .Лаурина и где его хрустальный замок провалился под землю.

Он столкнулся с чем-то, и ему казалось, что он переживает это заново. Пока они карабкались по скале – порой им приходилось использовать верёвку и крючья – он чуть не поскользнулся на осыпи. Что-то выкатилось из-под его ноги, и, наклонившись, он увидел небольшой моток толстой серой проволоки, толщиной едва с его указательный палец, но длиной больше. Он поднял его и стал катать в руке.

- Смотри, Хельга, что я нашел…

- Ты лучше будь осторожен, смотри куда ставишь ногу – сердито ответила она. - Ты мог легко сломать ногу из-за этой старой пружины от лыжного крепления!

Он огляделся.

- Нет, Хельга, сюда лыжники не ходят. Слушай, сначала хорошенько осмотри окрестности. Сюда лазают только летом, как мы, с верёвкой и крючьями. Может, эта спираль – что-то гномье, эта штука?

Это развеселило Хельгу. - Конечно, что-то гномье. Где твой подземный хрустальный замок, мой учёный муж? Я вижу только альпийские розы, чудесные, целые кусты, но старый Лаурин точно их здесь не сажал! -

- Не так громко! - – изобразил он испуганного. - Если он нас услышит…

Внезапно они оказались перед расщелиной в скале, такой узкой, что туда легко протиснулся бы даже худой человек. Он взял Хельгу за руку и потянул за собой, но она напряглась и не хотела идти дальше.

- У нас нет фонарика, я не пойду с тобой, делай что хочешь

- Только посмотрим, там совсем не темно.

И действительно, узкая полость была освещена бледным полумраком. Светом настолько нереальным, что они никогда ничего подобного не видели.

- Откуда, чёрт возьми, этот свет… - — прошептала Хельга, держась за руку Бертель.

- Король Лаурин не причинит нам вреда — ободряюще ответил он, и они двинулись дальше. Вскоре щель становилась всё шире и шире, а свет становился всё ярче и волшебнее. Послышалось слабое гудение, и вдали им показалось, что кто-то суетится туда-сюда.

Хельга резко остановилась. - Ты ничего не слышишь? - — прошептала она. - Это гномы работают здесь, в горе… Сейчас… Разве ты не слышишь? -

И действительно, сначала тихо, потом всё отчётливее: тук-тук-тук… Звук был похож на стук небольшого металлического молотка по твёрдой скале. Чем глубже они спускались, тем громче становились стук и удары.

Тук-тук-тук!

Бертель вздрогнул. Раздался стук. И голос позвал: - Просыпайтесь, через двадцать минут будем в Вене! -

***

Бертель приехал рано и шёл в советское посольство, чтобы прочистить голову после тревожного сна. Резкий ветер, шевеливший опавшие осенние листья, пошёл ему на пользу. Но, стоя перед большим зданием, построенным с чёткими, строгими линиями, и представляя, как он вот-вот войдет через тяжёлую бронзовую дверь, на которой был выгравирован герб Советского Союза, кириллица и латиница, он почувствовал себя маленьким Бертелем, который с опаской и любопытством высматривал Ивана или Сергея с его автоматом.

Как давно он не встречал ни одного русского! Они, конечно же, тоже приезжали в Инсбрук – туристы из Москвы, Киева, Риги или откуда-то ещё; он ни с кем из них не встречался. Ну же, не будь лягушкой, сказал он себе, и тяжелая дверь почти бесшумно закачалась на петлях, и сам удивился тому, как громко назвал себя на стойке регистрации.

Его провели в комнату для свиданий, которая, несмотря на свою будничность, а может быть, именно благодаря ей, казалась торжественной. Оставшись один в ожидании атташе по культуре, он снова ощутил сомнения. - Куда ты ввязался, – подумал он, – будешь сидеть здесь и ничего не сможешь объяснить, тебя не поймут, ты опозоришься… -

Тёмный голос вырвал его из раздумий: - Герр доктор Хубер? -

Перед ним стоял мужчина примерно его возраста, в светло-сером костюме, блондин с полным лицом. Толстый ковёр заглушал его шаги. - Сидеренко. Мы говорили по телефону. Пожалуйста, оставайтесь на месте. Хорошо доехали? -

Он сказал всё это по-немецки без акцента и крепко пожал руку Бертельу.

С появлением Сидеренко в комнате внезапно воцарилась тёплая, человечная атмосфера, и это впечатление усилилось, когда вошла пожилая женщина в белом фартуке, по-матерински заботливая, и шепнула несколько слов атташе. Он повернулся к гостю.

- Может быть, предложить лёгкий перекус? Кофе, может быть, или коньяк, а может, и то, и другое? Лично я, признаюсь, предпочитаю последнее, когда возвращаюсь из поездки.

Бертель улыбнулась. - Я бы не отказался от последнего — ответил он. Тем временем доктор Сидеренко расспросил его об Инсбруке и знакомых профессорах. Затем он протянул бокал: - С уважением, доктор Хубер! Добро пожаловать снова

Бертель почувствовал, что пришла его очередь, но сначала не знал, с чего начать. Но обаяние доктора Сидеренко, которая оказалась внимательным слушателем, помогло ему преодолеть страх сцены, и вскоре он вошёл в полную силу. - Это действительно странно — сказал он. Сказки о гномах существуют только в Центральной и Западной Европе, да и то только в горах. Знаете ли вы хоть одну русскую сказку, где есть гном? О волшебниках, Бабах-Ягах, живущих в избушках на курьих ножках, Емельянах, волшебных рыбах, жар-птицах, крылатых конях и о ком угодно ещё, кроме гномов?

Или взять скандинавских троллей – это нечто совершенно иное, чем наши гномы, да и ирландские эльфы тоже. Но здесь преобладают сказки о гномах.

Что их характерно? Гномы умеют становиться невидимыми. У них есть для этого приспособление – шапка-невидимка, также называемая туманной шапкой. Они умнее людей. Они могут предсказывать погоду и давать пастухам дельные советы по уходу за скотом. Они ищут руду в горах. Из неё они могут ковать самые чудесные предметы. Они превращают камни или сосновые шишки в золото – то есть… атомная трансмутация!

И в В горных жилищах гномов светло, как днём, и откуда-то доносится нежная, никогда прежде не слышанная музыка. Думаете, современный телевизор показался бы людям пятого века менее волшебным, чем культура гномов простым пастухам и пастухам того времени?

Вообще-то, в сказаниях гномов живёт память об астронавтах, застрявших на Земле столетия назад. Они прилетели с планеты с более разреженной атмосферой, поэтому большую часть времени проводили в высокогорном воздухе. Там они добывали уран, чтобы получить энергию для своего нового запуска. Но нашли только золото и серебро и вымерли, не сумев приспособиться к условиям жизни на нашей планете без ядерной энергии.

- Вы упомянули V век. Конечно, не без оснований. Есть ли у вас доказательства того, что этот исторический период особенно важен для вашей гипотезы? - — спросил Сидеренко.

- По моему мнению, они высадились около 400 года н. э. Согласно легенде, знаменитый король гномов Лаурин был современником Теодориха Великого. Гора в Доломитовых Альпах, над Альто-Адидже, до сих пор называется Розенгартен. Говорят, что замок Лаурина стоял там, среди очаровательных садов, полных роз.

Хубер молчал. Сидеренко погрузился в раздумья. Наконец он поднял взгляд.

- Всё это мне чрезвычайно интересно. Как вы думаете, ваша гипотеза о том, что гномы могли быть астронавтами внеземного происхождения, достаточно подтверждена фольклорными исследованиями, если только выбрать смелую и современную интерпретацию фактов, зашифрованных в легендах и сказках? -

Хубер с восторгом кивнул. - Уверен, что и в сказках других народов можно найти подсказки. Суть в том, чтобы вычленить рациональное ядро и отбросить временные и культурно-специфические аспекты.

- Есть ещё много нерешённых проблем — ответил Сидеренко. - Но именно для этого мы и создали рабочую группу в нашей академии. У меня есть кое-какие сведения об этом благодаря одному знакомому… -

- Как вы думаете, — перебил Хубер, — можно ли, чтобы я связался с этим знакомым или с комиссией, например, по переписке, или чтобы я мог получить какие-нибудь письменные документы, отчёт или… -

Он замолчал. Неуклюжее обращение, Бертель! Сидеренко сочтет вас назойливым, отмахнётся от вас, скажет что-нибудь вежливое, уклончивое...

- Я убеждён, — сказал атташе, — что в Москве ваши идеи будут интересны. Если позволите, я доложу о нашей беседе и, если вы согласитесь, предложу пригласить вас с ознакомительным визитом

Бертель подумал, что ослышался. Только когда Сидеренко повторил: - Вы согласитесь погостить, скажем, два месяца? он понял, что его фактически пригласили. Пригласили рассказать о своих исследованиях и идеях перед комиссией Академии наук.

Вернувшись на улицу, он снова ощутил тревогу. Русских считали чрезвычайно искусными дипломатами. В конце концов, всё это было несерьёзно, а скорее приукрашенным прощанием? Разрываясь между надеждой и страхом, полный неопределённости, он вернулся в Инсбрук.

3

- Откуда у ваших дельфинов такие забавные имена? - — поинтересовался профессор Уилер.

Он провёл несколько дней на берегу Чёрного моря, в Одессе, и был рад, что сразу последовал совету своего посла. Многое здесь было необычным, кое-что ему нравилось, начиная с пейзажей: богатых, даже пышных, у моря и мрачных и пустынных в глубине страны, на холмах. И вода, которая никогда не казалась чёрной, а чаще всего удивительно яркой, синей, как Тихий океан, в летнем свете, которая сверкала и искрилась, как родной океан, разбиваясь о бурые скалы.

От русского гостеприимства у него перехватило дыхание. Оно вошло в поговорку; он слышал его похвалы, но, видит Бог, оно было изнурительным, особенно для него. Ему пришлось заново учиться, чтобы о нём заботились; с детства он не привык к заботе.

Его первый визит был к дельфинам; он нашёл их в отличной форме. Они были меньше и изящнее своих американских собратьев, но по своему стремлению к знаниям, атлетическим способностям, амбициям и дружелюбию к людям они ничуть не уступали его выдающемуся Симо из - Маринленда

Кстати, он должен был признать и кое-что ещё, без зависти: Одесский океанариум показался ему просторнее его станции и, что ещё важнее, спроектированным и построенным исключительно для научных целей. Это было очевидно уже сейчас, хотя он ещё не успел осмотреть все его части.

- Хойти и Тойти? - — ответил Коньков. Его назначили руководителем американца. - Между нами говоря, нас сначала удивили экзотические имена. Вам следует знать, что здесь принято устраивать конкурс на имя редких животных, рождённых в зоопарке. Это очень забавно для наших людей и в то же время — как бы это назвать — своего рода социальная апроприация, демократический акт, понимаете? Есть, например, в русской литературе очень читаемая фэнтезийная повесть под названием - Хойти-тойти В нём человеческий мозг имплантируется слону – зрелище несколько жутковатое, но впечатляющее. А поскольку публика знала, что на наших дельфинятах будут проводиться эксперименты с использованием токов действия, рассчитанные на годы, победило предложение - Хойти - для самца и - Тойти - для самки, несмотря на тысячи других предложений. Оба варианта родились здесь, в Океанариуме.

Уилер уже знал, что электроды были имплантированы в различные участки коры головного мозга, а импульсные передатчики – в жировые складки на шее. Проблема безболезненного заживления таких инородных тел была успешно решена здесь: из затылка выступала лишь небольшая передающая антенна длиной около 6 см; в остальном животные не испытывали никакого воздействия. Специально разработанный микроэлемент обеспечивал бесперебойную передачу данных в течение как минимум пяти лет; его можно было включать и выключать с помощью радиосигналов.

Уилер тщательно изучил все предыдущие электронные записи. Когда Хойти и Тойти - разговаривали токи действия в коре головного мозга усиливались.

Потенциалы значительно возрастали; альфа-волны напоминали таковые у людей, выполняющих умственную деятельность. Движение центров возбуждения во время - говорения - и - слушания - также можно было отчётливо наблюдать. Однако интерпретация, перевод на человеческий язык, ещё не была достигнута.

Американец сообщил советским коллегам о своих попытках изолировать мозг дельфина. В основе своих экспериментов он взял мозг кошки, проведённый в Японии в 1960-х годах. Удивительно, но было показано, что изолированный мозг погибает не из-за кислородного голодания, как предполагалось ранее, а из-за недостатка кровотока, что приводило к спазмам, судорожному коллапсу артериол и лишь затем к кислородному голоданию и асфиксии тканей.

В то время существовала возможность перфузировать мозг кошки питательным раствором перед его извлечением из организма, затем извлечь его, заморозить в питательном растворе, снова разморозить через семь месяцев и зарегистрировать токи действия коры головного мозга, почти соответствующие нормальному паттерну стимуляции.

Однако эксперименты Уиллера с мозгом дельфина не увенчались успехом.

Хотя перфузия питательным раствором прошла успешно, через несколько часов потенциалы зарегистрировать не удалось. По-видимому, высшие структуры мозга оказались гораздо более чувствительными.

***

Коньков забрал профессора Уиллера из его бунгало.

Океанариум располагался прямо на пляже и соединялся с сушей плавно изогнутыми переходами под стеклянной крышей. Рядом с открытым для публики бассейном, где также содержались другие морские обитатели, находилась настоящая исследовательская станция по изучению дельфинов. Её 300-метровый бассейн давал дельфинам возможность быстро плавать; он был соединён с несколькими крытыми залами, образуя сложную, многофункциональную систему. За животными можно было наблюдать со всех сторон через большие подводные окна. При необходимости дельфинов можно было изолировать друг от друга. - Прошлой ночью Хойти и Тойти проснулись от анестезии, как и планировалось — рассказал Коньков. - Все импульсные иглы работают нормально, за исключением новых, конечно.

Учёные имплантировали импульсные иглы в область обоих дельфинов, которую Уилер в Вене описал как зону молчания. Процедура была сложной. Несмотря на слаженную работу команды, эти часы потребовали от каждого предельной отдачи сил. Дело было в доле миллиметра: чуть более сильное нажатие руки, лёгкое скольжение скальпеля, и под угрозой оказался бы не только новый эксперимент, но и всё, что было сделано ранее. Поскольку загадочная область располагалась под корой головного мозга, но чуть выше таламуса, главного вегетативного центра, задача состояла в том, чтобы ввести тонкие, как волос, платиновые электроды в мягкую, несопротивляющуюся массу мозга, которая вяло пульсировала под наркозом, но при этом менялась с каждым сосудистым импульсом, тем самым ускользая от руки хирурга, таким образом, чтобы нормальная функция корковых клеток не нарушалась, а таламус не был задет. Более того, целые пучки этих тонких датчиков приходилось погружать глубоко в мозг, чтобы получить максимально детальную картину процессов возбуждения и торможения. Электроды были покрыты новым, сверхтонким изолирующим слоем вплоть до самых кончиков.

Тот факт, что всё это можно было подготовить в океанариуме всего за неделю, и что специальные электроды были доступны и требовали лишь незначительных доработок, вызвал комплимент у американца.

Теперь можно было начинать эксперименты. Обеспечат ли недавно вставленные электроды измерения, которые покажут, происходят ли в этом веществе нейронные процессы и как именно?

Уилер был настроен оптимистично. - Уверен, мы что-нибудь обнаружим с вашим необычайно чувствительным оборудованием

Сначала Хойти отделили от Тойти. Это происходило следующим образом: световой сигнал и звуковой сигнал — сигнал Хойти, звуковой сигнал Хойти — подавались в одну узкую часть аквариума, в то время как Коньков одновременно заманивал здоровяка громкими криками. Хойти подплыл к Конькову, несколько раз выпрыгнул из воды и, казалось бы, намеренно обрызгал учёного из своего отверстия для воздуха. Тот встряхнулся, запротестовал и рассмеялся, а затем протянул ему долгожданную рыбу, которую Хойти ловко выхватил у него из рук, довольно рыча. Тем временем снизу бесшумно поднялась перегородка, из которой выдвинулась высокая решётка, не давая дельфинам перепрыгнуть в другую часть. Каким бы игривым и естественным это ни казалось, за этим скрывалась тяжёлая работа с животными. Хойти и Тойти, как и все дельфины, привыкшие к совместной жизни, поначалу испытывали отвращение к любой разлуке, которое преодолевалось лишь постепенно.

Затем им разрешили поговорить по телефону. В каждом резервуаре был электрический звонок, которым дельфины управляли мордами, перекликаясь друг с другом. Рядом были установлены подводные микрофоны и громкоговорители. Оба активно пользовались этими звонками, по-видимому, с удовольствием.

Например, Хойти полчаса играл в мяч с лаборанткой, а затем подплывал к телефону и звонил Тойти.

Похоже, он хотел рассказать ей, как прошла игра. Если Тойти ловила большую рыбу вне очереди, она звонила Хойти, чтобы сообщить ему об этом.

Хотя Уилер работал с дельфинами много лет, его завораживали их блестящие серые тела, мелькавшие в светло-зелёной воде, взбивая мерцающие каскады пены, вместо того чтобы обращать внимание на экраны. Оба дельфина видели исследователей и их оборудование сквозь стеклянные стены, но не друг друга. Уилер быстро понял, что их уже много раз разделяли подобным образом, и им нравилось разговаривать по телефону. Отсюда и беззаботное поведение животных, заключил он: большой успех в дрессировке, при всём уважении, здесь чувствовались годы труда и слаженная команда. Он бы с удовольствием ещё долго наблюдал за дельфинами, но вместо этого присоединился к остальным, напряжённо сидевшим перед записывающими устройствами. Возбуждающие и тормозные импульсы в коре головного мозга преобразовывались в кривые и одновременно визуализировались на экранах, напоминающих большие телевизионные трубки. Синевато-оттеночные фронтальные поверхности отображали знакомые приливы и отливы альфа- и бета-волн, а также потенциальные колебания в - речевом центре Метровые бумажные полоски, густо испещрённые изгибами, вытекали из системы, сворачивались в накопительной корзине и автоматически обрезались через определённые интервалы. Однако экраны, на которых ожидались потенциалы новых электродов из молчащих зон, оставались пустыми. По стеклу ритмично скользила только частота технической линии, ни малейшей искры, ничего.

Тишина; молчаливая зона.

Через четыре часа Сахаров сел, измученный. - Похоже, ничего не происходит. Таинственная зона никак не связана с предыдущей активностью животных. Нужно попробовать другие комбинации. Если бы нам удалось добиться успеха сегодня, всё было бы слишком гладко и без трения

***

Уилер чувствовал себя комфортно среди советских коллег. Будучи космополитом, он в первую очередь интересовался исследованиями и всеми трудовыми проблемами. Вскоре он понял, что есть разница, что здесь существует нечто совершенно новое: коллективный характер работы.

Конечно, и в Соединённых Штатах, и даже в первую очередь, командной работе придавалась особое значение, поскольку один человек больше не был способен успешно решить проблему. Совокупность данных стала слишком обширной для этого. Но здесь то, что они называли коллективом, было иным. Он на собственном опыте убедился, сколько интриг, личной зависти и вопросов социальной иерархии может скрываться за командной работой. Это распространялось и на зависимость исследователей от университетских спонсоров, что он всегда считал недостойным. Их советы директоров обычно состояли из людей, имевших базовые знания о деньгах и акциях, но совершенно ничего не смысливших в науке, не говоря уже о собственных исследованиях. И их это не смущало; Они прямо говорили об этом: для них наука была формой рекламы, способом прикрыть свой бизнес покровительством учёных. Однако они продвигали науку только в тех областях, которые гарантировали немедленную прибыль их корпорации или представляемой ими группе, причём в кратчайшие сроки.

Здесь, в Советском Союзе, всё, казалось, было иначе. Там тоже говорили об экономической выгоде научной работы, а иногда и о том, что сама наука стала производительной силой. Это звучало для него странно. Но другой, более интересный аспект лежал в межличностной сфере. Человеческие отношения — как часто это слово употреблялось в его присутствии! И теперь стало ясно, что русские успешно и без суеты это практикуют.

Уилер был поражён открытостью дискуссий под руководством Сахарова, на которые его, естественно, приглашали. Каждый высказывал своё мнение, и, что самое главное, к каждому мнению относились с уважением, даже к мнению самого младшего лаборанта. Но были вещи, которые Уилер не понимал; акцент на марксизме-ленинизме, который они называли классовой точкой зрения, казался ему преувеличенным, если не излишним, поскольку он не имел отношения к точным исследованиям. Как они могли из-за этого возбудиться! Более того, однажды, когда он позволил себе намёк на свои сомнения, Коньков обвинил его, Уиллера, в том, что он типичный учёный, запертый в башне из слоновой кости: не смейте высовываться и смотреть, что происходит вокруг! Его работа, вероятно, была для него самоцелью; он смотрел на всё совершенно отстранённо и ужасно трезво, без какой-либо страсти к истине. Чистое исследование – ради исследования – он должен был смеяться, это была всего лишь очередная уловка буржуазии, чтобы помешать учёным осознать их истинную социальную функцию! - Вы сухи, как бревно за печкой! - — воскликнул Коньков. - Неужели в вас нет искорки энтузиазма? Ваш интерес к дельфинам — чисто интеллектуальный? Они всего лишь объекты исследования? Вы подходите к ним без какой-либо эмоциональной связи?

Конечно, это было неправдой, даже несправедливо, но Уилер считал неуместным и тревожным тратить столько времени на оживлённые споры о теории конвергенции или других разновидностях современного ревизионизма, или как там они это называли.

Когда Коньков обозвал его - сухим бревном Сахаров пришёл ему на помощь. Он потянулся за спину и достал с полки том. - Ленин — сказал он и, недолго покопавшись, открыл книгу. - Послушайте и вы, товарищ Коньков, что Ленин написал специально для нас: Что характеризует стиль работы настоящего большевика? Американский практицизм и русский революционный напор! Поскольку мы оба объединились здесь лично – товарищу Конькову, очевидно, нравится быть представителем революционного напора, а мистера Уиллера явно обвиняют в излишнем практичности, – наша совместная работа, я полагаю, может быть только успешной.

Напряжение, сохранившееся в комнате после слов Конькова, рассеялось. Уиллер не мог сердиться на высокого светловолосого парня. Напротив, он хотел, чтобы в - Марин Ленд - было больше сотрудников его сорта, чтобы он больше не был одинок; быть там хозяином было чем угодно, только не детской игрой. Как он защищался, когда - Марин Ленд - превратили в - блошиный цирк как он однажды обвинил куратора фонда. Да, они построили ему настоящий городок тиров, с сосисочными лавками, американскими горками, тирами и бамперными машинками; Не хватало только теленка с двумя головами. А его дельфины были абсолютным хитом проката.

Он часто конфликтовал с руководством фонда, потому что они хотели, чтобы время представлений постоянно увеличивалось. Деньги и реклама. Он хотел заниматься исследованиями, научной работой. Фонду нужна была известность.

В Одесском океанариуме тоже была секция, где публика наслаждалась общением с дельфинами. Но и там было существенное отличие:

Уилер наблюдал, с каким почтением посетители расступались, когда там появлялся сотрудник института, узнаваемый по белому халату. Ему казалось, что здесь царит искреннее уважение к науке и тем, кто ей предан.

Самым удивительным и глубоким открытием Уиллера стало то, что учёных здесь не считали полубезумными психопатами, не входящими в социальные нормы, людьми, слишком глупыми, чтобы хорошо зарабатывать на хорошей работе; что здесь существовала совершенно иная социальная ценность интеллектуального труда.

Это радовало его и, с другой стороны, пугало, поскольку он часто задавался вопросом, осознаёт ли всё это его правительство, и в очередной раз пришёл к выводу, что организация науки и исследований на родине нуждается в коренной перестройке. По возвращении он решил представить в Сенат меморандум – старый план, получивший новый импульс благодаря его опыту в Одессе. Он знал нескольких влиятельных людей в Сенате, которым доверял. Возможно, действительно имел смысл говорить о том, что нужно делать иначе в Соединённых Штатах в будущем.

Он однажды уже питал такую надежду. Это было сразу после окончания Второй мировой войны. Тогда он предложил прекратить морские эксперименты с дельфинами. Он едва избежал Комитета Маккарти, а позже, когда к нему вернулась надежда в эпоху Кеннеди, его досье, по-видимому, было уничтожено. Но он не был уверен, не порылся ли кто-нибудь в старых сейфах при Джонсоне и Никсоне, потому что его трудности снова возросли. Но теперь, когда время прошло, бесславная война во Вьетнаме осталась в прошлом, а Договор о всеобщем разоружении уже год действовал и успешно контролировался Советом Безопасности ООН. Среди сторонников этого горячо оспариваемого договора были те самые люди в Сенате, о которых он сейчас думал. Он обязательно напишет свой меморандум.

***

Уилер уже три недели был в Одессе. Он проводил много часов перед экранами вместе с советскими учёными; кроме привычного общения, они не видели никаких результатов.

Сахаров восхищался Уилером. Как спокойно он воспринимал неудачи. Может быть, потому что это был не его институт?

Не в этом ли причина. Это было бы несправедливо по отношению к нему. Уилер был человеком упорным; Сахаров часто заставал его в гистологической лаборатории, где тот многократно исследовал, фотографировал и измерял микросрезы участков мозга дельфинов, тех самых, которые он сам называл - зоной молчания.

С Семёном Коньковым всё было иначе.

Однажды утром он зашёл в кабинет Сахарова и попросил о встрече. Сахаров почти ожидал её. Коньков, одарённый молодой ихтиолог,

сочетал в себе энергию и амбиции. Недаром в двадцать девять лет он уже дослужился до заместителя директора океанариума. Именно благодаря ему была остановлена надвигающаяся гибель рыбы в Каспийском озере.

Когда он впервые встретил дельфинов, он сразу же влюбился в них. Вдохновленный старыми отчётами и практическим опытом рыбаков, он вскоре разработал совершенно уникальный план: тренировать крупные стаи дельфинов для ловли рыбы, вырабатывая у них устойчивые рефлексы и тем самым создавая - силу поддержки - для рыболовов-лесорубов.

Это казалось ему целью. Программа разведения дельфинов должна была контролироваться таким образом, чтобы вывести породу, у которой условные рыболовные рефлексы были бы особенно выражены и прочно сформированы.

Планы Конькова ранее были отвергнуты. Он несколько раз пытался убедить Сахарова включить свою идею в исследовательскую программу Океанариума. Но Сахаров и Академия наук отказались, поскольку Океанариум был сосредоточен на изучении структуры мозга дельфинов и не планировал создавать здесь дельфинарий.

Поэтому Коньков, всё ещё лелеявший надежду, не был особенно рад присутствию американского профессора; его присутствие могло означать лишь то, что все интеллектуальные и материальные ресурсы, больше, чем прежде, будут направлены на изучение дельфинов. Лично он ничего не имел против Уиллера; напротив, он находил его почти симпатичным и, если быть честным, совсем не похожим на того янки, которого он себе создал. Но с каждым новым приближением к - зоне молчания - возможность реализации его самых фундаментальных идей уменьшалась.

Мрачное выражение его лица в то утро было достаточно красноречивым.

От стола Сахарова открывался потрясающий вид на большой открытый бассейн и море. Справа на заднем плане тянулись холмы, усеянные разноцветными осенними листьями, а вода в бассейне ярко пенилась вспышками света всякий раз, когда дельфин выгибал спину, чтобы вдохнуть. Но сегодня этот знакомый образ, похоже, не трогал ни одного из них. Они сидели друг напротив друга молча: Сахаров, миниатюрный, элегантный, с седыми висками, сцепил тонкие руки; его серые, несколько холодноватые глаза приобрели насмешливо-превосходное выражение. - Ну же, мой мальчик, – подумал он, изучая Конькова. – Ну же, расскажи мне, я слишком хорошо знаю, что тебя беспокоит. Лучше сказать мне всё прямо, чем держать это в себе, где оно будет разрастаться, как опухоль. Так что давай, я скажу тебе не прямо, а ясно, чтобы ты понимал, куда клонят твои мысли.

Коньков, вызывающе нахмурившись, начал: - Аркадий Петрович, я всегда был открыт. Предлагаю прекратить эксперименты с Хойти и Тойти. Немедленно. Вы же знаете мои мысли. Мы зря тратим время и упускаем из виду гораздо более важные проблемы, которые ждут своего решения

Сахаров барабанил пальцами по столу. Пусть закончат, подумал он, пусть закончат первым.

- Какие вопросы, по-вашему, важнее программы исследований, утверждённой Академией? -

Что он наивен, подумал Коньков, ладно, пусть ещё раз послушает. - Вы прекрасно понимаете, о чём я. Быстрое разведение дрессированных дельфинов, которых можно было бы предоставить нашему рыболовному флоту, займёт год-два, но это принесёт немедленный экономический эффект; люди увидят нашу работу, мы сможем добиться чего-то полезного Это прозвучало более раздражённо, чем он намеревался.

Сахаров перестал барабанить и посмотрел Семёну прямо в лицо.

- Вы же знаете, как и я, что Главное управление рыболовства после тщательного рассмотрения отклонило ваше предложение. А то, что мы сейчас делаем, по-вашему, бесполезно?

Он наклонился вперёд, выражение его лица стало добрым, почти отеческим. В глазах исчез насмешливый блеск; Он впился взглядом в Конькова, и его голос был тёплым, когда он продолжил: - Ох, Семён, ты не хочешь понять. Никто не спорит, что твои идеи были бы полезны для нашего рыболовства, если бы не новые, технически гораздо более простые методы, вроде эхолокации, ловли на свет и так далее, которые делают такое длительное дело, как разведение стаи дельфинов, несрочным, даже ненужным. Время наше быстротечно, и то, что сегодня передовое, завтра оказывается устаревшим — так уж устроено. Но то, что мы здесь исследуем, возможно, разрешит некоторые фундаментальные вопросы эволюционной теории для всего человечества, приведёт к новым, фундаментальным открытиям!

- Возможно, вы правы — признал Коньков. Он был не из тех, кто мог долго злиться, и, в сущности, восхищался Сахаровым как великим теоретиком. - Но когда же будет результат, что-то ощутимое, и какую пользу это принесёт? Вы мне этого не скажете, а ваш знаменитый американец и подавно!

Сахаров вспылил: - Не нравится, так подавайте заявление о переводе. Например, в Главное управление рыбного хозяйства на должность главного зоотехника; вас примут с распростёртыми объятиями. И что это за разговоры про знаменитого американца? Неужели вы не понимаете нашего времени? На профессора Уиллера действительно нечего жаловаться. Он у нас хорошо устроился и работает, как все. Я никогда не замечал у него особых запросов.

А вот вам, товарищ Коньков. Вам, товарищ Коньков, дела идут недостаточно быстро. Вам, как учёному, такое, как бы это сказать, примитивное отношение к научной работе – да, к науке – должно быть чуждо! Неужели я должен читать вам лекцию о важности фундаментальных исследований? Какой во всём этом смысл? У вас нервы не выдерживают такой напряжённой работы? Или вам просто интересно поскорее получить медаль и быть отмеченным в - Правде - как выдающемуся организатору дельфиньего вспомогательного флота для рыболовства? Но это будет… Так и быть. В нашем институте вы с ними не столкнётесь. Наука — это прежде всего трудолюбие и упорство, а не стихийная гениальность! Поэтому я повторяю своё предложение: если направление исследований вас не устраивает, переводитесь и делайте это побыстрее!

Коньков онемел. Сахаров никогда не говорил так резко и прямолинейно. Он был оскорблён.

Насмешливый голос Сахарова вырвал его из раздумий: - Итак, зам, вы хотите прекратить эксперименты только потому, что признание их ожидается только через несколько лет — или никогда? -

***

Установка эксперимента менялась несколько раз, но эксперименты продолжали терпеть неудачу.

Действительно, Зона молчала. Но это не делало загадку менее загадочной.

Уиллер повторил свои основные идеи в долгих дебатах: такого расточительства коры головного мозга и субталамуса не было больше нигде во всей зоологии. Следовательно, у этого должна быть цель, функция, смысл. Но какой?

Если дельфины – существа, которыми манипулировали, псевдолюди, то должен быть и ключ к зоне молчания. Как его найти?

Днями они просидели перед экраном, движимые скорее обязанностью точно выполнить программу, чем надеждой заставить зону молчания заговорить. Коньков, который сейчас дежурил в лаборатории один, разозлился из-за того, что экраны оставались пустыми, а кривые отображали только идеально прямые линии без малейших зазубрин, и ничего больше!

Он вздрогнул.

Разве по экрану Тойти не промелькнула крошечная искорка, тонче снежинки, быстрее самой быстрой мысли?

Коньков взял себя в руки и посмотрел на большую временную шкалу, свисающую с потолка посреди лаборатории. Неужели у него уже галлюцинации? Оба дельфина проводили своё - свободное время резвясь в одном бассейне.

Вот, опять!

Теперь он ясно это видел: маленькая, дрожащая точка света отделилась от левого края экрана, замерцала зигзагом и переместилась к правому краю изображения, прежде чем погаснуть, словно её задуло.

Экран Хойти, напротив, оставался тёмным.

Коньков протёр глаза. Он быстро проверил кабельные соединения устройств, до которых мог дотянуться. Нет, о неплотном контакте речи быть не могло. Только сейчас он вспомнил об этих изгибах. Почему он не подумал о них сразу! Конечно, если что-то действительно произошло, если он действительно видел искру, она должна была быть запечатлена на бумажной ленте – крошечная царапина, крошечный зигзаг, пусть даже самый крошечный.

Он вскочил и поспешно провёл по рукам широкой лентой с ровными линиями. Там, действительно, это выглядело как небольшая неровность; это действительно был изгиб, едва заметный над изолинией, но всё же заметный. Взгляд на отметку времени ещё раз подтвердил: он вбил время появления на экране в бортовой журнал электронных часов, и оно точно совпало со временем на кривой. Сомнений не оставалось: воображение его не обмануло!

Он позвал Уиллера и Сахарова в лабораторию по пейджеру. Три пары глаз выжидающе смотрели на флуоресцентный экран. Вот он снова появился, робко и дрожа, но появился. И словно движимая призрачной рукой, написанная кривая тоже слегка приподнялась, всего на миллиметр, а то и меньше, но приподнялась. Они связались по рации с Океанариумом.

Алексей Иванович Гнадин, дежурный лаборант, пожилой и очень добросовестный человек, не понимал, чего Сахаров от него хочет.

- Что происходит?

- Ничего. Тойти играет на пляже, всё в порядке, ничего особенного

- Что она играет? -

- Она плавает у края бассейна, положив голову на бортик, играет с маленьким мальчиком. В конце концов, пришёл класс, сегодня же выходной — ответил Гнадин. - Тойти обожает маленьких мальчиков. Она даже позволяет им трогать и гладить себя.

- Вот, опять! - — возбуждённо воскликнул Коньков.

- Мальчик только что погладил Тойти? - — спросил Сахаров в микрофон. - Всё верно, Аркадий Петрович — ответил Гнадин. - Я ему разрешил,

мальчик так умолял И затем, почти с тревогой:

- Разве я не должен был разрешить, товарищ директор? Знаю, это не принято, но он такой славный мальчик, и учительница мне сказала… -

- Нет, всё хорошо, замечательно! - — отозвался Сахаров. - Немедленно пришлите ко мне мальчика и учительницу! -

Сахаров повернулся к остальным. - Кажется, в этом что-то есть.

Встреч с детьми в рамках нашей программы пока не было.

***

Маленький Коля, которому было десять лет, невероятно гордился тем, что смог принять участие в настоящем эксперименте. Однако прежде чем он смог приступить к своей роли, пришлось кое-что изменить.

Эксперимент было решено провести в бассейне D, в крытом помещении. Там Тойти не отвлекали внешние раздражители, и, кстати, там было заметно прохладнее. Таким образом, эксперименты не рисковали прерываться из-за плохой погоды, хотя перед этим ещё предстояло провести некоторые строительные работы.

В бассейне D был создан пляж, чтобы приблизить условия эксперимента к нормальным и облегчить контакт Тойти с Колей.

Итак, настал день первого эксперимента.

Трезвый Уиллер был явно взволнован. Он несколько раз погладил Колю по светлой голове и сказал: - Молодец, он похож на мальчика из фильма - Флиппер -; это был первый фильм с дельфином

- Знаю Коньков убрал расчёску, которой безуспешно пытался расчесать свои непослушные волосы. - Когда мне было столько же лет, сколько Коле, я смотрел - Флиппер Фильм невероятно меня захватил и укрепил моё желание когда-нибудь поработать с животными. Тогда я мечтал стать цирковым дрессировщиком.

Уголки губ Сахарова дрогнули. Он тихо сказал: - Думаю, Семён, можно начать прямо сейчас, как думаешь? - Он был доволен Коньковым и подумал: - Недавняя тирада пошла ему на пользу. И с тех пор, как на экране вспыхнула эта искорка, его охватила страсть к охоте. Он предпочёл бы не давать себе, никому из нас или животным ни минуты покоя.

В течение всего эксперимента Тойти не кормили вне очереди, не играли с ней в мяч и не занимались с ней как-то иначе, поэтому ей явно было скучно. Она плавала взад-вперёд, не торопясь, глубоко дыша и поглядывая в сторону берега, где стояли исследователи. Её движения были вялыми и размеренными. На этот раз за экраном была установлена камера.

Коля вошёл в зал в ярко-красных плавках, его щёки пылали от волнения. Сахаров кивнул, и мальчик подошёл ближе, на искусственный песчаный пляж. Мелкие волны омывали его ноги, солнце светило сквозь огромную стеклянную крышу, рисуя яркие, мерцающие завитки на зеленоватой поверхности. Тойти плавала кругами, периодически слегка ныряя, чтобы перевести дух, но лишь приподнимая горб над водой. Мирная сцена: загорелый мальчик, мерцающая вода, большой светло-серый дельфин величественно кружил по бассейну; Сахарову очень хотелось бы посидеть на берегу и наблюдать за игрой движения и неподвижности, света и тени. Но попытка была важнее. - Начали! - – подал он знак Коле.

- Иди, Тойти, иди к Коле – позвал мальчик звонким голосом. Затем он свистнул двумя пальцами и позвал, маня снова и снова: - Иди, Тойти, иди ко мне! - Его круглое веснушчатое лицо вспотело и сияло от нетерпения.

Тойти изменила направление, повернулась и медленно поплыла к ним. Наблюдая, как она скользит по прозрачной воде, невозможно было поверить, что она способна на невероятную скорость, которую развивает в большом бассейне. Казалось, она движется в замедленной съёмке, приближаясь к маленькому искателю приключений.

Её движения стали более живыми. Она соскользнула на мелководье, и Коля сделал несколько шагов ей навстречу, так что волны доходили ему до груди. Тойти ложилась сначала на левый бок, потом на правый, чтобы могла его хорошо рассмотреть, подплывал к тонким ножкам мальчика и нежно потёрлась о его колени.

Он протянул руку изящным, совсем не мальчишеским движением...

- Вот! - — воскликнул Коньков. Когда Коля коснулся дельфина рукой, по экрану пробежали первые искры. На этот раз всё было продумано: камера фиксировала движения Коли синхронно со световыми сигналами на экране.

Очевидно, Тойти понравилась новая игра. Другие её потенциалы действия тоже демонстрировали оживлённую активность.

Повинуясь сигналам Сахарова — они были тщательно отрепетированы — Коля клал руку то на одно, то на другое место на теле своего большого друга. Он похлопал дельфина, затем погладил его кожу пальцами или нежно погладил.

- Хватит — приказал Сахаров. - Не будем перенапрягать Тойти и Колю

Коньков был почти раздражён. Он был бы не прочь часами просидеть перед экраном, наблюдая за мерцанием, робким дрожанием и угасанием ярко-зелёных, светящихся импульсных сигналов, которые казались ему чудесными.

Следующие несколько недель принесли много работы. Поразительно было то, что последовательность реакций могла повторяться с точностью до долей секунды, как если бы мы опускали монету в автомат, который всегда выдавал одну и ту же марку сигарет, независимо от того, быстро или медленно опускали монету, нагревали её или охлаждали перед этим. Одно и то же прикосновение к одной и той же части тела вызывало на экране одни и те же импульсы возбуждения. На самом деле, это были не волны, а отдельные потенциалы, подобные потенциалу отдельных клеток коры головного мозга, пояснил Сахаров.

Похоже, Тойти чувствовала, что с ней происходит что-то беспрецедентное, потому что после каждой попытки она - звонила - Хойти. Затем в зоне молчания не наблюдалось никаких реакций.

Для сравнения, помимо Коли, в эксперимент были включены и другие дети. Цвета плавок и купальников также менялись, но Тойти выделял Колю среди всех остальных и неизменно отдавал ему предпочтение, хотя другие дети тоже могли провоцировать импульсы возбуждения. Интенсивность и устойчивость сигналов всегда были наиболее выражены у Коли.

Коньков предложил также познакомить Колю с Хойти.

Как ни странно, Хойти выглядел бодрым, доброжелательным и позволял себя трогать, тыкать и гладить, но искры, возникающие на экране от такого контакта, появлялись лишь спорадически и далеко не так ясно и отчетливо, как во время встречи с Тойти. Часто реакции вообще не было.

Теперь нужно было обработать результаты.

На небольшом торжестве, устроенном по случаю пятидесятой успешной регистрации потенциалов, профессор Уилер объявил, что официально и торжественно исключает термин - зона молчания - из своего лексикона. - Предлагаю моим уважаемым коллегам, — сказал он, поднимая бокал, сияя глазами, стоя прямо и прямо в кругу, — назвать наше новое явление К-искрой в честь маленького Коли

Все с ним соглашались, все чокались. В кабинете Сахарова царила весёлая атмосфера. Стол для совещаний, вопреки всем обычаям, был заставлен тарелками с бутербродами, икрой, лососем и сыром, мисочками с маринованными грибочками и сметаной, а между ними стояли пустые бутылочки водки - Столичная которую американец не раз описывал как нечто высшее.

- Наконец-то приемлемый результат — бодро сказал он, всё ещё держа стакан в руке, — - хотя механизм мне пока неясен. Возможно, мы узнаем что-то новое, если Коля попробует оседлать Тойти, как когда-то мальчик из Тирса

4

Вот и всё, подумала Хельга, входя в большой зал заседаний Академии наук рядом с Бертельом. Это была его цель; он посвятил ей все свои силы последние несколько недель.

Однажды он даже принёс ей цветы домой, как в старые добрые времена! Она всё ещё не могла поверить, что приглашение действительно было сделано, и помнила не только необычные розы Бертель, но и глуповатое лицо Хольцапфеля, которий во время прощания на факультете вдруг взял на себя роль старшего товарища и никак не могла понять, почему Хельга Хубер с радостью и добровольно захотела сопровождать мужа - к русским. С радостью и добровольно, конечно же! Для неё было величайшим сюрпризом, что её включили в московскую поездку, и Бертельу пришлось не раз уверять её, что во время разговора в Вене об этом не было ни слова.

Последние несколько дней в Инсбруке принесли немало трудностей, хотя они и с готовностью их приняли. Книг нужно было выбрать – не слишком мало, и, что ещё важнее, не слишком много. Нужно было сделать фотокопии, и нужно было не давать  Бертелю выбросить всё, что было аккуратно разложено по порядку, – она едва успела поднять глаза. Бертель был другим. Он насвистывал и пел целыми днями; он преобразился. И всё это, подумала Хельга, потому что к нему отнеслись серьёзно, потому что эта комиссия хотела исследовать его идеи. Может быть, она совершила что-то нехорошее все эти годы, просто терпя его хобби, его конёк – гномов, и не пытаясь вмешаться и помочь ему?

И вот они стоят здесь, в дверях святая святых, как шутливо сказал переводчик.

Длинная, светлая комната с высокими арочными окнами и огромным столом, накрытым зелёной скатертью, казалась строгой, академически строгой. За исключением большой тёмной картины Ломоносова на одной стороне и бюста Ленина на заднем плане, зал был ничем не украшен. Современные кожаные вращающиеся кресла составляли странный контраст со столом, на котором на маленьких хрустальных подносах блестели несколько графинов с водой и перевёрнутых стаканов. Перед каждым сиденьем лежали блокнот и аккуратно заточенный карандаш.

Члены комиссии стояли у окон, разговаривали, и когда Хуберы вошли в комнату, все лица повернулись к ним. От волнения Бертель едва различал их, не говоря уже о том, чтобы запомнить все незнакомые имена. Но спокойное поведение переводчика успокаивало его нервозность до терпимого уровня. Руководить ими был назначен доктор Шварц, который встретил их в аэропорту тремя днями ранее; он свободно говорил по-немецки. Под его руководством они осмотрели Москву, посетили Кремль и другие достопримечательности, а также познакомились с атмосферой советского мегаполиса. Их разместили в современной гостинице, из ресторана на девятом этаже которой открывался вечерний вид на гирлянды огней вдоль Москвы-реки и на Кремль с его рубиново-красными звёздами, сияющими в свете прожекторов, словно изнутри.

Профессор Амбрасян, огромный армянин с выразительным носом, чёрными усами и странно прикрытыми глазами, выглядывавшими из-под тяжёлых век, словно из-под козырька, пригласил их сесть.

Когда стулья с трудом отодвинулись, он встал, приложил руку к сердцу, поклонился Хельге и начал: - Я рад приветствовать здесь, в Москве, учёного из Австрии, доцента доктора Хубера, и его жену. Я лично рад, потому что в далёкие годы моей юности мне удалось помочь освободить вашу страну от фашизма, а затем некоторое время прожил в Вене. Добро пожаловать к нам ещё раз

Он произнес эти фразы на резком, но безупречном немецком языке и улыбнулся им обоим. Затем он продолжил свою речь по-русски.

После официального представления остальных членов комиссии, он перешёл к более подробной информации:

- Главная задача комиссии — определить, имеются ли научно обоснованные свидетельства того, что Землю когда-либо посещала инопланетная цивилизация. И если да, то когда и где.

Мы, собравшиеся здесь, предполагаем, что Землю посещали не один, а несколько раз. Однако наши предположения пока гипотетичны, но мы все здесь поддерживаем эту гипотезу.

Кивки одобрения подтвердили его слова. Амбрасян продолжил: - Хотя многое указывает на наличие доказательств, нам пока не удалось найти ничего – ни застрявшего космического корабля, ни скелета инопланетного астронавта, ни даже послания, адресованного нам, – что могло бы подтвердить нашу точку зрения.

Возьмём, к примеру, загадочную террасу Баальбека в Ливанских горах. Даже сегодня невозможно, даже с помощью самых больших из известных грузовых вертолётов, построить совершенно ровную террасу из таких огромных блоков в горной местности, которая представляется нам как статически рассчитанная трасса для запуска ракеты. К этому добавляется легенда о разрушении Содома и Гоморры. Эти города, как мы теперь знаем, находились в непосредственной близости от Баальбека. Мы осмеливаемся предположить, что разрушение городов ядерными реакциями было неизбежным во время запуска. Но предостережения богов, то есть астронавтов, оказались напрасными: согласно Библии, только Лот и его семья последовали за - ангелом который поспешил с ними в горы. Все остальные жители погибли в огне. Позже это событие было истолковано как Божий суд над грешными городами, но сегодня мы знаем, что это не так. Однако всё это выдумки; у нас нет никаких вещественных доказательств.

Или возьмём загадочный Тунгусский метеорит 1908 года. Долгое время предполагалось, что это взорвавшееся ядро небольшой кометы. Но затем всё больше людей стали сомневаться в этом. Свидетельства очевидцев и измерения направления траектории кометы ясно показывают, что бочкообразное или балочное тело, сияющее так же ярко, как Солнце, изменило свою траекторию под очень острым углом примерно за шестьдесят километров до столкновения с поверхностью Земли, другими словами, оно практически совершило поворот. Для тела, прилетающего из космоса и подчиняющегося законам гравитации, такое изменение курса было бы немыслимо. Следовательно, необходимо предположить наличие управляемого процесса. Мы проверили результаты экспедиций 1952 и 1956 годов на месте и пришли к выводу, что там, скорее всего, произошёл ядерный взрыв – возможно, в результате аварии космического корабля с ядерным двигателем во время манёвра посадки.

Амбрасян также упомянул знаменитые Врата Солнца из руин города Тиауанако на озере Титикака. - Резьба по обеим сторонам ворот, высеченных из монолита, изображает справа льва, в лапах которого лежит предмет, который может изображать пропеллер. Левая сторона примечательна: здесь высечен календарь инкской письменностью, демонстрирующий совершенно абсурдный годовой ритм — год здесь состоит из 280 дней! Лично я подозреваю, что этот 280-дневный календарь следует понимать как напоминание о внеземных визитах и переданных ими знаниях. Зачем инопланетным астронавтам оставлять на Земле свой календарь, особенно в виде сложного пиктографического письма инков? Мне кажется более вероятным, что строители ворот уже не знали, откуда взялись символы, и поэтому, согласно традиции, изображали календарь как дар богов Ни одна планета в нашей Солнечной системе не обращается вокруг центральной звезды каждые 280 дней; Поэтому вполне справедливо искать духовных основоположников, - богов - этого календаря, в другой солнечной системе.

После перерыва настала очередь Бертеля. Амбрасян попросил его сначала представить только основную идею, а на следующий день представить примеры. Именно столько времени ему и дали... Бертель забеспокоился. Внезапно он засомневался, смогут ли его гномы выступить перед этой комиссией. Амбрасян представил обоснованные гипотезы, но как насчет обоснования его собственной?

Однако, глядя на обращенные к нему лица, он успокоился. Ему показалось, что он видит в них нечто общее, что все они преследуют определенную цель и ожидают его вклада, который приблизит их всех к ее достижению. Он говорил быстро и свободно, все более без колебаний; благодаря беглому переводу доктора Шварца ему даже не приходило в голову, что его предложения, каждое его слово, нуждаются в переводе переписал.

Вскоре он даже перестал видеть лица. Хельга была поражена тем, как уверенно и убедительно он объяснял свои идеи, как он пропагандировал свои гипотезы. Лучше, чем когда-либо в Инсбруке перед друзьями... Она оглядела группу, повсюду были внимательные лица, карандаши, летающие по белым листам бумаги, которые клали и снова поднимали... Бертель заговорил. Она гордилась им.

Обсуждение заняло совсем немного времени. По сути, речь шла о целесообразности и правомерности включения такой области, как фольклор, в работу комиссии.

Бертель навострил уши. Как же прямо здесь высказывались мнения! С другой стороны, он вспомнил о совете факультета в Инсбруке... Здесь не было никакой вежливой суеты, где, в конце концов, не было понятно, имел ли в виду говорящий красный или зелёный... Затем седовласый профессор объяснил, что высказал свои сомнения с самого начала и записал их, спросив, не было ли приглашение доктору Губеру отправлено в спешке. После услышанного он вынужден был признать, что его сомнения не уменьшились. Фантазия и реальность, ладно, ладно. Не слишком ли Губер преувеличивал реальные события своими домыслами? Великаны тоже появляются в народных сказках. Были ли они тоже астронавтами, и если нет, то кем они были? Бертель, ожидавший подобного вопроса, ответил, что, по его мнению, великаны – выражение тоски по могуществу и величию, тоски, которая возникает повсюду и во все времена, тоски, особенно у слабых...

- Конечно, – воскликнул старик, – порождения человеческих тоскливых желаний, превосходные. Порождения воображения. Но почему бы и не быть гномам? Теории Амбрасяна иные: Тунгусский метеорит существовал; можно купить билет в Баальбек или к Львиным воротам. Но – и это вопрос для меня – можно ли устно переданное слово, сказку, легенду толковать в том же смысле, что и доказательство, как отражение некогда существовавшей реальности? В какой степени воображение не следует считать причиной того, что в книгах нам переданы неслыханные вещи? Конечно, человеческое воображение движимо необходимостью; ничто не происходит без необходимости. Но человеческое воображение, великаны и гномы, демоны и духи… Ни Бог, ни дьявол не должны сбить нас с пути.

Бертель сбился с пути с самого начала? Амбрасян поднял руки, словно пытаясь поставить сварливого старика на место. - О каких коварных тропах вы говорите? - Его бас зазвучал слегка грохочущим тоном, и он наклонился к противнику. Вы помните, когда мы создавали нашу комиссию, мы чётко подчеркнули: расследование любых, даже внешне не связанных, свидетельств посещения Земли внеземными цивилизациями не имеет ничего общего с домыслами некоторых западных авторов, утверждающих, что человечество – результат выведения богоподобных астронавтов! Если инопланетяне когда-либо посещали нашу планету, они должны были находиться на гораздо более высоком техническом, социальном и этическом уровне, чем мы сегодня. Уверен, это включает в себя принцип невмешательства в планетарное развитие ни при каких обстоятельствах.

Так что никаких космических завоевателей! Но именно это и беспокоит этих писак; они даже выдумывают богоподобную природу белой расы, потому что якобы были отобраны инопланетянами для более высокого уровня развития. Смешно! Я не отрицаю, что они могли помогать, что они пытались передать свои знания в рамках нашего этапа развития. Я считаю такую помощь проявлением фундаментального гуманистического подхода и убеждён, что законы нашего общественного развития применимы и к другим обществам разумных существ в Космос.

Одну из возможностей прояснить вопрос о внеземных визитах я вижу в изучении остатков человеческой памяти. Просвечивание реликвий памяти, будь то в виде искажённых представлений о пережитом в легендах и мифах, а также в искусстве и архитектуре, или в традициях и обычаях, значение которых было искажено или даже забыто, – это может быть полезно для науки… -

- Но, простите, – попытался перебить меня старик Амбрасян. – Вы на что-то намекаете. Думаю, нам следует сосредоточить все усилия на том, чтобы наконец найти осязаемые, материальные следы инопланетных визитов, а не заниматься сказками и подобными фантазиями. Что касается меня, я человек трезвый. Меня не интересуют домыслы. Воображение – удел наших поэтов; нам нужна трезвая объективность.

- Без воображения никто из нас не сидел бы здесь. В конце концов, я должен повторить слова товарища Ленина о воображении: - Эта способность чрезвычайно ценна. Неверно полагать, что она нужна только поэту. Это глупый предрассудок! Она необходима даже в математике; даже открытие дифференциального и интегрального исчисления было бы невозможно без воображения.

Не обижайтесь на меня за то, что я процитировал Ленина, который, очевидно, с вами не согласился. Но сейчас не об этом речь; речь идёт об общей задаче, которую мы поставили перед собой. Именно это мы должны отфильтровать и различить. Уважаемый сэр, что такое воображение, а что – забытая память? Вполне естественно, что мы вторгаемся в ещё неизведанные области, такие, как сейчас фольклор с его сказками и легендами. В естественных науках, например, в химии, физике или электронике, мы непременно проникнем в совершенно иные сферы неизведанной территории. Если наше начинание увенчается успехом, мы должны… Мы пересмотрим все предыдущие открытия… неизмеримого масштаба и изучить их для наших целей. Для этого нам предоставили самый современный компьютер, но, как вы знаете, только настройка программы для него займёт месяцы, хотя мы уже больше года усиленно работаем над ним. Да, предстоит ещё многое, и работа будет очень разносторонней, и в этом духе наше правительство согласилось расширить деятельность комиссии на международный уровень. Доктор Хубер не последний в этой группе, кто присоединится к нам издалека или из-за рубежа, чтобы поделиться своими специальными знаниями.

Какое счастье, что Парк культуры имени Горького расположен рядом с их гостиницей на берегу Москвы-реки! После первого рабочего дня их туда потянуло. Несмотря на начало октября, тысячи москвичей наслаждались там вечером. Многие сидели за маленькими столиками под раскидистыми старыми деревьями, играя в шашки или шахматы, в окружении любопытных зрителей, при свете больших дуговых ламп. Оркестр профсоюза железнодорожников давал концерт на эстраде. На кристально чистом вечернем небе уже виднелись первые звёзды. Хельга и Бертель сели на скамейку на берегу пруда. Было приятно сидеть так, перебирая пальцами ног шелестящие листья, глядя сквозь почти голые ветви на темнеющее небо, и слушать далёкую музыку в ушах. Как часто Хельга мечтала отправиться в долгое путешествие с Бертель, возможно, если в их жизни появятся деньги, если одна из его книг будет хорошо продаваться или если она выиграет Гран-при Австрии по фотографии! Она строила воздушные замки, одна и с ним. Она думала о Франции, Париже, Лазурном Берегу, Средиземноморье, Италии, Риме, Аппиевой дороге. Или тайно, когда воздух Инсбрука становился слишком душным, они отправлялись в страну пирамид, к Сфинксу на Ниле. К пальмам, одиноко отражающимся в речной воде, к феллахам, возвращающимся вечером с полей. Теперь великое путешествие стало реальностью и привело их сюда. Великое путешествие? И это ещё не всё.

Они играли - Подмосковные вечера -; Хельга часто слышала эту мелодию по радио и подпевала. Бертель уже думал о следующем дне. Завтра он будет читать сказки, интерпретировать их, комбинировать, доказывать и объяснять, что видит в текстах. Он должен был убедить всех, включая сварливого старика. После первого дня дискуссии он чувствовал себя неловко, но высокий армянин с чёрными усами и меланхоличным взглядом, этот Амбрасян, очаровал его. Доктор Шварц метко охарактеризовал его: рыцарь науки. Именно таким он и был, и у Бертеля было ощущение, что этот рыцарь высоко ценит его, его идеи и мысли, что он полагается на него, рассчитывает на него как на союзника и соратника. В конце концов, какой смысл в приглашении, если они не хотят серьёзно обдумать то, что он хочет сказать?

***

Он думал об этом на следующий день, доставая толстые папки. В них, аккуратно переплетенные и рассортированные по регионам и диалектным группам, лежали сказки гномов, которые он считал наиболее важными, хотя выбрать их из обширного материала было непросто. Он включил только те легенды и сказки, чьи утверждения, по его мнению, ясно и недвусмысленно подтверждали его гипотезу.

Его голос был спокойным и уверенным, когда он начал: - В древние времена могущественный король по имени Лаурин правил народом гномов... - Он тщательно делал короткие паузы между каждой сказкой и изначально избегал пояснительных комментариев. Тексты должны были производить немедленное впечатление. Как только его основной тезис станет известен, каждый должен был судить сам. Например, когда он читал отрывок из сказки Бехштейна о том, что гномы владеют всеми тайнами природы, даже ещё не открытыми законами, и способны за очень короткое время превратить самого глупого пастуха в мудрейшего профессора, он чувствовал, как растёт интерес слушателей.

- Очень интересно, — сказал один лысый старик в разговоре, — очень точно подмечено: в русских сказках нет гномов, есть великаны, Бабы-Яги или Емельа, но нет ничего об умных человечках с большими бородами и в камуфляжных шапках!

- А нельзя ли также сделать выводы о возможных этапах развития техники? - — спросил другой. - Меня поражают прогнозы погоды, которые делают гномы. Что говорилось в той сказке? Не могли бы вы повторить её ещё раз? Но, пожалуйста, помедленнее, учитывая перевод

- Вы имеете в виду сказку про синоптика? -

- Да, именно это. Не могли бы вы прочитать её ещё раз? -

Бертель начал: - В Аферсе на горе стояли три уединённые фермы. Там часто появлялся симпатичный человечек, разговаривал с кем-то из фермеров и везде был радушно принят. Жёны фермеров оставляли ему сладкое молоко, а мужчины приносили хлеб. Взамен человечек точно сообщал им, когда им нужно обрабатывать поля, когда пора жать, короче говоря, всё, что касалось погоды и работы. И его слова всегда оказывались правдой: повсюду не было ни лугов, ни полей, которые давали бы более богатый урожай, чем у трёх горных фермеров. Однако однажды весной человечек появился слишком поздно. Кругом уже был посеян урожай, и трёх бездельников все соседи дразнили и дразнили…

- Подождите — перебил переводчик доктор Шварц, — - дразнили… - - Это значит высмеяли издевались.

- Так мы говорим у нас, в Австрии.

- Вечно узнаёшь что-то новое.

- Их дразнили и раздражали, спрашивая, что с ними не так и почему они не справляются с работой. В конце концов им это надоело, они привыкли и пошли работать на ярком солнце.

Однако вечером, как только они закончили, маленький человечек предстал перед ними, хмурый и красный от гнева, и сказал им:

Тот, кто не может ждать, — плохой человек. Смотрите, что будет, вы, фермеры, видели меня!

После этих слов он исчез. Однако на следующий день ударил сильный мороз, и всё пошло прахом. Фермеры сетовали и обвиняли друг друга. Но всё было бесполезно. И маленький синоптик больше не появлялся.

- Очень познавательно, спасибо — сказал учёный, попросивший повторить текст.

- Не думаю — ответил вчерашний седовласый старик. - Или вы, уважаемый товарищ, верите, что у гномов был метеоспутник для долгосрочного прогнозирования погоды? -

- Почему бы и нет — ответил собеседник. - Если принять тезис доктора Хубера о том, что во всех этих сказках есть что-то, до сих пор ускользающее от нашего внимания, а я склонен к этому, то мы должны также рассматривать такие странные мотивы, как трансформация материи, мантия-невидимка, прогнозирование погоды, невидимая музыка, свет без огня, великие целительные искусства и так далее, с точки зрения наших современных представлений, возможно, даже с прогностической точки зрения. Вы бы усомнились в предсказании циклона метеостанцией, если бы циклон действительно случился, или же вы бы естественным образом не предположили, что в этом замешан метеоспутник? -

- Но, но… - — хотел начать его оппонент, но не смог вставить ни слова.

- Позвольте мне закончить, пожалуйста. Как известно, орбита такого спутника, обеспечивающая оптимальное наблюдение за облачными полями, рассчитана таким образом, что он проникает в плотные слои земной атмосферы лишь через несколько сотен лет, где сгорает. Поэтому вполне возможно, что перед посадкой, которую доктор Хубер связывает с появлением короля .Лаурина, такой спутник был выведен на орбиту, и связь с ним могла поддерживаться ещё сто лет. Мне это совсем не кажется абсурдным

- Предположим, что гномы — астронавты - Да, именно

- Для такого предположения требуется немало…

- Желания, доброжелательности, гибкости, творческого воображения

- Но, дорогие коллеги, — вмешался Амбрасян, — дальше этого мы не продвинемся. Давайте сначала обобщим имеющиеся факты. Так называемые гномы имеют рост около 1,25 метра, носят бороды, обладают передовыми технологиями, вероятно, знакомы с радио и телевидением, могут становиться невидимыми с помощью неизвестного нам устройства, являются мастерами преобразования материи и пытаются передать свои знания людям в рамках заданных обьемов. Они действуют дифференцированно: для представителей феодальной аристократии они предстают как король гномов, для простых горных фермеров — как услужливые, безобидные и забавные человечки.

- И на чём вы основываете свои рассуждения? Кроме легенд и сказок, нет никаких доказательств, ничего осязаемого — возразил старый профессор. - Простите меня, товарищ Амбрасян, что я всё ещё не готов похоронить свои сомнения.

В его настойчивости было что-то трогательное и опасно заразительное; даже Бертель не был от неё застрахован. В глубине души он с ним согласился. Он подождал, пока в комнате снова станет тихо, затем открыл портфель. - Мне нелегко, дорогие коллеги... Я принёс кое-что с собой, но, пожалуйста, я совершенно не уверен, что это действительно то „осязаемое“, о чём мы говорили

С этими словами он вытащил небольшую картонную коробку, из которой достал продолговатый предмет, завёрнутый в вату. Сняв вату, он поднял моток прочной серой проволоки, не толще указательного пальца и примерно такой же длины. Это была спираль, которую он нашёл много лет назад, занимаясь скалолазанием в Розовом саду Лаурина, и теперь он объяснял, почему, по его мнению, это не часть лыжного крепления, как утверждала тогда его жена.

Глаза Хельги расширились от изумления. Она думала, что проволока давно в мусоре, а теперь он вытащил её здесь, перед комиссией!

Бертель заметил её взгляд и, немного смутившись, начал снова: - Я не выбросил её тогда. Бывают ситуации в жизни, предчувствия... Не знаю. Ты себя знаешь меньше всех. Я показал эту деталь знакомому металлургу, соблюдая строжайшую секретность, потому что не хотел выставлять себя дураком. Даже моя жена ничего о ней не знала. друг вернул мне её через несколько дней: сплав был неизвестен; он подозревал, что это, должно быть, совсем новый импортный продукт - Бертель откашлялся и взглянул на несчастную Хельгу. - Это побудило меня, после серьёзных раздумий, принести находку. Возможно, с ней что-то можно сделать

Он передал катушку Амбрасяну. Амбрасян повертел её во всех направлениях, взвесил в руке, попытался потянуть, даже понюхал и передал дальше, не сказав ни слова. В комнате повисла тишина. Передача неприметного предмета из рук в руки была чем-то торжественным; доктор Шварц не сразу вернул катушку Бертельу.

- Нет — сказал он, возвращая её Амбрасяну. - Я предоставляю свою, безусловно, весьма сомнительную находку в распоряжение комиссии, чтобы, если вы сочтёте нужным, её можно было включить в исследование.

Амбрасян встал и поклонился. - Доктор Хубер, — сказал он, — спасибо, мы тщательно изучим вашу катушку, это само собой разумеется.

- Зачем столько усилий с куском проволоки? - — проворчал старый скептик.

На этот раз Амбрасян отреагировал чутко. - Сергей Михайлович, теперь я вас больше не понимаю! Если вы всё подвергаете сомнению с самого начала, зачем вы вообще сотрудничаете? - Он понизил голос и постарался сохранить деловитый тон. - Мы согласились расследовать всё, что может дать нам хоть какую-то зацепку, пусть даже самую смутную

- Зачем я сотрудничаю? Иногда я даже не знаю. Возможно, это моя функция, признаюсь, неудобная, – быть приправой к вашему супу. Товарищ Амбрасян. Факты всегда меня убеждали, так что придумывайте! -

Шварц тихо повернулся к Хуберу: - Он не хочет никого обидеть, но слишком любит разыгрывать из себя жалкого ребёнка. В целом, мне кажется, вы убедили большинство членов, что нам нужно продолжать работать в заданном вами направлении. А насчёт спирали – странно, ну, посмотрим.

Хельгу раздражала бесконечная доверчивость Амбрасяна; старик, безусловно, был прав. Эта дурацкая спираль могла испортить хорошее впечатление, которое Бертель производила до сих пор. Она бы с радостью избавила его от этого, да и себя тоже. Какая идея! Но было слишком поздно. Он прекрасно понимал, что это помешало бы ему протащить старую проволоку в Москву – в Москву! Если бы она хоть немного догадалась! Теперь они обе были в полном смущении.

***

Архив состоял из огромных помещений со стеллажами, доходившими до потолка. Неоновые лампы светили сверху и со всех сторон, а лестницы на резиновых колёсах легко двигались взад и вперёд. По сравнению с этим университетская библиотека в Инсбруке показалась Хельге деревенской, по крайней мере, так она выразилась в свой первый день.

Фотолаборатория с новейшим оборудованием дополняла её радость; среди прочего, там была и новая разработка для электронного контрастного усиления. Она никогда раньше не видела ничего подобного, лишь однажды о нём читала; теперь она могла сама с этим справиться, экспериментировать сколько угодно, и не только могла, но и должна была! Профессор Амбрасян предложил ей поработать ассистенткой мужа, занимаясь в первую очередь необходимыми копиями, воспроизведением документов, книжных страниц, фотографий, видеоклипов и так далее – всем, что Бертель хотел запечатлеть.

Сначала она колебалась, но теперь была счастлива. Не только потому, что Бертель с энтузиазмом взялся за архив, организованный по последнему слову техники, где компьютер неожиданно сократил время между заказом и доставкой. Нет, она была глубоко удовлетворена тем, что могла участвовать в его исследованиях, помогать ему и давать советы, быть не просто госпожой Хубер, но и, как её здесь всё чаще называли, - коллегой Хельгой

С тех пор, как Бертель стал своим в архиве, он больше не произносил ни слова против электроники. Однажды, поразившись тому, как быстро с помощью компьютера был найден и представлен ему интересующий его отрывок в толстом томе, она процитировала: - Они сваливают это на математиков: „Нет, теперь компьютер делает фольклор левой рукой, нет, они делают это с помощью самого-самого плохого транзистора“ Это было забавно для обоих, и Шварц заинтересовался.

- А о чём вы думаете сегодня? - — спросил он.

- Всегда хочется знать всё в подробностях! Сегодня я думаю, что не могу представить, чтобы в институте в Инсбруке такое было. По разным причинам. Главная причина: моё дикое яблоко — не амбразиец.

Бертель был занят, просматривая архивы, чтобы подтвердить свою теорию. Это была огромная работа, но с помощью доктора Шварца он создал программу для компьютера, - сказочный алгоритм как он в шутку назвал её, и таким образом зерна от плевел быстро отделились.

Он нашёл множество публикаций из США, в основном с 1944 года по 1960-е годы. Это была эпоха так называемых НЛО, или неопознанных летающих объектов. Там были фотографии - летающих тарелок - и фантастических фигур в скафандрах. Но эти якобы достоверные сообщения не выдерживали никакой критики.

С другой стороны, существовали - свидетельства очевидцев - о венерианцах, все без исключения свободно говорившие по-английски. Один поляк, живущий в США, написал несколько книг о своих путешествиях на венерианских космических кораблях; он даже был принят на личной аудиенции королевой Нидерландов. Бизнес этой научно раздутой сенсации, должно быть, был прибыльным.

Между тем, наступила зима, снег и сухой мороз. Однажды днём, незадолго до окончания работы, неожиданно появился Амбрасян. Молча он пожал руки Хуберу и его жене. Доктор Шварц сопровождал его; что с ним? Шварц выглядел так, словно что-то знал, но не мог заставить себя об этом рассказать.

Вздохнув, Амбрасян сел, провёл правой рукой по лицу, словно стирая усталость от бессонных ночей, и сказал: - Ваша спираль, доктор Хубер, — крепкий орешек! Мы собрали целую команду, чтобы взяться за неё. Металлурги, физики-теоретики, специалисты по сверхчистым веществам, кристаллологи — все работают над вашей спиралью. Не хотите ли, моя дорогая, раскрыть нам немного вашей тайны? Пока нам достаточно крошечного кусочка, чтобы ухватить её. Но она хрупкая, заигрывает с нами и пока ничего не открыла

Он замолчал и посмотрел на свои руки. - Да, конечно, что-то — продолжил он. - Вообще-то, самое главное. Уже два часа точно установлено: ваша спираль сделана из материала, неизвестного нам на Земле. Он должен быть внеземного происхождения, что делает его первым доказательством существования других мыслящих, технологически развитых существ и их пребывания здесь. Ваш король Лаурин обретает форму — удивительная для меня фигура! Я бы никогда не поверил, что инопланетяне были карликами! Но теперь мне приходится в это верить; косвенные улики, как это называют следователи в таких случаях... -

В его глазах появился странный блеск. Усталость словно испарилась, когда он наклонился вперёд и положил свою большую руку на плечо онемевшего Бертеля: - Да, всё верно, можешь поверить. Твоя спираль, которая отныне будет называться „Спиралью Губера“, несомненно, технологический продукт, причём внеземной! -

- Это... это нет, нет... - — сказал Бертель, не в силах больше ничего сказать. Он посмотрел на Хельгу; её глаза были огромными и тёмными от изумления.

- Лыжные крепления... Бертель... - С этими словами она выбежала за дверь.

- Что с ней? - — спросил Амбрасян.

- Радость, не знаю, удивление — ответил Бертель, медленно приходя в себя.

- Понятно — добавил Шварц.

- То, что нам известно на данный момент, поразительно и является поводом для радости для всех – продолжил Амбрасян. - Но мы не можем быть самоуспокоены. Работа только начинается! Вы знаете это так же хорошо, как и я. Чего вы пока не знаете: неизвестный металл невозможно проанализировать никакими традиционными методами. Ни спектральный анализ, ни химическая реакция не проявляются; даже самый твёрдый алмаз или плазменная горелка не могут снять даже самый крошечный скол, который можно было бы проанализировать дальше. Наши физики считают, что у инопланетного металла иная структура металлической решётки, чем у земных металлов, – она более плотная, более компактная. Единственное противоречие в том, что при такой компактной кристаллической структуре вес спирали должен быть примерно в двадцать раз больше. Значит, дело в наполнителе, неизвестном нам наполнителе – вопросы за вопросами... Вот она снова

- Да, – сказала Хельга, – прости, Бертель, это было слишком…

- Ты что, плакала? - – обеспокоенно спросил он.

Она энергично покачала головой. - Лыжные крепления... Не могу с этим смириться. Если бы всё зависело от меня, они бы уже валялись в мусорке, да! И это была бы моя вина, что мы до сих пор шарили бы в темноте, были они там или нет... Это была бы моя вина!

- Вместо этого, вы заслуживаете поздравлений, фрау Хельга — ответил Амбрасян. Он поклонился с улыбкой. Повернувшись к Бертельу, он сказал: - Завтра утром мы хотим приблизиться к „спирали Хубера“ с помощью лазера. Возможно, нам удастся расплавить что-нибудь, что можно будет переработать дальше. Я вас заберу с сабой.

***

Чёрная машина выехала с окраины Москвы. Тучи висели тёмно и низко, мокрый снег кружился всё сильнее и сильнее,

дворники едва справлялись. Тающие снежинки стекали по боковым стеклам, словно суетливые жучки, быстро поднимаемые ветром.

- Это ужасно — заметила Хельга. - Надеюсь, нам не придётся расти, хлюпая там; надо было надеть сапоги

- Это не так уж опасно — ответил Бертель. - Знаешь, мне правда любопытно. Я никогда раньше не был в таком институте. Физический институт в Инсбруке современный, но я видел его только снаружи. Я никогда не был внутри, потому что меня раздражало, сколько денег на него тратят

- Это прямо как ты - Сделай что-нибудь

- Они, наверное, сейчас очень заинтересуются твоей спиралью, если бы только знали… -

Машина подъехала к большим воротам, красно-белому шлагбауму, караульному будке, охраннику в меховой шапке, заправленной в пальто почти до земли. Шлагбаум поднялся, водитель показал удостоверение – всё было лишь смутно видно сквозь снежную метель. Последний скрипучий поворот, стоп, стоп.

Они остановились перед невысоким зданием, приютившимся среди сосен. Доктор Шварц стоял в дверях; оставалось пройти всего несколько метров; беспокойство Хельги оказалось напрасным.

- Пойдем, я покажу тебе кратчайший путь Шварц, казалось, торопился. Он шагал вперёд на своих длинных ногах, почти не обернувшись, и просто повторял: - Пойдем, пойдем

Они поспешили по длинному, низкому, тускло освещённому подвальному коридору. Над их головами тянулась сеть труб, выкрашенных в ярко-красный, жёлтый или зелёный цвет, затем распределительные щитки с черепами и молниями, большие маховики на приборах с дрожащими стрелками. Их шаги звучали приглушённо; Хельга взяла Бертеля под руку и изо всех сил старалась не отставать и не споткнуться. Наконец они остановились перед дверью со сложным сувальдным замком.

Бертель заметил на ней символ: точку с тремя оранжевыми веерами, расходящимися от неё. Разве это не символ радиоактивности, как на - мусоровозе - Инсбрукского изотопного института? Его волнение возросло, когда, пройдя через эту дверь, они оказались на крутой винтовой лестнице.

Шварц поспешил вперёд, перепрыгивая через две ступеньки; наверху он постучал во вторую дверь. Она открылась, и Бертель узнал изумлённое лицо Амбрасяна. - Мы прошли через подвал — объяснил Шварц.

- Давно пора — ответил Амбрасян. Ослепительный свет хлынул на них; болезненная яркость неоновых трубок заставила их зажмуриться.

Амбрасян повернулся к группе, возившейся в дальнем углу, в дальнем углу этой… комнаты, лаборатории, мастерской, заводского цеха? Одного этого было достаточно, чтобы глаза вылезли из орбит. Для Бертеля лаборатория означала кафельные столы, сверкающие приборы, чистоту, стекло, гостиничную кухню для учёных. Всё это было трудно определить: ширина и высота помещения, гвалт, толпа сотрудников, большинство из которых были в комбинезонах; почти никто не носил белый халат, стальные цилиндры с подсоединёнными шлангами, толстые резиновые кабели на полу, похожие на клубок красно-чёрных змей, этот пульт управления с его возбуждённо мигающими сигнальными лампами, внезапные всплески шума, иногда оглушительный визг, а потом эти таинственные шкафы с их треском и хлопками…

Современный мир физики, подумал он, о боже! Такой хаос, такая дикость, это не может кончиться добром, он никогда не освоится, и всё такое незаконченное, сырое, импровизированное, как болтаются провода, шагу не ступишь, боясь электричества. Доктор Шварц ходит здесь, словно между диваном и обеденным столом, словно это всё... - И вам совершенно ясно, что здесь устроено? -

Шварц улыбнулся и пожал плечами. - Конечно, когда кто-то впервые приходит сюда неподготовленным... Нет-нет, везде царит разумный порядок, иначе и быть не может; даже электрический ток в такой лаборатории, как эта, как и всё остальное, должен быть под контролем. Вот, смотрите, наше сердце – лазер

Они исследовали принцип работы лазеров; они знали о них не больше, а точнее, меньше, чем кто-либо другой. Они никогда их не видели.

Тот тип лазера, который здесь использовался, – рубиновый лазер с чрезвычайно высокой плотностью энергии – был установлен посреди комнаты. Рядом инженеры установили - спираль Хубера - в специально разработанном держателе. - Я представляла его себе иначе – прошептала Хельга мужу. – - Такой лазер выглядит как обычная стеклянная трубка, только с множеством проводов и катушек вокруг неё.

Шварц слышал её последние слова. - Все чувствуют то же самое, – утешил он пару, – когда впервые заходят в нашу мастерскую. Мы сейчас начнём. Пожалуйста, присядьте.

Два ассистента проверили расстояние между концом спирали и лазером.

На заднем плане раздалось жужжание.

Заведующий лабораторией подошёл к Амбрасяну: - Товарищ академик, можно начинать? -

Амбрасян кивнул, отдал краткий приказ, и все заняли свои места.

Экспериментатор сидел за своим оптическим прицелом, словно охотник на страже. Он нажал кнопку. Вспышка света вспыхнула в стеклянной катушке, окружающей лазер. Рубиновый лазер засветился тёмно-красным, электрическая стимуляция от вспышки резко усилилась, жужжание становилось всё громче и громче, звуча угрожающе, зловеще, словно приближающийся рой шершней, и вот: из - дула - вырвался красный луч света толщиной со спицу.

- Лазерный свет, выпрямленный свет — объяснил Шварц. Хельга кивнула, но была слишком растеряна, чтобы полностью понять происходящее.

Теперь экспериментатор повернул ручку: луч стал тонким, как волос, и стал ярче. Лазерный луч автоматически приблизился к концу катушки Губера. Бертель хотел, чтобы создавалось впечатление, будто красная светящаяся нить вот-вот коснётся его катушки.

Внезапно все вздрогнули.

Вспыхнул ярко-синий, ослепительный свет. Катушка словно испарилась, растворилась в паре, в ярко-синем тумане, и вот… вот она внезапно исчезла.

Амбрасян глубоко вздохнул. - Расплавилась! Лазер был слишком мощным Он подавил проклятие. - Выключите! - — скомандовал он.

Экспериментатор нажал ещё одну кнопку. Внезапно раздался резкий, режущий уши вой, и ослепительно-синий свет вспыхнул снова.

Все невольно пригнулись, когда рубиновый лазер с грохотом разлетелся на куски, а экспериментатор застонал, схватившись за лоб, с которого капала кровь.

Но катушка по-прежнему лежала в держателе, безмолвная, неподвижная, сияющая.

Доктор Шварц протянул ей руку, и Амбрасян отчаянно закричал: - Назад! - Слишком поздно, он уже коснулся её.

Ничего не произошло, совсем ничего. Катушка была прохладной, словно только что не прошла через адское пламя. Ничего не было видно, никаких внешних изменений. Счётчик Гейгера тоже молчал.

- Что это было? - — пробормотал Бертель.

- Не спрашивайте! Если бы мы знали, у нас была бы в кармане выдающаяся Ленинская премия — ответил обычно невозмутимый доктор Шварц.

***

- Ещё четырнадцать дней, и мы вернёмся в Инсбрук

- Что скажешь? - Бертель поднял голову от ридера, в который вставил микрофильм, и посмотрел на жену.

- Мы вернёмся домой ровно через четырнадцать дней

Она протянула ему календарь. Бертель покачал головой. - Что-то в этом роде, в это трудно поверить. Что я должен снова увидеть Хольцапфель через две недели… -

- А я буду фотографировать Золотую Крышу, гору Изель и весь прошлогодний снег, не могу себе этого представить, не могу себе этого представить после всего этого

- И больше никаких Шварцев, никаких Амбрасянов… -

- Но будет Петер, — сказала она, словно утешая его. — Он будет поражен тем, что мы ему расскажем! -

Лицо Бертеля просветлело. - Петер! Держу пари, он снова называет меня гномом Бертелем! Он всегда ленился писать, но не стоило так мало писать после того, как он так твердо пообещал снабжать нас местными новостями.

- Но и мы почтой его не баловали, если честно — вставила Хельга. - Четырнадцать дней, — повторила она, — а потом? -

Бертель молчал. Он тоже не имел чёткого представления о том, что произойдёт дальше. Он понимал лишь, насколько его захватывала работа, сотрудничество и то, как он себя чувствовал, участвуя в работе над заказом. Пора было подумать о том, что последует за ним в Инсбруке, что он возьмёт с собой для работы, с чего начнёт. Возможно, в Венской государственной библиотеке, может быть, в старинной библиотеке Мелькского аббатства? Крайне важно было прояснить это как можно скорее. Нужно было разработать концепцию, обсудить её с Амбрасяном, проконсультироваться со Шварцем и представить её комиссии до возвращения. Одно было ясно: он продолжит работать с Москвой в качестве члена-корреспондента комиссии, возможно, позже, во время визита – возможно! Это потребует тщательного обдумывания, размышлений и обменов мнениями...

Она вырвала его из раздумий. - Ты поедешь? Приготовься, машина будет через пять минут

Их приглашали всякий раз, когда проводились эксперименты со спиралью, и физики старались подробно объяснить им все процессы.

Благодаря созданию специальной защитной оболочки и выбору более низкого напряжения рубиновый лазер был успешно защищен от разрушения. Время контакта со спиралью сократилось до тысячных долей секунды. Но результат всегда был один и тот же: ярко-голубой, туманный свет, исчезновение спирали, отток энергии с резким воющим звуком и её новое появление.

Было сделано множество кинозаписей, снятых в замедленном режиме, с разными интервалами, а спираль помещали в другие среды, в воду, в различные газы. Результат оставался прежним: лазерные лучи вызывали в спирали энергетические преобразования ранее неизвестной природы, сопровождавшиеся этим жутким явлением голубого свечения.

С помощью датчиков несложно было доказать, что спираль физически не исчезала, не распадалась и не материализовалась откуда-то вновь, как предполагали некоторые физики. Во время светового выцветания их можно было без проблем почувствовать и потрогать, но увидеть их было невозможно.

В тот день профессор Амбрасян созвал совещание, на котором должны были присутствовать почти все члены комиссии. В лаборатории они пришли к общему мнению об этом явлении.

Когда Хельга и Бертель прибыли, их встретили оживлённо. Скептик, его старый друг, тоже подошёл и доверительно похлопал Губера по плечу: - Факты, факты, я доволен вашей спиралью

- Обычный кусок проволоки, не правда ли, Сергей Михайлович? - — вмешался Амбрасян, присоединившись к ним.

Старик поднял указательный палец: - Необычная проволока, очень необычная! - Он сказал это по-немецки и подмигнул Бертельу.

На этом совещании Губеры заметили новое лицо: профессор Кириленко вернулся в Москву вчера после долгого отпуска. Когда он предстал перед ними, а Шварц их представил, Хельга почувствовала странную тревогу. Она тысячи раз встречала лицо Кириленко – с его густой бородой, узким, с горбинкой носом, изящно очерченным ртом и выразительными, густыми бровями – в газетах, журналах, по телевидению и в кинохронике. Не один раз, а на несколько недель это лицо, так сказать, попало в заголовки газет: КИРИЛЕНКО, ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ СОЗДАТЕЛЬ ТЕРРЫ, создатель сорока семи этажей в лунном грунте, БЕССТРАШНЫЙ ПИОНЕР КОСМОСА и международного сотрудничества, друг и коллега ДАЖЕ БЕССТРАШНОГО ЗВОНОЧНИКА из США. Оба проложили путь к всеобщему договору о разоружении своими научными достижениями, заложив два года назад первый камень обсерватории на спутнике Земли; Оба стали надеждой миллионов: если правительства поддерживали совместную работу Каллендера и Кириленко на Луне под флагом ООН, что мешало Белому дому, также на Земле, в ООН, наконец согласиться с предложением Кремля о всеобщем разоружении? Это было надеждой, лозунгом, действием, прежде всего, рабочих, интеллигенции, молодёжи и студентов всех национальностей и цветов кожи. И вот Кириленко улыбнулся Хельге и взял её руку в свою.

- Я никогда не пожимала руку нобелевскому лауреату — сказала она, тут же разгневавшись на свою глупость. Должно быть, она тоже покраснела. Но смиренное поведение знаменитого учёного тут же развеяло всякое ощущение, что он считает себя особенным. Может быть, именно это и делало его особенным?

Амбрасян хлопнул в ладоши. - Пожалуйста, товарищи, начнём — сказал он. Кириленко, сидевший рядом с ним, время от времени поглаживал свою каштановую бороду и внимательно слушал доктора Шварца.

- Пока что мы можем лишь утверждать, вернее, предполагать, что лазер запускает совершенно загадочные, необъяснимые процессы в материале спирали Хубера, которые нам неизвестны. На основании измерений и проверки всех экспериментов, в том числе в высоком вакууме, мы пришли к выводу, и это, похоже, подтверждается и результатом расчёта на нашем компьютере, что это могут быть элементарные процессы, никогда ранее не наблюдавшиеся на Земле: образование антифотонов

При этих словах в зале произошёл переполох. Кириленко вопросительно посмотрел на Амбрасяна, который лишь кивнул в знак согласия; другие участники, менее сведущие в физике, хотели задать вопросы. Но Шварц сказал: - Спрашивайте в конце; я, возможно, продолжу. Можно представить, что спираль Хубера фактически поглощает лазерный луч, создавая вокруг себя поле, которое мы пока не можем измерить.

В любом случае, это поле обладает энергией и вызывает изменение состояния неизвестной материи спирали. Это изменение состояния можно представить как полное погашение фотонов из нашего лазера, их нейтрализацию, так сказать, образованием противоквантов, которые мы временно назвали антифотонами. В результате спираль становится невидимой для нас на время этой противореакции, но остаётся обнаружимой. Это наша рабочая гипотеза на данный момент. Возможно, спираль была своего рода магазином для генерации антифотонов, патроном для устройств скрытности — заключил доктор Шварц.

Амбрасян добавил: - Мы сейчас разработали новый экспериментальный план, чтобы выяснить, могла ли спираль служить другим целям. Однако эта серия начнётся только через несколько дней; подготовка ещё необходима. Мы также хотим попробовать стимулировать спираль другим излучением.

В ходе обсуждения члены комиссии высказали свои мнения, и основное внимание уделялось тому, чтобы физики более чётко объяснили такие термины, как антифотоны, кванты и тому подобное. Новые эксперименты были одобрены. Кириленко также попросили высказать своё мнение; он был, так сказать, - беспристрастным наблюдателем поскольку не был свидетелем предыдущих экспериментов; его мнение было высоко оценено.

Амбрасян поднял кустистые брови, когда его старый друг уклончиво ответил, что ему сначала нужно разобраться кое в чём, прежде чем он сможет вынести суждение; возможно, он сможет сказать больше после обеда.

***

Профессор Амбрасян в изумлении уставился на свой стол. Там лежала катушка Губера. Кириленко стоял у стола, явно довольный. - Кто вам разрешил выносить катушку из лаборатории? Никто, даже вы, не имеет права… - Голос Амбрасяна, который мог звучать тихо и мрачно, как виолончель, звучал угрожающе; Если кто-то не подчинялся его приказам, он это воспринимал недоброжелательно и мог стать очень неприятным.

Кириленко подошёл к нему: - Спокойно, Серго, это не катушка Губера, это моя! -

- Твоя? О чём ты говоришь? -

- Давай сначала сядем — сказал Кириленко. - Когда я сегодня утром впервые увидел катушку Губера в лаборатории, я издал такой же глупый звук, как ты сейчас. Но я говорю правду. Эту катушку, — он постучал по ней пальцем, — я привёз тебе с Луны. Сначала я подумал, что этот кусок провода, который я нашёл недалеко от стройки нашей обсерватории, — часть одного из потерпевших жёсткую посадку - Лунников Но это оказалось не так. Потом я подумал, что это от американского лунного зонда. Я показал свою находку профессору Каллендеру, который не возражал, не сказал ни - да ни - нет -; для него это было неважно. И для меня, кстати. Так эта штука и пролежала у меня на столе в Москве до сегодняшнего утра как сувенир с Луны.

- Невероятно! Кажется, это тот же самый материал! - — Амбрасян крутил и крутил спираль под светом лампы. - Да, тот же самый материал, и даже примерно такого же размера

- Не просто примерно, а в точности. Даже вес тот же самый; я проверял в лаборатории — ответил Кириленко.

Амбрасян вздохнул. - Хубер и его гномы — вечно новые загадки и сюрпризы! Что это значит? Что они тоже были на Луне; возможно, она послужила базой для их полёта на Землю? Конечно, мы бы точно не сделали иначе, используя Луну как базу, как думаешь? -

Кириленко покачал головой. - ты знаеш, что до сих пор мы не нашли ни малейшего подтверждения такому подозрению на Луне. Это чистое совпадение. Спираль лежала на дне небольшого кратера глубиной не более двух метров, покрытая метеоритной пылью — знаеш такую, черноватую, порошкообразную, такую скользкую на ощупь. Жаль, что я не замерил толщины этого слоя. Теперь мы могли бы примерно представить, как долго эта штука там находилась. Упущенная возможность

- Но, несмотря на Терру и предыдущие высадки, вы исследовали лишь сотую часть лунной поверхности и сделали подробные фотографии, находясь на орбите с близкого расстояния, так что можно сказать, что там ничего нет. Учитывая огромный остаток, мне кажется вполне возможным, что там ещё могут быть сюрпризы, особенно теперь, после вашего открытия!

Мы обязательно должны провести поиски, вы должны всё организовать, Терра должна тщательно осмотреть ваше местонахождение

- Если бы я только знал, где именно это! Я тогда ничего не измерял. Может, и найду, но, знаете ли, врачи строго-настрого запретили мне летать на Луну в течение следующих двух лет, и сможет ли кто-нибудь найти это место, просто описав его, я не знаю; - пейзаж - там, наверху, такой фатально однообразный

- Врачи, они вечно что-то запрещают в самый неподходящий момент — проворчал Амбрасян. - Как и я... -

- Вот, возьми, вставь в свою программу, я себе новое пресс-папье найду — сказал Кириленко, вкладывая спираль ему в руку. - Называй его - Иваном если хочешь, ведь надо же различать

***

Измерения Кириленко подтвердились: спираль - Ивана - совпадала со спиралью - Губера - по всем параметрам: весу, длине и диаметру – с точностью до тысячных долей миллиметра. И вела себя так же, как та, что из Розового сада. Она исчезала при лазерном возбуждении; лишь скорость реакции немного отличалась. Она реагировала даже на более слабые лазерные лучи и при более коротком времени возбуждения. Никто не мог объяснить разницу.

Амбрасян однажды, когда эта тема зашла в кафетерии, сказал: - Почему бы не сказать, что "Иван" моложе, свежее и нетронутее, чем "Губер"? Когда же, предположительно, жил этот король Лаурин? Разве не около 400 года нашей эры? -

- Что-то в этом роде. Как ты это понял? - – спросил Бертель.

- Ну, возможно, Луна позже использовалась инопланетянами в качестве базы – ответил Амбрасян. - Тот факт, что там до сих пор ничего не обнаружено, не должен считаться для нас контраргументом

5

- Кто бы мог подумать, дорогой профессор, — начал заместитель министра культуры доктор Шёнхаузер весьма любезно, — что исследования Академии наук СССР проникнут даже в сферу наших сказок и легенд, и что наши гномы, Нёрггин, Бергманнлейн и как там ещё называют этих маленьких гоблинов, помогут нашей любимой Австрии добиться международной славы

Бертель Хубер сидел в обитом шёлком кресле в стиле рококо. Императрица Мария Терезия величественно и строго смотрела на него со стены, словно изумлённая тем, что в высших государственных покоях могут говорить о карликах и клячах. Бертель был несколько озадачен преамбулой своего министра, и это было заметно.

Шёнхаузер поднял тонкую руку и продолжил: - Конечно, это останется между нами, профессор! Федеральное правительство Германии получило конфиденциальное сообщение от правительства СССР, в котором, после консультации с нашим послом в Москве, они сообщают нам некоторые подробности, касающиеся вашего участия в смешанной комиссии Академии наук.

В этом-то и суть! Бертель не был внятен относительно мотивов срочного приглашения в Вену, хотя после его возвращения из Москвы неожиданностей, безусловно, было предостаточно. Первый случился через несколько недель после его прибытия, когда тот же министр культуры назначил его доцентом Инсбрукского университета. Он об этом даже не мечтал. Хельга тоже, и ей было почти смешно внезапно оказаться в кругу жён почётных профессоров и получать всевозможные приглашения на чаепития. Там было по большей части скучно, но она всё же с нетерпением ждала изумлённых лиц, когда на обязательный вопрос: - Скажите, дорогая, как вы выдержали там два месяца? - – отвечала, что Москва стоит поездки, и она обязательно вернётся.

Вторым сюрпризом стало присвоение звания члена-корреспондента Академии наук СССР. Советский посол специально приехал из Вены в Инсбрук, чтобы провести церемонию в зале - Максимум Даже Макгалли прислал поздравления. Бертельу пришлось сшить себе фрак, первый в жизни; он чувствовал себя в нём далеко не уютно, но Хельга гордилась им и считала, что фрак ему очень идёт.

Петер Гриндль был искренне рад успехам своего старого друга. Должно быть, эта Москва – волшебный город, подумал он; Бертель вернулся таким весёлым, расслабленным, оптимистичным, но при этом более решительным, чем прежде, и, несмотря на возросшую живость, от него исходило спокойствие, такое чувство внутреннего покоя, что Грейндль мог бы позавидовать. Хельга тоже заметно изменилась. Она судила с поразительной уверенностью. Более того, Москва породила между ними нечто новое – более крепкую, безусловную связь. И всё это всего за два месяца!

Петер торжественно отказался от имени - Гном Бертель - и с тех пор называл Бертеля  профессором Лаурином Но и он ничего не узнал о странном исчезновении спирали в луче лазера. Хельге часто хотелось выпалить это, представляя себе изумлённое лицо Петера. - Если бы ты только знал, Петер, — часто думала она на полуслове, — что мы гонимся за феноменом невидимости Но Амбрасян был прав: никакой сенсационности, сначала больше результатов, а потом информация.

Для Инсбрукеров деятельность ныне профессора Хубера в Москве казалась сомнительной и загадочной. Говорили о колоссальных достижениях, но никто не мог объяснить, в чём они заключались. Скоро, говорили они, станет известно больше.

Третьим сюрпризом стало приглашение в Вену к Шёнхаузеру. Незадолго до этого Бертель получил длинное письмо от Амбрасяна. - Дорогие друзья, — писал профессор, — мы интенсивно изучаем спирали и вскоре проведём пресс-конференцию, чтобы объявить миру о нашем открытии следов внеземных технологий на Земле и Луне. Мы пришли к выводу, что на нашей планете необходимо найти ещё больше спиралей. На Луне, местонахождение Кириленко уже исследуется с Земли, но пока безрезультатно. На Земле мы верим в больший успех. Согласно их теории, их можно найти в высокогорных районах, на высоте примерно от 1800 до 2000 метров. Кто может лучше поддержать нас в поисках таких спиралей, чем альпинисты со всего мира? Поэтому на пресс-конференции мы призовём альпинистов отправиться в альпинистскую экспедицию и помочь нам найти другие спирали или аналогичные следы внеземных технологий

Одновременно с письмом ему и Хельге пришли почётные билеты на пресс-конференцию. Они получили выездные визы в кратчайшие сроки. Но зачем ему так срочно и сразу же явиться в Вену к министру культуры? До сих пор всё шло по плану?

- В связи с этим, — услышал он голос доктора Шёнхаузера, — Федеральное правительство Австрийской Республики решило удовлетворить просьбу, высказанную на брифинге, о предоставлении вам расширенной учебной стажировки первоначально на два года для продолжения вашей работы в Москве. Мне поручено спросить вас, согласны ли вы принять такое предложение. За вами, конечно же, сохранится профессорская должность в Инсбруке, а также ваши пенсионные права

Бертель Хубер сначала онемел. Два года сотрудничества с Амбрасяном, Шварцем и другими! И на этот раз — сугубо официально, в рамках дипломатического соглашения и в новой должности члена-корреспондента Академии! Не было нужды думать об этом, и Хельга бы набросилась на него, если бы он вернулся домой с этой новостью.

Один Петер был печален. - Неужели вам всем не нужен академически образованный носильщик? Что бы я делал здесь без вас? - Ему было плохо, это было очевидно. Но это не помогало, и даже заверения Хельги, что на этот раз он будет писать чаще, чем прежде, – какое это утешение? - Иди туда, я буду рад за тебя – наконец заявил он, но покинул квартиру Хуберов раньше, чем было нужно.

***

Весь вечер раздавались голоса продавцов газет: - Специальный выпуск! Специальный выпуск! - ИНОПЛАНЕТЯНЕ ПОСЕЩАЛИ ЗЕМЛЮ! ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ В МОСКВЕ. СПИРАЛЬ С ЛУНЫ, ПОХОЖАЯ НА ЗЕМНУЮ. ИГРА ПРИРОДЫ ИЛИ ВНЕЗЕМНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ? Заголовки красовались широкими полосами на первых полосах, они мелькали на баннерах газет, освещаемых крышами крупных городов, на фасадах вокзалов, соперничая с ослепительно мерцающей неоновой вывеской всех цветов радуги.

У входов в метро и электрички в Берлине свежеотпечатанные листы вырывались из рук продавцов.

Грузовики с громкоговорителями медленно проезжали по улицам, информируя население о времени телетрансляций и первых репортажах с сенсационной пресс-конференции.

В Праге пришлось привлечь полицию, поскольку любопытная толпа просто заполонила небольшие газетные киоски на Вацлавской площади; перед редакциями выстроились очереди, самая длинная из которых была у - Rudé Pravo В Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Амстердаме и Будапеште газеты раскупались мгновенно. Радиостанции по всему миру прерывали свои передачи для передачи специальных репортажей, и многие руководители радио- и телестанций, узнав новости из Москвы, поначалу, возможно, задавались вопросом, не стали ли они жертвой запоздалой первоапрельской шутки.

И всё же заголовки содержали лишь суровую правду. Обе спирали были изображены со всех сторон, рядом с портретами Амбрасяна, Кириленко и Хубера. Теперь мировая общественность была уверена: в космосе есть и другие мыслящие существа. У них есть технологии, они работают с неизвестными материалами, и они побывали там, на Луне, на Земле. Отчёт был подписан международной комиссией учёных, назначенной ООН, которая тщательно исследовала обе спирали в Москве. Случайность природного характера была исключена; обе спирали, должно быть, были изготовлены с использованием точных технологий, обеспечивающих высочайший уровень точности. Их внеземное происхождение было торжественно подтверждено на пресс-конференции.

Никому из журналистов не удалось проникнуть в институт Амбрасяна. Более того, о существовании такого исследовательского центра мало кто знал. На пресс-конференции не было сказано ни слова о странном поведении двух спиралей под воздействием лазера. Были объективно и подробно представлены лишь вещественные доказательства внеземного происхождения обеих находок.

В Москве Хуберов приняли очень тепло. Такое семейное тепло, и как же приятно! Уже после первых минут Хельга почувствовала, что последние месяцы сжались в мимолетный антракт, словно она лишь ненадолго съездила в Инсбрук, чтобы посмотреть, всё ли там ещё осталось: Мария-Терезиен-штрассе, Хольцапфель и церковь Святого Петра, Золотая крыша, горный хребет Карвендель, её книги

и призрачная неоновая вывеска напротив.

Она чувствовала, что общая работа, программа, которую нужно было выполнить, захватили и держали её в плену гораздо сильнее, чем она думала раньше, и что её коллегу Хельгу так тепло приняли не только потому, что она им нравилась и они хотели что-то для неё сделать; нет, они рассчитывали на неё, они нуждались в ней; здесь её знания имели значение, здесь она была не просто женой профессора, как в Инсбруке.

Русская весна близилась к концу, лето было уже не за горами, и Бертель с Хельгой не могли не поразиться, как всего за несколько недель то, что в Австрии набирало силу, пускало почки и цвело целых восемь недель, втиснулось в один сезон цветения. Яблони, вишни, сливы и миндаль зацвели одновременно; сирень в садах и парках с каждым часом всё больше раскрывала свои пурпурно-белые зонтики, а чайки, утки и лебеди резвились на водах Москвы-реки, недавно скованной льдом.

Пресс-конференция со всеми её атрибутами, приёмами, обсуждениями и интервью также утомила Хуберов, поэтому они с радостью приняли приглашение Амбрасяна провести два дня у доктора Шварца на его даче.

Сусанна Амбрасян была энергичной, полной женщиной с густыми чёрными волосами и маленькими, сверкающими искорками в тёмных глазах, когда она смеялась; а она любила смеяться. Она не скрывала, что часто тосковала по горам, по сверкающей белой вершине Арарата, которая издалека смотрела на её землю, по жарким горным долинам, на склонах которых уютно расположились виноградники, наливая сладкий голубой виноград, из которого получалось превосходное вино, в чём Губеры могли убедиться сами.

- Каждое лето мы ездим к моей маме; она живёт недалеко от Еревана, в небольшой горной деревушке — сказала Сусанна.

Амбрасян вставила: - Я пас там коз в детстве. Мне казалось, что я в раю: никаких криков по ночам, всё тихо, умиротворённо

Сусанна продолжила рассказ. - Мой муж, вы, наверное, ещё не знаете, потомок анатолийских армян, бежавших от турецких погромов в Советский Союз после Первой мировой войны и обосновавшихся здесь.

Так он попал в нашу горную деревню, и так мы познакомились в детстве

- А ты учил меня, что нужно мыться каждый день и вовремя ходить в школу, к чему я совершенно не привыкла. Я была как маленький загнанный зверёк, немного развращённая, нет, я знаю, что говорю. Человеком становишься только в человеческом обществе. Если бы не ты, я бы сегодня был кем угодно, но не учёным, а, пожалуй, старым капризным горным пастухом, страдающим ревматизмом

Они чокнулись бокалами крепкого армянского вина. В тот вечер Амбрасян вёл себя иначе. Напряжение последних месяцев действовало ему на нервы. Теперь он казался расслабленным и непринуждённым, напряжение спало.

- Помните, профессор Хубер, — сказал он, поднося бокал к свету, пока тот не засиял, словно рубин, — когда я впервые встретил вас в Москве? Я упомянул, что у меня особые отношения с вашей страной, что я помог освободить её от фашизма. Я был тогда ещё молод, но отчётливо помню то время.

Хубер кивнул, и Амбрасян продолжил: - Тогда вы, должно быть, были ещё ребёнком, возможно, босым пастухом, как и я, только не в горах Армении, а в Австрийских Альпах. Я приехал в Вену молодым младшим лейтенантом. Я участвовал в последних ожесточённых боях на Венгерской равнине и после капитуляции в Вене стал переводчиком при военной администрации. Тогда, конечно, я говорил гораздо лучше, чем сейчас; ещё в школе я питал пристрастие к немецкому.

И знаете, что меня больше всего потрясло в Вене? То, что никто не имел никакого отношения к нацистам. Мне казалось, что каждый, кого я встречал или с кем приходилось вести переговоры, хотел возмущённо воскликнуть: - Гитлер? Никогда о нём не слышал. Австриец? Совершенно невозможно Знаю, это преувеличение, но именно так я себя тогда чувствовал. Все казались мне трусами и подхалимами.

Мне не терпелось встретить кого-нибудь, кто скажет мне в лицо: да, я был нацистом. Я верил в Гитлера, а теперь мне придётся смириться с тем, что всё было неправильно, более того, как вы утверждаете, преступно. Конечно, я встречался и со старыми товарищами. Большинство из них совершенно ясно понимали это. Но большинство людей, многие другие! Я мог объяснить себе это только тем, что годы террора заставили людей подавлять собственное мнение, пресмыкаться перед властями. И что они привыкли к этому и, сами того не осознавая, стали калеками, людьми без человеческого достоинства.

- Кроме этих товарищей, вы нашли кого-нибудь с открытыми взглядами? - — спросила Хельга.

- Да, пожилая женщина, которая пришла в наш штаб, потому что её сына арестовали. Она выглядела несчастной и измождённой. Её сына призвали в войска СС в последние недели войны, затем он сбежал и прятался у матери. Соседи донесли на него, и его посадили в тюрьму до решения его дела. Его мать пришла ко мне, чтобы всё рассказать. Её старший сын погиб в бою. Он ушёл добровольцем. Она, старая ткачиха, была безработной три года до аншлюса; её муж умер от туберкулёза много лет назад.

deva

Я до сих пор слышу её старческий, дрожащий голос, когда она спрашивала: - "Скажите, офицер, неужели всё было так плохо, что Гитлер дал нам работу? Можете ли вы понять, что значило для нас снова иметь работу, иметь возможность покупать вещи с деньгами, больше не просить работу, снова быть людьми? - Мы поверили Гитлеру, потому что нам стало лучше. И когда пришла война, мы снова поверили, что… Другие хотели отнять то немногое, что нам удалось создать. Так оно и было. Сегодня вы пишете многое  такое, чего мы тогда не знали. Поскольку вы пишете, что коммунисты за справедливость, я пришла к вам."

Амбрасян помолчал. - В данном случае я смог помочь — заключил он. - Сына освободили. Тогда я многое понял, в том числе, как обстоят дела в сознании ваших соотечественников и как много ещё предстоит сделать, чтобы всё изменить.

Пока Амбрасян говорил, Бертель думала о своей бабушке. Как же она была далека от него, каково было её серое, самое серое прошлое. Хельга, казалось, чувствовала то же самое; необычайно серьёзно она сказала: - Когда я думаю об этой женщине и одновременно о том, что мы переживаем сегодня, как мы сидим здесь вместе... И всё воспринимается как должное; замечательно, что мир наконец-то приходит к согласию... Открытие внеземного происхождения двух спиралей также считается во всём мире великолепным, потому что теперь у каждого есть уверенность, что он не один в космосе.

Амбрасян по-своему поднял брови и сказал доктору Шварцу несколько русских предложений. Он встал и вернулся со стопкой газет, которую молча положил на стол перед Хельгой.

- Что это такое? - — воскликнула она. - Немецкие! - Обрадованная, она взяла первую и прочитала: - КОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ СПИРАЛЬ ХУБЕРА? - Она остановилась и потянулась за следующей: - ИТАЛЬЯНСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, ДОСТАВЛЕННАЯ В МОСКВУ АВСТРИЙСКИМИ КОММУНИСТАМИ а затем: - КОГДА ООН НАКОНЕЦ ВМЕШАЕТСЯ? - Эти и подобные заголовки первыми бросились ей в глаза. Невольно она отодвинула стопку. - Что это значит? - — спросила она, глядя на Амбрасяна дрожащим от волнения голосом.

- Они приложили немало усилий, чтобы усложнить нам жизнь — ответил он. - Мир не так хорош и чист, как кажется вам сегодня, дорогая коллега Хельга. Вы правы лишь в одном: это меньшинство, которое пытается сварить свой собственный мутный супчик, даже в этот великий момент.

- Но почему, по какому праву, по каким причинам, чего, чёрт возьми, они от нас хотят?

Бертель положил руку ей на руку.

- Видите ли, — объяснил Амбрасян, — определённые круги возмущены тем, что ваш муж привёз сюда свою ВМС. Более того, они утверждают, что это не его ВМС, а государственная собственность, которую он незаконно вывез за границу. Экстремистские круги даже начинают спорить, принадлежит ли - ВМС Губера - Италии или Австрии. Вы же знаете южнотирольских террористов, эту группу неисправимых упрямцев, для которых не существует ни договора о всеобщем разоружении, ни Организации Объединённых Наций. Они хотят использовать шумиху вокруг ВМС Губера и Розенгартена в своих целях.

- О спирали Кириленко с Луны они ничего не пишут? - — хотела узнать Хельга.

- Не могут; есть резолюция ООН о космических исследованиях, принятая ещё в конце 1960-х. В ней чётко сказано, что Луна является международным исследовательским центром.

- И ты об этом молчишь, Бертель? -

- Знаешь, я узнал всё это вчера, до пресс-конференции

- И ты ни слова не сказал? -

- Зачем мне тебя расстраивать? Всё рухнуло, как карточный домик. Академия получила официальные уведомления от правительств Италии и Австрии о том, что они глубоко сожалеют о всплеске в прессе, и что, конечно же, обнаруженная мной спираль общеизвестна в науке

- И всё же подстрекательство… - Хельгу было трудно успокоить. - „Свобода прессы“ — сказал Амбрасян. - У таких журналистов нет совести.

Бертель отпил и посмотрел в свой стакан. - ОТ КАРЛИКА БЕРТЕЛЯ ДО КРАСНОГО ШПИОНА — сказал он.

- Там есть и такое...? - — спросила Хельга.

- Нет, это моё. Моя интеллектуальная собственность.

***

Напряжение повисло в воздухе; Бертельу казалось, что он слышит потрескивание, предвкушение покалывало кожу под затылком, любопытство неумолимо и неуклонно росло. Что же развернётся на большом серо-зелёном экране, почти в квадратный метр, всего через несколько мгновений?

То, что Амбрасян представил комиссии во вступительной части, было почти невообразимо, даже фантастичнее самой фантастической сказки о гномах.

Но самое сенсационное он оставил при себе для пресс-конференции! Только сейчас он раскрыл его: образование этих антифотонов, как физики назвали до сих пор необъяснённый феномен исчезновения спиралей, было скорее случайным открытием, побочной находкой, с научной точки зрения, результатом, не имеющим никакого отношения к функции спирали. Никакого отношения к её функции? Нет аккумулятора для плаща-невидимки? Все слушали, а затем раздался шквал возбуждённых вопросов, криков и аплодисментов, когда Амбрасян наконец проболтался: спирали оказались носителями информации.

Носителями информации!

Как киноплёнка, магнитная лента, компьютерный диск, книга, перфокарта, словарь... Стало ещё лучше: - Нам удалось сделать информацию видимой и слышимой Никто больше не мог усидеть на своих местах; Амбрасян был окружён. Шварц больше не мог переводить в общей суматохе, и Бертель несколько раз переспросил, правильно ли он и Хельга поняли: - Информация, видимая и слышимая? -

Амбрасян усилил свой бас, загремев, как литавры; только так он мог справиться с суматохой, и публика постепенно успокоилась и вернулась на свои места.

Он описал, как они чувствовали себя, словно неандертальцы, орудующие каменными топорами, пытаясь раскрыть секреты транзисторного радио; он был уверен, что метод лазерного возбуждения не соответствует изначальной технологии. В ходе длительных экспериментов им удалось преобразовать модуляции, создаваемые в неизвестном материале при сканировании электронным лучом, усилить их, отфильтровать несущую частоту звука, отдельно подать её на акустическую систему и вывести изображение на телевизионный экран.

Он был уверен, что этот фильм должен был быть трёхмерным и цветным - в оригинале ибо, рассуждал он, если мы уже сегодня способны создавать трёхмерные цветные изображения с помощью голографии, то чего же должны были достичь в этой области те, кто, несомненно, намного опередил нас в космонавтике и металлургии? К сожалению, использованная импровизированная технология могла обеспечить только чёрно-белое киноизображение, но и этого было достаточно; мы скоро это увидим; и он пригласил всех в проекционный зал.

И вот теперь Бертель сидел здесь, после того как ему, как и всем остальным, объяснили устройство аппарата: как возбуждаются спирали, где берётся модуляция, как сканируется изменение частоты в инородном материале и как всё это происходит автоматически, миллиметр за миллиметром, саморегулируясь.

Там Шварц восседал за пультом управления с бесчисленными цветными лампочками, кнопками и циферблатами, чьи маленькие, ярко-красные язычки мерцали взад и вперёд. Оттуда толстые, обтянутые металлом кабели тянулись к массивному чёрному ящику – модулятору. В передней части этого шкафа находилась метровый телевизионный экран, на который теперь с ожиданием смотрели не только Бертель, но и вся публика.

Всё началось с тихого жужжания. Оно напомнило Бертельу звук, который завораживал его в детстве, когда он прикладывал ухо к телеграфному столбу, а ветер свистел и завывал в проводах над ним.

Экран засиял. По экрану забегали и замерцали яркие полосы. Хельга схватила Бертеля за руку. Шварц нажал тускло светящуюся кнопку, и мерцание повиновалось ему. Экран лежал спокойным, светло-серым. Постепенно он наполнился контурами. Сердце Бертеля ощутимо забилось; облака летели к нему так неожиданно, и вот он увидел фрагмент пейзажа. Там были реки, долины и горы; скорость не могла быть большой. Горы, рельеф которых казался почти трёхмерным, приближались всё ближе и ближе; ему показалось, что кинооператор, или кто там, чёрт возьми, это снимал, вот-вот приземлится. Он снова вздрогнул, потому что внезапно услышал звуки, похожие на далёкую птичью трель, затем высокие и пронзительные, странно жужжащие и мерцающие, очень быстро. Раздался металлический призвук; Бертель никогда не слышал таких звуков; это показалось ему жутким.

Звуки оборвались так же внезапно, как и начались. На экране Бертель увидел, как скалистый выступ приближается всё ближе и ближе, изображение становилось всё спокойнее, а затем замерло.

Что это было? Космический корабль, изследовательская ракета? Всё это показалось ему странно знакомым.

Внезапно перед Бертельом возник пейзаж; что это было, где это было? Панорама медленно проплывала мимо, и вдруг Бертеля осенило: - Это же Доломиты, вон там, Три Вершины! Это может… только… это, должно быть, из Розенгартена! - — воскликнул он возбуждённо.

- Розенгартен? Это хорошо, я просто хотел узнать — вмешался Амбрасян. - Но, пожалуйста, продолжайте смотреть.

Бертель завороженно наблюдал за происходящим на экране. Снова раздался щебет, всё больше и больше гор и долин двигались мимо. Он увидел траву, скудное альпийское пастбище, где росла даже горечавка, затем на краю поля зрения показались низкие кусты. - Розы, альпийские розы! - — крикнул он вполголоса. Рука Хельги сжала его руку. Неожиданно изображение померкло, щебетание прекратилось, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

- Вы подтвердили наши подозрения — нарушил Амбрасян молчание. - Розенгартен, высадка около 400 года н.э. К сожалению, записана лишь малая часть вашей спирали. Остальная часть, примерно девять десятых, пуста. Мы подсчитали, что такая катушка легко вместит фильм продолжительностью полтора часа. То, что мы видели здесь, длилось чуть меньше двенадцати минут. Судя по всему, камера, назовём её так, была установлена снаружи и должна была записать высадку. Звук мог быть речью с космического корабля. Затем произошла авария, корабль столкнулся с землей, и спираль отбросило от камеры. Больше мы ничего не знаем, да и то лишь догадки. Мы можем лишь предположить, что корабль не взорвался, а экипаж благополучно спасся; иначе не было бы короля Лаурина.

- Какая невероятная история! - — воскликнул Бертель. - Я даже не до конца понимал это, когда смотрел. Мы слишком привыкли к этим изображениям в наш век полётов, кино и телевидения. Но чтобы это произошло более полутора тысяч лет назад — это непостижимо Он глубоко вздохнул и встал, взволнованный, как никогда в жизни, и не только потому, что это было его открытие, его спираль. Вести из далёкого прошлого, аудио-, видео-, кинематографическая информация о чём-то, что давно сгустилось в сказку, легенду... Гном Бертель! Его взгляд упирался в чёрный экран.

- Давайте сделаем небольшой перерыв, а затем рассмотрим, что же содержит спираль "Иван"

Вот это день!

***

На этот раз экран был гораздо менее ярким. Начался звук: щебетание и писк, пронзительные звуки. Бертельу показалось, что это был более чёткий нюанс для его уха. Вот медленно и робко загорелись один, два, несколько огоньков: звёзды, светящиеся точки. Затем в поле зрения появилось огромное тело. Земля, наша Земля!

Хотя он часто видел фотографии Земли, подернутой дымкой и окруженной клочьями облаков, с коричневыми и красноватыми пятнами, горами, континентами, цветные и трёхмерные, на этот раз Бертель был глубоко тронут. Это была его Земля, не сегодняшняя, не в обрамлении современных существ; кто знает, сколько сотен лет назад инопланетяне видели и запечатлели её такой, кто знает, сколько метеоритных ударов и солнечных ветров пронеслось над спиралью Кириленко, прежде чем он увидел её лежащей там – случайно, как и его собственная находка в розенгартене тогда! Земля, в четыре раза больше полной Луны в ночном небе, висела на экране. Полная Земля! Были отчётливо видны пелена облаков и очертания Африканского материка. Медленно они исчезли, и на снимке появилось ослепительное сияние, от которого болели глаза. Хубер знал, что это зазубренный край Луны, ярко освещённый Солнцем; теперь она занимала половину экрана; были отчётливо видны отдельные кратеры.

Лунный пейзаж приближался всё ближе и ближе к зрителям. Комментарий стих до нескольких щебечущих звуков. Теперь рельеф стабилизировался. Как и в первом витке спирали, оптика была панорамирована, и панорама лунной поверхности медленно и чётко проплывала перед ними. На горизонте возвышались крутые горные вершины. Очевидно, космический корабль, лунный зонд или что-то ещё, что могло нести регистрирующую аппаратуру, приземлилось на плоское дно лунного кратера. Ландшафт напоминал Море Бурь, где располагалась станция - Терра обсерватория ООН, подземные сооружения в лунной коре – второй дом Кириленко.

Свист и щебетание комментариев становились всё более оживлёнными, даже когда экран ненадолго погас. Затем, как и многие другие, Бертель едва сдержал вскрик: приземлившийся объект был сфотографирован с лунной поверхности. Это был не модуль а огромный дискообразный аппарат, лежащий на лунной поверхности, космический корабль совершенно неслыханной на Земле формы, не ракета, не лунный модуль на паучьих лапах, не транспортный цилиндр, подобный тому, что был разработан для строительства Терры. Диск!

Несколько выпуклостей по краю были отчётливо видны. Должно быть, они были сделаны из очень гладкого материала, потому что светились и отражали солнце, мешая долго смотреть на них; поэтому Бертель не мог разглядеть деталей.

Вокруг большого диска сгруппировались три меньших дискообразных объекта, размером едва ли в десятую часть материнского корабля. Не было никаких сомнений, что это уже разгруженные разведывательные корабли.

Тут произошло нечто, что полностью заворожило Бертеля: тут и там двигались маленькие фигурки — пять, нет, шесть, — суетясь по краям корабля. Они были слишком далеко, чтобы он мог их как следует разглядеть. Их движения казались неловкими, неуклюжими, словно они приспособливались, но затем они снова совершали прыжки кенгуру, похожие на те, что днлали земные астронавты. Бертель заключил: - Они, как и люди, были в скафандрах; они не могли свободно передвигаться по Луне. Кем они были? Роботами, механизированными, дистанционно управляемыми марионетками, биоматами? Или существами из плоти и крови? -

Камера снова повернулась к небу. в поле зрения снова парила Земля. Она оставалась в кадре долгое время, и Бертелю показалось, что он уловил её вращение. Раздавалось непрерывное щебетание и разговоры. Словно инструкция, объяснение всего, что можно наблюдать на планете Земля, или, кто знает, что уже исследовано. Затем камера вернулась назад. И снова там был большой космический корабль. Бертель заметил люк, из которого на лунную поверхность спустилось что-то вроде трапа. Из него вышла неуклюжая, неловкая фигура и подошла к зрителям.

- Боже мой... - — выдохнула Хельга. У Бертеля тоже перехватило дыхание. Было отчётливо видно, что фигура одета в скафандр, у обуви толстая подошва, а на голове у существа был остроконечный космический шлем, похожий на металлическую шапочку с капюшоном из прозрачного материала спереди. А на груди, не это ли...? Там, где у человека рот, свисало нечто, похожее на длинную, сужающуюся кверху бороду. Борода — или это была часть защитного костюма?

Шаг за шагом существо приближалось. Бертель заметил, что толстые подошвы уходят в землю не так глубоко, как у астронавтов с Земли. Значит, легче нас, заключил он. Если они легче, значит, они меньше, а если они выглядят как этот, в шапочке и с бородой, то это гномы, непременно гномы... Это .Лаурин идёт ко мне, король .Лаурин! Я бодрствую или сплю?

Теперь крупный план, голова. - Но это же человек! - – воскликнула Хельга. Человек! За прозрачным стеклом виднелось лицо. Два глаза, Бертельу они показались большими, с выражением человеческой улыбки. Переносица, нос – почти как у человека. Глаза улыбались в камеру. Было ли это существо из другого мира, инопланетянин или совершенный автомат, как в научно-фантастических рассказах? Автоматы не умеют улыбаться. Может быть, это всё-таки земной человек, потомок атлантов, который хотел вернуться на родную Мать-Землю и теперь тщетно искал свой старый, давно потерянный континент на знакомой голубоватой мерцающей сфере? Бертель чувствовал себя так, будто у него лихорадка. Или, может быть, существо с другой планеты, инопланетный космонавт, покоритель пространства и времени, движимый стремлением исследовать и открывать? Сходство с людьми, с ним, с Бертельом, со всеми присутствующими было самым захватывающим; Если бы у фигуры было три глаза и не было носа, Бертель был бы меньше шокирован.

Камера вернулась назад, так что фигура снова была полностью видна на экране. Невидимый комментатор всё ещё щебетал.

Затем маленькая фигурка подняла руку и указала на Землю. Комментарий оборвался; теперь тоны сплелись в звенящую мелодию, аккорды выстроились один за другим, взлёты и падения волн сложились в мелодию, поистине чуждую, но в то же время понятную в своей гармонии, напоминающую то орган, то гобой или фагот. Она была более чем понятна, тепло звучащая, волнующая.

Тоны резонировали высоко в комнате, поднимаясь, но не становясь пронзительными. И затем началась пьеса, переплетение; Главная тема звучала, словно нежный звон бокалов, за ней последовали вариации, фуга, контрапункт, ясный и прозрачный, как осеннее небо, яркий и безмятежный, но пронизанный меланхолией и тоской. В Бертелье возникло чувство, какого он не испытывал с детства, с самого первого концерта в своей жизни. Он готов был заплакать, но не знал почему. Пожатие руки Хельги заставило его осознать, что он не одинок в своих чувствах. Он был не одинок. Словно этот полный людей зал не смел вздохнуть.

Посланник из космоса всё ещё протягивал руку в торжественном жесте, указывая на Землю. Когда звуки плавно затихли, существо встало, подняв руки, словно в молитве; затем оно повернулось, сделало шаг к камере и скрестило руки на груди. Эти жесты выглядели неуклюжими, скафандр стеснял их движения, но никто из них не улыбнулся.

Существо медленно, глубоко и с достоинством поклонилось – церемония? Клятва звезде, которая их послала?

Приветствие Земле? Экран погас.

***

Бертель тихо вздохнул. Его взгляд следил за мелькающей полоской света, отбрасываемой на потолок спальни уличным фонарем, колышущимся на ветру; но даже эта игра, этот размеренный ритм не приближали его ко сну.

Он нащупал дорожный будильник. Было чуть больше двух. Они легли спать в одиннадцать, долго просидев вместе с остальными. Каждый из них был по-своему взволнован этим переживанием, - звёздным часом как назвал его Амбрасян. Когда в большой проекционной комнате снова зажегся свет, Кириленко убрал платок; Хельга плакала. - Я не виновата, знаю, это глупо, но мне нужно поплакать, мне это полезно… - Поэтому ему пришлось стараться быть сильнее, тем, в ком она находила опору и утешение, хотя ему самому тоже не стало легче. Даже Амбрасян признался, что каждый раз его трогало по-новому; И он смотрел этот отчёт, этот - Лунный отчёт поистине в седьмой раз! - Лунный отчёт - – вот ключевое слово; он вернул её из мира эмоций, куда её перенесли прежде всего звуки, музыка сфер. Музыка сфер – это те звенящие, вибрирующие хрустальные сферы, к которым, по мнению древних греков, привязаны планеты, – звуки вселенной?

Дыхание Хельги было спокойным и ровным. Он завидовал ей; она держала смех и слёзы, как ребёнок в мешке. Ему же, напротив, приходилось переваривать всё, что он впитывал в себя: радость и гнев, любые потрясения. Он перевернулся на другой бок. Встать, почитать ещё, или поможет снотворное? Чтение – это всегда было лучшим занятием. Он тихо поднялся, нащупал тапочки в бледном сиянии всё ещё мерцающих полос света, накинул халат и вышел из комнаты, осторожно, словно опытный вор, тихонько прикрыв за собой дверь.

***

Хельга стояла в просторной лаборатории, склонившись над усилителем контрастности. Хорошо, что она уже так напряжённо работала с этим электронным прибором во время своего первого визита; теперь он был нужен для анализа снимков для Moon Report, которые нужно было обработать.

Понятно, что тот факт, что изображения всё ещё были фотографиями экрана, влиял на их резкость и контрастность, отсюда и старания Хельги; она экспериментировала снова и снова, обрабатывая изображение в усилителе контрастности до двадцати раз, и получила за это высокую оценку Амбрасяна. Видеть первичные изображения с экрана и рядом с ними результат усилий Хельги было похоже на волшебство. Она также продемонстрировала ещё одно качество: ранее неосознанное чутьё на существенные детали. Она была в восторге, когда, например, доктор Шварц пришёл попросить крупный план, и она смогла сразу же предложить ему то, что он хотел.

- Я подумала, что это что-то важное — объяснила она.

Да, это было совсем не то же самое, что поправлять шарф Терез, чтобы она не выглядела такой больной перед мемориалом Хофера.

Хельга проявила особое усердие, обрабатывая фотографии астронавта. Комиссия добилась определённого прогресса в анализе изображений неизвестного аппарата. Например, в периферийных выступах диска были отчётливо видны небольшие отверстия, похожие на сопла. Исходя из размеров и особенностей строения известных лунных объектов, предполагалось, что диаметр диска должен был составлять не менее 250 метров. Такие же отверстия имелись и на малом аппарате. Был ли это таран, как подозревали некоторые специалисты, или же это были отверстия для всасывания космической пыли? Здесь же они всё ещё блуждали в темноте.

Ещё более захватывающими были фотографии загадочного астронавта. Его лицо было отчётливо видно за прозрачным колпаком; глаза были слегка раскосыми, открывая зрачок и радужную оболочку. Было ли у него ресниц, точно определить невозможно. Судя по изображению, инопланетные существа были способны воспринимать свет подобно, если не идентично, землянам. Над глазами были плоские выпуклости, переносица была тонкой, сам нос короткий – всё было настолько - человеческим что Хельге это часто становилось не по себе. Она почти начала сомневаться в теории Бертеля о карликах, хотя измерения с использованием известных размеров ясно показывали, что инопланетяне были значительно меньше современных людей. Более того, они даже достигли гипотетического роста Губера – 1,25 метра.

Меньше, чем современные! Но разве не было известно, что предыдущие поколения были в среднем немного меньше? Хельга вспомнила свой визит в оружейную палату Кремля. Там она смогла определить по обуви, одежде и доспехам, насколько меньше должны были быть эти поколения, жившие два-три столетия назад. Люди становились выше – биологи называли это акселерацией. Был ли её - странный друг как она называла инопланетянина, на самом деле карликом или человеком, и каким именно человеком – землянином? Она вспомнила слова Бертеля об атлантах: - Что, если этот незнакомец был потомком затерянного рода, желающим вернуться домой? -

Она обсудила это со Шварцем. Он ответил, что был бы гораздо больше удивлён, если бы инопланетные астронавты были чудовищными существами. - Законы происхождения жизни объективны и применимы ко всей Вселенной. Конечно, условия могут различаться: способы получения энергии для метаболизма, возраст, строение хватательного органа. Мне очевидно, что у них должны быть руки, иначе они не могли бы работать, не могли бы быть мыслящими существами. Однако, было ли у них пять или четыре пальца, и были ли в пальцах два, три или больше суставов, это не имело значения.

Антропологи, врачи и биологи также придерживались той же точки зрения. Мнения разделились по поводу цвета кожи: в зависимости от степени её светлости одни пришли к выводу, что она была смуглой, другие отдавали предпочтение оливково-зелёной.

Затем Хельга занялась - бородой - — ранее неразгаданной загадкой. Она как раз сушила увеличенные снимки, когда с доктором Шварцем в лабораторию вошел Бертель.

- Смотрите, что у меня есть — сказала она, разложив перед ними фотографии.

- Так я помню по фильму — ответил Бертель, поднося фотографию к свету. Там, где за прозрачным стеклом должен был быть рот существа, виднелся верхний край - бороды которая, казалось, росла из прозрачного материала. Книзу она разделялась складками, или пластинками, или как там это ещё назвать, и теперь появилось нечто новое, что было видно только на фотографии: кончик был соединён с трубкой короткой трубкой. Профильные снимки ясно показывали, что загадочная конструкция свободно свисала от области рта вниз; это могло создавать впечатление, будто борода растет из капюшона.

Бертель молча протянул фотографию Шварцу. - Вот — сказал он, указывая на трубку.

- Полагаю, — сказал Шварц, — что борода — всего лишь дыхательный аппарат, который по какой-то неизвестной нам технической причине имеет такую странную форму. Я даже думаю, что этот скафандр не был специально разработан для высадки на Луну, где дыхательный аппарат без автономного питания был бы бесполезен, а скорее был надет для передвижения по планете с атмосферой, вроде нашей Земли

- Значит, вы считаете бороду своего рода... противогазом? - — спросил Бертель.

- Именно. Представьте, если бы у гномов был дыхательный аппарат, похожий на нашу старую трубчатую маску — разве в ваших сказках не говорилось бы о хоботах гномов вместо бород? -

Это имело смысл для Хельги.

- Значит, они не были атлантами, им не нужен был бы дыхательный аппарат на Земле; значит, они всё-таки гномы!

Бертель вопросительно посмотрел на неё; Она добавила:

- За последние несколько дней я столько раз увеличивала лицо нашего странного друга, что никак не могла отделаться от ощущения: он не такой уж и странный, он человек, он должен быть человеком.

- Человек, — сказала Шварц, — да, я согласен, пусть даже и не земной. Человек, хотя бы потому, что мы, очевидно, имеем дело с существами, социально организованными на очень высоком уровне; иначе они не смогли бы строить такие космические корабли и создавать произведения искусства; ведь разве искусство не есть высшее совершенство человечества? Ведь они такие же люди, как и мы, братья из космоса, а не земные астронавты из среднего ледникового периода. Я не верю в теорию, что мы, люди, прибывшие откуда-то из космоса, когда-то колонизировали Землю — тогда эти существа могли быть нашими предками — нет, мой разум восстаёт против этого, я в это не верю.

- Дыхательная маска, вот моя теория — сказал Бертель. - Они также носили это устройство во время своего визита на Землю, потому что не могли дышать нашим воздухом без обработки; это также противоречит предположениям атлантов. Это также разгадало бы загадку того, почему карлик, лишённый бороды, становится беспомощным и теряет силы. Он теряет сознание, больше не может дышать и задыхается

- А зачем им жить в горных районах? Может быть, они могли бы выжить в более разреженном воздухе без устройства? — спросил Шварц.

- Не думаю — ответил Бертель. - В любом случае, я не знаю ни одной сказки о гномах, в которой они бы появлялись без бород. Дети-гномы жили исключительно в пещерах, в жилищах гномов, где, возможно, была создана искусственная атмосфера. Почему в горах? Вероятно, дело не в разреженном воздухе, а в более низком давлении. Подозреваю, что на их планете было более низкое атмосферное давление, чем на нашей, поэтому они предпочитали наши горы. Что не исключает возможности того, что они могли жить на равнинах, даже у моря, но тогда они, вероятно, жили в морских глубинах.

***

В эти дни велось множество подобных споров. Особое внимание уделялось звукозаписи. Анализировалась не только музыка, которую теперь обычно называют - гимном но и комментарии по тщательно продуманной программе. Было обнаружено, что при снижении скорости записи звуки становились громче, полнее и более похожими на речь. Яркие звуки отчётливо делились на звуковые структуры, напоминающие слова. Были также обнаружены звуковые повторы. В остальном же никаких доказательств расшифровки инопланетного языка не было.

Музыкальные теоретики изучали гимн, пытались понять эстетические закономерности его структуры, а также исследовали психологические эффекты, которые космическая музыка вызывала у землян. Одно было несомненно: каждый, кто впервые слышал эту музыку, чувствовал необычайное, глубокое, внутреннее пробуждение, словно в нём поднимались образы и чувства невиданной силы из далёкого и очень далёкого прошлого, первобытные чувства – неужели же существовало изначальное родство? Что означал этот общий вибрационный уровень эмоций? Разве он не указывал хотя бы на малейшую возможность того, что и сам человек каким-то образом зародился там, что звучат струны, дремавшие нетронутыми тысячи лет?

Психологи и нейрофизиологи изучили расшифровки, которые просили предоставить каждого слушателя гимна гномов. Понятно, что ответы различались в зависимости от уровня образования, темперамента и музыкального восприятия респондента, но все признались, что испытали нечто необыкновенное, необычное и неслыханное. И здесь более медленная скорость воспроизведения привела к тому, что музыка оказала на слушателей ещё более мощное, более завораживающее воздействие. Да, некоторые признались, что, услышав её впервые, почувствовали мурашки по коже; им показалось, будто они стоят перед глубокой бездной, а над ними – чёрное небо, полное невиданных, неведомых созвездий.

Подобные ощущения заставляли их забыть, что создатели столь трогательного искусства – не люди в нашем понимании, а существа с другой звезды, карлики, но всё же люди, внеземные существа; это было сверхъестественно. Даже в остальном надёжно логичный Амбрасян не мог решить: человек или не человек...

***

Помимо воспроизведения содержания спиралей, необходимо было также проработать проблему генерации - антифотонов Поскольку исследователи опасались, что частое воспроизведение, особенно не совсем подходящими средствами, истощит энергию спиралей, они решили использовать для исследования феномена невидимости только спираль Хубера, а не более ценный лунный отчёт.

В лаборатории был проведён ещё один эксперимент, и лазер снова засветился. На этот раз дозировка и управление были отрегулированы так, чтобы спираль не светилась ослепительно синим светом, а постепенно становилась всё ярче и ярче. Сначала она выглядела как стекло, а затем исчезла. В то же время поднялся тонкий голубоватый туман, растекаясь кругами; вскоре держатель исчез, открыв лишь стену за ним.

- Просто сунь туда руку, ничего тебе не случится — уговаривал Амбрасян своего друга Хубера.

Он нерешительно сделал так и замер, когда кончики его пальцев внезапно исчезли. Затем он осмелел: вся его рука исчезла в тумане, затем и рука до локтя. Ему показалось, что он почувствовал лишь лёгкое покалывание кожи.

Чуть позже Амбрасян показал ему рентгеновский снимок. На нём были видны контуры спирали, опоры и костлявой руки, которая оказалась всего в нескольких миллиметрах от спирали.

- Ваша рука, Хубер — сказал он. - Мы играли с гамма-лучами, когда ваша рука исчезла. Как ни странно, объекты видны только фотонам высоких энергий и поэтому исчезают для наших глаз. Гамма-лучи всё ещё регистрируют их. Это полезно знать, чтобы прояснить ситуацию для обьяснения де- и рематериализации

Хубер понимал; он знал беспокойство Амбрасяна. Многие серьёзные люди уже некоторое время болтали о дематериализации; спиритизм облекся в странную псевдонаучную оболочку; Это было особенно распространено в Англии.

Поэтому Амбрасян держал факты об этом явлении, которое он считал образованием антифотонов, в строгом секрете, чтобы не распространять глупую, спекулятивную чушь.

- Видите ли, — сказал доктор Шварц, — этот голубоватый пар и есть объяснение туманной шапки, как часто называют плащ-невидимку гномов. Я полагаю, что астронавты впервые использовали эти штуки в Альпах, когда поняли, что извлечение энергии из урана, а следовательно, и обратный полёт, невозможны, и им нужно было как-то обосноваться на Земле.

- Они даже рассматривали возможность скрещивания с людьми — ответил Хубер. - По крайней мере, именно так я сегодня вижу сказку Лаурина. Лаурин не чурался даже такой церемонии, как христианское крещение, которое, безусловно, казалось ему глупостью. Однако биологические различия, похоже, были слишком велики. На самом деле, адаптация к нашей планете в долгосрочной перспективе была для них просто невозможна. Почему так много сказок всегда описывают большой, пышный праздник, когда рождался маленький карлик? Наверняка это связано с тем, что их репродуктивная способность снижалась, и люди надеялись на возможность лучшей адаптации с каждым рождением.

- Хотя мы понятия не имеем, какова была их физиологическая продолжительность жизни и использовали ли они, возможно, замедление времени во время своих полётов — вмешался Амбрасян. - Это остаётся загадкой за загадкой

***

Тем не менее, ему показалось, что пришло время проинформировать общественность. Была созвана правительственная комиссия, которой были представлены все результаты и продемонстрированы спирали. Было решено показать Лунный доклад в Большом зале Кремля; Однако оригинал был показан лишь небольшой группе экспертов ООН. Телевидение, все системы и компании, радио, TeleStar, сотрудники спутниковых систем межконтинентальной связи – все были приглашены, все пришли, весь мир заворожённо сидел перед миллионами устройств, чтобы увидеть и услышать: человечество приближалось к золотому часу.

Когда трансляция закончилась, гимн затих, первоначальный шок утих, мир перевернулся. МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ. Заголовки один за другим хлынули из ротационных печатных машин. МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ! В Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Амстердаме, Брюсселе, Вене – всё перевернулось! Инсбрук перевернулся, Петер Грайндль перевернулся! В тот же вечер Петер сел и написал Хельге и Бертель длинное письмо – авиапочтой, заказным, срочным.

- Петера ранило – вздохнула Хельга. - Что он пишет! Вслушайтесь в этот отрывок: - И вот я думаю, что всё, что мы сделали до сих пор, сжалось до крошечной точки; что же на нас надвигается оттуда? Эти чужие, летающие тарелки, да, весь этот гром и молнии – что мы делаем, чтобы противостоять им? Я не имею в виду завоевателей, я, конечно, верю, что они идут с миром, но духовно? Что мы можем сделать? Вы двое, вы дали нам настоящую пощёчину. Вы бы видели лица, с которыми некоторые из нас бегают здесь. Наконец-то покончено с человеком как с единственным творением, созданным по образу и подобию Божьему! Не должны ли мы сблизиться, не должны ли мы наконец выбросить всю эту рознь и национальную ограниченность на свалку, раз уж они у нас на пороге? Что говорят в Москве? Вы, должно быть, встречаетесь с очень важными людьми, по крайней мере, так я думаю. Мир стал невероятно мал; разве не происходит что-то с мировым правительством? Что они думают об ООН? Что пишут в местных газетах… Невыносимо: Одни ноют и непрестанно молятся, чтобы то, что было продемонстрировано в Кремлёвском зале, было неправдой; другие призывают нас вооружиться до зубов, кто знает, не пытаются ли они нас покорить; радуйтесь, что вам не приходится терпеть это каждый день. Серьёзно: мне жутко, я чувствую себя так, будто передо мной, нет, перед всеми нами, стоит огромная задача, а мы так и не выучили необходимый словарный запас. Контакт с космосом – я никогда не воспринимал их всерьёз, эти утопии, но даже если они в последнее время за нами наблюдают, если однажды они постучат в ворота Терры на Луне или даже высадят одну из этих штук на Марии-Терезиен-Штрассе, что тогда? Меня тошнит, я чувствую себя так несчастно, что готов плакать и смеяться всё время. Это космическое безумие? Скажите, поставьте мне диагноз, или я просто ищу вас двоих? Безудержная тоска? Профессор .Лаурин, мой критический ум больше не может летать, рецидив… отпуск в доисторические времена будет лучшим выходом. Прощайте, вы, кто смотрит незнакомцам в глаза и всё знает гораздо лучше, чем ваш довольно растерянный Петер!"

- Он не так уж и неправ, — призналась Хельга, — мы ничем не отличались, нам просто повезло, что мы смогли подойти к вопросу шаг за шагом.

- Да, — сказал Бертель, — Петер молодец. Мы напишем ему, и немедленно; я бы с удовольствием пригласил Шварца и прочитал ему это письмо. Петер должен получить взвешенный ответ. Это правда, что человечество приближается к новому этапу с ростом своих знаний; я только вчера в Кремле это осознал.

***

МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ С НОГ НА ГОЛОВУ. Произошли невероятные вещи, и Амбрасян сказал: - Мы знаем ужасно мало. Да, были гости из космоса. Некоторые сказки и мифы раскрыли реальность их происхождения. Да, мы знаем, что гости прибыли на дискообразных кораблях, что они меньше нас, что они привыкли дышать более разреженным воздухом, чем мы, что у них есть глаза, нос и рот, что они говорят на языке и создают произведения искусства.

Но откуда они прилетели, из каких космических глубин, почему они искали нас, спасались ли они от медленно остывающего центрального светила, и сможем ли мы когда-нибудь расшифровать их язык, появятся ли они снова и когда — всего этого мы не знаем.

Мы подозреваем кое-что об их энергопроизводстве. С технологиями конца XX века мы играем с секретами культуры, возможно, на тысячи лет превосходящей нашу. Возможно, нам ещё удастся что-то сделать. Но любой оптимизм ради скорого успеха прямой контакт с ними в пределах нашей галактики неуместен.

Мы ступили на Луну, и, конечно же, недалек тот день, когда на Марсе появится землянин. Но где они были? На Земле, на Луне, почему бы не на Марсе, где ещё? И я повторяю: откуда они взялись? Пока что мы предполагаем, что не из нашей Солнечной системы. Если наши гипотезы верны, их космические корабли, которые мы видели в фильме, оснащены двигательной установкой, позволяющей им двигаться почти со скоростью света. Им потребовалось бы всего несколько земных лет, чтобы добраться до следующей звездной системы. Но, возможно, они прилетели из далёкой галактики и путешествовали сто или более лет по нашему времени. Возможно, они спали во время полёта и не постарели ни на день. Кто знает? Кто знает?

6

МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ С НОГ НА ГОЛОВУ. Одесса тоже, и сотрудники Океанариума. Как и все земляне, они тоже сидели перед своим двухметровым телевизором, напряжённые до предела.

Когда трансляция закончилась, все разом заговорили, всем хотелось выплеснуть свои чувства. Они похлопывали друг друга по спине, были рады быть среди тех, кто подарил миру эту потрясающую сенсацию, гордились тем, что эта трансляция транслировалась из Кремля в эфир.

- Товарищи, — кричал Сахаров своим звонким голосом, — товарищи, минуточку! Давайте поднимем за это бокалы! Мария Дмитриевна, пройдите, пожалуйста, в столовую и принесите шампанского. Сегодня день, какого человечество ещё не видело; он возвестит встречу с существами из других миров. У нас есть братья, мы не одни в космосе, каждый должен глубоко впитать это, эту уверенность, дарованную нам сегодня… -

Работы больше не было. Хотя Сахаров ничего не распорядился, это всё равно был праздник, просто праздник, без красной даты в календаре. Праздник, Всемирный день космоса! – восторженно воскликнул Коньков, и Гнадин заключил, что им следует обратиться в Верховный Совет или ООН с просьбой объявить 12 июня всемирным праздником в будущем, безусловно, и что товарищ Коньков должен взять инициативу в свои руки…

Было уже за полночь, когда Сахарова разбудил телефонный звонок. Звонил Коньков. Он долго извинялся за то, что прервал отдых, но это не дало ему покоя, и ему пришлось позвонить, чтобы сообщить новость. Он был так взволнован, что невыспавшийся профессор сначала ничего не понял. Постепенно он понял, чего хочет Коньков: - Аркадий Петрович, я всё это время об этом думал. Задумался: а вы знаете, что язык космонавтов напоминает чириканье и кваканье наших дельфинов?

- Кажется, вас от шампанского стошнило, не шутите, Семён – ответил Сахаров.

- Я совершенно уверен в себе, поверьте, сходство очень сильное. Нет, я выпил всего два бокала шампанского, водки после этого нет, ни в коем случае! Я трезв как рыба. Разрешите мне, когда я завтра полечу в Москву за Уилером, взять с собой кассеты с Хойти и Тойти и передать их академической комиссии?

Сахаров задумался. Мальчик был настойчив; именно этим он ему и нравился. - Если вы настаиваете, хорошо, тогда я позвоню и предупрежу. Вы меня разбудили. Летите, летите пораньше, первый рейс в 7:55, а потом встретитесь с Уилером вечером, как и договаривались. У вас будет достаточно времени, чтобы представить кассеты. Но предупреждаю вас, Семён: через несколько дней всё будет проанализировано, и вы придёте и споёте мне свою песенку о том, как ваше воображение сыграло с вами злую шутку

- Аркадий Петрович, вы всегда говорите, что наука тоже требует воображения. Сейчас я выдвину гипотезу, и вы сразу подумаете, что это просто плод воображения! -

В его голосе явно чувствовалась обида. - Вовсе нет, Семён, — возразил Сахаров. — Я просто хочу уберечь вас от разочарования. Помните, как вы хотели прервать эксперименты с зоной молчания, потому что всё двигалось недостаточно быстро для вас? Приготовьтесь к тому же и здесь. Если за этим что-то стоит, оно будет мучить нас долго, прежде чем мы справимся

- Да будет так! Люблю себя мучить! - — понял Коньков. Фамильярное - ты редко слышимое от Сахарова, и упоминание старой истории… это ничуть не охладило его пыл. А почему бы и нет? Должны были! Записи были готовы.

***

Конькова ждали в Москве. Доктор Шварц принял его в институте и познакомил с группой лингвистов и кибернетиков.

- Возможно, я ошибаюсь, — осторожно начал Коньков, — но язык космонавтов, который мы слышали вчера во время передачи, дал мне представление. Я принёс вам несколько образцов языка наших дельфинов.

Он заметил удивление на некоторых лицах, но лишь на секунду. Затем он снова принял серьёзный, внимательный вид и продолжил: - Вы можете считать мою догадку плодом воображения, товарищи, но наши дельфины, с которыми мы экспериментируем уже более пяти лет, — поистине загадочные существа

- Нас, так сказать, дрессируют на сюрпризы — ответил доктор Шварц. - Понимаю — почтительно ответил Коньков.

Когда началась запись, все замолчали, ошеломлённые. Предположение, которое привёз в Академию товарищ из Одессы, не было таким уж надуманным. Однако звуки, издаваемые дельфинами, были более высокими и часто очень нечистыми. Тем не менее, сравнение оставалось поразительным.

- А как насчёт так называемого языка дельфинов, как мы оцениваем его с точки зрения зоологов? - – спросили Конькова.

- Язык, – ответил он, – это, пожалуй, преувеличение. Учтите, что у дельфина нет развитого органа речи; он издаёт звуки, тоны и шумы через дыхальце – отверстие в самой высокой точке черепа. На самом деле, это его ноздря, через которую он втягивает воздух и которую он может сжимать, расширять и закрывать. Он - говорит - носом; даже известные фонтанчики воды образуются благодаря выдуванию воды из носовой полости.

Он вспомнил, что не только дельфинов учили русским словам в Одессе, но и доктор Лилли из США обучал своих животных английским словам на острове Святого Фомы. Учитывая стремление дельфинов к обучению, это было относительно легко. Однако дельфины использовали изученные слова без какой-либо логической связи, словно попугай или волнистый попугайчик, повторяющий - Где Петер? - как в подходящее, так и в неподходящее время.

Доктор Шварц предложил воспроизвести дельфинам комментарии астронавтов, чтобы понаблюдать за их реакцией.

Коньков с энтузиазмом воспринял эту идею и почти благоговейно принял магнитофонную запись внеземных звуков и небесной музыки.

Кто-то смело поднял вопрос, могли ли астронавты обучить дельфинов словам своего языка во время своего визита. Коньков возразил, что только постоянное взаимодействие с животными может привести к повторению; если слово не практиковать в течение нескольких недель, оно уже забудется. Поэтому такая возможность была исключена. Или, предположил другой, это говорит о том, что у астронавтов есть речевой орган, подобный дельфиньему, и что они издают звуки не ртом, а ноздрями? Это тоже нельзя было ни доказать, ни просто отвергнуть. Единственное, что было несомненно, – это работа, будущее сотрудничество с Одессой.

Уилер вернулся в - Маринленд - в ноябре. Там он провёл новые эксперименты со своей самкой дельфина Симо и также смог получить К-искру. Письма циркулировали между ними, и исследование К-искры у дельфинов было опубликовано в совместной статье Сахарова и Уиллера одновременно в США и СССР. В докладе ЮНЕСКО о Международном годе бионики, представленном Генеральной Ассамблее ООН, совместное исследование Уиллера и Сахарова было названо самым значительным результатом года.

Тем же летом они договорились снова поработать вместе в Одессе. Когда Уилер отправлялся в путь, транслировался первый репортаж пресс-конференции в Кремлёвском зале. В аэропорту Майами он слышал лишь обрывки, отрывки и не был уверен, правильно ли понял.

Итак, в московском аэропорту он засыпал Конькова вопросами, и услышанное поначалу лишило его дара речи. Благодаря своим длинным ногам он шагал так быстро, что Коньков с трудом за ним поспевал. Внезапно американец остановился. Он хлопнул своего спутника по плечу и воскликнул: - Вот это да, Семён, просто фантастика! Я бы с удовольствием переключился с зоологии на астронавтов! -

- Не нужно, профессор; с сегодняшнего дня зоологи входят в комиссию Амбрасяна Он говорил об этом не без тайной гордости, и Уилер с удовольствием послушал бы запись, которую Конькову дали в институте во время перелёта Москва-Одесса.

В Океанариуме за несколько месяцев многое изменилось. Был установлен новый, более мощный компьютер, и озвучивание фильмов теперь было полностью автоматизировано. По общей просьбе Уилер в первый же вечер доложил Сахарову и его сотрудникам о своих недавних экспериментах во Флориде и показал новые фильмы. Он подхватил идею того радостного вечера; он позволил мальчику покататься на своём дельфине, как тот мальчик на монете Тирса. Оба получили огромное удовольствие от катания, однако искра К не увеличилась и не уменьшилась. Было чудесно наблюдать, как маленький Джон катается, плавает или плывёт на спине Симо по кристально чистым водам - Маринленда - – не было слова, чтобы точно описать эту игру.

В Океанариуме начались монтажные работы, необходимые для реализации московского проекта. Были привлечены сотрудники Одесской радиостанции, имевшие больший опыт работы со звукорежиссёрским оборудованием. Был сооружен пульт управления акустикой, соединённый с телефонными станциями Хойтыс и Тойтис. Каждый - разговор - можно было прослушать через громкоговорители и магнитофоны. Оба дельфина были видны непосредственно через большие прозрачные подводные окна и стеклянные стены бассейнов; они не могли видеть друг друга и слышать друг друга без телефона.

День начался как любой другой. Хойти и Тойти скользили по воде. Самке дельфина было скучно; она толкалась и пихала перегородку, словно говоря: - Отпусти меня к Хойти! - Плавать в одиночку – невесело; парами – да, можно гоняться и выслеживать друг друга, можно поднырнуть под другого или покусать за спинной плавник…

Она давно усвоила, что после такого толчка о твёрдую стену та обычно очень быстро исчезала. Коньков боялся, что Тойти может пораниться, и почти всегда сдавался. Однако сегодня Тойти тщетно сопротивлялась, и ей хватило ума понять, что на этот раз ей это не удастся. Поэтому она повернулась к берегу и стала просить рыбу, высоко выпрыгивая из ярко-зелёной воды, плеская хвостом и кружась, как фигуристка. Пируэт всегда доставлял ей особое удовольствие. Награда всегда была в изобилии: отборная, жирная рыба. Гнадин бросил ей её, и она поймала в воздухе. Затем она радостно заквакала и защебетала, словно подбадривая своего смотрителя: - Вперёд, повтори всё сначала, давай.

Хойти был вялым. Он медленно кружил, словно всё ещё спал, лишь слабо взмахивая мощным хвостом, а затем приблизился к микрофону, чтобы услышать, что скажет Тойти. Видимо, это его не взволновало. Только когда Уилер подошёл к воде и громко позвал Хойти, он оживился. Американец был очень рад, что дельфин сразу его узнал. Хойти подплыл к нему, оглядел его, перекатываясь сначала влево, затем вправо. Он прислонился головой к краю бассейна и позволил себя погладить, издавая щебечущие звуки. Затем он повернулся, поднялся над водой, внезапно заквакал и затанцевал на хвостовом плавнике. Его морда изогнулась, словно он ухмылялся Уиллеру, словно говоря: - Эй, старина, снова в деревне! - Он выдул воздух через носик и обдал Уиллера высокой струей воды. Уилер содрогнулся. - Знак любви, я ценю это — обратился он к Сахарову, который, поражённый неожиданной жизнерадостностью своего подопечного, отступил на несколько шагов.

Прелюдия пришла вместе с работой.

Когда Тойти прервала разговор с Хойти, Коньков быстро пролил в свой резервуар короткий отрывок из лунного доклада, словно пытаясь убедить Хойти, что у Тойти есть для него больше информации. Зажужжали камеры — что же дальше?

Хойти почти незаметно замер и уплыл.

Теперь Коньков попытался достучаться до Тойти, на этот раз с более длинным отрывком текста астронавта. Самка дельфина отреагировала более заметно. Она прервала телефонный разговор и несколько раз проплыла кругами, словно ища источник новых звуков. При этом она вынырнула из воды и посмотрела на Конькова, который в белом халате стоял ближе всех к резервуару за стеклянной стеной, словно ожидая, что он объяснит загадку. Затем она вернулась к телефону.

- Не работает — сказал Сахаров, пожимая плечами. - Нет записи из К-зоны. Только в слуховом центре повышенные альфа-волны, повышенная активность Он показал кривые, и все согласились: К-отведение без малейшего скачка. Визуальное наблюдение на экранах также было нулевым.

После периода отдыха, когда потенциалы слухового центра также нормализовались, в оба бассейна неожиданно передалась более длинная часть лунного сообщения. Дельфины перестали плавать и тут же бросились к телефонам. Казалось, они прислушивались; оба проявляли явное беспокойство. Тойти взмахнула над водой и несколько раз выскочила из воды. Затем она подплыла к краю бассейна, словно что-то искала.

Хойти вел себя столь же заметно. Он быстро кружил, издавая пронзительные, щебечущие звуки. - Звуки страха, — сказал Коньков, — я редко видел, чтобы он так делал, и это плавание по кругу — словно он чувствовал себя окружённым врагами... - Слуховой и речевой центры обоих животных были сильно возбуждены, даже перевозбуждены, как показали кривые. Зона К, однако, молчала. Даже искра К не появилась. Хойти долго не успокаивался. Только когда Коньков подошёл к аквариуму и протянул рыбу, он перестал кружить и подошёл.

Эксперименты были прекращены, по крайней мере, на тот день.

Дальнейшие эксперименты ничего не изменили: дельфины реагировали на сообщение с Луны повышенным возбуждением слухового центра и двигательным беспокойством. Не имело значения, какой фрагмент записи проигрывался. Предпосылками были элемент неожиданности и минимальная длительность передачи.

Учёные долго ломали голову. - Хорошо, они реагируют — сказал Коньков. - Представляю, они не поймут ни слова.

Они почувствуют то же, что и я, слушая великую - Лалулу - поэта Кристиана Моргенштерна: слышишь звуки, слова, которые звучат как что-то, и чувствуешь себя обманутым, лишённым смысла.

Уилер никогда не слышал о Моргенштерне; Коньков прочитал стих:

- Кроклоквафзи? Семемеми! Сейокронтро – прафрипло: Бифзи, бафзи; хулалеми:

Квасти басти бо… лалу, лалу лалу лалу ла! -

Американец понимающе улыбнулся.

Когда они изменили процедуру с Тойти и Коля погладил её, одновременно проигрывая комментарии о Луне, ничего не появилось, кроме знакомой искры К, но пики кривой остались немного ниже, чем без добавления сообщений о Луне. Соответственно, несмотря на отвлечение Коли, концентрация на услышанном всё ещё была значительной.

Коньков ожидал большего после первых результатов. - Даже если бы у нас были процессы возбуждения, это не сильно нам помогло бы — сказал Сахаров. - Интерпретация сообщений о Луне тоже пока не увенчалась успехом. Давайте подумаем, что можно сделать дальше

Уилер предложил: - В ближайшем будущем нам следует более подробно изучить цитологию, структурный состав зоны К. Должно быть, в этом есть какой-то смысл. Возможно, там есть некая биологическая - кнопка запуска запускающая процесс возбуждения, возможно, даже гормонально, как в работе гипофиза. Если бы мы смогли найти эту точку переключения, мы бы продвинулись на шаг дальше. Что касается самого возбуждения, то есть множество возможностей. Коньков, вам следует изучить, как живой субстрат реагирует на эти антифотоны, о которых вам рассказывал Амбрасян.

- Ничего не должно происходить, когда вы проникаете в облако антифотонов, — объяснил мне доктор Шварц. — Конечно, странно и жутко видеть, как исчезает ваша собственная рука, но, кроме лёгкого покалывания кожи, ничего не происходит, и является ли это просто ощущением, вызванным возбуждением, или реальным воздействием на кожу, в Москве не знают.

- Итак, определённое покалывание — раздумывал Уилер. - А что происходит в гораздо более чувствительной нервной, даже мозговой, ткани? Мы этого тоже не знаем, но должны попытаться выяснить.

- Возможно, было бы полезно проконсультироваться с Амбрасяном, — сказал Сахаров, — чтобы узнать его мнение об экспериментах с антифотонами, особенно о том, возможно ли это вообще технически. Думаю, вам, Коньков, стоит съездить туда, поговорить с ним, а заодно рассказать о наших экспериментах с записями. К тому же, небольшая перемена обстановки пойдет вам на пользу.

***

Коньков, хотя и с нетерпением ждал Москвы, был в раздражении. Он не мог бы объяснить, почему. Глаза у него были затуманены. Проблема связи между языком космонавтов и дрожащим голосом и щебетанием Тойти и Хойти была для него настоящей занозой. К этому, конечно же, добавлялось письмо от Леночки из Алма-Аты, где она некоторое время работала учительницей. Месяцами от неё не было вестей; и вдруг эти послания: - Почему ты не пишешь, Сёма? Что происходит? А если пишешь, то короче, чем пресс-релиз! Пиши, но, пожалуйста, подробно. Пиши, что думаешь и чувствуешь, я хочу всё узнать от тебя! -

Да, пиши! Пусть сама приедет и посмотрит, как ему теперь невмоготу писать длинные письма! Любовные письма!

С ней было трудно. Поэтому она и просила комсомол отправить её после экзаменов как можно дальше, в Алма-Ату. Семён всегда считал глупостью шёпот о любви. Он любил её и признался в этом раз и навсегда. Ну и что ещё?

Если она тоже меня любит, тогда ладно, поженимся, а иначе… Возможно, поэтому он и был в таком настроении. Правда, поначалу он даже цветы ей иногда присылал. Но когда приближался Венский конгресс, когда Уилер приехал в Одессу, когда началась охота за Колиной искрой, его девушка осталась без внимания. Она бурно жаловалась на это: - Ты рыбку любишь больше, чем Леночку! - Рыбку! Во-первых, какое невежество в отношении дельфинов, а во-вторых, намёк! Может быть, тогдашняя попытка побега и столкновение с Сахаровым были тайно продиктованы желанием побольше времени проводить с Леночкой после окончания экспериментов? Но она уехала.

Семён покачал головой при этой мысли: кто о себе знает хоть что-то! В любом случае, именно сейчас её отдалённое желание длинных, подробных писем возникло в самое неподходящее время. Типично: она молчала почти семь месяцев, а потом вдруг: - Теперь я поняла, разлука открыла мне глаза. Напиши, что любишь меня, ради Бога, и о своих дельфинах, которых я люто ревную! - Она не стесняется выражаться как комсомолка: - Ради Бога - – выражение, которое сейчас употребляют только самые старшие бабушки. Что она нахваталась там, на чужбине… Может, и больше? Всё это проносилось в голове Семёна, пока он рано утром собирал чемодан. Он заранее собрал все документы для комиссии.

Возможно, лучше всего было бы послать Леночке телеграмму из Москвы: - Бросай всё, приезжай в Одессу. Постой. Посмотри, послушай, а потом уже жалуйся, что такое длинное письмо совершенно невозможно. Восклицательный знак

Он решил отправить телеграмму из аэропорта Внуково.

Тут ему пришло в голову, что Леночка, с её порывистым характером, немедленно соберёт вещи, бросит школу и полетит стремглав в Одессу. А школьное начальство, дети, комсомол, который её туда послал?! Она так гордилась, что её желание исполнилось... Нет, телеграмму нельзя отправить. Так что всё равно напиши – длинно, подробно и разборчиво.

Семён вздохнул.

Приехав в институт, он заметил, что все встречные кажутся ему крайне занятыми и вспыльчивыми. Наконец ему удалось перехватить Шварца.

- Что происходит? Что с вами? -

- Готовьтесь к сенсации, товарищ Коньков – ответил Шварц, проходя мимо. - Позавчера пришла небольшая посылка

- Посылка? - Коньков с трудом поспевал за ним. - Как думаешь, что там?

- Третья спираль!

- Её уже прослушали? -

- Амбрасян вчера этим занялся. Он вызвал всех в большую лабораторию сегодня в 15:00 на демонстрацию третьей спирали. Осталось всего несколько минут.

- Как вы думаете… -

- Конечно, придите. Всё остальное, что вы задумали, мы спокойно обсудим завтра. Сегодня все думают только о новой спирали. Вот, поверните налево, вторая дверь, я сейчас приду.

Члены комиссии хлынули в большую лабораторию. Амбрасян встал. - Новый посланник из космоса, товарищи! - Он поднял спираль, которая выглядела точь-в-точь как две известные. - Её передали нам из Улан-Батора позавчера. Академия наук Монгольской Народной Республики сообщает, что альпинисты обнаружили её на краю осыпного склона во время восхождения примерно в 400 км к северо-востоку от столицы. Высота плато составляет 2050 метров

Бертель Хубер не очень верил в успех обращения Академии к альпинистам всего мира, а если бы и верил, то надеялся на большее из Тибета, Тянь-Шаня, Памира, Гималаев, Карпат и Анд. Монгольское нагорье ему в голову не приходило, хотя там была та же высота в 2000 метров, но без ярко выраженного альпийского рельефа.

- Смотри, из Монголии! Ты ожидала этого? Не от меня — прошептал он Хельге.

Она покачала головой и сжала его руку, чтобы он замолчал. Когда его что-то волновало, он всегда любил перебивать.

- Вчера мы обследовали новичок — сообщил Амбрасян. - Мы обнаружили ту же частоту линий, что и у спирали Ивана; она, вероятно, относится к тому же периоду, возможно, даже к той же экспедиции. Но, пожалуйста, убедитесь сами.

Экран начал светиться. Как спираль лунного отчёта, он медленно разгорался, праздничный, торжественный. Начался комментарий.

- Как быстро к такому привыкаешь — подумал Бертель. В первый раз я был взволнован, как школьник. Сегодня я всё ещё жажду узнать что-то новое, и это всё равно невероятно захватывающе, но почему-то… Вот эта стрекотание, например, стало чем-то привычным, привычным, почти знакомым.

Он видел землю, облака, море. Высокие горы, поросшие лесом до самой вершины, скалистые хребты, обрывистые хребты. Возможно, они летели на высоте около тысячи метров. Внизу мерцала река. Там, извилистая линия, тропинка или дорога. Комментатор щебетал и гудел. Кратковременное затмение, а затем: Вблизи Бертель видел дорогу, узкую, посыпанную крупным гравием, где был виден каждый камень, даже боковые желоба для дождевой воды.

- Телеобъектив — вставил Амбрасян. — - На этот раз им пользуется часто.

Участок дороги, который мог бы возбудить любопытство астронавтов, снова стал далёким, яркой тонкой линией. Корабль двигался медленно. - Смотрите, тени! - — Амбрасян указал на овальное тёмное пятно, спокойно скользящее по склонам и лесам. Согласно этому, корабль, должно быть, имел форму диска или сферы.

Камера поднялась, горизонт плавно сдвинулся в сторону, и теперь Бертель увидел два движущихся диска: один ближе, другой дальше на заднем плане. Он был не единственным, кто это заметил; в комнате стало неспокойно, и Амбрасян повысил голос: - Да, это те самые летающие диски, которые мы уже знаем. С Луны. Теперь вы понимаете, почему я подумал, что третья спираль, вероятно, была из той же экспедиции, что и - Спираль "Иван"?

Изображение летающих дисков было поразительным. Бертель восхищался манёвренностью этих летающих тарелок; по краям, там, где на лунных снимках была видна окружающая выпуклость с струями, он обнаружил маленькие, яркие нити, тончайшие струи или инверсионные следы. Когда один из дисков поворачивался, казалось, что с противоположной стороны диска вырывается тонкая струйка дыма. К сожалению, тела вскоре исчезли из поля зрения, и камера вернулась к дороге, которая тянулась вверх по высокой долине к плато. Вдали мерцала вода, дороги сходились со всех сторон; был ли здесь центр, что это значило?

На берегу озера – нет, в самом озере, соединённом с материком плотиной – лежал большой город, построенный из белого камня.

Комментатор с энтузиазмом щебетал. Амбрасян объяснил. - Теночтитлан, древняя Мексика – сказал он. – - Мы это вчера выяснили.

Мексика? Но спираль пришла из Монголии… Как это объяснить? Бертель хотел было вмешаться, но передумал; он решил задать вопрос в самом начале дискуссии.

Город объезжали на большой высоте. Солнечный свет – мексиканское солнце. Внизу сияли дворцовый район и район великих пирамид с вечно горящими огнями на их приплюснутых шпилях. Улицы, казалось, были полны людей.

Можно было бы разглядеть больше людей... Да, так было хорошо: камера приближала бурлящую толпу. Чудо, этот объектив! Он позволял рассмотреть каждого вплотную, очень близко, даже в глаза. Большинство были в простых одеждах, с повязками на голове, обмотанными вокруг длинных тёмных волос; их лица, простоватые и серьёзные, ничем не отличались от лиц современных мексиканских индейцев.

какие то мужчины с посохами в руках расталкивали толпу. Полуголые юноши с пеьями на головах торжественно выстраивались в два ряда. Все опускались на колени и закрывали лица руками.

Под балдахином из лёгкой ткани, развевающейся на ветру, шёл человек.

Он был высок и строен, его лицо выражало гордость и высокомерие. Его лоб украшала корона из перьев, а на плечах был накинут роскошный плащ из птичьих перьев – возможно, колибри, подумал Бертель.

Четверо носильщиков балдахина двигались сквозь толпу, отвернув лица от гордеца; по-видимому, никому не дозволялось смотреть ему в лицо.

Камера отдалялась. На каждой улице была одна и та же толпа. Судя по пышности, можно было подумать, что это было какое-то грандиозное празднество, культовая церемония; королевский сановник, казалось, исполнял свой долг.

Солдаты в кожаных доспехах застыли, держа в руках сверкающие боевые топоры. Медленно корабль приближался к вершине высочайшей пирамиды храма. Не умолкая, раздавались оживленные комментарии. Теперь платформа пирамиды далеко выдавалась в кадр. Перед дымящимся очагом лежал большой, блестящий, плоский камень; его поверхность казалась черноватой, а бока были измазаны смолой. Человек с длинной, неопрятной бородой, одетый в рваную мантию, возился за камнем.

Энергичными, прямыми шагами величественный, гордый человек поднялся по широким ступеням храма. Его спутники остались чуть ниже платформы, опустились на колени и закрыли лица. Он поднялся на вершину один и приветствовал бородатого человека мимолетным кивком головы. Затем он властно поднял руку.

Из-за камня появились две фигуры. Они держали между собой третьего. Он был обнажён, молод и связан ремнями. Глаза его были завязаны; он пошатнулся, казалось, вот-вот упадёт. Стремительно оба бросили его на камень спиной вперёд, грудью к небу, и крепко схватили. Бородатый мужчина молниеносно рванулся вперёд, юноша вздрогнул. Чёрные ручьи потекли по камню – кровь!

Комментарий резко оборвался. Бертель увидел, как бородатый священник держит что-то в руках, торжествующе протягивая их к небу. Что это было? Что-то двигалось, дёргалось, кровь капала с кулака священника и стекала по камню...

Хельга вскрикнула, узнав сердце жертвы. Комментарий астронавтов возобновился резким криком ужаса. Никто никогда не слышал звёздного языка таким высоким и таким пронзительно резким. Сразу после этого экран погас.

Но лишь на несколько секунд. Затем появился другой пейзаж: побережье. На берегу лежали странные корабли. По мере их приближения становилось ясно, что это старые испанские каравеллы. Среди них также бросили якорь несколько более лёгких судов; всего Бертель насчитал одиннадцать старинных кораблей, покачивающихся на волнах. Они выглядели неуклюжими с их высокими кормами и квадратными парусами.

На грот-мачте самой большой каравеллы лениво свисал флаг. Ветер натянул его, и стал виден герб: крест на полосатом поле. - Флаг Кортеса – послышался голос Амбрасяна.

Кортес… Тогда знатный человек, которого они встретили во время ужасного человеческого жертвоприношения, должен был быть ацтекским императором Монтесумой… Монтесума и Кортес! Бертель протёр глаза.

Все сидели, потрясённые, с растерянными лицами, когда снова забрезжил свет. Долгое время никто не двигался, казалось, никто не хотел говорить. Наконец Бертель начал говорить, что был особенно впечатлён тем воздействием, которое человеческое жертвоприношение произвело на астронавтов. - Разве наши чувства не были почти синхронизированы? Они были так же ужасны, как и мы, иначе бы они резко не прервали свой рассказ. А этот пронзительный, мучительный крик, возмущение от ужаса – кто скажет, что у них нет таких же моральных представлений, как у нас?

- Я бы не стал делать такой вывод по одной-единственной реакции — возразил Шварц. - Нравственные понятия, ну же, что ты имеешь в виду? - — вмешалась Хельга. - Какой мерой можно измерить нечто подобное? Для ацтеков это была мораль; их человеческая жертва была наивысшей из всех. Они верили, что несчастье можно предотвратить, только пожертвовав самым ценным, что есть у человека: своим сердцем Она заволновалась. - Может быть, мы более нравственны, потому что живём на пятьсот лет позже Монтесумы? -

- Вы правы в том, что никто не должен судить тех, кто не знает и не может знать — ответил Шварц.

- Если хотите знать моё мнение, я содрогнулся, более того, ужаснулся, увидев это сердце и торжествующий, полубезумный взгляд  лохматого жреца — пояснил старый учёный, некогда противник Бертеля. - Я прекрасно понимаю профессора Хубера. Мне стало легче, когда инопланетные астронавты отреагировали на происходящее так же; их крики выражали отвращение, наше отвращение… -

- Думаю, на их месте мы бы поступили иначе — возразила Хельга.

- Мы могли бы взяться за оружие и убить священника, чтобы спасти молодого человека.

- С этими - если бы - и - если бы… -

Амбрасян заметил: - Товарищи, мы слишком потрясены фильмом; давайте позволим невероятным открытиям утихнуть и завершим историю.

- И последний вопрос — вмешался Кириленко. - Для меня остаётся загадкой: почему на спирали из Монголии есть кадры из Мексики? Есть ли какие-то предположения на этот счёт? -

- Это тоже стало для меня самым большим сюрпризом — ответил Амбрасян. - Фотографии Мексики могли быть утеряны, сброшены или спрятаны в Монголии, не знаю. Все эти домыслы бесполезны; возможно, до нас дойдут другие спирали из других мест; нужно подождать. Должна быть какая-то связь между Монгольским нагорьем и мексиканским.

Бертель был недоволен. Вопрос Кириленко был именно тем, что нужно было спросить, и тем, что он хотел спросить, но вместо этого он начал с моральной дискуссии. А Хельга... Не перестаёшь удивляться. Московский воздух шёл ей на пользу, она чувствовала это каждый день заново. Амбрасян был прав: после такого опыта нельзя было ожидать зрелого обсуждения. Его собственный ответ на вопрос Кириленко был таким же слабым, мягко говоря, неудовлетворительным, но можно ли было ожидать чего-то большего? Сон, отдых, свежий лесной воздух, день на природе за грибами или рыбалкой — это сработает, а там посмотрим, что будет дальше.

Амбрасян не мог заснуть. Он постоянно вставал и ходил по комнате. Он чувствовал неприятное давление над сердцем, которое ему не принадлежало, и вскоре переросло в острую, колющую боль. Сусанна забеспокоилась и хотела позвонить в поликлинику; Амбрасян возразил, что уже несколько раз болел, что это от переутомления и пройдёт без поликлиники и, возможно, уколов.

Но втайне это колющее, странное чувство мучило и тревожило его, и он решил снова пойти к врачу на следующий день. Он не хотел; в прошлый раз ему сказали, что с органической точки зрения всё в порядке, но говорили о функциональных нарушениях. Функциональных нарушениях! Он почти обиделся, как будто кто-то сказал ему: - Ваши жалобы, дорогой, — всего лишь истерика и преувеличение

Но ему пришлось признать, что даже такие жалобы требуют лечения и соблюдения режима. Времена простого беготни прошли; в его годы нужно беречь силы, понимать, что так больше продолжаться не может. Это казалось ему тяжелее всего, что ему до сих пор приходилось преодолевать в жизни: старость, ужасное осознание того, что у тебя есть сердце, о котором нужно и необходимо заботиться, и что, если не позаботиться, если попытаться перехитрить его или забыть, оно коварно предупредит, нападёт, как самый отъявленный грабитель, и поведёт себя совсем не так, как твоё собственное сердце, которое ты знаешь уже пятьдесят шесть долгих лет, которое с тех пор билось непрерывно, день и ночь, день и ночь без перерыва, чудо, поистине величайшее чудо, гораздо более великое, чем все откровения спиралей или Терра Кириленко на Луне...

Он ругал себя. Какие размышления! События последних месяцев тебя ошеломили, ты мало спал; ты пил слишком много кофе, сидел над книгами всю ночь до слёз, а утром у тебя были мешки под глазами – прекрасное зрелище для Сюзанны и персонала! Но теперь всё кончено, по крайней мере, на время. Или нет? Вопрос Кириленко, который я задаю себе постоянно: Монголия – Мексика…

Было чуть больше одинадцати тридцати. Кириленко ещё не спал. Он придвинул к себе телефон и набрал номер.

- Павел, это вы? Вы как раз собирались ложится? Извините, нет, ничего особенного, просто интересно, чем т\вы занимаетесь; я просто не мог заснуть после сегодняшнего.

- Что случилось, опять сердце? - – услышал он голос Кириленко.

- Всё не так уж плохо, немного… ну, слишком много дел было в последние недели, понимаете. Извините? Да, я завтра еду, нет, я не волнуюсь, просто за Сюзанну, понимаете. В любом случае, горный воздух мне пойдёт на пользу. Смена воздуха всегда была для меня лучшим лекарством

- Что, вы планируете отпуск в горах? -

- Нет, слушайте, ваш сегодняшний вопрос. Да, вы правильно поняли, Монголия – Мексика. Не стоит ли нам отправить экспедицию в Монголию для более тщательного исследования этого места? У меня такое чувство, вы меня правильно поняли, что там можно получить больше, если использовать современные методы. Это идеальное место для стартово-посадочной базы, космодрома, как вы думаете? Конечно, я непременно хочу поехать, да, поеду. Поеду! Павел, минуточку. Я хотел бы попросить Вас возглавить комиссию на данный момент. Согласен? Конечно, я спрошу академию, врачей тоже; я не ребёнок и не анархист. Что вы имеете в виду, иногда? Да, теперь вы можете смеяться, это хорошо; так что сделаете мне одолжение? Отлично, спасибо, увидимся завтра.

7

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Приглушенный рёв реактивных двигателей достигал его ушей – приятный, мягкий, ровный гул; он расслаблял его. Он знал маршрут наизусть, характер великих рек, необъятность сибирской тайги.

Амбрасян организовал небольшой, сформированный им отряд для полёта в Монголию. Он заслужил одобрение Президиума Академии; Кириленко, надёжный человек, помогал ему. Однако в личной жизни его слова звучали иначе: - Знаете, что чувствует человек, когда строит космическую станцию, закладывает фундамент, а потом два года не может совершить следующий космический полёт? Руководствуйтесь здравым смыслом, даже если это необходимо, вопреки самому себе. Оставьте решение полностью врачам... С тяжёлым сердцем Амбрасян последовал совету, лёг под аппарат ЭКГ и с тревогой отметил, что после десяти приседаний у него слезятся подмышки. Тем не менее, всё обошлось; - Соответствует возрасту - – технический термин, в пределах нормы для его возраста. В пределах нормы! Он бы с удовольствием обнял доктора. Этические советы: не злоупотреблять кофе, достаточно спать, заниматься спортом на свежем воздухе. Горный воздух – разве он всегда не был для него лучшим? Чистое лекарство – этот полёт в Монгольское нагорье!

Конечно, всегда есть риск ничего не найти. Руководствуйтесь здравым смыслом – зачем Монголия, почему бы не попытаться открыть Хрустальный замок Лаурина, съездить в Доломитовые Альпы, в Розенгартен? Здравый смысл и шестое чувство, включая риск: где в науке этого не было? Даже тогда, когда после долгой борьбы его предложение, которое он постоянно пересматривал годами, было одобрено, и была создана комиссия по расследованию свидетельств внеземного посещения Земли, даже тогда были сомневающиеся, скептики, люди без воображения, которые говорили только о риске. Вложенные ресурсы были несоразмерны шансам на успех... А теперь? Сомневающиеся не вымерли, не волнуйтесь, они были там и на этот раз. По возрасту – в пределах нормы! Вот и всё. Это был пропуск, сертификат, против которого даже Сусанна была бессильна.

Горный воздух... Поющий звук моторов убаюкал Амбрасяна. Кого он выбрал?

Это был его первый ассистент, доктор Александр Шварц, в котором он уже видел своего преемника в институте. Основываясь на его последней работе о двух спиралях, Амбрасян подал заявку на профессорскую должность для него и почти надеялся, что назначение состоится до поездки. Но Академия ещё не приняла решения.

И Хуберы. Амбрасян надеялся, что способность Бертеля отфильтровывать реализм от сказок и легенд, подобно следователю по уголовным делам, принесёт немало пользы и в Монголии. Хотя Хубер, как он признался, имел лишь смутное представление о монгольском фольклоре. Может быть, там и гномы водились, кто знает? А Хельга Хубер стала незаменимым фотографом. Научная фотография, словно она никогда ничем другим и не занималась.

К тому же, её муж, профессор, был практически беспомощен в своих ежедневных взлётах и падениях без неё, - односторонне ампутированный как сам Бертель описывал своё состояние.

Последним человеком, которого он взял с собой, была миниатюрная женщина из ГДР. Причин тому было несколько. Во-первых, доктор Ева Мюллер считалась выдающимся учёным и мастерски владела сложной электронной начинкой эхосонатора, который использовался для сканирования местности на наличие полостей. Она была одним из создателей, - духовной матерью - этого прибора, созданного в Дрездене. Во-вторых, она быстро влилась в коллектив и, казалось, с нетерпением ждала встречи с Хубером. В-третьих, она свободно говорила по-русски, была выпускницей Ленинградского университета, кандидатом наук, и ей было всего 30 лет!

В отличие от главы делегации, остальные были совершенно бодры. Хельга и Бертель позволили себе увлечься и заворожённо наблюдать. Хотя самолёт летел со сверхзвуковой скоростью на высоте 12 000 метров, они смогли в этот кристально ясный день подробно рассмотреть обширный ландшафт и поделиться своими впечатлениями.

Хельга никогда не была склонна молча впитывать свои впечатления. - Эти просторы, леса, простирающиеся до горизонта, реки, словно нарисованные серебряным пером, всё на севере... И столько озёр, только посмотрите, и, осмелюсь сказать, белые пятна — неужели это всё ещё снег, ведь уже конец июня? -

- Да, снег — сказал Бертель. - Вот, конец июня? -

- Конечно, а теперь позволь мне, умоляю, спокойно насладиться пейзажем.

Тогда нет, подумала Хельга, обращаясь к Еве Мюллер. - вы впервые летите над Сибирью?

- Не в первый раз. Один раз это был ночной полёт, а на обратном пути были облака Она наклонилась вперёд. - Чудесно, правда? Глядя на землю вот так, словно это страница из атласа... Я чувствую себя невероятно крошечной перед лицом бесконечности

- Верно — сказала Хельга.

- И всё же у этого крошечного человечка поразительно маленькая голова — вмешался доктор Шварц. - Иначе мы бы не смогли сидеть здесь, проносясь над всем этим, и, смотрите, там внизу, словно спичка, положенная на узкую голубую ленту, видите? Это новая плотина, новая гидроэлектростанция, настолько новая, что я даже не знаю её названия. Её крошечный размер вот-вот сделает вашу

- бесконечность - окончательной.

- Почему такая принципиальная? - — возразила Ева Мюллер. - Оставьте мне немного романтизма. Боже мой, несмотря на физику и всё такое, я, помимо прочего, женщина, а мы, женщины, не склонны смотреть на всё так трезво, как некоторые мужчины, и вы, возможно, даже гордитесь тем, что вы - существа разума.

Вот, подумала Хельга, вот какой она может быть! Она была в восторге, когда объявили, что к группе присоединится вторая женщина, к тому же немка. В отличие от Хельги, которая любила наводить красоту, была неравнодушна к моде и украшениям, дрезденка держалась подчеркнуто строго и деловито: без макияжа, в основном в обтягивающих брюках и длинных свитерах, пусть и разноцветных. Первые дни она была заметно сдержанна, почти замкнута; Хельге удалось обменяться с ней лишь парой пустяковых фраз. В присутствии Амбрасяна она оживилась, задавала вопросы, пусть и лаконичные и точные. Разница темпераментов, заключила Хельга; к сожалению, я не скрываю своих чувств! Эта Ева, казалось, была полной противоположностью.

Со временем она оттаяла, - прекрасная мельничиха как Шварц тайно прозвал её среди коллег; характер Амбрасяна, безусловно, этому способствовал. Хельга находила очаровательным и внимательным то, что Ева избегала говорить по-русски в присутствии Хуберов, вместо этого поощряя Амбрасяна освежить свой немецкий. Примерно через две недели она освоилась; она всё ещё была немногословной и немногословной, возможно, это было её характерной чертой, но однажды она показала Хельге фотографию своего трёхлетнего сына, и Хельга нашла его - милым - На фотографии он почти такой же, — ответила Ева, — но, по правде говоря, он настоящая заноза, мой дорогой сын. Надеюсь, бабушка с ним справится О мужчинах не упоминалось, пока Хельга не перевела разговор на мужчин вообще и не узнала о раннем разводе Евы. - Женщина стоит ровно столько, сколько она из себя представляет, и тот, кто этого не признаёт... - Больше ничего не узнали.

Эта черта разумных существ была неплохой, она хорошо передала её Шварцу; неважно, имела ли она что-то против мужчин вообще... Будь осторожна, не делай слишком много предположений, всё получится — или нет; в такой экспедиции узнаёшь друг друга лучше, чем за три года брака, — заметилa Амбрасян на прощальной вечеринке.

***

Их ждал обед в ресторане аэропорта Иркутска; затем им предстояло продолжить путь в страну монголов. Официантки принесли курицу, зелёный горошек и картофель фри. - Курицы выглядят аппетитными и хрустящими! - — рассмеялся Амбрасян.

- Что вас так радует? - — спросил Шварц.

- Курицы, что ещё — ответил Амбрасян, вытирая глаза. - Эта курица – последняя капля для меня. Обязательная курица АЭРОФЛОТА! Знаете, в молодости я летал этим маршрутом много раз. Но не одним сверхзвуковым рейсом, а, так сказать, перелётами: три часа Москва – Омск, ещё три часа Омск – Новосибирск, ещё три часа Новосибирск – Иркутск. На обратном рейсе из-за разницы во времени я везде успевал к обеду. И в каждом аэропорту подавали одно и то же меню: курица, зелёный горошек и картофель фри. Мне очень понравилось, когда его подали в третий раз в Омске! А сегодня, на сверхзвуке, – радость новой встречи! Позвольте мне немного растрогаться И он во второй раз вытер глаза.

***

Они шли из отеля в Ламаиский монастырь пешком. Их переводчик, Бьямба, учившийся в Лейпциге и говоривший по-русски как русский, провёл их по интересному пути, интересному тем, что старое и новое, высотки и юрты, современный, быстро растущий город и кочевое поселение – всё это очаровательно и противоречиво переплеталось.

Ещё во время полёта они заметили яркие войлочные юрты, напоминающие разрезанных пополам теннисных мячей; здесь, на окраине города, их было много. Некоторые служили жилищами для приезжих, которые разбивали лагерь традиционным способом, пока в соседней высотке не была готова трёхкомнатная квартира с дистанционным отоплением, кондиционером и ванной комнатой. Другие же, из старомодной привязанности, использовались как дача, юрта выходного дня с переносным телевизором и холодильником, где они весело проводили свободное время и очень гордились тем, что сохранили верность обычаям древних джигитов – воинов доисторических времён.

Позолоченный шпиль Чорчена, пирамидальной гробницы чудотворца-ламы, охранявшего ворота последнего монгольского монастыря, ярко сиял в лучах послеполуденного солнца. За ним приземлялись здания; впечатление усиливали их высокие двускатные крыши. Глазурованная зеленая черепица украшала фронтоны, перемежаемые небольшими позолоченными группами фигур, тушами животных, ланями – символами мира.

Они были гостями настоятеля, невысокого, сгорбленного, величественного старика с ухоженной белой бородкой, который тремя днями ранее на приеме, устроенном Монгольской Академией наук, сердечно пригласил их посетить свой монастырь и, прежде всего, его знаменитую библиотеку. Бертель тут же согласился, пообещав себе заглянуть в странный мир, существовавший лишь в отрывках, увидеть страну, с которой он прежде встречался лишь в её современном виде, в лице врачей и профессоров, учившихся в Ленинграде или Москве, Улан-Баторе или Лейпциге. Только настоятель в жёлтом шёлке имел хоть какое-то отношение к истории, но никто не знал, насколько глубоко.

Молодой монах с круглой, гладко выбритой головой, в традиционном одеянии жёлтой секты, чрезвычайно вежливо приветствовал их и проводил в монастырь.

Настоятель жил в непомерно большой юрте; можно ли её ещё назвать юртой? Пол был бетонным. Будучи приёмным залом, он, вероятно, служил скорее символом. Хельга робко шагнула на мягкие, яркие ковры, которыми была устлана круглая площадка; всё казалось ей экспонатом этнологического музея, включая низкие скамьи с мягкой обивкой, обитые выцветшей парчой. Перед ними стояли изящные темно-красные лакированные столы, на которых, строго соблюдая церемонию, были расставлены, даже сложены друг на друга, блюда: головки сыра, чаши с кумысом, круглые пирожные и, разительно контрастируя, стаканы в современных подставках из анодированного металла, как в гостинице - Россия - в Москве. Даже приветливый настоятель в плотном желтом шелке, который так весело беседовал с Амбрасяном и, конечно же, прекрасно говорил по-русски, – безусловно, часть истории, но в то же время и современности, двойной доктор, профессор средневековой истории, настоящий анахронизм.

Она думала о том же, осматривая монастырь. Там сидели почтенные монахи, бормоча свои священные, древние стихи, беспрестанно перебирая чётки, пронзительно издавал звуки бронзовый рог, звонили колокола и гонги, всё было очень торжественно, ритуально, все относились к своим обязанностям очень серьёзно, но снаружи, в нескольких сотнях метров, возвышался шестнадцатиэтажный небоскрёб, в приёмной звонил телефон, а настоятель был членом академии.

- Так жили в нашей стране более 200 000 лам — пояснил переводчик Бьямба. - Сильные, умные люди, четверть населения, но они только и делали, что непрестанно молились в своих монастырях или во время странствий по стране, и все должны были им платить дань, все! Эти здесь, в Улан-Баторе, теперь последние. По словам настоятеля, молитвенные упражнения значительно сократились

- На что они тратят оставшееся время? - — спросил Бертель.

- Они используют это с большим успехом. Некоторые работают полевыми хирургами в амбулаторных клиниках Бьямба тихо рассмеялся, увидев изумлённое лицо Хельги. - Нет, не как целители, как можно подумать; монахи закончили техникум и получили дипломы. Они пользуются популярностью у народа за свою доброту и заботу. Некоторые из древних ламаистских традиций, основанных на многовековом опыте, теперь стали общеизвестными

- Только что заместитель настоятеля заявил, — рассказал доктор Шварц, — что ламаизм прекрасно совместим с диалектическим материализмом. Мне нужно сначала это переварить. Интересно, как он это обосновывает: они тоже верят в бесконечность и вездесущность материи, которая, по воле Бога, собралась здесь и там в видимую форму, в звёздные системы, галактики, только чтобы затем снова погибнуть в непрестанном и вечном дыхании Бога, распасться на космическую пыль и, если будет на то воля Божья, вспыхнуть вновь в другом месте вселенной и породить звёзды, свет и новую жизнь.

- Неплохо, бесконечность и вездесущность материи — сказал Бертель.

- Что касается вечности материи, я согласен. Но что касается дыхания Бога, которое по его воле загоняет космическую пыль в галактики, я, если можно так выразиться, не согласен.

- Звучит прекрасно, — сказала Хельга, — очень поэтично: дыхание Бога. Вселенная, которая дышит, пусть и устами творца, — в этой идее есть что-то величественное, столь же фантастическое, как и само её звучание.

- Речь идёт не только о метафорах и прекрасных звуках, — ответил Шварц. — Здесь поднимается старый вопрос о бытии и сознании, о духе и материи; для меня дыхание Бога — это знание на уровне незнания: то, чего я не постигаю, я называю Богом. Нет. У Бога нет ни места, ни голоса в бесконечности вселенной

Бьямба молча в ожидании слушал спор; но ничего не последовало. Поэтому он пригласил исследователей сопровождать его в библиотеку. - Настоятель уже прмшёл — сказал он. - Вы не пожалеете потраченных денег. У нас есть книги на четырёх языках и на четырёх разных письменностях: тибетской, монгольской, уйгурской и китайской. Среди них есть рукописи возрастом более тысячи лет.

Старые руки настоятеля, покрытые сетью морщин, заметно дрожали, когда он пытался развязать шёлковую ленту, которой был перевязан небольшой пакет рукописей. - Вот об этом я и говорил — пояснил он; наконец-то он справился с узлом. Комната, заставленная полками до потолка, больше напоминала лавку, торгующую лоскутками ткани; однако она находилась в самом сердце монастыря, во всемирно известной библиотеке. Здесь не было книг в традиционном смысле этого слова: толстых фолиантов в переплётах из свиной кожи или летописей с богато украшенными обложками, запираемыми коваными замками, как в древних библиотеках Европы. На полках громоздились множество маленьких, завязанных свёртков, каждый из которых был завёрнут в отдельный шёлк, обычно украшенный красивыми узорами. С узкой стороны свисала полоска ткани с названием, написанным монгольскими буквами, которые казались игривыми и витиеватыми по сравнению с более строгими китайскими иероглифами.

В свёртках лежали печатные или исписанные листы, не скреплённые скрепками, а свободно сложенные друг на друга – сложный способ сохранения знаний и традиций. Но разве не так же сложно было пользоваться библиотекой Хаманаби? С текстами на глиняных табличках было ещё сложнее обращаться, чем с этими свёртками, с этими стопками цветных свёртков, где, как заверил настоятель, знаток мог определить эпоху рукописи, просто взглянув на рисунок упаковки.

Он развернул ткань; свёрток пожелтевших листов в его руках был не толще кирпича.

- Узнав об открытии третьей спирали в наших горах, мы задались вопросом, нет ли в наших легендах и исторических документах сведений, подобных тем, что содержатся в - Лунном докладе При этом мы наткнулись на эту древнюю уйгурскую надпись. Я хочу познакомить вас с её содержанием; мы перевели этот отрывок на русский язык, чтобы избежать монгольского.

Он терпеливо помолчал, заметив удивление слушателей. Профессор Лхамсурэн, которого Монгольская академия приписала к группе Амбрасяна в качестве спутника, и Пункзак-Намжил, альпинист, открывший Третью Спираль, едва ли могли скрыть своё беспокойство. Всё ещё молча и с довольной улыбкой на лице, настоятель с трудом извлёк из потайной складки или кармана своего шёлкового одеяния старинные очки с круглыми линзами. Помощник передал ему папку с рукописью – машинописным текстом на кириллице. Но прежде чем начать читать, он сказал, что должен дать пояснения.

- Это уйгурская хроника времён завоевания нашей страны Истинной Верой – сказал он. Первые монахи Жёлтой секты пришли из Тибета в Монголию и соседние страны, населённые уйгурами. Уйгурский принц Зохт-Джай воспротивился новому учению и придерживался старой веры в демонов. Последовали кровопролитные сражения. Его крепость Ма-Линг была разрушена, и он с последними из своих последователей был вынужден бежать в бескрайние степи. Это было в 1519 году нашей эры. Его летописец Дунлампа, который был с ним, добросовестно записал всё, и летопись позже была напечатана. К сожалению, сохранился только один этот экземпляр.

Он положил свою старческую руку на связку листьев, как бы подчеркивая свои слова. Затем он начал читать.

После долгих усилий Зохт-Джай наконец добрался до безопасного и удобного места и приготовился вознести подношение богам, моля их о помощи в борьбе с жёлтыми ламами. Изначальная Мать тут же исполнила его просьбу и заставила три капли упасть с солнца. Солнечные капли приняли форму трёх больших дисков, и из каждого из них появились посланники Изначальной Матери и великого царя обезьян Лоб-Дзаннаг-тшу, прародителя всех черноволосых людей.

Здесь настоятель сделал паузу, вероятно, поняв, какой отклик у слушателей вызвали первые слова. Он вопросительно поднял взгляд и снял очки.

Амбрасян нетерпеливо просил: - Пожалуйста, дочитайте до конца, Ваше Преподобие, и поймите, насколько удивительна для нас информация о том, что эти, как было сказано, солнечные капли имели форму дисков.

- Пожалуйста — сказал аббат, поправляя очки и продолжая: - Зохт-Яй упал лицом вниз от ужаса. Все его люди сделали то же самое и долго пребывали в великом страхе. Затем они услышали голос посланников, но те говорили не на человеческом языке, а на языке птиц.

- Как? - — воскликнула Хельга после того, как Шварц перевёл предложение на немецкий.

- На языке птиц — повторил аббат. - Принц Зохт-Джай, хотя и был человеком большой учёности, не владел языком птиц. Наконец, он встал и преклонил колено перед посланниками богов. Он обратился к ним на монгольском, китайском и уйгурском языках. Даже на языке своих врагов, тибетцев, великий принц Зохт-Джай обратился к небесным посланникам. Но они молчали.

В страхе Зохт-Джай отступил и поставил свои юрты на почтительном расстоянии. На следующее утро посланники богов всё ещё были среди смертных. Они обошли вокруг, осмотрели верблюдов и пощупали войлок юрт. Зохт-Джай снова смиренно подошёл к ним и вручил им хатту. Они приняли шёлковый шарф, расшитый благоприятными символами, и к принцу вернулась надежда.

Он пригласил богов на жирную баранину, но они подняли руки и удалились в свои солнечные дома. Три дня после восхода солнца Зохт-Джай подносил посланникам богов хатту, и три дня они ходили, трогая и рассматривая всё, что попадалось им под руку.

Тогда хитрый старик Дам-Бзу сказал Зохт-Джай: - Посмотри, господин, как они ходят, всё трогая и нюхая! Они также маленького роста и кажутся слабыми. Несомненно, они пришли с небес. Но они всего лишь правнуки великого бога-обезьяны, в то время как мы, черноволосые люди, – его сыновья. Так что, если ты позволишь, они всего лишь наши младшие родственники. Поэтому давай схватим их, чтобы своей небесной магией они помогли прогнать Жёлтую веру! -

Зохт-Джай обдумал в сердце совет старика Дам-Бзу и одобрил его.

Но когда джигиты попытались схватить первого из посланников, он растворился в синем дыму, и они не смогли ухватиться ни за что. Внезапно остальные посланники тоже исчезли. На лугу перед Зохт-Джай остались лишь их солнечные дома. Внезапно раздался гром, словно из глубин земли, солнечные дома поднялись из-под земли, яростно закружились и извергли яркое пламя. Все животные и люди в панике разбежались, а солнечные капли с огнём и громом взмыли в небо и исчезли, вернувшись к праматери.

Зокт-Джай жестоко поплатился за свой злодеяние. Несколько месяцев спустя его схватили жёлтые ламы и притащили в Лхасу. Нам удалось бежать и записать это, чтобы все чтили богов и уважали своих посланников, и никто больше не испытывал подобных страданий.

Настоятель закрыл папку и, прежде чем кто-либо успел высказать своё мнение, потянулся за старыми страницами. - Подождите-ка – сказал он, – - вот иллюстрация, которую нельзя от вас скрывать Он нашёл их и передал Амбрасяну, который долго рассматривал их, а затем, не сказав ни слова, передал дальше.

Старинная гравюра в китайском стиле изображала холмистый пейзаж на фоне скал. На пологом лугу лежали три огромных диска, грубо нарисованных, но, несомненно, те же летающие диски, знакомые по - Лунному отчёту - и - Мексиканскому отчёту Перед ними стояло несколько юрт, ничем не отличавшихся от юрт на окраине Улан-Батора. Перед ними стояли джигиты в древнемонгольских костюмах, верблюды, овцы и лошади. А справа от дисков были изображены они: посланники богов, астронавты с чужой звезды, гномы, окружающие короля Лаурина! Несмотря на грубость рисунка, сразу было видно, что на них были надеты скафандр, снуд и тяжёлые ботинки. На снимке был изображён монгол, смиренно протягивающий что-то незнакомцам: ткань, хатту, почётный дар для посланников Царя Обезьян.

Настоятель, казалось, был рад, что открытие вызвало бурную радость среди его посетителей, но и он был совершенно изумлён, когда альпинист Пункзак-Намджил указал на место на старой гравюре и произнёс: - Здесь мы нашли спираль

Он произнёс это с такой решимостью и без колебаний, что Амбрасян спросил: - Как вы можете быть так уверены, учитывая качество изображения? -

Альпинист достал из бумажника небольшую фотографию. - Пожалуйста — сказал он. На снимках он был среди товарищей-альпинистов на месте восхождения.

Смеясь, он поднял какой-то предмет; Очевидно, это была

спираль, и фон на любительском снимке был достаточно чётким, чтобы все узнали четыре причудливой формы скальные выступы, которые также были запечатлены на старой гравюре. Следовательно, уйгурский художник должен был знать место события, которое летописец описал в столь легендарных терминах.

Легенда была больше, чем просто легенда. Как и сказки о гномах из Австрии...

Экспедиция началась удачно.

8

Хельга едва держалась на сиденье. Высококолесный внедорожник подпрыгивал и трясся, а впереди, рядом с водителем, пухлый Бьямба подпрыгивал, как мячик. Из Улан-Батора они ехали по асфальтированной дороге до ближайшего административного центра, Дурч-аймака. Теперь, в степи, асфальта больше не было; они шли вверх и вниз по бездорожью холмов и склонов, по метровым травам и по изрытым колеями просекам; лишь ряд телеграфных столбов указывал направление к следующему пункту назначения.

Каждый водитель выбирал из десятков путей тот, который, по его мнению, обеспечит кратчайший путь. Таким образом, колонна из двух грузовиков и трёх джипов растянулась на мили, а остальные машины Хельге представлялись лишь буро-серыми, клубящимися, плывущими облаками.

Несмотря на тряску, Бьямба неутомимо рассказывал свои истории. Он несколько раз чуть не выпал из машины, потому что слишком часто откидывался назад. Ему нравилась такая манера вождения. - Современный джигит — сказал он, указывая на водителя. - Активист! Наша машина первой доберётся до Тэрэлча

Так Хельга и тряслась по неизведанным тропам монгольской степи, забавляясь шутками, которые Бьямба, говорящий по-немецки с саксонским акцентом, вставлял в свои рассказы; Лейпциг оставил свой след. Многие говорят о "восточноазиатской душе" и о том, как она полна тайн, непостижимых для европейцев, подумала она. Я ничего подобного не замечала ни у Бьямбы, ни у аббата в жёлтом шёлке, ни у степенного, серьёзного профессора Лхамсурэна, ни у Пункзак-Намдшила, опытного альпиниста, чья обветренная и обветренная голова была словно живая бронза. Я так и не нашла - загадки восточноазиатской души Они любят рассказывать анекдоты и от души смеяться над ними, даже над своими собственными шутками, а переводить анекдоты – дело, ей-богу, рискованное, одно из самых сложных; они спорят так же страстно, как мы, о научной проблеме, и им никогда не бывает скучно. А для меня и Евы Мюллер они галантны, как рыцари. По сути, единственное, что можно считать исключительной чертой характера, – это их исключительная вежливость и внимание друг к другу – ничто не сравнится с вечно - застывшей улыбкой - азиатов. И разве монголы, как потомки Чингисхана, Золотой Орды и других народов, не являются для нас, европейцев, по сути, азиатами par excellence? Никакой - тайны здесь нас окружают умные, открытые люди с большим сердцем и основательными знаниями.

И всё же в каждом из них таится древняя тоска по дикой степи, по костру перед юртой, по охоте и приключениям.

Внедорожник остановился на вершине перевала. Бьямба выскочил, отряхнулся и скомандовал: - Всем завтракать! - Принесли корзины с бутербродами, откупорили бутылки, аккуратно расстелили под кустами белую скатерть, сложили шерстяные одеяла – настоящий степной пикник. Остальные повозки уже прибыли, и, хотя все были покрыты пылью и слегка встряхнуты, все пассажиры были в отличном настроении.

- Вы видели орла? - — спросила Ева Мюллер. - Нет? Сначала я приняла эту большую птицу, спокойно сидящую посреди степи, за канюка. Профессор Лхамсурен хлопнул в ладоши; треск был почти как выстрел, — и птица взмыла в воздух. Выглядело это… Мне представилась забавная картина: словно ракета на стартовой площадке, огромное существо начало вяло и медленно хлопать крыльями, слегка подпрыгнуло и взмыло вверх; сначала я подумала, что оно снижается и пытается упрыгать. Я впервые вижу что-то подобное.

Она говорила взволнованно, лицо её пылало, и ветер трепал её волосы, которые здесь, на перевале, развевал сильными порывами.

Прежде чем продолжить путь, Хельга заметила кучу камней на самой высокой точке, там, где тропа начинала спускаться в долину. Никто бы не обратил внимания, если бы один из возниц, старый монгол, не наклонился и не добавил камень к небольшой пирамидке. В камни на вершине были вбиты несколько деревянных палок, на которых развевались разноцветные лоскутки ткани.

- Древний обычай — сказал профессор Лхамсурен. - Раньше люди верили, что развевающиеся ленточки с молитвами преградят злым духам путь в соседнюю долину. Сегодня мы воспринимаем это скорее как знак того, что кто-то здесь побывал, как вы в Европе вырезаете начальные буквы имён на коре деревьев; я сама видела это в Тюрингии.

- Или как в Саксонской Швейцарии — добавила Ева Мюллер, — - где все простаки вырезают свои имена на скалах, чтобы увековечить себя.

Прежде чем продолжить путь, каждый положил на пирамидку небольшой камень. - Мы здесь были — сказал Амбрасян.

Они переночевали в Терельче, небольшом санатории, состоящем всего из трёх зданий, и хранили часть своих припасов и оборудования. Амбрасян хотел быть как можно ближе к - месту высадки поэтому юрточный лагерь разбили у подножия причудливой скальной формации, в непосредственной близости от места обнаружения Третьей Спирали.

Хельга представляла себе - кочевую жизнь - более дикой и напряжённой. Здесь тоже старое и новое переплетались – войлочные циновки, решётки, круглые брёвна, поддерживающие крышу юрты, деревянная дверь со старой краской; мерный стук дизель-генератора, вырабатывавшего электроэнергию для освещения и отопления, поскольку ночи в горах были холодными, был успокаивающе новым. Юрта и удобная походная кровать, радионовости из Москвы или Улан-Батора, - Маленькая ночная серенада - Моцарта в исполнении монгольского филармонического оркестра – всё это было радушно принято в лагере в Астронавтенфельсе, как его окрестила группа, – вот что такое кочевая жизнь сегодня.

Кроме того, их ждала тяжёлая работа. Первой задачей было провести геологическую разведку местности. Хельге предстояло сделать много фотографий, и так прошли первые несколько дней.

Вечера были прекрасными, солнце садилось за траву; погода радушно встречала гостей, грозы редко нарушали солнечный свет. Поэтому вечера были ясными, а ночи – прохладными. Пока костры горели под лунным светом, пастухи нередко проезжали верхом по полынной степи, чтобы приветствовать путешественников и услышать их новости.

Как только гости уселись вокруг ярко пылающей поленницы и обменялись неизбежными торжественными тостами, для Бертеля началась самая интересная часть вечера. В этот момент старый горный пастух вытер кумыс с усов, откинулся назад, прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями, и гнусаво пропел старинную балладу. Песни о смелых джигитах, воинах и великанах, прекрасных девушках и огнедышащих драконах сопровождал Бьямба на гусле – однострунной скрипке с резной головой лошади. Когда певец закончил, ему пришлось повторить текст. Бьямба перевёл его, а Бертель записал. Вскоре он почувствовал себя как дома среди отважных наездников на верблюдах, охотников на орлов и победителей серого волка, среди ясноглазых мальчишек, преподавших урок жестокому хану, как и среди его гномов, кляч и маленьких лесных человечков.

Когда силуэты скал вырисовывались на фоне всё более звёздного неба, Хуберы иногда вспоминали Инсбрук с Карвендельшпитце и Пачеркофелем, но это было далеко, целый мир, и не только в смысле расстояния. Позже гости разъехались по домам; затем настал час Амбрасяна. Он притащил самовар, они согрелись ароматным чаем, обсудили планы на следующий день и послушали новости. Так закончился день. В юрте Хуберов Хельга задремала под пыхтение дизельного двигателя; это успокаивало её, это было знаком того, что мир, большой и широкий, полный горького запаха полыни и мерцающих звёзд, не настолько велик и не настолько далёк, чтобы она не чувствовала себя здесь как дома.

***

Ева Мюллер отметила на карте местности цветные точки: жёлтый, оранжевый и красный; Большой лист бумаги был разложен на столе, углы прижаты камнями, и Ева объяснила: - Цветные метки указывают на различную радиоактивность почвы. Каждая точка соответствует определённому уровню. Посмотрите сами, разве это не необычно? - Странное зрелище: в непосредственной близости от скальной породы красные точки, похожие на коревые, концентрировались в трёх местах, увеличивая частоту и интенсивность к центру, но затем, в центре концентрации, где можно было бы ожидать наибольшего количества красных точек, оказались три белых пятна! Расстояние между этими - активными точками как их назвала Ева, составляло около 200 метров. Амбрасян сравнил копию уйгурской гравюры, сделанной Хельгой, с наброском Евы Мюллер, а Шварц принёс увеличенные фотографии летающих тарелок из Moon Report и фильма - Мексика.

Вместе они пришли к выводу, что кольцеобразное повышение радиоактивности на земле могло быть вызвано радиоактивными следами, оставленными при запуске летающих дисков, а это означало, что яркие лучи, исходящие от струйных сопел во время полета, должны были быть результатом работы двигательной установки, сопровождавшейся выбросом нейтронов и образованием альфа- и бета-лучей. Это было бы неоспоримым доказательством того, что события, описанные в летописи, действительно имели место, и именно в этом месте.

Если это предположение было верным, не было оснований сомневаться в том, что принц хотел захватить астронавтов силой, и что им удалось избежать нападения только с помощью плаща-невидимки. Они, должно быть, заранее чувствовали себя в безопасности, поскольку их мирные странствия могли послужить хитрому советнику доказательством их слабости.

Возможно, они намеревались основать базу в Монголии? Это было бы логично: высота соответствовала их климатическим потребностям, а пологий рельеф местности, в отличие от Розенгартена, исключал опасность катастрофы. Люди, с которыми они столкнулись, казались безобидными; Это была лишь небольшая группа, а местность была малонаселённой, что создавало хорошие условия для длительного пребывания. Когда это предположение оказалось ложным, они бежали со всех ног, хотя ужас пережитого в Теночтитлане, возможно, укрепил их решимость.

Разве в те дни, когда они "ходили и всё трогали" не могли обустроить базу и выгрузить снаряжение? Возможно, они спрятали снаряжение в скальной пещере? Таково было мнение Амбрасяна; это сочетание давало ему основание для оптимизма, что здесь есть нечто большее, чем просто спираль. Однако никаких признаков этого пока не наблюдалось, хотя вход в пещеру мог быть скрыт под обломками: талая вода и сильный дождь вполне могли скрыть его из-за оползня или камнепада.

Чтобы получить достоверную информацию о толщине обломков и подстилающих скальных массивов, из Терельча был привезён эхолот. Целый день над степью висело облако пыли, видимое издалека, когда низкорамный прицеп, запряженный большим трактором, черепашьим шагом подползал к юрточному лагерю с высокочувствительным устройством.

Хельга протянула Еве, покрытой слоем пыли, освежающий напиток и спросила: - Хочешь добраться прямо до скал на этой гигантской штуковине? -

Ева залпом осушила стакан апельсинового сока. - Ах, как приятно Её голос всё ещё звучал хрипло. - Сначала мне нужно добраться до душевой палатки, пока её не штурмовали мужчины! Нет, мне не нужно лезть на скалы с этой махиной. Самое тяжёлое — наш генератор; нашего маленького вертушки мне не хватит. Сам Эхосонатор установлен на гусеничной тележке, так что я могу подойти к нему вплотную, главное, чтобы его кабель к генератору был достаточно длинным. Но я уже придумала, где нужно установить электростанцию... - С этими словами она исчезла, перекинув махровое полотенце через плечо.

Ева сама руководила сложным манёвром разгрузки и установки, видимо, довольно громко ругаясь на своём безупречном русском, потому что монгольские механики, которые все понимали по-русски, часто ухмылялись, когда она отдавала команды и комментарии чётким голосом. Прошло чуть больше двух часов, и Ева смогла забраться на сиденье устройства.

Оно выглядело как небольшой трактор на гусеницах, с чем-то вроде хобота спереди – гибкой металлической трубкой толщиной не толще руки сильного мужчины. На конце хобота находилось похожее на поршень утолщение. Ева Мюллер называла его - нюхательным носом Хобот мог подниматься и опускаться, втягиваться, буквально нюхать. Ева управляла им с помощью биотоков, потому что, как она объяснила, только так можно было полностью использовать все возможности движения и осязания.

Она запрокинула голову и крикнула: - С дороги! дала газу и быстро покатилась к основанию скалы. Оказалось, что расположение и длина - пуповины как теперь стали называть кабельное соединение с устройством, позволяли эхолоту работать на расстоянии более 500 метров в месте использования. Неподалеку от скального образования она остановилась и обнюхала всё вокруг своим носом. Издалека это выглядело так, будто динозавр, оживший в пустыне Гоби, бродил вокруг в поисках чего-то.

***

Несколько дней спустя Ева Мюллер представила точную схему распределения плотности в скальном массиве и с полной уверенностью заявила: - Вот отсюда нам нужно начать; за этими обломками скрывается большая полость

Это отрезвляющее наблюдение вселило в лагерь энтузиазм. На следующий день к лагерю привезли небольшие грейферные экскаваторы, добавили конвейерные ленты, грохот и стук молотков наполнили воздух, а лица, покрытые пылью, стали обычным явлением. Всё это больше напоминало высокотехнологичный карьер, чем археологическое исследование. Металл скрежетал о камень, лопаты экскаваторов день за днём всё глубже зарывались в гору, с грохотом опрокидывая куски породы на конвейерные ленты, а в стороне громоздилась куча отвалов.

Направить оборудование так, чтобы оно не мешало друг другу, было непросто. Эхолот должен был постоянно находиться впереди, чтобы ежечасно измерять толщину, а его электропитание не должно было быть перекрыто экскаваторами и конвейерными лентами.

Бело-серое облако каменной пыли непрерывно висело над местом раскопок; рядом с душевой палаткой пришлось установить дополнительные насосы, чтобы удовлетворить возросший спрос на воду из близлежащего ручья.

Незадолго до обеда пронзительный свисток команды заглушил шум работы. Всё оборудование было выключено, и пыль постепенно рассеялась. Ева Мюллер, закатав рукава, стояла рядом с эхолотом, свистя между губами, размахивая красно-жёлтым полосатым флагом.

Амбрасян бросился к нему. Ева крикнула ему: - Последнее измерение: девяносто пять сантиметров от полости.

- Точная работа — похвалил Амбрасян. Он не ошибся; какое великолепное сочетание энергии и научной точности представляла собой эта женщина! - Что вы предлагаете? - — спросил он, останавливаясь перед ней.

- Во-первых: придерживаться плана и сделать перерыв на обед. Затем мы вытащим всё оборудование, включая эхолот, и последние несколько сантиметров будут вскрыты ручными лопатами, скребками и, при необходимости, щётками, как это делают археологи. Согласны? -

Помощники и слышать не хотели о перерыве. Обычно каждый день, но сегодня... Амбрасяну с трудом удалось добиться перерыва на обед, по крайней мере, после того, как всё оборудование было вытащено. За короткое время площадь перед скальным образованием была расчищена.

Еда никогда не была такой короткой, как в этот раз. Сегодня они узнают, стоили ли усилия того. Полость, да, они её найдут; все так верили в технологию. Но разве это не была совершенно обычная пещера, возможно, с несколькими костями животных, медвежьим зубом или даже чем-то другим? Никто не знал; но энергия Евы заразила людей. Даже если не удалось найти ни малейшего следа, указывающего на астронавтов: отрицательный результат всё равно был бы результатом, и разве это не доказывало бы, по крайней мере, что базы в Монголии не было? Никто ни на мгновение не сомневался, что они стоят на земле, которая когда-то поддерживала - солнечные дома - - посланников богов Скальные образования и радиоактивные кольца были вещественными доказательствами, и поэтому все лелеяли надежду найти что-то большее, чем просто несколько костей. Конечно, это было также проявлением духа приключений, радости необычного и удовольствия от удивительной техники, когда после обеда лагерь собрался как один; каждый хотел быть там, каждый хотел помочь.

Ева Мюллер разметила квадрат три на четыре метра жёлтыми и красными флажками. Работа с лопатой была непривычна для всех. Ева всё реже и реже проверяла глубину раскопок металлической линейкой, а затем приказала: - Только скребки и маленькие кирки. Последние десять сантиметров! -

Солнце ярко светило, и белая пыль клубилась из обломков и земли. Было так мало видно, что трудно было определить, есть ли вообще хоть какой-то признак полости. Амбрасян прищурился, сгорая от нетерпения. Он подошёл как можно ближе к скале, потрогал её молотком, отбросил несколько камней в сторону и поработал скребком. Внезапно он воскликнул, торжествуя, как мальчишка: - Что я сказал? Посмотрите! -

И правда, что-то сверкнуло на свету. Все столпились вокруг, все хотели увидеть это, провести пальцем по маленькому блестящему предмету, который нашёл Амбрасян. Он был не больше ладони. Розовая, мерцающая поверхность была явно не камнем; Должно быть, это какой-то другой, искусственный материал. Они продолжали расчищать его поспешно, но с величайшей осторожностью, и вскоре стало ясно: это был угол чего-то, слегка закруглённый, переход к скале был образцовым и плавным, кусок странного, неизвестного материала словно был вплавлен в него.

Они работали как сумасшедшие; через час всё было готово. Перед ними возвышалась сияющая розовато-красная стена, около трёх метров высотой и двух с половиной метров шириной. На поверхности не было ни единой царапины, несмотря на то, что её обрабатывали кирками и молотками. Когда Амбрасян и Шварц энергично били по ней геологическими молотками, следов не оставалось. Ева Мюллер пришла с лупой – ни вмятин, ни углублений, ничего. - Это, должно быть, чрезвычайно прочный материал – сказала она. – - Даже выветривание и обломки его не повредили. Похоже на неизвестную эпоксидную смолу.

- Так что же это, дверь или стена, крышка гроба или… - – пробормотал профессор Лхамсурен, постукивая костяшками пальцев по поверхности. Эхо было сухим, почти беззвучным.

- Почему дверь… -

- Почему не дверь? - – взволнованно воскликнула Хельга. – - Вот, смотри! - Её наметанный глаз уловил едва различимую линию, тоньше волоса, проходящую под прямым углом и охватывающую квадрат примерно на полметра меньше всей поверхности. Снова понадобилась лупа.

- Действительно, там тянется щель — подтвердил Амбрасян. - Значит, там всё-таки есть отверстие, или когда-то было, крышка, как у консервной банки. И нет никакой возможности ничем управлять, ни рычагом, ни кнопкой, не знаю… -

Бьямба подошёл ближе и нащупал тонкую линию. Коснулся ли он какого-то скрытого механизма, или это было тепло руки, биоток мышц, одному Богу известно — неожиданно, словно вспышка молнии, так что все отпрянули, очерченная поверхность исчезла. Нет, не исчезла, а защёлкнулась на бесшумных петлях.

Дверь была открыта!

Лицо Бертеля было написано изумлением, радостью и восторгом. - Сезам, откройся! - — крикнул он. — - Войди, сокровища короля Лаурина ждут тебя! - Широкими шагами он переступил порог, во тьму.

- Назад, Хубер, назад! - — крикнул Амбрасян, но не успел он затихнуть, как дверь так же бесшумно захлопнулась.

Хельга застыла в оцепенении. Перед ней возвышалась мерцающая стена, преломляя солнечный свет. Никто не произнес ни слова. Затем она бросилась вперёд, стуча кулаками по твёрдой поверхности. - Бертель! Ты меня слышишь? Бертель! Ради бога, отзовись, скажи что-нибудь! Ты меня слышишь оттуда… Ты меня вообще слышишь, Бертель? Ты меня слышишь? Дай мне знак… -

- Не плачь, Хельга Ева отвела ошеломлённую женщину в сторону и села рядом с ней на камень. - Мы его вытащим. Сначала нужно всё обдумать. Ну же, успокойся

Сердце Амбрасяна упало. Шварц подошёл к женщинам и заговорил с ними. Тем временем Лхамсурен ощупывал, стучал и колотил в дверь, после того как Бьямба тщетно пытался найти место, вызвавшее столь неожиданный эффект. Лхамсурен опустился на колени и прислушался.

Внезапно он крикнул: - Тишина! Тихо! Но теперь… да, кажется, Хубер подаёт знак! -

Все затаили дыхание. Хельга резко обернулась и уставилась на Лхамсурена, который сел, покраснев. - Да, конечно — сказал он. - Ваш муж стучит, он жив! -

Быстрым жестом Хельга вытерла слёзы. С трудом она поднялась и присоединилась к остальным. Теперь Амбрасян прижал ухо к стене.

- Что ж, — сказал он, — мы можем с ним связаться. Сигналы тихие, но слышны отчётливо. Что скажете, госпожа Хельга? Ваш муж знает азбуку Морзе, как вы думаете? -

- Азбуку Морзе, Бертель? - Хельга была озадачена вопросом. - Он её понимает? Не знаю. Откуда мне знать? Но погодите... В детстве он возился с радиоприёмниками, он мне об этом рассказывал. Он использовал азбуку Морзе... -

- Давайте попробуем — приказал Амбрасян. - Доктор Мюллер, насколько мне известно, вы прошли обучение на радиолюбителя? -

- Вы это знаете? - — удивлённо спросила Ева. - Откуда вы это знаете?

- Неважно — ответила Амбрасян. - Вы сами мне сказала три недели назад, когда чинила наш сломанный радиоприёмник

- У вас отличная память! - — одобрительно сказала она. Она задумчиво стояла перед красной стеной. - Лучше я буду очень медленно выстукивать алфавит

- Хорошо — ответила Амбрасян.

Пока все старались быть как можно тише, Ева медленно, осторожно постучала гаечным ключом по двери. Короткий-длинный, длинный-короткий-короткий-короткий, длинный-короткий-длинный-короткий и так далее.

После пяти ударов она остановилась и прислушалась. Затем выпрямилась. - Он стучится в ответ, но без ритма. Он не понял смысла. Или… я попробую ещё раз.

Она снова выстучала пять букв по двери, а затем прижалась ухом к гладкой поверхности, и её сосредоточенное лицо приняло странное, суровое выражение. - Да, — воскликнула она, — да! Вот теперь получилось, он выстучал следующие пять букв. Теперь мы можем начать.

Полуденное солнце яростно палило камень, мерцающую дверь, неподвижных людей, сидевших у неё на корточках. Наконец Ева встала. Она сделала несколько шагов, слегка покачиваясь. - Он ответил мне: воздуха достаточно, не ранен, не двигаюсь.

- К счастью, не ранен — сказал Шварц. - Почему он не двигается? - — спросил Амбрасян. Лхамсурен предположила: - Возможно, он пытается экономить воздух.

- Или боится что-нибудь опрокинуть или повредить в темноте; возможно, он уже что-то почувствовал — добавил Шварц.

Но радость от того, что Бертель жив, что с ним можно связаться, пусть даже в крайнем случае, вскоре сменилась парализующим унынием после того, как тончайшую трещину снова исследовали, миллиметр за миллиметром, но пятно, пятно Бьямбы, так и не нашли.

Амбрасян выглядел на много лет старше. Он чувствовал усталость. - Правило неверно: если сработало один раз, сработает и второй. Мы не можем его взорвать, потому что это поставит под угрозу Хубера, а взорвать эту штуку нашими методами вообще вряд ли получится

- Хуберу придётся попытаться найти внутренний механизм — размышлял Шварц. - Должен быть способ выбраться наружу… -

- Он пытался — ответила Ева Мюллер. Она снова обменялись с Хубером сигналами стука. Дверь внутри совершенно гладкая. Судя по всему, её можно открыть только снаружи. Возможно, у астронавтов было устройство, которое могло передать команду двери на открытие. Мы, не знаю, активировали аварийный механизм, который срабатывает снаружи, когда в пещере никого нет, на случай, если кто-то захочет выбраться в случае внезапной опасности... Так я это себе представляю.

- Что теперь будет? - — спросила Хельга. Она испуганно переводила взгляд с одного на другого. Ей хватило сил не расплакаться: Бертель жива, Бертель невредима — но как он выбрался наружу и как долго сможет дышать внутри?

- Поживём — увидим — сказала Ева; это прозвучало почти резко и странно: лицо Хельги просветлело. Ева снова подошла к двери и потрогала материал ладонью, пальцами, даже поцарапала ногтями. - Если бы у меня под рукой был плазменный резак, — сказала она, — я почти уверена, что смогла бы открыть этот материал.

- Да — сказала она, поворачиваясь к остальным. - Это, несомненно, высокополимерный пластик, который, полагаю, выдержит обычные сварочные горелки.

Амбрасян навострил уши. Слова Евы внезапно прогнали слабость. Ему стало почти стыдно, что он на мгновение дал себе волю.

- Сварочная горелка? Я такую видел на складе. Давайте сначала попробуем её.

Как только прозвучало слово - сварочная горелка один из монгольских техников запрыгнул в джип и на полной скорости помчался к складу. Вскоре он вернулся с кислородно-ацетиленовым сварочным аппаратом. Шланги были подсоединены, и Ева дала знак Бертельу Хуберу отойти от двери; они попытаются её открыть сваркой.

Пламя вспыхнуло синим, шипя на материале, направляемое твёрдой рукой техника. Оно шипело, лизало его снова и снова.

Ни малейшего изменения, никаких размытостей контуров на стыке двери, никакого изменения цвета поверхности, даже медленного плавления материала. Ничего! Даже нагрев был минимальным. Через несколько секунд дверь стала такой же прохладной, как и прежде.

Хельга сдержала слёзы. Это было бы слишком просто... И всё же на мгновение она надеялась, что, когда синее пламя так яростно ударило по вражеской поверхности, оно раздуется, закипит, расплавится, как воск, под невыносимым жаром, расчищая Бертельу путь к свету. Но всё было тщетно. Пришельцы были сильнее этого пламени; эти проклятые гномы, как же она вдруг их возненавидела!

- Вы сказали плазменные горелки, доктор Мюллер? - Амбрасян не выказал ни малейшего разочарования. - В Иркутске есть плазменные горелки. Мы можем вызвать одну по радио

Она покачала головой. - Есть, но это не поможет

- Почему нет? Откуда вы знаете? - — вскипел Шварц. - Это же несколько тысяч градусов, в конце концов; у нас больше шансов, чем с ацетилено-кислородным устройством

- Мне нужно кое-что вам объяснить — ответила Ева. - Наш институт получил заказ от Исследовательского совета социалистических стран на разработку новых, устойчивых к высоким температурам пластиков. Результаты пока держатся в строгом секрете, но я могу сказать вам лишь одно: наш материал похож на этот по цвету и прочности Произнося эти слова, она почти нежно провела рукой по зеркальной поверхности тюремной двери Хубера.

- То, что я вижу здесь, убеждает меня, что мы на правильном пути в Дрездене. Конечно, исследования методов обработки также продолжались, и поэтому незадолго до моего отъезда мы завершили создание совершенно нового типа плазменного резака, работающего на специальных газах; думаю, мы могли бы добиться успеха с этим

- Да, но мы здесь, а плазма в Дрездене — ответил Шварц.

У Амбрасяна возникла мысль, настолько смелая, настолько важная, что он сам испугался и едва осмелился её высказать. Но, увидев лицо Хельги, он вздрогнул. Дрезден, подумал он, в нескольких тысячах километров от нас; тем не менее, устройство нужно найти; возможно, это был единственный шанс спасти Хубера. Согласно показаниям эхолота, полость была настолько обширной, что Бертель не сможет дышать около шести часов. Доставить устройство сюда — через шесть часов. Меньше чем за шесть часов...

Невозможно? Были твердотопливные баллистические ракеты, межконтинентальные баллистические ракеты. Последние испытания с мишенями в Тихом океане в очередной раз продемонстрировали их невероятную точность. Из Дрездена до Москвы на самом быстром сверхзвуковом истребителе было шестьдесят минут полёта. Учитывая, что стартовая площадка ракеты находилась на некотором расстоянии от Москвы, оставалось около полутора часов. Ева Мюллер сказала, что также заложила полтора часа на упаковку в институте, получение разрешения на эксперимент и доставку на аэродром специальным сигналом. Быстрее всего, если бы Амбрасян смог организовать быструю межправительственную встречу. У дрезденского института была специальная линия связи с Берлином. Это могло бы быть решением! Оставалось два часа на подготовку запуска ракеты, загрузку горелки в ракету и сам полёт. Чуть меньше двух часов. На полёт по баллистической кривой через ионосферу отводилось бы максимум двадцать минут.

Запуск ракеты в монгольскую степь! Что, если ракета немного отклонится от траектории? Риск был необходим. Шестичасовой лимит можно было превзойти.

Амбрасян бросился на радиостанцию.

Две машины Немецкой народной полиции с мигалками синего цвета и вопящими сиренами промчались через Дрезден к аэродрому. В одной из машин находился белый груз, похожий на огромное пасхальное яйцо. Сверхзвуковой истребитель был готов к взлету на взлетной полосе. Он приземлился в Дрездене всего несколько минут назад, прилетев с военного аэродрома. Молодой майор даже не вылез из кабины. Для этого полета, специального правительственного задания, был выбран один из лучших пилотов; майор знал, что от него и его самолета в глубине Азии зависит человеческая жизнь. Через кабину он наблюдал, как две машины Народной полиции с ревом взлетают по аэродрому; он с облегчением вздохнул. Взглянув на бортовые часы: минуты были сыграны.

Через несколько мгновений драгоценный груз из института лежал позади него, надежно уложенный.

- Взлёт разрешаем — услышал он в наушниках голос диспетчера. - Взлёт! -

Сверхзвуковой истребитель стремительно взмыл в небо. Его целью был аэродром советских космонавтов под Москвой. На скорости почти 2,5 Маха обтекаемый самолёт с крыльями, имеющими обратный угол, прорезал атмосферу. Он преодолел звуковой барьер и на большой высоте устремился на восток. На аэродроме, особенно на радиолокационной станции, царило напряжение. Ракетная батарея подготовила всё к запуску. Третьей ступенью был космический корабль первой серии - Восток который обычно использовался только для тренировочных полётов будущих космонавтов на баллистических виражах – один из тех самых хорошо знакомых "космопрыгов" как их называли.

Сегодня ставки были значительно выше. Все испытали облегчение, когда пришло сообщение о том, что приближающийся армейский самолёт из ГДР засекли радары.

Вскоре майор стоял рядом с советским полковником у смотровой щели командного пункта в подземном бункере и слышал из громкоговорителя тихий, спокойный голос: - Три, два, один, ноль, пуск!

Межконтинентальная баллистическая ракета лениво поднялась на огненном хвосте, а затем, всё быстрее и быстрее поднимаясь, исчезла в синем небе.

Лишь белый инверсионный след какое-то время висел в чистом воздухе.

За дверью люди работали за калькуляторами. - Маршрут харащо, корректуруй нет — раздался тихий голос. Полковник и майор переглянулись. Их задача была выполнена.

***

В радиусе километра от лагеря экспедиции было размещено пятнадцать вертолётов. Один из них должен был доставить плазменный резак на станцию после того, как третья ступень ракеты приземлится на парашюте. Это было похоже на парад саранчи, когда вертолёты кружили над лагерем, прежде чем разделиться и занять позицию.

Для Хельги приглушённый рёв звучал словно музыка небесных сфер. С тех пор, как она увидела, сколько всего делается, и с тех пор, как Ева записала, что ей следует нажать для обмена сигналами жизни с Бертельом, она пришла в себя.

Амбрасян посмотрел на часы. Прошло четыре часа сорок три минуты с момента его радиосвязи с Москвой. Его только что уведомили о запуске межконтинентальной баллистической ракеты. Что ж, это было организовано быстро и без бюрократических проволочек; никто не спросил, сколько это будет стоить, никто не колебался ни секунды. Но что, если это устройство не сможет сделать зловещий пластик податливым? Всё в Амбрасяне восставало против этой мысли, и всё же ему приходилось думать, что делать, если... Он не находил решения; Он цеплялся за доверие к Еве Мюллер, за её решительный тон, с которым она говорила, что этот сверхтвёрдый материал настолько похож на новую разработку из Дрездена, что можно быть абсолютно уверенным... Можно ли это сделать?

Другого быть не могло. Но плазменный резака ещё не было на складе. Ракета могла отклониться от курса, значительно превысив шестичасовой лимит; парашют мог неправильно раскрыться, что привело бы к разрушению аппарата, или, что ж, он мог благополучно приземлиться. Были ли стальные баллоны, содержащие специальные газы, сконструированы так, чтобы выдерживать моменты невесомости на пике баллистической кривой, даже Ева Мюллер не могла сказать; никто никогда не проверял это, да и не было причин для этого.

Что там было? Яркое оранжевое пятно появилось из причудливого облака в небе. Амбрасян поднёс бинокль к глазам. Огромный парашют, на котором, словно сломанный кончик гигантского карандаша, висела третья ступень ракеты. Он опустил бинокль, дрожащими руками протирая глаза. Вот оно, я сделал это, подумал он; он глубоко вздохнул и снова поднял бинокль, и тут же его охватило раздражение от того, что парашют так медленно опускается к земле; парение в синеве казалось невыносимо долгим, а нетерпение – почти физически мучительным. Ждёт ли его вертолёт там, где он приземлялся? Пилоты уже заметили парашют? Прямо сейчас, в эту самую минуту, им нужно было взлететь, чтобы быть на месте приземления, как только ракета коснётся земли...

Остальные тоже заворожённо смотрели на парящую в небе надежду; теперь они поняли, что скорость снижения была пугающе высокой; И когда порыв ветра погнул один край парашюта, и ракета начала трястись, Хельга испуганно вздохнула.

Ева Мюллер первой взяла себя в руки. - Быстрее, не уставай, подготовь всё к посадке вертолёта, чтобы мы могли начать без промедления На удобной местности был установлен посадочный крест, и вид всегда был устремлён в небо... Холмы закрывали вид на место приземления ракеты, где, по их прогнозам, она должна была упасть в высокую траву. Но там всё, казалось, шло по плану, потому что вскоре после команды Евы они услышали глухой стук и увидели приближающийся низко летящий вертолёт.

Разгрузка проходила быстро; рук было больше, чем требовалось. Теперь большое пенопластовое яйцо лежало на земле монгольской степи, окружённое мужчинами и женщинами экспедиции. Ева Мюллер торопливо работала над ним, дергая за верёвку, свисавшую с однородной белой массы. Словно по волшебству, контейнер послушно открылся; внутри, бережно уложенные, лежали плазменный резак и оба баллона со специальными газами.

- Невредимы – подтвердила Ева.

Не только Амбрасян почувствовал облегчение; если всё пойдёт хорошо, если Ева Мюллер не ошиблась, Хубер скоро будет освобождён. Хельга украдкой скрестила пальцы – за Бертель, за Еву, за себя:

Тебе должно повезти, Ева, ты должна это сделать, не зря же ты это сделала, он должен выбраться из этой ямы, он не может там задохнуться... А что, если он всё-таки задохнётся? Бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно! Мысли Хельги закружились, как карусель, когда Бертельу стук в дверь сообщил, что время пришло, теперь пора, и ему следует отойти как можно дальше от двери. - Понял – ответил он азбукой Морзе.

Из наконечника, словно лазерный луч, вырвалось рубиново-красное, тонкое, концентрированное пламя, с которым Ева умела обращаться, как с игрушкой. Пламя было настолько пронзительным, что смотреть в него было невыносимо и, что ещё важнее, крайне опасно; предупреждала Ева. Она носила очки, скорее как маску. В Дрездене продумали всё, не только очки; даже записку с приветствиями и добрыми пожеланиями, которую она позже, когда будет время, не спеша прочтёт, – наспех нацарапанные строчки, полдюжины подписей.

- Смотрите, нет, не смотрите сейчас! Материал трескается! - – возбуждённо воскликнула она. Хельга закрыла лицо руками. Не смотрите, нет, лучше не смотрите.

- Тает! - – закричала Ева. - Я мигом пройду! - Хельга опустила руки и посмотрела в степь. Степь мерцала. Где-то пролетела большая тёмная птица.

Внезапно шипение оборвалось, так резко, что все вздрогнули... - Готово! - – крикнула Ева высоким голосом, и раздался глухой стук. Большой кусок стены, который она аккуратно вырубила, обрушился внутрь; в розоватой поверхности зияла дыра окружностью около квадратного метра, чёрная, зияющая дыра, похожая на рану, или так показалось Амбрасяну.

Хельга бросилась вперёд и остановилась перед входом. - Бертель, пора, выходи, ты ушибся? Где ты? - Прежде чем Амбрасян успел подойти, в проёме появилось лицо Хубера – бледное, моргающее, с растрепанными волосами, смущённое. И он, конечно же, улыбался. Хельга вцепилась ему в шею, не отпуская, пока он не оттолкнул её, мягко, но твёрдо:

- Хорошо, сначала выпусти меня.

Напряжение спало; все хотели пожать Бертельу руку, помочь ему выбраться. Это оказалось довольно сложно. Дыра была достаточно широкой, но слишком высокой, поэтому они подняли и вытащили его, Шварца и могучего Бьямбу. Глубоко вздохнув, он сел на траву, прищурился и отмахнулся от предложения поехать на повозке в лагерь. - Воздух, — сказал он, — свежий воздух… Дайте мне сначала прийти в себя, здесь так красиво, краски, солнце… -

Пока освобожденный подкреплялся коньяком, принесённым Лхамсурен, и сопротивлялся, когда все хотели узнать о нём слишком много, Ева снова зажгла горелку, чтобы расширить отверстие до подходящей двери. Никто не обратил на неё внимания, пока она не вернулась к Хуберу, и Амбрасян не объявил: - Товарищ академик, сокровищница астронавтов открыта к вашим услугам.

Только теперь все полностью осознали, что перед ними волшебная пещера. Комната была не заперта, и, как можно было надеяться, её богатое и нетронутое содержимое! Дверь таинственно манила, тьма расстилалась вдали под палящим полуденным солнцем. Они протиснулись к выходу, никто не хотел оказаться во втором ряду, но Амбрасян поднял руку.

- Отойдите — приказал он, предотвращая ещё одну спонтанную реакцию. - Сначала мы посветим внутрь, а потом определим порядок входа

Они вручили ему большой ручной прожектор на батарейках. Он вспыхнул мощным лучом и направил его в темноту. Он испуганно отпрянул.

Луч, направляемый рукой Амбрасяна, создавал нечто большее, чем просто яркость. Из камеры раздался странный, слабый треск, и через несколько секунд распространился запах такой интенсивности, что его невозможно было описать.

- Амбрасян, отойди! - — крикнула Лхамсурен. - Эта штука может взорваться! -

Шварц был менее взволнован; он обернулся: - Вы ничего не чувствуете? Где защитные маски? Надо било их надеть; лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Едва эти фразы были произнесены, как пещера начала светиться изнутри. Красновато-золотистый, мягкий, но мощный свет, казалось, исходил из самых глубин, от самих стен, нереальный, никогда не виданный, или, по крайней мере, похожий на альпийское сияние, с которым Бертель восторженно сравнивал его.

- Стены, вся пещера! Самосветящийся, сам материал сияет, словно изнутри! - Бертель не выказал никаких признаков преодоления страха или слабости – настолько прекрасным казалось ему это потустороннее сияние. - Свет жилищ гномов, каким его описывают в сказках! Я всегда верил, что у него должна быть реальная подоплека, осязаемое объяснение. Смотри, Хельга, вот оно! - Треск стих, запах словно улетучился. Перед ними лежала мирная и тихая, наполненная волшебным светом, пещера.

Да, это была пещера, а не естественная пещера, десять метров глубиной и около четырёх метров высотой и шириной; Стены, потолок и пол были сделаны из того же материала, что и ворота.

- Самосветящийся материал, холодный свет — наши лучшие физики работают над этим годами — заметил Амбрасян. - Наш луч света запустил реакцию, и спустя почти пятьсот лет! Думаю, мы можем осмелиться войти

Войдя в камеру, Хельга была разочарована. Да, свет был прекрасен, это было похоже на чудо; но, прикоснувшись к стенам, она не почувствовала тепла. Казалось, свет проникал сквозь её руки, когда она положила их на ледяную пластиковую поверхность.

У дальней стены они обнаружили несколько сундуков, поставленных друг на друга, также из того же материала, что и стены, только без свечения. Сундуки, ящики, контейнеры — как бы их назвать — были прямоугольными, со скруглёнными углами, не более метра в длину и полуметра в высоту и ширину. Несколько ящиков поменьше также были найдены на боковых стенах.

Шварц взял один из них и хотел открыть. На верхнем краю была кнопка, очевидно, затвор.

Но Амбрасян категорически запретил дальнейшие исследования, особенно открытие контейнеров. - Это нужно делать систематически и под постоянным контролем плёнки. Мы понятия не имеем, какую реакцию можем спровоцировать, небрежно повозившись с ним. Мне вполне достаточно одного приключения с Губером; представьте, что один из контейнеров – совершенно неизвестная нам атомная батарея, и, повозившись с ним, мы получили около 600 рентген, как думаете? Довольно смертельная доза. Нет, мы всё внимательно осмотрим в Московском институте.

Шварц молчал. Амбрасян был прав, в принципе, но было почти невыносимо не знать, что они нашли. Вот они, сокровища астронавтов... Судя по весу, контейнеры были полны; но каков был удельный вес инопланетного пластика?

У костра, под сияние звёзд, а затем и луны, взошедшей над степью, Бертеля снова чествовали – не столько за сомнительную отвагу, побудившую его сделать шаг в неизведанное, сколько за едва надеявшееся событие – возвращение целым и невредимым. И они выпили за то, что овладели странным, таинственным материалом благодаря помощи многих, чьих имён они даже не знали, и за Еву Мюллер, которая была вторым партнёром, которую они чествовали. И за открытие в камере... Луна медленно двигалась по своей орбите. С этим днём задача экспедиции была выполнена; это была конечная точка; еще утром никто не знал и даже не подозревал об этом.

- Просто ужасно скучно, — сказала Хельга, — что не найдено вообще ничего, что указывало бы на происхождение астронавтов. Тем не менее, я сфотографировала все четыре стены, гладкие, как стекло, холодные, как кристалл... Ни царапины, ни отметины. Было бы идеально, если бы они что-нибудь оставили нам, возможно, схематический рисунок своей Солнечной системы и маршрута к Земле. Тогда мы бы наконец узнали, откуда они прилетели

- Непростительное упущение! - — с улыбкой ответил Шварц.

- В фантастических романах, — оправдывалась Хельга, — инопланетные астронавты всегда оставляют где-то звёздную карту; звёзды движутся и сверкают самыми красивыми цветами, как в миниатюрном планетарии, и тогда понимаешь, где находишься.

Амбрасян рассмеялся. - В фантастических романах — сказал он. - Признаюсь, иногда я не прочь их почитать. По крайней мере, тогда уверен, что всё закончится хорошо. Это не так сильно напрягает сердце и полезно для нервов. - Он откинулся назад. - Но мы не в романе; мы в реальности, а реальность — суровое место. Не знаешь, что нас ждёт, и чем всё закончится... В реальности конца не бывает.

9

- Читайте!- Уилер бросил стопку газет на стол Сахарова. - Смотрите! Она бездонная, она возмутительна - Он широким шагом пересёк комнату, сцепив руки за спиной. Резко остановился перед Сахаровым. - Я лечу в Москву. Немедленно. Я поговорю со своим послом.

- Не могли бы вы присесть, Джон?- — спросил Сахаров. - Сигару?

Американец на мгновение поднял руку в защиту. Затем он плюхнулся в кресло. «Я думал, эти времена прошли».

Я тоже, подумал Сахаров, просматривая первые заголовки. И почему они придумали этот трюк только сегодня, когда ещё несколько недель назад всё было вполне разумно... несколько недель назад, когда Коньков вернулся из Москвы, возбуждённый шумихой вокруг третьей спирали, когда эксперименты с Хойти и Тойти временно приостановили, поскольку биологические эксперименты с антифотонами должны были возобновиться только после возвращения Амбрасяна из Монголии; Амбрасян прямо об этом просил. Итак, покой на время, передышка. Поэтому он отправил Конькова в отпуск, а тот ринулся в Алма-Ату, встретил там блаженно растерянную Леночку, всё обговорил, ведь на словах всё гораздо проще, отвёл её в ЗАГС и превратил отпуск в медовый месяц.

Сахаров с Уилером же ездил на Кавказ. Они заслужили этот перерыв. Горный воздух был им полезен, и они сблизились лично. Этот Уилер, он обладал всем, каким Сахаров представлял себе американца в детстве; но этот образ позже был размыт и омрачен ужасным периодом вьетнамской агрессии, расовой дискриминацией в самих Соединённых Штатах, тем длительным, многократно и тонко подогреваемым состоянием напряжённости, которое, к счастью, завершилось заключением Договора о всеобщем разоружении. Неужели всё закончилось? Спрашивать было бессмысленно; несколько оголтелых газетчиков ничего не изменили. Для него, Сахарова, его давний американский коллега был словно вновь обретённый старый Кожаный Чулок, лесник Натти Бампо из его юношеских мечтаний, и в то же время он был чем-то большим; это стало ясно именно на Кавказе во время их совместных походов. Приятно немногословный и широко образованный, он также обладал верным пониманием реальности, что порой проявлялось в остроумных и саркастических оборотах; он был товарищеским, несомненно, хорошим человеком. Возможно, думал иногда Сахаров, сидя у своей хижины, окруженной горами и облаками, и их разговоры возвращались от галактических сфер к Земле и человечеству, возможно, Уилер слишком оптимистично надеялся, что человечество станет хорошим, если только будет серьёзным и образованным. Он смотрел на него, землянина, чересчур идеалистично и страстно верил, что общность человечества – лишь вопрос времени.

Он скептически отнесся к попыткам Сахарова объяснить ему экономические предпосылки. Он не привык мыслить подобным образом и поэтому был склонен прислушиваться к идее конвергенции двух мировых систем, путая внешние формы с сущностным содержанием. И всё же он был открыт новому и признавал, что многое из того, что говорил Сахаров, было для него новым и неожиданным, хотя его искреннее стремление понять не вызывало сомнений.

- Полностью согласен, – сказал Сахаров. - Поразительно примитивно -. Он разложил газетные страницы на столе перед собой. Газета «Нью-Йорк Харальд Трибьюн» писала: «РУССКИЙ ОБМАН РАСКРЫТ. ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ОТЧЕТ О ЛУНЕ – ПОДДЕЛКА! ДОКАЗАНО, ЧТО ФОТОГРАФИИ МОНТЕСУМЫ СНЯТЫ СО СТАРОЙ АМЕРИКАНСКОЙ ЦВЕТНОЙ ПЛЕНКИ!»

The Washington Post и New York Times звучали несколько иначе, но тенденция оставалась прежней: они утверждали, что советский отчёт о спиралях из внеземного материала, как только стало известно, был грубой попыткой ввести общественность в заблуждение, а демонстрация фильмов так называемых астронавтов – чистой воды мистификацией. Советы лишь разыграли этот спектакль, чтобы отвлечь внимание от последних успехов Америки с зондом к Юпитеру.

- Примитивно, вот верное слово -, — продолжал взволнованный Уилер. - Это выдумали несколько репортёров, падких на сенсации. Но интересно, с какой целью, с каким, по всей вероятности, успехом? Вся эта затея настолько идиотская, что рушится через несколько часов, и что тогда? Кто тогда опозорится? Несколько газетных писак? Пресса, которая называет себя уважаемой? - Он с негодованием посмотрел на Сахарова. - Нет, мой дорогой друг, США и американцы, — с горечью заключил он.

- Ну, ну, — сказал Сахаров. Вот каким был Уилер, и таким он ему нравился. - Америка и американцы – громкое слово. Я имел в виду другое. Ты хочешь сказать, что такой обман рушится за несколько часов? Джон, не думай, что всё так просто. Кто вообще ещё помнит этот старый фильм, как же он у нас называется: со Спенсером Трейси в роли Монтесумы и Гарри Купером в роли Кортеса. Лиз Тейлор играла Марину, индианку, возлюбленную Кортеса. Должно быть, это была ужасная комедия. Серьёзно: кто сможет проверить это спустя столько лет? Кто сможет сравнить? Не думаю, что эти газеты так быстро опубликуют опровержение. А если и опубликуют, то всего через несколько недель, перламутровым шрифтом на 24-й странице. Но в мозгу читателя это запечатлелось, и оно застревает: - Значит, это, наверное, обман, который нам подсунули русские, потёмкинские деревни, мы все знаем, как это бывает. Иначе и быть не может.

- Как бы то ни было, я летаю, – повторил Уилер. - Посол, как и все дипломаты, присутствовал на первоначальном просмотре. Нужно что-то предпринять; нужно привлечь МИД. Так будет ещё лучше…» Он встал и протянул руку коллеге.

- Удачи и хорошего полёта, — сказал Сахаров.

***

- Конечно, я понимаю, почему вы меня ищете, профессор, — начал посол. В его улыбке было что-то отеческое, что всё понимает, но всё же не всё прощает. - Возмущение в некоторых газетах… Оно совершенно беспочвенно, я знаю это так же хорошо, как и вы. Но чего вы хотите? Мы — свободная страна. История, которая разлетается как сумасшедшая — что мне делать, профессор, что вы посоветуете? Или, ещё лучше, что я могу сделать сейчас?» С этими словами он передал Уилеру толстый конверт. - Это пришло сегодня утром. Прочтите сами. Нас ничто не щадит.

В конверте находилось приглашение, адресованное всем дипломатам, аккредитованным в Москве, при ООН, ЮНЕСКО и всех информационных агентствах. Текст, несомненно, смущал посла: Госкино СССР и Академия наук СССР имеют честь пригласить всех на показ фильма - Монтесума» производства Metro-Goldwyn-Mayer 1956 года. В главных ролях… и так далее. В это же время Академия наук СССР будет показывать кадры из программы - The Moon Report. - В этой связи мы ссылаемся на следующие сообщения в прессе США и ряда других стран…» Пресс-релиз, очевидно, был исчерпывающим; Уилер узнал гораздо больше, чем тем утром в Одессе. Ниже всего этого стояло короткое предложение: - Заранее извиняемся за плохое качество изображения и звука американского фильма.

- Да, — сказал посол. - Верно. Не хотели бы вы присутствовать? Умоляю вас.

- Конечно, — ответил Уилер. - Спасибо. Его коллега-дипломат оказался в незавидном положении. Он был уверен только в одном: он поехал туда с абсолютной уверенностью, что ему будет стыдно за свою страну. Ведь, с другой стороны, мог ли он объяснить: американская пресса лжёт, клевещет, нарушает нормы приличия и международные договоры, эксплуатируя, пусть и временно, дефектную память и бедственное положение своих читателей?

Он не мог. Он просто не мог.

***

Зал был переполнен. В боковых проходах пришлось поставить складные стулья. Когда лев Мейера тряхнул гривой и закончил рычать, началось представление. Это был один из тех фильмов с огромным реквизитом и поразительно скудным содержанием, с одной стороны сентиментальный, с другой – жестокий.

- Как жаль прекрасных актёров, – прошептал Уилер послу. Тот не ответил. Потому что в этот самый момент на экране застыло цветное большого формата изображение Спенсера Трейси в развевающейся короне из перьев.

Оно оставалось таким надолго. Негромкий голос объяснил на английском, французском, немецком, испанском и русском языках, что сейчас будет сопоставлен этот портрет Монтесумы с изображением из лунного отчёта. рядом с экраном бесшумно опустился второй проекционный экран; на нём появилось лицо Монтесумы. Спенсер Трейси, один из самых известных киноактёров своего времени, выглядел как экстравагантный сноб, экзотически разодетый для бала-маскарада. Зрители разразились смехом и перешептыванием. Даже самые недалекие не могли не заметить разительный контраст между театральной постановкой и реальностью. Если бы кто-то подумал, что в американскую картину добавили Монтесуму из советского фильма, последующий сюжет убедил бы даже самого неискушённого. Всё чаще зрителям предлагали провести собственные сравнения, и когда в конце одновременно стали видны современный аэрофотоснимок Мехико, кадры города из фильма Майер и кадры с астронавтами, где древние границы города, плотина, средневековые валы и стало ясно, что Мексика студии Metro-Goldwyn сделана из папье-маше, раздались аплодисменты.

На пресс-приёме журналисты спросили Уиллера, сомневался ли он когда-либо в подлинности кадров из - Лунного доклада. Он честно отрицал это и воспользовался случаем, чтобы объяснить, насколько глупой, бесполезной и вредной ему кажется эта пресс-кампания. - Уверен, — добавил он, — что посол США со мной согласен.

Посол лишь улыбнулся и положил руку Уилеру на плечо, и тут же вспыхнуло больше дюжины фотовспышек. Ужасная ситуация, подумал он, но что он, посол, мог сделать? В конце концов, и это его успокоило, с помощью Уиллера в Москве ему удалось несколько уберечь официальную Америку от неловкой ситуации.

Амбрасян сдержал слово и сразу после возвращения написал Сахарову обширную статью. В письме он пообещал, что вскоре о результатах исследований в Монголии будет опубликовано больше информации, чем было опубликовано в прессе. Однако появлялись совершенно новые взгляды на проблему антифотонного эффекта в живых организмах, поэтому он попросил проявить немного терпения.

И вот, несколько дней назад, в Одессу пришло приглашение в Москву. На этот раз профессор Шварц написал от имени председателя комиссии, прося Сахарова, Конькова и Уиллера подготовиться к пребыванию хотя бы на неделю. Это было срочно; по понятным причинам он не мог сообщить никаких подробностей. Их присутствие было абсолютно необходимо, и Президиум Академии наук настоятельно просил об этом. Письмо было подписано секретарём Зоологического отделения Академии, что подчёркивало его важность и официальный характер.

Неудивительно, что трое одесситов — Уилер уже чувствовал себя одним из них — с нетерпением ждали предстоящих событий.

Вступительное слово Амбрасяна в большом конференц-зале было кратким. Он объяснил, что все присутствующие достаточно хорошо знакомы с темой, поэтому он мог перейти к деталям: - Главный результат экспедиции в Монголию — неопровержимая уверенность: астронавты были там и начали создавать базу снабжения. Их встревожило поведение местных жителей, и они в спешке улетели. Нам посчастливилось обнаружить часть оставленных ими технологий, технологий культуры, намного превосходящей нашу, что уже продемонстрировали первые три добытые нами спирали.

Коньков вытянул шею, чтобы лучше разглядеть Амбрасяна. Как спокойно он это произнес: неопровержимая уверенность, инопланетная база в Монголии, как будто это ничего не значит! Остальные присутствующие тоже внимательно слушали, но, вероятно, привыкли к сенсациям в этом кругу. Избалованы они были, счастливчики, сидящие у истоков! Он, Коньков, нашёл всё это крайне захватывающим.

- Мы обнаружили камеру, высеченную в скале, сделанную из пластика, который поддавался воздействию лишь самого горячего из известных нам плазменных резаков; иначе профессор Бертель Хубер не был бы жив сегодня, и мы бы никогда не увидели технологию Лаурина.

Амбрасян сделал небольшую паузу, чтобы термин, который он впервые употребил, впитался в память. - Технология Лаурина, — продолжил он, — я бы хотел назвать эту технологию мира, далёкого во времени и пространстве, потому что, как известно, профессор Хубер первым сделал шаг в неизведанную тьму со словами: „Сокровища короля Лаурина ждут нас“.

Раздался одобрительный смех; пресса написала целые колонки статей о приключениях Хубера. Амбрасян поднял руку. - Мы обнаружили кое-что ещё: холодный, самоизлучающийся свет используемого пластика. Мы также нашли полностью сохранившееся устройство для воспроизведения информационных спиралей. Устройство работает по принципу воздушной проекции, ранее неизвестному нам, и, подобно миражу или голографии, передаёт воздушное изображение, одновременно цветное и трёхмерное.

Отлично! — подумал Коньков; гномы, инопланетные астронавты, стояли перед ним, словно герои далёкого будущего, хотя, как всем было известно, они посещали Землю сотни лет назад.

- Мы воспроизвели первые три спирали, — сообщил Амбрасян. - Впечатление было ошеломляющим; требуется практически тренировка, привыкание, многократные просмотры, чтобы преодолеть шок от первого знакомства. Оцените сами.

До его ушей донесся одобрительный гул; Амбрасян продолжил: - Звук воспроизводится в стерео. Возбудителем служит рубиновый лазер. Мы можем только догадываться, какое именно возбуждение применили астронавты; мы этого не знаем. Мы предполагаем, что оно могло быть вызвано энергетическим лучом, испускаемым базовым кораблём. Да, и затем мы обнаружили ещё несколько информационных спиралей. Одна, очевидно, является продолжением Третьей спирали. Она содержит часть кампании Кортеса, сражения между испанцами и их союзниками – индейцами – и ацтеками. Другая спираль представляет собой необычайно ценную находку. На ней показан фильм о родной планете астронавтов.

- Вы слышали это?» – Коньков вздрогнул от собственного голоса; другие тоже выразили своё волнение, поэтому Амбрасяну потребовалось некоторое время, чтобы продолжить. - Вы тысячу раз правы, – сказал он. Представьте себе, какой сенсацией для нас стало открытие этого фильма. Сначала мы покажем спираль. Пожалуйста, проявите немного терпения. В камере астронавтов также было обнаружено устройство направленного луча для лазерной телеметрической связи с Луной. Сборка вращающихся параболических антенн и полученные измерения показывают, что направленный луч постоянно попадает в одну и ту же точку на лунной поверхности, синхронизированную с движением Луны и Земли. Мы подозреваем, что там находятся необнаруженные остатки космической высадки, возможно, второй лагерь. Экспедиция под руководством профессора Каллендера отправилась туда сегодня утром.

- Теперь внимание! - Армянин продолжил: - С точки зрения физических открытий, эти открытия также указали нам на новые проблемы. Вы помните, что после первых поразительных результатов лазерного возбуждения наших спинальных нейронов мы пришли к выводу, что имеем дело с образованием ранее неизвестных частиц, возможно, антифотонов. Это оказалось неверным.

Неверно? Коньков был удивлён. Разве Амбрасян не писал в письме, что эксперименты следует приостановить, что сначала необходимо дополнительно изучить поведение антифотонов в организме – теперь антифотонов больше не существует? Что же произошло потом, когда спирали исчезли, когда появился синий туман? Он был очевидцем; он видел явление невидимости. Шварц продемонстрировал ему это...

- Феномен невидимости обусловлен созданием энергетического поля, — продолжил Амбрасян своё объяснение, — свойства которого мы пока не понимаем. Это энергетическое поле способно захватывать входящие фотоны, то есть кванты света, направлять их вдоль поля и испускать по прямой. Таким образом, - невидимость» — это эффект, при котором можно, так сказать, "видеть" тело, окружённое неизвестным энергетическим полем. Невероятно интересное открытие. Мы имеем дело с третьей категорией полей — помимо электрического и электромагнитного — возможно, с разновидностью гравитационного поля, о котором мы пока не знаем.

Он отпил воды. - Сегодня мы хотим показать вам только фильм о другой планете. Спирали с первой по третью в воздушной проекции, а продолжение - Третьей спирали» мы увидим завтра. А пока вам придётся набраться терпения.

Когда начались протесты, он просто ответил: - Вы ещё не пробовали; это утомительно. Кроме того, нам придётся превратить зал в климатическую камеру для создания высокогорного давления. Атмосфера инопланетной планеты соответствует плотности примерно 2000 метров над Землёй. Это необходимо учитывать при проекции, иначе изображение будет искажено. Поэтому, ввиду дополнительной нагрузки, прошу всех участников, не совсем здоровых, проконсультироваться с врачом во время перерыва.

***

Герметичные двери, искусственно разрежённый воздух. Воздух высокогорья – Бертель чувствовал себя как в Розенгартене. Но все ли остальные… Поговаривали, что они препирались с врачами; врачи проявили великодушие и запретили смотреть фильм лишь нескольким людям. Был установлен аппарат, напоминающий огромный эпидиаскоп, соединённый с рентгеновским аппаратом; от него к главному выключателю на стене тянулись толстые пучки проводов, издававшие гудящий звук, напоминающий работу вентилятора. Профессор Шварц, как киномеханик, был занят. На заднем плане полукруглая чёрная стена достигала потолка.

Прежде чем Шварц начал, Амбрасян снова заговорил: - Для публики мы пересняли всё в цвете, со стереозвуком. На обычную камеру, совершенно верно. Эти, если можно так выразиться, копии воздушной проекции получились на удивление удачными, с превосходным качеством изображения. Воссоздание аппарата Лаурина в обозримом будущем невозможно. Поэтому, чтобы сохранить технологию Лаурина, мы будем проводить первоначальную демонстрацию крайне редко и только для небольшой аудитории. Изначально она предназначалась для небольшой и очень маленькой аудитории. Астронавты использовали систему на борту как своего рода - домашний кинотеатр. Мы не знаем, как долго длился их космический полёт, но одно мне кажется очевидным: они не хотели терять память о своей звезде, о своём доме.

Не прошло и минуты, как Бертель лежал посреди цветущего луга. Он был так удивлён, что запрокинул голову, когда сине-зелёные травы, колыхаясь на ветру, приблизились к его лицу; ему показалось, что он чувствует, как кончики травинок щекочут его подбородок. В то же время в воздухе раздался лёгкий и нежный щебет; совсем рядом с его глазами крошечный пушистый комочек пролетел сквозь кончики травинок, издавая щебечущую музыку, но двигался он так быстро, что он не мог определить, птица ли это в земном смысле. Вот он сидит на крепком стебле и смотрит на Бертеля. Меньше синицы, гораздо меньше, мерцает, как колибри, но это не была ни синица, ни колибри, это не была птица, у неё не было перьев. Что там мерцало и блестело, что это было? Неуловимо. Мех, щетина, тонкая, разноцветная чешуя – у малыша не было птичьих крыльев; наконец, Бертель придумал аналогию: он был похож на ярко окрашенную карликовую летучую мышь, только клюв напоминал птичий. И вот он снова запел, изо всех сил растягивая гортань, щебеча и издавая такие весёлые и громкие трели, что смотреть на него было одно удовольствие.

Бледно-оранжевое небо простиралось над сочной сине-зелёной травой, по ней плыли белые облака; за колышущимися синими и бирюзовыми головками цветов, странными родственниками подсолнухов, простирался горный пейзаж. Что же пробиралось сквозь траву? Оно было далеко, и поэтому его трудно было разглядеть: какое-то существо, лениво и размеренно поднимающее и опускающее головы. Животные, теплокровные? На Земле этот вопрос был бы абсурдным; можно было бы сразу принять это за стадо коров, пасущихся на лугу. А здесь… Справа на картине были строгие геометрические фигуры – дома, конюшни, бунгало?

Бертель почувствовал, как его вдруг схватил невидимый кулак и вдавил в кресло. Он лишь издалека чувствовал руку Хельги, сжимавшую его руку. Они стремительно мчались, и он физически участвовал в этом ускорении. Под ним мелькнула пластиковая трасса. Тот же розовый оттенок, что и в зале Астронавтов в Скале – тогда она светилась ночью, самосветящаяся трасса, самосветящиеся улицы и площади: феноменально, подумал Бертель. Он забыл обо всём вокруг: о зале и людях, о пальцах Хельги на руке; он парил, он всецело отдался удовольствию полёта и парения, восторгу и радости созерцания… Рама окна из красноватого металла была так близко, что можно было дотянуться и схватить её. Когда ему показалось, что он вот-вот потеряет равновесие на повороте, он резко дернул левой рукой влево, чтобы удержать равновесие, и схватился за бедро сидящего рядом; но этого не заметил; он сам был в повороте. Это было страшно. На мгновение он вернулся в большой, тёмный зал; рядом с ним сидела Хельга, его жена – проклятая иллюзия, подумал он, иллюзия в трёхкратном размере, что можно вылететь из себя, словно из раковины – где граница магии?

От неё невозможно было скрыться, невозможно. Воздушное судно Бертеля приблизилось к зданию, к комплексу сооружений, всё больше разрастающихся, превращаясь в город. Поразительно, насколько знакомым казался ему этот город; он не состоял ни из гигантских сот, ни из мерцающих жилых пузырей на колышущихся стеблях. Там возвышались высотки, построенные в слишком знакомом розовом цвете, дома из пластика, великолепные, чудесные; другие – в оттенках зелёного и жёлтого, реже – синего – красочный город. Небоскребы были соединены невысокими зданиями, что было ему хорошо знакомо. Телефотосъемка: Его взгляд скользнул вниз между зданиями. Там тянулись лужайки, похожие на те, что он узнал с начала фильма, насыщенный сине-зеленый цвет трав, бирюзовая младшая сестра земного подсолнуха и мириады других цветов и форм, цветы и листья, чашечки, зонтики, море цвета. Прекрасно, подумал он, просто прекрасно; они любят цвета, как и мы, мы тоже любим их звездную музыку... музыку. Она исходила от живых щебечущих мышей, которые сновали вокруг, мерцая и сверкая, между цветами и фонтанами, оживали алмазы. Там: цилиндрические здания, в несколько этажей, сделанные из прозрачного материала, похожего на хрусталь или стекло. Никаких фонарных столбов, подумал он, в будущем не будет больше фонарных столбов, никаких уродливых проводов, разрезающих небо на куски, а вместо них будут эти овальные, сияющие щиты, установленные тут и там на крышах стеклянных домов, окружающие здания, словно декор. Может быть, параболические зеркала для беспроводной передачи энергии?

На лужайках были не только цветы; были и дети. Как они кружились, гонялись друг за другом, кричали, наслаждаясь своими шалостями, самые юные из всех обитателей планеты, как они запускали в воздух маленькие игрушечные летающие диски или играли в мяч, просто в мяч. Ничем не отличаясь от всех детей от Сан-Франциско до Хайфона. Бертель был рад, осознав это. Он чувствовал настоящее тепло. Это была Земля, над которой он скользил, теперь медленно, чтобы наслаждаться ею спокойно; эти люди, эти дети – ничего чужого, ничего пугающего, просто другие, очень странные и волнующие. Конечно, они не были людьми; Бертель сейчас парил где-то в бесконечном пространстве; он мог быть где угодно в бесконечности; только одно было ясно: он не на Земле. Это было безумие; он выпал из пространства и времени, разрываясь между чувством присутствия, принадлежности и неудержимым знанием бесконечной дали. Пятьсот лет назад, во времена Лютера, Карла V, Дюрера и Рименшнейдера, пятьсот лет спустя, в мире совершенствующегося человеческого порядка, – расстояние во времени и пространстве сбивало его с толку, сплетаясь в ковёр, сотканный из ярких цветов, на котором он прилетел сюда, на котором сидел и с которого смотрел вниз.

Только смотреть, ничего не упустить! Теперь он словно парил примерно в двадцати метрах над городом. Близость и даль быстро сменялись. Поражало поразительное количество пешеходов. Люди шли так же естественно, как дети, играющие в мяч. Никаких улиц, забитых машинами, но и никаких движущихся тротуаров для будущего мира, ставшего комфортным, как в некоторых утопических книгах. Реальность – как выразился Амбрасян: она реальна. Жизнь на этих улицах, их реальность. Те из обитателей чужой планеты, кому не приходилось пользоваться глайдбусом или аэротакси, шли пешком; большинство шли пешком. Откуда у них было время?

Да, и транспорт тоже, не катящийся, а скользящий, проносящийся на огромной скорости. Движение в центре города было оживлённым, с завораживающей атмосферой; всё было так идеально организовано в пешеходные дорожки, подземные переходы, эскалаторы и надземные магистрали для скоростного транспорта, что оно органично перетекало одно в другое без какого-либо заметного направления. И у Бертеля не сложилось впечатления, что этим людям приходится спешить по своим повседневным делам. Были ли сердечные приступы и нервные срывы обычным явлением? Изображения говорили о спокойствии, безмятежности, достоинстве, гармонии, осмысленном течении жизненных процессов.

Это заворожило Бертеля: люди с чужой звезды во многом напоминали людей Земли, или ещё больше – то, что люди могли бы из себя создать. Где же были его гномы, явившиеся ему в скафандрах и с бородами, уводящие его обратно к сказкам и легендам? Остались лишь хрупкие, гибкие существа, чьи фигуры и лица он узнал по лунному отчёту, но знал он только одно; Здесь их было тысячи, тысячи индивидуальностей, тысячи разных лиц, десятки разных цветов волос – да, именно так. У них были волосы! До сих пор в этом и заключался пробел в знаниях: цвет их кожи и наличие или отсутствие волос. Они носили окрашенные волосы, естественно или искусственно, сказать было невозможно, и все носили их коротко, завивая, как наши африканцы. Бород нигде не было. А цвет кожи? Там тоже не было единообразия. Бронзовые, коричневатые или оливково-зеленые тона, казалось, были нормой, и тон кожи со вкусом вписывался в выбор цвета костюмов. Преобладали неброские цвета одежды; мужская одежда казалась Бертельу завидно практичной: свободные блузы, удобные брюки, нигде нет галстуков и воротничков, нигде нет складок. Женщины здесь предпочитали брюки, там платья; женская мода была разнообразнее мужской. Бертельу было забавно наблюдать, что молодые люди чужой звезды предпочитали более насыщенные цвета; На них были видны шарфы, которые буквально кричали и визжали, как цвета попугаев в джунглях – молодые люди всегда хотят немного отличаться от старших, думал он, закон космоса; почему мы так волнуемся?

Он не видел никого с оружием в руках – ни полицейских, ни солдат. Нигде не было никакой формы. Каждый выражал себя только своей одеждой, своим характером и темпераментом, цветом кожи и волос. Бертель не мог понять, что делает молодая пара прямо под ним, останавливаясь посреди пешеходного потока бульвара – один раз, другой и ещё раз, – так, что всё вокруг, должно быть, захлестнуло их – какое-то новое, неведомое космическое явление? Камера отвлеклась, пришла в себя, вернулась к ним и показала крупный план: пара крепко обнималась, девушка стояла на цыпочках – это было хорошо видно, и никто из прохожих не обращал на них внимания – и что ещё? Сцена изменилась в мгновение ока. Перед глазами Бертеля предстал парк, перемежаемый зданиями. Ему показалось, что его ноги едва касаются верхушек деревьев, когда его кресло, его самолёт, опустило его на луг. Его тут же окружили, словно приветствуя. Он обнаружил, что поднимает локти и руки, чтобы их не раздавило. Странно, но, несмотря на всё это, он был таким же маленьким, как обитатели другой планеты, таким же маленьким, как - карлики» – или они были такими же большими, как мы, дома?

У него не было времени думать, потому что, когда толпа рассеялась, он понял, где находится: он оказался не где-нибудь, а в Зоологическом саду. Теперь он расхаживал по нему взад-вперёд. Вольеры, скальные образования, аквариум под открытым небом, а на заднем плане виднелось что-то похожее на конюшни. Но животные! До сих пор он знал только стрекочущих мышей. Здесь же он встретил их в виде чрезвычайно крупных особей, похожих на летающих ящериц, восседающих на камне и смотрящих сверху вниз на посетителей, включая Бертеля, их презрительные взгляды, их прожорливые морды были очень жуткими. Просто убирайтесь отсюда! Это был носорог или слон, толстый, неуклюжий, колоссальных размеров, с виду добродушный, поскольку дети с нетерпением к нему стремились. Бесконечно медленно вращаясь, он превратился в коалу, в много раз больше своего земного собрата. Что же это было на самом деле? Сейчас он мало напоминал своего собрата, совершенно голый, без шерсти, с несколькими щетинками на спине; но дети его обожали.

В соседнем вольере обитали существа, как будто пришедшие из мифологии, особенно греческой: на ходулях, с волосатыми телами, длинными, проворными шеями, слишком маленькими головами, заканчивающимися мощными клювами, с когтями на кончиках перепончатых крыльев – как же их называли, этих гарпий или вампиров? Откуда древние знали этих вредителей? Неужели несколько из них когда-то были выпущены на Землю, но с тех пор они были истреблены, вымерли, погибли от собственной скуки? Такие мысли мелькали в голове Бертеля, когда он с ужасом столкнулся с мифами с плоти и крови.

Дети дергали родителей за руки, как и земные. Ты прав, вечно вперёд, твои родители слишком долго возятся с этими ужасными болотными птицами. И снова Бертель оказался так плотно окружён звёздными людьми, что едва мог дышать, когда, казалось, камера расчистила ему путь. Он отпрянул: он стоял на краю бассейна, перед сверкающей светло-зелёной водой.

А в бассейне – дельфины!

Он был невероятно изумлён, когда осознал это. Коньков вскочил перед ним, и Уилер с Сахаровым тоже вскочили со своих мест, словно ведомые невидимой силой.

Сначала все в зале подумали, что это рыба, огромная рыба с чужой планеты, неведомое существо, как и другие животные этого мира, которые были им незнакомы и безымянны. Они казались гигантскими по сравнению с маленькими – скажем так, людьми – которые так живо выражали свой восторг, наблюдая за дрессировкой у бассейна. Особенно дети. Но когда животные выпрыгивали из воды, когда они являли себя во всей своей мощной, гибкой красоте, издавая щебетающие, визжащие и щебечущие звуки, когда они прыгали через обручи, как в Одессе или Маринленде, не оставалось никого, кто не был бы уверен: дельфины!

Дельфины!

***

Просмотр закончился на самом интересном месте. Разочарование не было принято молча. Но что оставалось делать?

По непонятным причинам фильм закончился. Свет зажегся, как же нерешительно. Возбуждение искало выхода. Амбрасяна осаждали со всех сторон: дельфины или нет, это первое, и облик городов, цвет солнца, и можно ли, при более внимательном анализе, найти хоть какой-то намек на то, где в космосе находится планета с сине-зелёным солнцем?

Амбрасян поднял обе руки, словно пытаясь защититься от всего этого. Замечал ли кто-нибудь в фильме карту звёздного неба или даже само звёздное небо? Ой, пожалуйста. И наверняка будет ещё тысяча вопросов и просьб. Он просил проявить понимание: всему своё время, и просил, в интересах дела, пока воздержаться от дальнейших вопросов.

Президент Академии наук пришёл ему на помощь. Он заявил, что ничто не должно помешать им решительно обрабатывать драгоценный материал, и прежде всего одно: соблюдать секретность! Все присутствующие поклялись в этом. - Представьте себе, что произойдёт, если этот материал беспрепятственно просочится в печать! Невообразимые массы посетителей, да, ещё ужаснее, бумаги, которые заполонят институты и помешают нам обоим работать, фактически помешают нам работать! Нет, сначала самые серьёзные исследования, а затем, если правительственная комиссия сочтёт нужным, достоверная информация для общественности. Миру нужна не шумиха вокруг сенсации, а реальная информация, то есть представление всех фактов в соответствии с последними достижениями нашей науки.

Хотя эта позиция была не нова, зал опустел лишь неохотно. Амбрасян, выглядевший усталым и измученным, пригласил Сахарова, Конькова и Уиллера в свой кабинет; также прибыли Шварц, Хуберы, Ева Мюллер и Кириленко. В небольшой группе, предложил Амбрасян, всё же стоит поделиться своими мыслями, так сказать, постфактум, сразу после первого впечатления. Все были ему за это благодарны.

Хельга с нетерпением ждала встречи со знаменитой американкой, чьё появление в Вене так глубоко впечатлило её Бертель. Разве этот бионический конгресс не положил начало захватывающей истории, оказавшей столь неизгладимое влияние на жизнь и творчество Бертель? Он открыл горизонты, и высокая стена хребта Карвендель над Инсбруком словно растворилась в её памяти?

Хубер тоже думал о чём-то подобном. Когда все собрались за столом Амбрасяна, он тихо сказал жене: - Итак, мы замкнули круг: Хубер встречает Уилера, но уже не просто ещё одного человека в зале. И уже не в нашей Вене, а здесь, в центре Москвы, с Амбрасяном.

Он откинул волосы со лба. Он был мастером побеждать усталость. Он посмотрел на одного, на другого, задумчиво улыбнулся и начал почти фамильярным тоном: - Вот мы сидим и спрашиваем себя, стали ли мы хоть немного мудрее, чем прежде. Вопрос всех вопросов. Когда мы впервые посмотрели фильм, мы всё ещё сомневались, дельфины ли эти милые пловцы. Каких ещё животных на Земле нам позволил узнать зоопарк? Ни одного, о которых мы могли бы сказать с уверенностью: лев, обезьяна, кенгуру – ничего. Да, фигуры, больше похожие на те, что из арсенала поэтов, пегас, грифон, крылатые драконы… А теперь дельфины. Голова, спинной плавник, форма хвоста – точь-в-точь. Мы сфотографировали их крупным планом – если принять средний размер обитателей планеты за 1,25 метра, то морские млекопитающие, которых мы наблюдали, такие же большие, как ваши Хойти и Тойти в Одессе, в этом нет никаких сомнений. Наземные дельфины на планете, о которой мы ничего не знаем. Даже то, на какой… Часть космоса, где он находится! Интереснейшая, да что там говорить, захватывающая дух тайна. Вот почему, дорогие товарищи из Одессы, я пригласил вас сюда, извините за выражение, на премьеру фильма. Вот почему. И вас, как первого. Мы знаем о ваших усилиях по К-искре и высоко ценим их. Доктор Коньков сообщил нам подробности. Возможно, то, что вы только что пережили, поможет нам.

- Мне почти хочется ответить, — первым заговорил Сахаров, — что эта история начинает меня беспокоить. Знаю, и в то же время прошу прощения: такого слова в науке не существует. Оно некорректно, но тем не менее оно есть... Сразу же возникает вопрос, цепочка вопросов: так дельфины прилетели с другой планеты? Или они с Земли и были привезены домой маленькими астронавтами? Помимо того, как они это сделали — почему, и почему именно они? Совпадение? Сувенир? Научный интерес? Ждите от меня чего угодно, кроме ответа! Это выше моих сил.

- Вы уже дали своими вопросами больше, чем требуется.

за этот час, — ответил Амбрасян. - Прошу вас, профессор Уилер?

Высокий американец, как обычно сдержанный, казалось, жаждал говорить. - Помните, — оживлённо обратился он к советским коллегам, бросив на Хубера мимолётный, дружеский взгляд, — что я пытался объяснить в конце своего выступления в Вене? Что дельфин не мог быть результатом нескольких тысяч лет эволюции? Я со всей осторожностью признался в своём убеждении, что с этим животным должно было что-то произойти, чего мы не знали. Что-то, что изменило его — и это ещё больше подтверждает моё мнение сегодня, после просмотра этого самого сенсационного из всех фильмов. Да, я близок к тому, чтобы говорить об уверенности. - Зона молчания» всё ещё безмолвна. Вот в чём дело. Мы должны, дорогие коллеги, мы должны заставить их раскрыть свою тайну. Я убеждён, что на краю этого бассейна, который мы видели в фильме, мы стоим у колыбели управляемых дельфинов.

Амбрасян поднял брови. - Не может ли быть так, — спросил он, — что дельфины с той планеты были выпущены сюда, чтобы исследовать, может ли жизнь с этой звезды адаптироваться к нашим условиям — провести биологический эксперимент?»

- Никогда в это не поверю, — ответил Уилер. - Зона молчания — вот в чём секрет. Дельфин настолько похож на всех китов, да и вообще на всё семейство млекопитающих, что, я уверен, его внеземное происхождение исключено. Вы не согласны?» С этими словами он обратился к своим одесским коллегам.

Коньков кивнул, и Сахаров поддержал Уиллера, подчеркнув: - Без сомнения: дельфины не внеземного происхождения.

- Для меня это логично, — вставил Бертель. - С одной стороны, мифические существа, щебечущие мыши, с которыми мы столкнулись в их зоопарке, были неземными, совершенно инопланетными; но форма и движения дельфина сразу напомнили мне Землю. Но как и зачем они перенесли его на свою планету?»

Уилер ответил: - Я мог бы предложить объяснение этому. Я поставил себя на место инопланетных астронавтов: во время своего первого визита на Землю они обнаружили, что наша планета на две трети покрыта водой. Предположим, что это путешествие произошло в доисторические времена. Разве не могли они не заметить первых зачатков человеческой культуры, пролетая над континентами? Свайные поселения раннего каменного века, например, на Боденском озере, или пещерные жители Северной Африки ускользнули бы от них; их поразила вода, океаны, побережье. Возможно, они высадились где-то на побережье. Допустим, это событие произошло 25 000–30 000 лет назад. В то время семейство дельфиновых уже адаптировалось к жизни в море миллионы лет назад. Вы помните, что мы, зоологи, оцениваем это примерно в 60 миллионов лет. Очень хорошо. На побережье они могли заметить предка нашего… Современные дельфины, безусловно, уже являются высокоинтеллектуальными и доверчивыми животными. Разве не могли они взять их с собой из биологических соображений? Возможно, это были сперма и яйцеклетки, чтобы затем продолжить их разведение в собственной лаборатории?

- Сперма и яйцеклетки, — обратилась Хельга к американцу. - С рыбой я ещё могу представить себе заморозку икры и её оживление. Но с млекопитающими? А если бы они взяли взрослых особей, как вы себе представляете резервуары в условиях невесомости?»

- Именно потому, что я не думаю, что это работало таким образом, я думаю, они провели искусственное оплодотворение нескольких самок дельфинов и забрали оплодотворённые яйцеклетки с собой. Я убеждён, что, учитывая уровень их науки, они давно могли заменить матку питательной камерой, в которой оплодотворённая яйцеклетка могла бы имплантироваться до достижения зрелости, то есть рождения.

- Транспортный контейнер с оплодотворёнными яйцеклетками дельфинов в искусственной матке, — воскликнул Бертель. - Нет, при всем желании, оставьте это. Мое воображение не справляется. Представьте себе это, кто захочет. И скажите мне, зачем все эти усилия?»

- Представляю, — ответил Уилер.

- Конечно, это возможно. В любом случае, этот вариант нельзя сразу отбрасывать, — сказал Коньков. - Согласно этому, дельфины, которых мы видели в фильме, были бы космическими кузенами Хойти и Тойти…»

- Подождите, — перебил Уилер. - Я ещё не закончил. Нет, Хойти и Тойти не кузены, а потомки дельфинов с чужой звезды. Я же говорил, у - зоны тишины» должен быть секрет.

- Зона тишины, по моему мнению, содержит в себе характерные изменения, которые с ними там произошли. Возможно, я думаю, она содержит послание, зашифрованное, биологически закодированное, послание для нас.

Амбрасян покачал головой, почти неохотно. Бертель изумлённо открыл глаза; Хельга спросила: - Откуда вы это знаете, профессор Уилер?»

Он улыбнулся. Он переводил взгляд с одного на другого. - Я совершенно не уверен. Я пытаюсь сопоставить, как-то примирить то, что годами ношу с собой, результаты своих исследований, с новейшим опытом. Почему им, инопланетянам, не пришло в голову использовать биологическое существо с этой водной планеты, которую мы называем Землёй, в качестве носителя информации?»

Хотя на столе уже стояли закуски – икра, масло, чёрный и белый хлеб, салат - Московский, минеральная вода, водка – на них почти никто не обратил внимания. Все были увлечены дискуссией.

- Минутку, профессор Уилер, – сказал Коньков. - Вы так и не объяснили, почему Хойти и Тойти якобы прибыли с другой планеты.

Уилер был почти нетерпелив. Разве я не говорил? Все дельфины и афалины, согласно моей гипотезе, происходят от этих модифицированных животных, поскольку область молчания, наша зона молчания, может быть идентифицирована у всех из них без исключения. Мои дельфины в - Маринленде, строго говоря, являются афалинами. Это означает, что они крупнее и имеют другую форму морды, чем ваши дельфины в Черном и Средиземном море. Но, как вы знаете, есть еще и афалина, которая значительно отличается от афалины и дельфина. 25 000 лет назад, поэтому я и придумал эту дату, типы дельфинов и афалин были ближе друг к другу, чем сегодня; это известно. Сегодняшние различия еще не были или едва выражены. Таким образом, в то время они могли взять с собой только предка группы дельфинов – афалин и  дельфинов. Возможно, они Хотелось выяснить, как он адаптируется – что нам известно? В любом случае, от этого предка здесь, на Земле, произошел дельфин-афалина, а на других планетах – дельфин-белобочка и его двоюродный брат – дельфин-афалина. Если бы это было не так, на Земле должны были бы быть дельфины-афалины и дельфины с другими субталамическими и корковыми структурами, а это, как мы знаем, не так.

- Я ничего не понимаю, – тихо сказала Хельга Бертельу, который сидел, нахмурившись.

- Давайте оставим в стороне различия между афалинами и дельфинами, которые заключаются исключительно в размере и форме морды, а не в строении мозга. Будем называть этих кузенов их общим названием – дельфин. Тогда дельфин, каким мы его знаем сегодня, должен был быть перенесён обратно на Землю, возможно, принеся с собой несколько сотен оплодотворённых икринок; трудно представить себе иное. Это могло произойти 10 000–15 000 лет назад, в связи с новой высадкой; возможно, они вернулись на Землю исключительно для этой цели. Господин Коньков, вы меня перепутали. Я хотел сказать что-то другое. На чём я остановился?»

- К вопросу о том, являются ли дельфины переносчиками информации, – ответил вместо него Бертель. - Почему, профессор Уилер? Астронавты напрямую встречались с людьми в Монголии, и Лаурин встречался здесь не меньше. Зачем этот крюк? Я не понимаю.

- Как они вообще вступили в контакт?» — возмутился американец. - Как пастухи, цари, сыны богов. Но никогда как учёные. Возможно, они оставили нам послание, которое мы сможем прочесть только на высокой стадии нашей собственной эволюции! Какой самый неразрушимый источник информации? Гены! Сотни тысяч лет они передают наследственную информацию надёжно и точно, пока вид не вымрет.

Повисла пауза. Каждый погрузился в свои мысли.

- Значит, по-вашему, в гены дельфинов была заложена некая программа?» — наконец спросил Сахаров. - Во-первых: сохранение вида. Во-вторых: контакт с людьми. В-третьих: выбросить их на берег, чтобы они сами себя предложили для вскрытия – смотрите, люди, какой у нас особый мозг. Нет, нет и ещё раз нет, я не могу этого понять. Зачем им это было нужно? Конечно, зона молчания – это странно. Сам дельфин – чудо точности, всё верно; но то, что они ставили на нём эксперименты, что они взяли его с собой в космос и, чёрт возьми, однажды вернули нам – нет. Зачем такое сообщение, какое абсурдное, какое лишённое всякой логики? Как говорит профессор Хубер, у них были все возможности установить прямой контакт и в Тироле, и в Мексике. Ты строишь домыслы, Джон.

В комнате повисла тишина. Коньков налил себе стакан воды.

Амбрасян вздохнул и произнёс своим звучным басом: - Я недостаточно эксперт. Тем не менее, в том, что здесь представлено, возможно, есть доля истины.

Коньков посмотрел на него. - Не знаю, мне это кажется фантастическим, даже спекулятивным, вот верное слово. Генетическая информация стабильна, это правда. Но сообщение, если предположить, что была причина использовать столь сложный способ – закодированное сообщение, адресованное нам, – граничит с мистикой.

Уилер настаивал. - Но даже вы признаёте, что зона молчания – это загадка, как подтверждает профессор Сахаров. Доктор Коньков, давайте попробуем. Зона молчания должна заговорить, тогда и будет решено, кто прав.

- Я понимаю, что Коньков имеет в виду, – сказал Сахаров. - Живой субстрат в роли печатного листа бумаги, биологической перфоленты – вот что его беспокоит.

Коньков горячо согласился.

- Признаюсь, — продолжал Сахаров, — я тоже нахожу эту идею отвратительной. Мы видим в мозговой материи нечто живое, нечто постоянно изменяющееся, нечто, что должно непрерывно адаптироваться и приобретать новые свойства. А посреди столь высокочувствительного организма — фрагмент мёртвого кода. Возможно, мы смотрим на него слишком уж с точки зрения нашего собственного, узкого, земного опыта; я готов это признать.

Амбрасян подытожил: - Я за то, чтобы последовать предложению профессора Уиллера и попытаться заставить заговорить упорно молчащую зону:

Я тоже не могу понять идею о существовании некоей спящей области, из которой не исходят импульсы или потенциал. Это нелогично и непонятно. Здесь я согласен с нашим американским другом. Однако, что касается его предложения о послании…» — он поднял руки, пожал плечами и посмотрел на Уиллера, — - я пока его не понимаю. Как он сам говорит, это может решить только результат. Вы остаётесь у нас ещё на несколько дней, а всё остальное будет подробно обсуждено. А теперь, пожалуйста, угощайтесь; почему вы думаете, что добрые духи накрыли нам стол? От споров у меня всегда разыгрывается аппетит.

***

Зоологи очень подробно изучили плёнку; многое из неё было показательным, многое заполняло пробелы; прежде всего, они неоднократно возвращались к сценам с дельфинами. С фотографией в руках Уилер подошёл к Хельге в фотолаборатории. - Посмотрите, пожалуйста: вот, да, вот, полускрытая, не антенна ли это, которую дельфин носит на шее? Не могли бы вы увеличить её для меня, сделав максимально контрастной?» Хельга пообещала сделать всё возможное. Результат их поразил. У дельфина на заднем плане фотографии в жировой складке на шее виднелся небольшой вертикальный стержень. Увеличенная деталь напоминала телескопическую антенну.

Теперь Уилер торжествовал. - Это доказывает, что на той чужой планете они проводили эксперименты с дельфинами, а именно с их мозгом!» Сахаров и Коньков не могли возразить, и обнаружили, что антенна была примерно такой же длины, как и та, что была у Хойти и Тойти. С доказательствами или без доказательств, гипотеза Уилера о биоинформации была ещё далека от подтверждения.

10

За два дня до отъезда Амбрасян снова вызвал к себе одесскую группу. В Лаборатории 5, где проходила встреча, стояло огромное оборудование, которое они никогда раньше не видели, похожее на гигантский энцефалограф, соединённый с экраном, – нечто вроде их собственного оборудования в Одессе; только они нигде не смогли найти устройство для построения кривых.

Ева Мюллер разгадала загадку. - Представляю вам совершенно новое оборудование из нашего Дрезденского института. Пока мы проводили исследования пещер в Монголии, работа над ним всё ещё велась. Теперь оно делает то, что мы ожидаем. Мы называем его преобразователем абстракции.

Преобразователь абстракции? Сахаров читал о нём, что было чрезвычайно интересно; ему было любопытно услышать мнение молодого учёного.

- Мы уже давно пытаемся, — сказала Ева, — интерпретировать то, что можем обнаружить в мозговых волнах — с дельфинами вы ничего другого не делаете, — или, ещё лучше, сделать их видимыми. Чтение мыслей — давняя мечта человечества. Люди обычно представляют, что благодаря передаче неких таинственных волн, пси-волн, особо подходящий испытуемый может испытывать определённые эмоции и идеи, образы и концепции, предложенные ему экспериментатором.

Заметив, что её выступление вызвало интерес, Ева живо продолжила: - Если такое когда-нибудь произойдёт, — объяснила она, — это будет иметь революционные последствия для человеческого сосуществования. Но она не верила в это; она всегда представляла себе нечто другое: специфическая способность человеческого мозга к абстракции должна также генерировать определённые потенциалы возбуждения. Они работали над этим в Дрездене годами; теперь, используя крайне избирательные методы, им удалось извлечь потенциалы абстракции.

Сахаров, Коньков и Уилер слушали с растущим вниманием. Это было нечто поистине новое, гораздо большее, чем они когда-либо мечтали, сидя перед своими графиками и экранами. Особые абстракционные потенциалы.

— но как они выражали себя? На их вопрос ответила Ева Мюллер, объяснив, что концентрация на определённых понятиях приводит к появлению определённых кривых концентрации абстракции. Была предпринята попытка визуализировать импульсы в частотах изображения. Это быстро удавалось у людей с особенно сильной волей; теперь же устройство было настолько усовершенствовано, что изображения абстракционных потенциалов появлялись и у, скажем, обычных людей. - Посмотрите на эти фотографии.

На одной из них был виден треугольник со слегка волнистыми контурами. - Это концентрация на геометрической фигуре. На другой была изображена размытая, изогнутая линия с более чёткими боковыми ответвлениями и выступом, шаром, наверху. - Абстракция цветка, — уточнила Ева. На третьем изображении был изображен контур молотка.

- Однако я хотела бы подчеркнуть: наш преобразователь не умеет читать мысли; он может лишь визуализировать концентрацию на конкретном объекте, процессы, требующие способности к абстрагированию.

Она пригласила их на эксперимент. Профессор Шварц сел в экспериментальное кресло, и ему на голову надели шапочку с тактильными контактами. Ему было поручено сосредоточиться на одной букве, а именно на букве L. По мере того, как Шварц пытался представить себе L как можно интенсивнее, на экране появились мерцающие линии. Выросла тёмная, резко очерченная фигура – действительно буква; к изумлению зрителей, это была чёткая латинская L, а не кириллическая, как все ожидали. Сам Шварц был удивлён, но как только он поддался своему изумлению, изображение исчезло.

- Это потому, что вы уже несколько месяцев говорите с нами по-немецки, и сегодня в лаборатории мы тоже общались на немецком, – заметила Ева Мюллер.

- Как вы думаете, этот преобразователь абстракций может помочь нам в Одессе?» — спросил Сахаров.

- Когда мы изучали потенциальные кривые ваших дельфинов, которые товарищ Коньков принёс нам вместе с записями, мы заметили, что они действительно очень похожи на человеческие, — сказал профессор Шварц. - Теперь мистер Уилер предполагает, что в зоне молчания может быть закодированное сообщение. Если бы можно было получить потенциалы из зоны молчания, их можно было бы расшифровать с помощью преобразователя абстракций.

- Почему их можно расшифровать?» — спросил Уилер.

- Сообщение, хранящееся в информационных целях, должно быть выражено знаками, письменностью, числами, математическими символами, геометрическими фигурами или кривыми. Преобразование идей в общие понятия, их перевод в осязаемую форму, в коммуникацию посредством слов, письменности или символов – это и есть абстракция. Естественно, мы предполагаем, что инопланетные астронавты обладают центральной нервной системой, функционирующей по тем же принципам, что и наш мозг. Это, так сказать, предубеждение, но оно кажется оправданным после того, как мы увидели, особенно ясно в фильме, что они не биологические чудовища, а равны нам, людям, или, по крайней мере, очень похожи на нас.

- Любое другое предположение было бы бессмысленным, – добавила Ева Мюллер. - Потому что если бы их центральная нервная система была основана на иных функциональных принципах, было бы безнадежно пытаться расшифровать переданное нам сообщение.

Амбрасян вмешался: - Не заходите ли вы слишком далеко?»

- Не думаю, — ответила Ева. - Если жизнь во Вселенной подчиняется тем же законам, которые мы признали объективно действующими здесь, то нет причин, почему на чужой планете должно быть иначе.

- Что вы предлагаете?» — спросил Уилер.

- Нам следует попытаться, если мы получим потенциалы, направить их напрямую в преобразователь абстракции.

- Скажите, для чего вы привезли это устройство в Москву? Для чего оно изначально предназначалось?» — спросил Коньков.

- Вы отвлекаете от темы, — обвинил его Сахаров, но Шварц подхватил вопрос: - Совершенно верно, товарищ Коньков. Мы хотели использовать преобразователь абстракций для визуализации подсознательных ассоциаций при прослушивании языка астронавтов и гимна гномов, возможно, чтобы докопаться до закономерностей их способности к абстракции. Но, признаемся, нам гораздо больше нравится ваша идея экспериментировать с дельфинами. Главное, что нам удалось каким-то образом стимулировать зону тишины, возможно, даже с помощью какого-то приспособления, препарата, биологического усилителя. Вы лучше меня сможете оценить, возможно ли это.

- Доставить К-искру к преобразователю абстракций стоило бы уже затраченных усилий, — сказала Ева Мюллер.

Амбрасян высказал мысль: - Не попробовать ли нам, как мы сканировали первые спирали электронным лучом, направить такой сфокусированный луч в зону тишины?»

- Почему бы и нет, — согласился Сахаров, подумав. — - Я уже знаю, с чего начать.

Он объяснил, что недавние исследования Уилера структуры молчащей зоны привели к новым открытиям в области цитоархитектуры. Согласно их данным, эта зона образует спирально сжатый ганглиозный комплекс, нейроны которого филаментами связаны с красным ядром (nucleus ruber). Сахаров предложил попытаться инициировать возбуждение именно из этого ядра. В связи с этим ему было интересно узнать, что дрезденские исследователи также предполагают существование особого центра управления процессом абстрагирования и концентрации.

- Хорошо, — сказал Амбрасян. Он решил, что после соответствующей подготовки преобразователь абстракции следует перевезти в Одессу. - Потому что привезти Хойти и Тойти в Москву, как бы нам ни хотелось их здесь встретить, было бы слишком сложно. К тому же мы хотели бы избавить их от тягот путешествия.

***

Впервые в жизни Хельга увидела перед собой дельфинов, невероятно резвых, плавающих, кружащих, выныривающих и исчезающих в воде. Она стояла на краю экспериментального бассейна D и наблюдала за Хойти и Тойти, которые были знаменитостями не только в Одессе. Они были не только знамениты, но и очаровательны с первого взгляда: какие они были гибкие, какие сильные, какие элегантные! Даже снаружи океанариум с его изогнутыми соединительными дорожками, стеклянными залами и большим открытым бассейном произвел на неё впечатление; а тут ещё это, залитое солнцем пространство, наполовину бассейн, наполовину лаборатория, дружелюбные водные гиганты, которые, казалось, улыбались, словно давая понять, что знают о зоне молчания в своих мозгах и как учёные над ней ломают голову, словно всё, что они могли сказать, было: - Постарайтесь, дорогие мои, вы всё равно никогда этого не поймёте…»

Рядом с ней стояла Ева. Она приехала в Одессу несколькими днями ранее. - Вы даже не представляете, сколько удовольствия мне доставляют дельфины, — объяснила она. - Поначалу я не хотела в это верить. Когда я слушала Конькова и Сахарова, не говоря уже об Уилере, мне казалось, что они необоснованно влюблены в своих дельфинов, как другие влюблены в своих собак. А теперь я вам скажу: эти животные на самом деле умнее любой собаки. Они смотрят, обратите внимание … иногда мне кажется, что они смеются надо мной, особенно Хойти. - Именно так и кажется, — ответила Хельга.

Она едва успела произнести слово, как Хойти выпрыгнул из бутылочно-зелёной воды, взглянул на женщин и сделал пируэт.

- Смотрите, — сказала Хельга, — теперь он нас приветствует.

- Вернитесь на несколько шагов, а то он вас обрызгает, он так веселится. Ева оттащила Хельгу от края бассейна; хлынул поток воды, так что, несмотря на осторожность, обе промочили ноги. - Придётся привыкнуть, — сказала Ева, — редко выходишь сухой из берлоги. Но это неважно.

Как же быстро она освоилась, подумала Хельга; она везде найдёт дорогу, мгновенно чувствует себя как дома. А ведь недавно она призналась ей, как часто тоскует по Томми, своему маленькому сыну, и иногда это было просто ужасно. Трудно поверить, если знать, что она всем показывает: её уверенное, самоуверенное обращение с самыми большими и сложными аппаратами, например, с абстракционным преобразователем, который она сопровождала в Одессу на вертолёте. Словно врач в машине скорой помощи, она сидела рядом с ним, оберегая его и прислушиваясь к каждому шороху, дребезжанию и лязгу. Везде она была как дома! Здесь она с головой окунулась в эксперименты, ещё не с двумя дельфинами; она довольствовалась Коньковым, который был для неё послушным, всегда готовым подопытным.

- Что скажеш, разве ты не изумлён? — Хельга повернулась к присоединившемуся к ним Бертельу.

- А как же, — ответил Бертель, — ты только посмотри на эту скорость! Петеру нужно это испытать, он будет в восторге! В любом случае, нам нужно ему написать; с тех пор как мы вернулись из Монголии, мы успели написать только один раз, а он — три.

- Правда, он всегда не дотягивает, — ответила Хельга. - Но посмотри вон туда, там словно гигантская маска рапириста.

- Потише, чтобы Уилер это не услышал, — возразила Ева, — - он может обидеться. Его гордость, его главное достояние на данный момент — его устройство нацеливания для электронного луча.

Устройство нацеливания представляло собой фантастическую конструкцию, собранную из металлических дуг и оснащённую кожаными ремнями с поролоновыми подкладками и градуированной шкалой. Его нужно было надеть на головы животных, чтобы максимально точно и безопасно направить электронный луч в глубину, чтобы он мог интенсивно облучать красное ядро — скопление ганглиев в среднем мозге. Для этой процедуры Хойти и Тойти должны были быть пристегнуты.

Тойти, не раздумывая, подплыла в мелководье, когда Коньков поманил её световыми сигналами и свистками. Он стоял в бассейне рядом со стойкой, в высоких резиновых сапогах. Хубер отступил на несколько шагов, когда серый дельфин метнулся к нему; дельфин, однако, доверчиво и удобно тёрся о ноги Конькова. Тойти охотно позволила себя пристегнуть, и надевание прицела также прошло гладко. Источник электронов, похожий на ручной фонарик, вставили в держатель. Уилер ещё раз всё проверил быстрым взглядом и кивнул Конькову. - Думаю, обычный струйный насос включит красный сердечник в поле возбуждения. Всё готово, пожалуйста, дайте соединения.

Коньков соединил клеммы кабелей. Тойти лежала на боку в клетке, немного погрузившись в воду так, что было видно только отверстие для распыления на макушке. Коньков погладил её по бокам; ей это понравилось.

За пределами бассейна подготовка была завершена. Кабели были протянуты к регистрирующим устройствам, преобразователь абстракции был подключен. Генератором источника электронов управлял профессор Шварц. Сахаров подал сигнал. Главный выключатель генератора щёлкнул, и раздался глубокий жужжащий звук. Тойти слегка вздрогнула, приоткрыла один глаз, словно проверяя источник нового шума, и снова закрыла его. Её потенциалы возбуждения были вялыми, типичными для волн сна, отметил Уилер на экране; построенные кривые ничего другого не показывали. Экран преобразователя абстракции оставался тёмным. Шварц увеличил мощность генератора, жужжание стало ярче, резче, но даже это не оказало никакого влияния на кинескоп устройства Евы.

- Я не могу больше повышать напряжение, иначе мы рискуем получить серьёзное повреждение мозга, — сказал Шварц. Он выключил прибор.

- Кажется, она уже спит, — заметил Коньков, вышедший из бассейна. - Что показывают кривые?

- Ничего не изменилось: волны сна в альфа-диапазоне.

После получасового перерыва эксперимент повторили. Результат не изменился, ни малейшего импульса из зоны молчания. С Тойти экспериментировали в третий и четвёртый раз; похоже, электронный луч стимулировал центр сна.

Хельга отвела Еву в сторону. Если всё, что придумал Уилер, было плодом его воображения – она уже в Москве переживала по этому поводу...

Ева пожала плечами. - Дело в том, как объяснил мне Сахаров, что нельзя принять „зону молчания“. Это противоречило бы всему, что мы знаем о структуре мозга и его функциях. Следовательно, там есть что-то новое, что-то неизвестное; есть ли там сообщение или нет, кажется ему неважным в первую очередь он хочет знать, почему зона молчания молчит и как её активировать. Мне это кажется логичным. Мы не сможем судить о значимости гипотезы Уилера, пока этот проклятый кусок мозгового вещества наконец не выявит, что с ним не так.

После Тойти переманили Хойти, и работа продолжилась; эти усилия также оказались безрезультатными. Шварц несколько раз запускал генератор; гудение усилилось до вопля, но даже после двадцати попыток ничего не получилось; для Хойти электронный луч тоже казался всего лишь снотворным.

Уилер провёл тыльной стороной ладони по лбу. Он выглядел нервным, измученным. - С электронным лучом у нас ничего не получается; он не может быть эффективным средством запуска; других средств возбуждения пока нет. Боюсь, с нашими нынешними знаниями мы не добьёмся никакого прогресса. Зона молчания остаётся безмолвной. Жаль, доктор Мюллер, что нам пришлось везти ваш драгоценный аппарат так далеко, и зря.

Он покинул зал широким шагом.

Следующие несколько дней также не принесли ничего, что могло бы показаться успешным. Уилер стал молчаливым; во время еды в столовой он предавался мрачным размышлениям; даже Сахаров не мог заставить его говорить. Но сдаваться было не в стиле Сахарова; он, Коньков и Ева Мюллер работали с утра до ночи, совершенствуя источник и генератор электронов. Коньков комбинировал электронное возбуждение с медикаментами, например, стимуляторами, но даже это не продвинуло их дальше.

Три дня спустя Сахаров подвёл итог: - Это бессмысленно; мы предполагаем то, чего, очевидно, не существует. Нет никаких возможностей для возбуждения, нет никакой биоинформации.

Уилер просто поднял взгляд. В его глазах было столько горечи, что Коньков вздрогнул. Было очевидно, что он на пределе своих возможностей.

Своим замечанием Сахаров спровоцировал бурную дискуссию. Хуберы не понимали всего, о чём спорили между собой биологи, зоологи и электронщики; для них это было равносильно подтверждению всё новыми терминами: - Зона молчания» оставалась безмолвной.

***

Все были раздражены. Они предпочитали избегать друг друга. Сахаров сообщил Амбрасяну о неудаче экспериментов и попросил его приехать в Одессу, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Он приехал быстро. Уилер выглядел очень собранным, поднимаясь со своего места в просторном кабинете Сахарова и подробно рассказывая об экспериментах, включая точные измерения. В конце он сказал: - Я в тупике. Никогда раньше я не сталкивался с подобным; мне тяжело. Неужели я сбился с пути? Я не могу отказаться от своих убеждений только из-за того, что несколько экспериментов провалились. Мы все знаем, что на планете проводились эксперименты на дельфинах; мы все знаем о зоне молчания. Неужели здесь не должно быть никакой связи? – Простите, я должен был это сказать.

Сахаров выступил после него и с необычайно сдержанным выражением лица предложил прекратить все эксперименты в этом направлении. Уилер, к моему удивлению, согласился с ним, хотя и продолжал настаивать на своём мнении о существовании биоинформации; он просто убедил себя, что существующие сегодня методы пока не смогли раскрыть эту тайну.

Сахаров категорически не согласился. Неудача стала для него достаточным доказательством того, что информации из зоны молчания ожидать не приходится.

Затем слово взял Конков. - Не хочу повторяться, — сказал он. - Последние несколько дней я снова размышлял над гипотезой профессора Уиллера и, должен признаться, тоже убеждён: в этой зоне биоинформации быть не может. Думаю, я могу объяснить, почему.

Все взгляды были прикованы к нему; его нервозность выражалась в торопливой речи, так что Шварц, как переводчик, едва успевал за ней. - Генетический код, — пояснил Конков, — стабилен, потому что он постоянно используется; он постоянно работает над построением отдельного организма; он практикуется. Теперь, со времён Дарвина и Геккеля, мы знаем, что органы, которые не используются постоянно, которые больше не выполняют какую-либо функцию, отмирают, не в одночасье, а со временем. Следовательно, чтобы код оставался живым, он должен был постоянно функционировать.

- Даже я это понимаю, — пробормотал Бертель, обращаясь к Хельге. - Мы изучаем это на уроках биологии. Как ты думаешь, к чему он клонит?

- Но мы также знаем, что определённые отделы мозга могут временно или постоянно брать на себя функции других, когда те выходят из строя. Это было продемонстрировано, например, при черепно-мозговых травмах во время Второй мировой войны. Возможно, мы имеем дело не с - молчаливой зоной, а с областью, функции которой были взяты на себя другими отделами мозга в ходе эволюции; код, если можно так выразиться, стал частью нормальной работы мозга.

Коньков провёл рукой по волосам, его лицо было напряжённым, полным ожидания. Сахаров наклонился к Амбрасяну. - Интересная идея, — сказал он, — стоит рассмотреть её подробнее.

Уилер тоже снова заинтересовался. - Что вы имеете в виду, мистер Коньков?»

- Я имею в виду следующее: если бы мы получили закодированное сообщение из зоны молчания, своего рода мёртвого, напечатанного листа бумаги, сделанного из живого вещества,

как выразился профессор Сахаров, то, по моему мнению, это противоречило бы всем предыдущим открытиям в области диалектики процессов биологического наследования, генетического кодирования и передачи информации. Поэтому я рассматриваю отрицательный результат наших экспериментов как положительный, как подтверждение наших представлений о поведении генов в биоинформации.

Я подумал ещё кое о чём. Есть два момента, которые можно связать: во-первых, факт, чётко подтверждённый фотографиями, что эксперименты проводились с дельфинами на чужой планете, и, во-вторых, наше наблюдение, что звуки, издаваемые дельфинами, имеют странное сходство с языком астронавтов. Пожалуйста, не обижайтесь, если я немного обыграю оба факта. Предположим, как объяснил профессор Уилер в Москве, инопланетные астронавты не заметили этого редкого человеческого поселения во время своего первого визита. Не заметили. Разве они не могли манипулировать дельфинами, Имплантировать им - язык, чтобы они могли оптимально организоваться в обществе и быстрее адаптироваться? Возможно, астронавты видели в дельфинах будущих разумных правителей водной планеты? Дело в том, что у дельфинов в их стаях существует определённая социальная структура.

- Ошиблись! — воскликнул Бертель. — - Гномы приняли нас за дельфинов!

- Не ошиблись!» — возразил Конков. - Они не знали о нашем существовании! Разве не может зона молчания быть той частью мозга, в которой посредством манипуляций был создан центр речи, функции которого, конечно же, в ходе эволюции переняли другие отделы мозга – двигательные, слуховой анализатор и другие? Не зона молчания, а пустая зона, рудимент, регресс, поскольку она больше не нужна? Мы знаем, что речевой и слуховой центры хорошо развиты у дельфинов. Таким образом, я думаю, эти эксперименты дали бы нам объяснение наличия этой пустой зоны.

"Невероятно", – подумал Сахаров, "этим объяснением он диалектически-материалистически перевернул с ног на голову идеалистический вывод Уиллера о существовании зоны молчания!"

Затем заговорил: - Тем не менее, многое остаётся неясным, хотя, услышав его на первый взгляд, я должен признать, что многое говорит в пользу мнения Конькова. Цель создания искусственного центра речи была бы правдоподобной.

Уилер, хоть и не без колебаний, признал, что гипотеза Конькова имеет определённые достоинства, хотя и не был полностью убеждён, что эпистемологически невозможно допустить существование - мёртвой материи» среди живой субстанции. Но сейчас это было неважно; нужно было подумать, как действовать дальше.

Амбрасян предложил сосредоточить работу на изучении связи между языком астронавтов и звуками, издаваемыми дельфинами. Возможно, сравнительные исследования дадут ключ к комментариям. Эта задача в первую очередь касается кибернетиков и лингвистов.

- И зоологи!» — воскликнул Уилер. - Мне вспоминается доктор Лилли. Это напомнило мне: у меня здесь, во Флориде, работает бывший сотрудник Лилли; говорят, он разговаривал с моей дельфинихой Симо на дельфиньем языке. Может быть, пригласить его сюда? Он не зоолог, но смотритель зоопарка с большим практическим опытом.

- Пусть приезжает; я приглашу его через Москву. Как его зовут?» — спросил Амбрасян.

- Его зовут Пепе Гонсалес, он мексиканец.

***

Амбрасян организовал отправку приглашения Гонсалесу в Marineland через советское посольство в Вашингтоне. Неделя за неделей проходила без ответа из Флориды.

В течение этих недель Уилер оживал. Понятно, что после неудачных экспериментов люди также ломали голову над значением индивидуальных потенциалов. Уилер спрашивал себя и других, не являются ли эти искры энграммами, остатками памяти гномов. Возможно, предположил он, что-то получится, если связать стимул Коли с передачей языка астронавтов.

Сахаров, довольный обещанием Уиллера вернуться к своему прежнему состоянию, поручил Конькову разобраться с этой проблемой вместе с американцем; тот сделал это, хотя и знал, что Коньков не разделяет мнения Уиллера. Коньков считал, что за столь долгий период, который сам Уилер оценил почти в 20 000 лет, такие энграммы наверняка давно бы исчезли. Если, конечно, за это время их не обновили длительными тренировками. Положительный результат экспериментов будет означать, что астронавты вернулись на Землю на длительный срок и снова тренировали дельфинов. Таким образом, несмотря на разную исходную точку, оба были одинаково заинтересованы в экспериментах.

Они позволили искре тлеть; она мерцала на экране, не ярче и не слабее прежнего. Вспышки - Астронавтики, как они называли звёздный язык, или отрывки из разговоров дельфинов, не оказывали никакого влияния.

Ничего нового; снова пришлось похоронить надежду.

Самка дельфина родила в большом бассейне. Тойти вела себя очень возбуждённо; в открытом море, как известно, другие самки животных выступают в роли повитух рожениц, но ее исключили из этого великого события в испытательном бассейне, разделённом метровыми бетонными стенами. Насколько же сильным должен был быть его инстинкт, чтобы она чувствовала, что происходит снаружи, несмотря на значительное расстояние!

В течение нескольких дней она почти не ела, словно сознавая какую-то вину, и чаще обычного билась мордой о перегородки, так что Сахаров опасался серьёзных травм. Он предложил ненадолго перенести новорождённого в экспериментальный резервуар, чтобы Тойти могла его увидеть и потрогать. Он возлагал на это большие надежды.

Все были заинтересованы в результате этого эксперимента, поэтому вся команда собралась, когда малыша, которому было всего десять дней, поместили в резервуар к Тойти.

В этот момент Коньков не поверил своим глазам: экран Коли начал интенсивно мерцать; вместо обычных отдельных импульсов по нему протянулась полоса мерцающих искр, особенно ярко мерцающих, когда Тойти любовно подталкивала дельфинёнка мордочкой или нежно покусывала его плавники.

Уилер тоже заворожённо смотрел на это зрелище, на сверкающий перед ними фейерверк. Детёныша вынули, и возбуждающие импульсы тут же прекратились. Когда его вернули, всё началось снова: маленькая искорка Коли превратилась в настоящий водопад.

Оба исследователя были зачарованы этим видом. Поначалу им и в голову не приходило, что, по сути, ни один из них не прав. Маленькая искорка Коли была не чем иным, как проявлением материнского инстинкта, который Тойти также переносил на маленьких человеческих детёнышей, сильнее или слабее в зависимости от их симпатии. Существовал и отцовский инстинкт, хотя он был значительно слабее; Хойти тоже отреагировал на дельфинёнка усилением импульсов Коли.

Материнский инстинкт. Ни больше, ни меньше. Это беспокоило Бертеля, и не только Бертеля: материнский инстинкт, а не воспоминание о дружелюбных гномах, маленьких астронавтах – нет, не то.

Загадка нашла своё вполне естественное разрешение, когда наконец пришла телеграмма из Флориды. Уилер, в приподнятом настроении, полетел в Москву, чтобы поприветствовать своего смотрителя зоопарка Пепе Гонсалеса и познакомить его с Амбрасяном.

11

Гонсалес был невысоким, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с загорелой, словно дубленой кожей; усы тонкой, угольно-чёрной полоской тянулись через верхнюю губу. Он говорил по-английски с испанским акцентом, хотя, как мы узнали, был гражданином Соединённых Штатов уже больше дюжины лет. Когда Хельга приветствовала его фразой - Buenos dias, Senor» – эта фраза застряла у неё в памяти ещё со времён работы в туристическом бюро, – он рассмеялся и сверкнул белыми зубами.

Первым делом Гонсалес должен был ознакомиться со всем, что могло ему пригодиться: он должен был посмотреть - Лунный репортаж, - Трёхспирале» и фильм о другой планете. Его также ждали стопки плёнок.

Вечером по прибытии он встретился с Хуберами. - Не знаю, — сказал он, — здесь всё совершенно иначе. Даже мой профессор — другой человек. Я никогда не видел его таким свежим и дружелюбным в Маринленде.

- Возможно, здесь у него меньше забот, — ответил Бертель; говорить о беспокойстве Уиллера по поводу зоны молчания в данном случае казалось преждевременным.

- Желаю ему этого, — сказал Гонсалес. - Но скажите, профессор, как насчёт языка астронавтов? Почему все здесь думают, что это как-то связано с дельфинами?

- Вы будете поражёны сходством, когда завтра прослушаете записи, - ответил Бертель. - Тогда нам можно обсудить это подробнее. А теперь позвольте мне задать вопрос. Я слышал, что вы должны знать язык дельфинов; не могли бы вы перевести нам комментарии астронавтов?

Гонсалес рассмеялся. - Мадонна, — ответил он, — на что, по-вашему, я способен, профессор Хубер? Я помогал профессору и знаю некоторые звуки, которые издают дельфины, как будто зовёшь птицу, понимаете? Язык, настоящий язык… даже неизвестно, есть ли у дельфинов свой собственный язык или это просто призывающие и предупреждающие звуки.

- Профессор Уилер рассказывал нам, что вы даже читали дельфинам стихи, и они внимательно слушали, не так ли?

- О… — Гонсалес был явно смущён. Он помолчал некоторое время. - Это было… Ну, сеньор, это правда. Но только то, что я однажды читал Симо стихотворение; возможно, этот звук…

- Могу себе представить, мелодичный испанский, — вмешалась Хельга.

- Сеньора, это был не испанский. Это был язык, на котором больше никто не говорит, индейский, толтекский.

- Вы знаете?

- Всего лишь несколько песнопений, религиозных песен; язык не знаю. Мои предки были тольтеками.

- Толтеки… — задумался Бертель. - Насколько мне известно, тольтеки — народ ещё древнее, чем ацтеки, которых вы увидите завтра в фильме. Там же вы увидите и Монтесуму.

- Знаю, все мне так говорят. Но, профессор Хубер, простите, что приходится вас поправлять. Великого короля зовут Моктесума. Испанцы неправильно перевели его имя.

- Моктесума. Видите ли, это было для меня новостью. Я благодарен. Уверен, у нас ещё будет много возможностей воспользоваться вашими знаниями.

***

Когда фильм о Теночтитлане закончился, Гонсалес сидел молча и замкнуто. Бронзовый оттенок его лица изменился, потускнел; Бертель подумал, что понял его. Прошло некоторое время, прежде чем он поднял взгляд, словно вернувшись издалека. - Жертвоприношение юности…» — сказал Бертель.

- Сегодня люди этого не понимают, — ответил Гонсалес.

- Испанские каравеллы…» — снова начал Бертель.

Вдруг глаза Гонсалеса вспыхнули. - Наш народ, — сказал он, — вот как погиб тогда наш народ. Хороший, храбрый, трудолюбивый народ.

- А Моктесума?

- Сэр, — сказал Гонсалес, — он был больше, чем король, он был больше, чем человек.

Он по-разному отреагировал на фильм о далёкой планете. Его буквально распирало от любопытства и сочувствия. Особенно оживился он, когда начались сцены в зоопарке. Несколько раз он что-то выкрикивал, а ещё чаще хлопал в ладоши. Его завораживали дельфины. Он не хотел признавать, что знакомые ему животные, эти - мальчики, как он выразился, живут не где-то на Земле, а в далёком космосе, или, точнее, жили там, во времена ацтеков.

- Дельфины там, на той чужой планете, никто не знает, где и почему. Он с отвращением покачал головой. Эта мысль глубоко тревожила его.

Неудивительно, что он проводил дни и ночи в студии звукозаписи, слушая плёнки, скрип и щебетание дельфинов, а также комментарии астронавтов. Он никогда не останавливался. Он часто просил звукорежиссёров менять скорость, то быстрее, то медленнее, то ещё медленнее; он вслушивался в звуки, словно охотник в лес; его блокнот был полон записей.

Когда Амбрасян попросил его изложить комиссии свои впечатления, мысли и мнения, тот с готовностью согласился. Бертель был поражён тем, насколько уверенно смотритель зоопарка из Флориды выглядел среди профессоров. Наивный, подумал он, в чём-то загадочный, но обладающий природным достоинством... Спокойная манера Амбрасяна, безусловно, способствовала тому, что он свободно и уверенно высказывал то, что открыл и что его волновало.

- Дамы и господа, — начал он. Сходство между языком астронавтов и звуками, издаваемыми дельфинами, – в отличие от профессора Лилли, я не верю, что у дельфинов есть полноценный язык; в противном случае они были бы своего рода людьми – сходство, безусловно, поразительное. В лингвистической лаборатории мне объяснили, что дельфины произносят некоторые звуки не точно, если можно так выразиться, а скорее размыто, словно говорят на иностранном языке только на слух. Я заметил кое-что ещё. На мой взгляд, существует лишь несколько звуков, которые действительно можно было бы связать с языком астронавтов, для которых, следовательно, можно говорить о сходстве. Я прослушал всё по несколько раз; записи из Одессы соответствуют моим впечатлениям от Сент-Томаса и Марин-Лэнда.

В языке астронавтов есть слово или звуковой паттерн, который звучит так: ишичоатль. У дельфинов я обнаружил скрипучий щёлкающий звук, который при воспроизведении на более медленной скорости звучит так: ихшaтль. Дельфины издают этот звук. Скрип раздаётся довольно часто. Никакое другое слово, если это вообще слово. - Должно быть, оно так напоминает язык астронавтов, как это - Ихатль. Так что это может быть один и тот же термин. Теперь я знаю слово из языка тольтеков — это Ихтоатль. А вы знаете, что Ихтоатль означает по-английски? Рыба.

- Рыба?

- Рыба!

- Это открытие…

Амбрасян попросил тишины. мистер Гонсалес, безусловно, ответит на все вопросы по мере своих возможностей. Просто помолчите, пожалуйста, чтобы мы могли продолжить.

Гонсалес поблагодарил армянина вежливым поклоном. - Дамы и господа, — сказал он, — разве не очевидно, что слово - рыба» очень часто встречается в - разговоре» дельфинов, когда они, как мы говорим, - разговаривают»? Но как происходит эта трансформация: Ишичоатль, Ихтоатль, Ихатль? Наверняка это что-то значит.

- И вы не нашли никаких других сходств, каких-то родственных связей, так сказать?» — спросил Амбрасян.

- Нет. Я ещё не всё подробно сравнил.

- Тольтекский, или, скорее, ацтекский, всегда напоминал вам язык дельфинов, или что придавало вам наивности, когда вы декламировали тольтекские гимны вашим дельфинам в - Маринленде»?» — спросил профессор Шварц.

Гонсалес молчал. Бертель начал терять терпение, пока мексиканец смотрел перед собой; неужели он не хотел отвечать? Наконец мексиканец взял себя в руки.

- Я дельфинихе Симо декламировал гимны, смысла которых сам не понимаю, — тихо сказал он. - Некоторые из её звуков напомнили мне старые песни, которым меня научил дед. Вот и всё.

***

- Ничего не поделаешь, кажется, мексиканец знает больше, чем говорит. Шварц откинулся на спинку стула и поблагодарил Сюзанну за чашку чая.

- Я не хотел поднимать эту тему в конференц-зале, чтобы не смущать его.

Амбрасян согласился с ним; Они сели небольшой группой, чтобы обменяться мыслями о смотрителе зоопарка из Флориды.

- У меня сложилось такое же впечатление, — признался Бертель, — по крайней мере, мне показалось странным, что Гонсалес так разнервничался, узнав, что я интересуюсь сказками и легендами. Он задавал вопросы, буквально сжимал меня и постоянно требовал подтверждения, что я никогда не интересовался южноамериканскими легендами и мифами. К сожалению, это правда; видит Бог, мне нелегко в этом признаться. То, что оскорбляет одного, другому смешно: ему это, похоже, доставляло облегчение.

- Что это за человек, декламирующий дельфинам религиозные стихи на затерянном индейском языке! Вы видели его в фильме - Теночтитлан»? Когда появился Монтесума, или Монтесума, он содрогнулся и украдкой поклонился ему. Спустя пятьсот лет! - Шварц покачал головой.

Амбрасян сказал: - Ему нужно сначала привыкнуть и завоевать наше доверие. Возможно, он действительно знает больше. Нам нужно попросить его записать гимн, смысла которого он, по его словам, не понимает, но который, надеюсь, он сможет перевести. Я поговорю с ним завтра. Возможно, нам удастся уговорить его сделать это.

***

Гонсалесу пришлось преодолеть серьёзные препятствия, особенно в отношении перевода, но в конце концов он согласился записать гимн, который запомнился ему лучше всего.

Хубер, Шварц и Амбрасян были разочарованы. Они ожидали сенсационного сходства в звучании. Декламация мало напоминала язык астронавтики и ни в малейшей степени не напоминала язык дельфинов. Даже при ускорении записи впечатление сохранялось. Нужно было обладать очень острым слухом и годами практики с дельфинами, чтобы уловить сходство, как это сделал Гонсалес со словом - Ишичоатль.

Перевод, представленный мексиканцем, вызвал больше внимания и сочувствия.

Гонсалес извинился, сказав, что он не поэт и не священник, и не знает некоторых слов, так что стихотворение представляет собой лишь фрагмент. Перевод гласил:

Море, вечная вода,

из которой происходит жизнь,

Море, согретое божественным солнцем,

где резвятся рыбы и волны бьются о берег,

Море, ты приближаешься...

Придите, друзья, поговорите с белым богом, раздвиньте волны... Придите... играйте... берег, пусть раздаются голоса, голоса богов...

говорите, голоса Звёзды...,

Я посылаю вам рыбу,

Хозяин зовёт вас.

***

- Не знаю, каких слов здесь не хватает, — объяснил Гонсалес. - Мой дед знал гимн только в таком виде.

- Кто, по-твоему, эти - друзья»?» — спросил Хубер. - Рыбаки на берегу или дельфины? Возможно, ты подозревал что-то подобное — иначе разве ты не прочитал бы этот самый гимн дельфину?

Гонсалес помолчал немного, а затем ответил: - Я уже говорил, что декламировал стихи только потому, что издалека они напоминали мне звуки дельфинов.

- Дорогой друг, — вмешался Амбрасян, — мы слышали гимн на древнем языке толтеков, и, поверьте, у меня наметанный слух. К сожалению, должен отметить, что между тем, что вы нам говорили, и кряканьем дельфинов или даже языком астронавтов практически нет никакого сходства. Поэтому вопрос доктора Хубера не был бы таким уж неразумным, не так ли?

Гонсалес не ответил. Амбрасян продолжил, на этот раз более настойчиво: - Пожалуйста, расскажите нам всё, что вам известно, даже если вы считаете, что вам не дозволено что-то говорить. История дельфинов и астронавтов касается не только вас; теперь она принадлежит всему человечеству.

- Мне также кажется, что вы прочитали этот гимн дельфинам из-за его содержания, а не из-за сходства со звучанием, — сказал профессор Шварц. - Если - друзья» здесь — дельфины, то это песня, адресованная дельфинам, призывающая их плыть к берегу и говорить с белым богом, как и было сказано.

Мексиканец резко ответил: - Я рассказал вам то, что знаю. - Пепе, — вмешался Уилер, — я вам не верю. Вы наверняка знаете больше. Подумай, насколько ты можешь нам помочь.

Гонсалес покачал головой.

- Что ж, возможно вы правы, — согласился Бертель. - Но вы, конечно, тоже об этом думали. Если подозрения профессора Шварца верны, не считаете ли вы, что мы должны сделать вывод, что этот белый бог мог говорить с дельфинами, на дельфиньем языке или даже на языке астронавтов? Но кто этот белый бог? Не расскажете ли вы нам?

При последних словах Бертеля лицо Гонсалеса выразило крайнее удивление.

- Откуда вы знаете, что белый бог понимал язык дельфинов?

- Значит, мои подозрения верны, — вмешался Шварц.

Гонсалес посмотрел на него. Он кивнул; словно вынужденный, он сказал:

- Я не могу говорить об этом, я дал клятву.

Клятва? Никто не знал, что ответить; все оказались на пороге тайны. Что за люди остались, какие связи с временами и вещами, которые считали мёртвыми и забытыми!

Амбрасян первым нашёл слова: - Клятву нужно чтить, — многозначительно пояснил он. - Все это понимают. Но бывают ситуации, когда клятва теряет смысл. Если, например, кто-то хочет защитить место, где спрятано сокровище, клятва хранить тайну теряет смысл, как только другие уже нашли сокровище. Или, если опасность, от которой человек поклялся что-то защищать, больше не существует, клятва также перестаёт действовать. Задумывался ли ты, имеет ли твоя клятва хоть какой-то смысл сегодня?

Гонсалес сидел, наклонившись вперёд, закрыв лицо руками. Он молчал.

О чём он думал, о чем молился?

В какое время мы живём, подумал Бертель. Одни исследуют космос, с лёгкостью срывая одну за другой завесу с лица вселенной, а вот кто-то сидит в страхе перед мёртвыми богами.

После мучительно долгих минут Гонсалес опустил руки и посмотрел на Амбрасяна. Уголки его губ дрогнули. Но глаза были широко раскрыты, казались ясными и спокойными. - Вы правы. Это бесполезно. Они так много знают. Да, друзья — это дельфины.

Гонсалес продолжил: - Я пытался докопаться до их тайны с помощью гимна. Я хотел, чтобы они меня поняли. Я ни с кем об этом раньше не говорил и ничего не добился. То, что я сказал здесь перед вами, — это всё. Вся правда. Белый бог? Мой род — это род амаутас, учёных, в которых передавались священные песнопения, и которые умели завязывать и читать наши кипу, узловатые верёвки.

- Кипу, — спросил Бертель, — насколько мне известно, существовали у инков в Перу? Вы толтек, не так ли, значит, вы из Мексики?

Пепе Гонсалес улыбнулся. Его прежняя дружелюбная улыбка вернулась; раскрыв свой секрет, он казался расслабленным, почти весёлым. - Профессор Хубер, это правда, но у нас до появления пиктографического письма были и Кипу. К сожалению, я не могу расшифровать ни Кипу, ни пиктографическое письмо. Я последний потомок большой, разветвлённой семьи. За исключением нескольких гимнов, я не знаю никаких традиций тольтеков. Мой дед знал гораздо больше песнопений, но так и не научился писать, поэтому не смог их записать. Я также спросил его о белом боге. Он ответил мне, но только после того, как я поклялся никогда не раскрывать его имени и читать гимн только дельфинам.

Теперь я нарушил половину клятвы, потому что считаю, что моя тайна больше не является тайной. Белого бога зовут Кецалькоатль, Зелёный Пернатый Змей.

Он открыто посмотрел в лицо Амбрасяну и остальным и улыбнулся. - Вот и всё. Больше я ничего не знаю.

Амбрасян сказал: - Мы благодарим сеньора Гонсалеса за оказанное нам огромное доверие. Мы благодарим его не только от нашего имени. Теперь мы знаем, что гимн был обращён к дельфинам и что этот Кецалькоатль, так его звали, хотел поговорить с ними или действительно говорил с ними на берегу моря. Это я понял из ваших слов.

Гонсалес подтвердил это.

Кецалькоатль? Бертель вспомнил, как читал, что ацтеки в год высадки Кортеса ожидали возвращения бога Кецалькоатля, и что завоевание испанцев стало таким лёгким, потому что индейцы верили в него как в белого бога. Теперь этот бог как-то связан с дельфинами...

Голос Амбрасяна оторвал его от раздумий.

Армянин предложил профессору Хуберу воплотить образ этого белого бога вместе с сеньором Гонсалесом; это было бы стоящим делом. - Согласны?»

- Без вопросов, — ответил Бертель.

***

Бертельу не составило труда подружиться с маленьким мексиканцем. Гонсалес перестал бояться незнакомой задачи; поначалу он не раз спрашивал, чего Бертель хочет от него, ведь тот всё равно ничем не мог помочь. Но он был умён, и его знание испанского оказалось бесценным, поскольку большинство текстов о завоевании Мексики были опубликованы в Мадриде.

Однако это была лишь одна сторона их сотрудничества.

Бертель с многообещающим видом попросил Амбрасяна и Шварца уделить ему час. На столе, вокруг которого они сидели, стоял магнитофон. Бертель сказал: - Слушайте внимательно, дорогие коллеги, и ничего не спрашивайте; я придаю огромное значение вашему беспристрастному суждению. - Затем он нажал кнопку, и запись началась.

Голос. Незнакомый язык, верно? Голос показался Шварцу знакомым издалека, но язык? Он звучал почти как астронавтический — может, это был один из комментариев, только в замедленном темпе?

Запись была короткой. Хубер нажал ещё одну кнопку.

- А теперь слушайте внимательно, — сказал он. Теперь звуки стали выше и ярче, ещё больше напоминая щебетание из - Лунного доклада. Но некоторые из них также напоминали записи дельфинов Конькова.

Амбрасян первым спросил: - Что это, Хубер? Вы что, тайно изучали астронавтическую музыку? Голос мне кого-то напоминает, но я никогда не слышал слов.

- Думаете, это астронавтическая музыка? Очень хорошо, отлично, это то, что я и хотел услышать, — ответил Бертель. - Одно это не так: вы слышали слова, пусть даже на двух разных языках.

- Чёрт с ним, давай, говорите! — крикнул Амбрасян.

- Это, — сказал Хубер, — гимн, который был произнесён дельфинам, на этот раз не на тольтекском или в переводе на английский, а на языке богов, тайном языке амаута, жрецов-ученых. Говорит Пепе Гонсалес, индеец-тольтек.

- Вам придётся объяснить это подробнее, — сказал Шварц.

- Вот почему я пригласил тебя сюда. Это вы, Амбрасян, сказали, что Гонсалес должен постепенно завоевывать доверие и что к клятве нужно относиться серьёзно. И то, и другое произошло. Когда он впервые прочитал гимн, он не сказал нам всей правды. Несмотря на все его заверения, так оно и есть... Он колебался, может ли он довериться нам полностью; прежде всего, он заботился о том, чтобы сохранить в тайне от нас свои знания языка богов. Когда он постепенно понял, что мы на пути к анализу языка богов, что у нас даже есть кинозаписи богов — я вспоминаю его поведение во время съёмок фильма - Монтесума, — его недоверие, пусть и постепенно, улетучилось. Только наше более тесное сотрудничество в прояснении образа Кецалькоатля позволило ему однажды раскрыть мне последние детали. Что гимн дельфинам был написан на языке богов, тайна. Тот факт, что текст написан древнемексиканским жрецом, на мой взгляд, является достаточным доказательством тождественности этих богов инопланетным астронавтам.

- Вы неплохо справляетесь, — ответил Амбрасян. Он зашагал по комнате быстрым шагом. - Неужели мы должны поверить вам, что древнемексиканские боги были астронавтами с чужой планеты? И, возможно, после приземления им было поручено выяснить, что стало с дельфинами, которыми они манипулировали?»

- Да, — сказал Бертель, — - именно так, я это вижу. Гипотеза Конькова идеально вписывается в гипотезу Губера.

- Этот Кецалькоатль, что с ним?» — спросил Шварц.

- Предлагаю доложить об этом всей комиссии в Москве. Пройдет какое-то время, прежде чем я буду готов.

***

Запись, гимн дельфинам на древнем языке богов закончилась; Бертель продолжил свой доклад: - Основываясь на всём этом, мы должны предположить, что астронавты высадились в Центральной Америке около 900 года н.э. В любом случае, по моему мнению, легендарная фигура тольтекского бога Кецалькоатля, чьё рождение, или, скорее, появление, как говорят, относится к 895 году, свидетельствует о попытке с помощью внеземной, высокоразвитой культуры деликатно открыть новые возможности для тех, кто жил на нашей планете в то время, оказать помощь в жизни, не вмешиваясь, конечно, в законы развития. Достаточно вспомнить поразительные астрономические познания ацтеков и майя, высокую точность календаря и стремительное развитие сельского хозяйства.

Хельга сидела среди учёных и слушала. Это был тот же зал Академии в Москве, где Бертель тогда представлял свою теорию карликов, те же мерцающие графины с водой, тот же потемневший портрет Ломоносова на стене, и всё же сегодня зал казался ей другим, более ярким в свете, каким-то более радостным. Как билось её сердце, когда они с Бертель впервые переступили этот порог; всё, что произошло с тех пор, что они разделили, пережили и обрели вместе, не только в новых взглядах и перспективах, но и в дружбе; теперь Бертель снова стоял за этой кафедрой, профессор, член-корреспондент Академии, излагая свои взгляды. Какие взгляды, какие прозрения по сравнению с прежней теорией гномов! Он сформулировал её в одиночку, часто отчаиваясь в себе, и требовалось немало мужества, чтобы представить её в этом зале. Река, подумала она, текущая мощно и гордо. Неужели она сама из себя выработала всю свою воду? Сотни ручьёв и притоков, множество ручьёв, стекавшихся к ней из разных краев и вливавшихся; она несла их воды с собой, и теперь она была так просторна...

Бертель заговорил. - Ацтеки называли эту эпоху „Золотым веком“, — услышала она его голос. - Человеческие жертвоприношения в Перу и Мексике, которые так ужасали Европу в XVI веке — сегодня мы задаёмся вопросом, насколько это оправдано, — задокументированы лишь спустя сто лет после Кецалькоатля. В его время богам приносили цветы и фрукты. Кецалькоатль также является белым богом дождя; он умел предсказывать погоду — кстати, параллель с историями о гномах, как вы помните. Несомненно, к концу IX века в культурах Центральной Америки произошёл ранее необъяснимый скачок. Мексиканский археолог Педро Армильяс уже указывал на это в последние годы XIX века.

Здесь он остановился и отпил из стакана. Никто в комнате не пошевелился.

Американец Уильям Х. Прескотт пишет в своей, ставшей уже классической, книге - Кортес покоряет Мексику» (цитирую): - Кецалькоатль, этот обожествлённый культурный герой, первый жрец и первый художник – если можно так суммировать разнообразные традиции – согласно ацтекским источникам, перед смертью пообещал вернуться тем же путём, которым прошёл, в год, называемый - Один Тростник, по названию года его рождения. - Один Тростник» – так назывался год прибытия испанцев, и они пришли с обещанного направления и были бородатыми, поскольку Кецалькоатль изображался как бог-творец! Кецалькоатль, зелёноперый змей, – бог и культурный герой с древних времён. Для тольтеков пернатый змей был символом небес, и легенда привела этого бога в Толлан. Там правил миролюбивый мудрый жрец-принц. Но он покинул Толлан и отправился через море в - страну чёрно-красной земли, то есть в Майяленд. Там он сгорел дотла, но его сердце вознеслось к небесам утренней звездой. Майя называют Кецалькоатля Кукумац, что буквально означает - зелёноперый змей. — Конец цитаты, — сказал Бертель. Он откашлялся и попытался прочесть выражения лиц слушателей. Они сидели и смотрели на него так, словно могли вынести всё, только не сейчас. Итак, у нас уже есть связь между Мексикой и майя на Юкатане. Есть ещё более интересная параллель, на которую мне указал наш друг Пепе Гонсалес. Как вы все знаете, древнее Перу, государство инков, было первым крупным государством с примитивными социалистическими чертами, централизованной экономикой, основанной на накоплении запасов. У инков также есть легенда о своём первом правителе, которую я хочу вам прочитать: - Когда наш отец, бог солнца, увидел положение людей (они жили как дикие звери), он почувствовал к ним сострадание и милосердие. Поэтому он послал с небес на землю одного из своих сыновей и одну из своих дочерей, чтобы научить людей почитать и поклоняться нашему отцу, богу солнца. Эти двое также должны были дать им правила и законы, по которым они могли бы жить разумно и цивилизованно; они должны были научить их жить в домах и общинах, обрабатывать землю, выращивать зерновые и зерновые, разводить скот, чтобы разводить стада и пользоваться плодами своего труда, как разумные существа, а не как животные. Так гласит легенда. Вождя этих инков звали Манко Капак, что означает - Сын Солнца. Он основал город Куско, а год его появления назывался - Одним Тростником.

Люди наклонялись друг к другу, переговаривались, прикрываясь руками, большинство нетерпеливо смотрели на него. Итак, вперёд, вперёд.

- К сожалению, всё не так просто, поскольку известны две даты легендарного года - Одного Тростника. Эта дата в Мексике и на Юкатане, то есть у ацтеков и майя, совпадает и соответствует 895 году нашей эры. Год - Одного Тростника» по календарю инков — 947 год. Более того, в легендах инков нет упоминаний о возвращении или обожествлении Манко Капака. Осмелюсь заключить из дошедших до нас фильмов и высадки в Монголии, что в следующем году - Одного Тростника, а именно в 1519 году, не только испанцы высадились, но и Кецалькоатль действительно вернулся. Теперь также становится ясно, почему первая экспедиция с Луны привела в Мексику; факт, который я раньше считал совпадением.

На этом он завершил свою речь. - Я хотел бы утверждать, что около 895 года в Мексике высадилась крупная внеземная экспедиция, которая оставалась там несколько лет, если не десятилетий, оказала влияние на культуру, а также отправила экспедиции на Юкатан и в Перу и оказала там аналогичное воздействие. Члены экспедиции, должно быть, также были обеспокоены дельфинами в Мексиканском заливе, как это доказывает гимн. Они объявили о новой высадке в 1519 году, которая, как мы знаем, тогда и состоялась. Мы даже знаем, что космический корабль астронавта отправился на восток через Атлантику в то время, когда, как говорят, утренняя звезда сияла над морем особенно ярко. Не берусь сказать, носил ли руководитель экспедиции имя Кецалькоатль или его просто так называли толтеки. В любом случае, несомненно, что белый бог дождя был исторической фигурой, что Кукумац, Манко Капак и Кецалькоатль были если не одним и тем же человеком, то, по крайней мере, астронавтами в одной экспедиции. Это кажется неопровержимо доказанным. И дельфины, с их языком, похожим на язык астронавтов, направили нас на этот путь. В этом смысле зона молчания наконец-то заговорила.

После этих слов он слегка поклонился Уилеру, который присутствовал на конференции в качестве гостя вместе с Сахаровым и Коньковым. Амбрасян встал и поблагодарил профессора Хубера за, как он выразился, его сенсационную лекцию. Он отметил уникальность их открытия: - Без Хубера не было бы карликов, — сказал он, — без Кириленко не было бы отчёта о Луне, без Уилера не было бы зоны молчания, без Евы Мюллер не было бы найденного Хубера, а без Гонсалеса не было бы расшифрованного гимна. - Если это не международное разделение труда, друзья и товарищи! Поднимем же бокалы за великое сообщество, за нашу космическую работу!»

Он пустил по кругу коньяк, и, поднимая бокал для традиционного тоста, Коньков задумчиво, но, по крайней мере, достаточно громко, чтобы большинство услышало, произнёс: - И я верю, чёрт возьми, что зона молчания когда-нибудь заговорит с нами.

Амбрасян был так удивлён, что поставил бокал обратно на стол. - Я правильно расслышал, товарищ Коньков?» Он поднял кустистые брови. - Вы сами выдвинули гипотезу, и, думаю, верную, что зона молчания, хотя и молчала, тем самым вновь указала нам на диалектику в работе биоинформации — или я ошибаюсь?»

Коньков, только сейчас заметив, как он оказался в центре внимания, немного смутился. Он встал со бокалом в руке. - Да, конечно, товарищ Амбрасян, — сказал он. - У меня всё прошло так гладко, слишком гладко, понимаете?

Как в сказке. У меня в голове не укладывается: зачем они имплантировали дельфинам на той чужой планете передатчики, которые мы знаем по фотографии? Я что-то нащупал, но, пожалуйста, пока не хочу об этом здесь говорить. Хочу только одного: снова поэкспериментировать, на этот раз основательно, с Хойти, Тойти и преобразователем абстракций. Дайте мне немного времени, и тогда я представлю подробный план.

Лицо Амбрасяна всё ещё выражало изумление. Сахаров рассмеялся и крикнул в зал: - Несмотря на это, а может быть, именно поэтому, давайте выпьем коньяку, поднимем бокалы за неутомимость молодого поколения исследователей, за то, чтобы они никогда не ленились и не уставали!

12

Вернулись на Чёрное море, в Одессу.

В кабинете директора Коньков разложил на столе несколько плотно исписанных кривых – последние результаты энцефалографа при стимуляции биологической - кнопки пуска, – чтобы поговорить с Уилером. Он торопливо провёл ручкой линию: - Вот здесь, да, именно здесь, мы включили сфокусированный луч. Ничего не вышло, как обычно. Вот, видите, я применил другую схему, при которой в срез ЭЭГ были включены даже отдалённые участки мозга. А там – посмотрите. Он порылся в бумагах и вытащил полоску бумаги, покрытую шестнадцатью параллельными кривыми. - В этой точке включения, вот кривая самой дальней части лобной доли.

Сахаров поправил очки и потянулся за лупой. - Да, — сказал он, — кажется, там немного изменилось.

- Именно это я и думаю, — ответил Коньков. - Я просто хотел узнать, подтвердили ли вы мои впечатления. Я увеличил участок и измерил его.

Из кучи лент и листов бумаги он вытащил фотографию, на которой участок кривой был виден крупным и чётким над сеткой тонких линий с цифрами измерений.

- Что вы об этом думаете, Джон?» Сахаров пододвинул фотографию к Уилеру. Уилер достал из кармана халата лупу и изучил числовые значения.

- Похоже, это усиление волнообразного, распространённого торможения. Если лобная доля здесь, то торможение в среднем мозге должно быть довольно сильным, — сказал он. - В любом случае, необычно.

- Видите ли, — ответил Коньков, — это заставило меня задуматься. Сонливость Хойти и Тойти во время двух десятков экспериментов не давала мне покоя. Наконец, я вижу причину: центральное торможение! Основываясь на морфологии, мы пришли к выводу, что, поскольку структура выглядит как скопление ганглиев, связанных со всей субталамической структурой, мы должны начать оттуда, чтобы добиться процесса возбуждения. А теперь — генерализованное торможение. Это признак того, что мы стимулировали не пусковой механизм, а тормоз?

Сахаров барабанил пальцами по столу. - Семён, объясните мне, почему? Если там нас ждало сообщение, по логике оно должно было быть запрограммировано на облегчение декодирования, а не блокироваться, как вы сказали, искусственным тормозом. Мне это кажется абсурдным.

Уилер предложил пересмотреть структурную организацию этих областей, возможно, с помощью стереоэлектронного микроскопа, чтобы изучить синапсы – точки соединения нервных волокон клеток. - Возможно, это действительно тормоз, который автоматически активируется, как только кто-то приближается к секрету.

- Где же здесь логика? Вот в чём мой вопрос. Сахаров переводил взгляд с одного на другого.

- Если дельфин, – пояснил Коньков, – был доставлен на Землю примерно 15 000 лет назад в качестве запрограммированного носителя послания, как предполагает профессор Уилер, это программирование должно было основываться на прогнозе о развитии разумных существ нашей планеты – возможно, также на опыте других цивилизаций, кто знает? По моему мнению, инопланетные учёные заложили очень высокий уровень будущего образования, чтобы незрелое человечество не получило их послание слишком рано.

- Разве мы не слышали от вас раньше, что инопланетные астронавты, даже не заметили человечество? – спросил Уилер.

- Какие комбинации не можно придумать? – спокойно ответил Коньков.

- Следовательно, ваша текущая комбинация предполагает, что наш уровень знаний недостаточно зрелый, чтобы раскрыть тайну? – спросил Сахаров.

- Нет, или, скорее, да! – огрызнулся Коньков. - Мы только начали; пора зрелости только начинается! Мы в ней! Мы усвоили самое главное: на дельфинах проводились эксперименты.

- Разрушить тормоз, снять торможение, а затем возбудить их, вы это имеете в виду? — спросил Уилер. - Как вы собираетесь поразить точку глубоко в мозговом веществе и чем вы собираетесь её разрушить? Я также хотел спросить: что побудило вас тогда пойти на столь радикальные перемены? — Извините. Он вытащил из нагрудного кармана крошечный блокнот. - Вот, — сказал он. - Я тогда записал ваше замечание. Биологическая перфолента — вот что вас смутило. А сегодня?

Конков смутился. - Не думайте, мистер Уилер, что я бы так легко передумал, и уж точно не по неосторожности. Я просто хочу разобраться в причинах этого торможения; ему здесь не место; оно неестественно, а значит, искусственно. Это часть манипуляции. Я хочу знать, что произойдёт, если мы деактивируем торможение, а затем продолжим работу с электронным пучком. Сначала я боялся, что совершил ошибку. Затем я поручил компьютеру пересчитать отклонения, что вы сразу заметили. Результат оказался значительным для задержки распространения стимула, так что, без сомнения, это центральное торможение.

- Это ключевой вопрос, — подтвердил Сахаров. - Есть ли способ деактивировать этот ганглиозный узел, который мы называем тормозом? Хирургическое вмешательство кажется слишком рискованным; для этого пришлось бы разрушить жизненно важные части; это поставило бы под угрозу результат или сделало бы его невозможным.

Ева Мюллер, до сих пор молча слушала, вмешалась: - Предположим, что инопланетные астронавты оставили сообщение – я до сих пор в это не верю – сообщение, которое можно расшифровать только на самом высоком уровне науки и техники. Существует ли метод контролируемого разрушения частей организма без хирургического вмешательства? Я знаю, что, например, лазерные лучи уже давно используются в офтальмологии, а у вас в Одессе есть знаменитый…»

- – Институт Филатова, большое спасибо, – перебил Сахаров. - Удивительно, что мы сами до этого не додумались!»

***

Овальное прозрачное тело на металлических ножках, от которого к пульту управления тянулись цветные кабели. Внешняя поверхность тела была волнистой и бороздчатой, структурированной змеевидными линиями; оно занимало почти всю поверхность рабочего стола Уиллера.

Модель мозга дельфина, созданная Уиллером из стекловидного пластика, была, несомненно, чудом; Всё было точно воспроизведено с натуры: каждый ганглиозный узел, ход каждого нервного пучка были видны; отдельные части можно было развернуть, обнажив внутреннее устройство; они могли светиться – полностью или частично, разными цветами.

На этот раз все собрались у Уиллера; все стояли вокруг его модели. Приехал также сотрудник Филатовского института, старший врач, кандидат наук; он привёл с собой инженера по лазерам из исследовательского отдела. Большинство из них уже были знакомы с работой Уиллера; они были свидетелями родовых мук, трудностей и переживаний, которые она причинила своему создателю; филатовцы восхищались ею впервые.

Уилер нажал кнопку. Было очевидно, что конструкция не просто беспокоила его, несмотря на всю её сложность, а может быть, и из-за неё; это, несомненно, была первая и единственная модель мозга дельфина на Земле, и это вызывало у него гордость.

Коньков с улыбкой заметил, что, по его убеждению, в каком-нибудь музее естественной истории на чужой планете выставлена столь же большая, столь же сложная конструкция – слегка запылённая, окутанная благоговением далёкой древности, памятник техники, представленный на школьных уроках истории. То, что он взялся за Уилера таким образом, следовало считать хорошим знаком. Их ежедневная работа, и, ещё больше, общее стремление наконец-то решить проблему зоны молчания, сделали их союзниками.

Когда Уилер нажал кнопку, внутри пластикового мозга загорелась яркая красная точка размером не больше пятака; диаметр модели был не меньше метра. необходимо было поразить cтоль крошечную цель.

- Вот туда, — сказал американец, — вот куда нам нужно идти; этот свет должен быть потушен. Легче сказать, чем сделать. Я изучил пути луча, как возможные, так и невозможные. Давайте рассмотрим варианты один за другим.

Ещё одно нажатие; вспыхнула жёлтая линия, стала ярче и устремилась прямо к красной точке.

- Прямое попадание, — сказал Уилер. - Это вариант номер один. Через какие области нам нужно пройти?

Он быстро нажал несколько кнопок, и заиграла запись. Голос Уилера объяснял путь жёлтого луча через различные отделы мозга. Синхронно со словами части мозга засветились разными цветами. Затем модель развернулась как бы сама собой; теперь перед каждым были те отделы мозга, которых коснулся или пронзил луч.

- Выход летальный, абсолютно точно, — заявил Сахаров. - Это совершенно не так. А как ещё?

Они проигрывали вариацию за вариацией; - Тормоз» невозможно было обойти, не разрушив жизненно важные центры, он был заложен так глубоко, так изобретательно. Он был так хорошо построен. Настолько хорошо? Если Коньков прав, это означало лишь, что наука, их наука, была так бедна, так жалка и примитивна; она даже не знала, как преодолеть чуждый барьер. Время взросления! Сахаров восславил молодое поколение исследователей. Они этого больше всего заслуживают, подумал он; я старею.

После трёх часов работы они не продвинулись дальше, чем в начале; настроение соответствовало результату.

- луч невозможно вертеть, нужна разумная линия, гибкая, эластичная, которая обходит все препятствия...» Коньков обошёл вокруг модели Уиллера.

- Неплохая идея, — ответила Ева Мюллер. — Умная, разумно спроектированная линия!» Она повернулась к инженеру Филатова. - Как у вас дела с волоконной оптикой? Можно ли провести тонкий, как волос, лазерный луч — не обязательно очень энергичный — по волоконной оптической системе?

Инженер счёл вопрос интересным и, как он выразился, весьма конструктивным. - Мы пока этого не делали; теоретически это должно быть возможно. Я знаю об экспериментах с лазерами и волоконной оптикой, но в них использовались относительно толстые жгуты, слишком толстые для наших целей. Как вы собираетесь протащить туда такой жгут, изогнутый, скрученный, как предлагает товарищ Коньков? Если линейный путь невозможен, то всё это кажется совершенно безнадёжным.

Уилер внимательно слушал, одновременно ощупывая свою модель.

- Безнадежно, – подумал Сахаров. Но ребята не сдавались. Он говорил о поиске пути, максимально близкого к прямой, и Уилер его перебил. - Вы это имеете в виду?» – воскликнул американец. - Пожалуйста, посмотрите на это.

Снова побежала световая линия, на этот раз прямая, искривлённая в нескольких местах.

- Вот так, – сказал Коньков.

- Единственный путь, который не повредит жизненно важные части, – ответил Уилер.

- Преимущество волоконной оптики в том, что лазер активируется только в точке выхода из волокна, – заметил инженер.

- Плотность энергии может быть относительно низкой, чтобы разрушить нервную ткань, а волокно может быть соответственно тонким, – добавил старший врач.

- Предположим, — продолжил инженер, — нам удалось создать изогнутую, эластичную прядь малого диаметра. Как вы собираетесь её вставлять, как вы собираетесь ею управлять?»

- Разве существуют настолько мягкие пряди волокон, что им можно придать любую форму? — спросил Коньков.

- Верно, — получил он ответ, — но углы дифракции не должны быть слишком большими, иначе теряется проводимость света, и возникают нежелательные отражения. Но как вы собираетесь вставлять прядь?»

Сахаров на мгновение задумался. Неугомонность молодежи заразительна; это всегда было их лучшей чертой. - Надо попробовать, — решил он. - Можно ли покрыть головку оптоволоконной жилы металлической фольгой, внедрить атомы металла или что-то в этом роде, чтобы зонд можно было магнитно контролировать, понимаете? После этого должна была бы запуститься точная автоматическая программа, согласно которой зонд направлялся бы к тормозу. Кто сказал, что здесь всё безнадёжно? Не я. Потом – нажать кнопку, вспышка лазера, и тогда…»

***

Конков выругался. Нет ничего хуже этой возни, даже если осознавать её необходимость и быть инициатором. Создать модель мозга дельфина, мягкую, как настоящее мозговое вещество, в масштабе один к десяти, с тормозом и красной точкой, спрятанной глубоко внутри, словно сказочное сокровище, – это была тяжёлая работа. Потому что, например, материал – они сошлись на пластилине – требовал постоянной температуры для поддержания консистенции мозгового вещества. Это одно. С другой стороны, были студенты-художники, увлечённые молодые люди, которых привлекли в качестве моделистов; Возможно, они и знали кое-что о пластилине, но что они знали о мозге?

В Институте имени Филатова тоже работа была нелёгкой. Зоологи задавали физикам непростые задачи, по десятку за раз. После долгих усилий эластичная оптоволоконная система была установлена, нужного диаметра; сложность заключалась в том, что если бы оптоволокно было согнуто слишком сильно, лазерный луч был бы практически полностью поглощен. Разве это не было указано с самого начала? После долгих поисков, проб и ошибок, бесконечных звонков в океанариум и споров внутри и вне здания, была найдена оптимальная кривая, отвечающая как анатомическим, так и физическим требованиям. Но зонд! Он имел диаметр всего один миллиметр, форму миниатюрной оливки, и всё это должно было в него влезть! Зонд тоже был изготовлен и завершён в срок.

Амбрасян прибыл вместе со Шварцем и двумя Хуберами. Амбрасян и представить себе не мог, что подготовительная работа окажется настолько сложной. Он выразил своё уважение исследователям; к раздражению Конькова, тот уделил больше внимания стеклянной модели Уилера, которую можно было использовать для демонстраций, чем пластилиновую модель.

- Начинаю, — объявила Ева Мюллер. Магнитная двигательная установка, спроектированная и собранная ею, напоминала огромный фен из парикмахерской. Форма её напоминала череп дельфина. Чудовище поместили на пластилиновый мозг, в устройство вставили эластичный оптоволоконный кабель, и на панели управления загорелся красный индикатор. Это означало, что Ева включила питание. Сразу после этого индикатор загорелся зелёным, что означало, что оптоволоконный кабель, - змея, как его называли в лаборатории, касается поверхности мозга. - Сейчас я запускаю программу, — сказала Ева.

В рентгеновском аппарате с преобразователем изображения она наблюдала, как головка оптоволоконного кабеля движется вперёд: сначала лёгкое подергивание, а затем она медленно, как показалось Еве, проползает к центру глиняной массы, неторопливо, сверхъестественно медленно, но неудержимо, целенаправленно, влекомая мощными магнитными потоками.

Второй аппарат позволил всем остальным проследить путь змеи к красной точке. Амбрасян был впечатлён точностью работы. Добавляя металлический порошок, студенты-художники под руководством Конькова придали срезам разную плотность рентгеноконтрастного вещества, так что дергающаяся маленькая олива оставалась видимой, даже когда она глубоко проникала в мозг модели.

- Программированием можно быть довольным, — похвалил Сахаров. - Он прошёл точно мимо ядра хрусталика, даже не коснувшись его.

Затем жужжание электромагнита прекратилось, зелёный индикатор сменился красным, а затем погас.

- Зонд на цели. Теперь лазерный выстрел, — сказала Ева.

- Давай, Уилер, теперь твоя очередь!» — бодро крикнул Сахаров, вручая Уилеру большой плоский препаровальный нож, используемый для удаления мозгового вещества. Сегодня он должен был нарезать пласты пластилина.

Американец использовал нож, чтобы снять толстые слои пластилинового мозга. Коньков взял их и аккуратно отложил в сторону. Уилер исследовал всё глубже и глубже, и снова и снова слышал: - Программное управление отличное, ни один важный центр не затронут. Наконец, ядро, маленький красный кружок — оливка попала ему в центр, боком, прямое попадание; это был полный успех.

***

- Вы проделали фантастическую работу, — сказал Амбрасян, когда они вечером сидели вместе в бунгало Сахарова. Окна были открыты, приглушённый шум моря наполнял комнату, привычный и успокаивающий. Они были в кругу, большой семьёй, обмениваясь мнениями и надеждами за бокалом вина.

- Что, если дельфины не подходят, — размышлял Амбрасян, — что, если они не способны к абстрагированию, и преобразователь абстракций не может ничего зарегистрировать, несмотря на наличие сообщения? И даже если это так, для нашего исследования, для нашей миссии открытие профессора Хубера было важнейшим и решающим фактором, его доказательством того, что инопланетяне вступили в прямой контакт с человечеством в лице... Кецалькоатля.

Коньков выстучал трубку. По выражению его лица было легко понять, что он не готов принять слова Амбрасяна. - Я не верю, — сказал он, — что инопланетяне вернули дельфинов просто из прихоти, ради игры. Это было бы ненаучно. Полагаю, они на тысячелетия опередили нас, в том числе в мышлении и действиях. У них, безусловно, есть свой критерий зрелости культуры разумных существ. Важнейшей вехой может стать рождение бесклассового общества, высшей формы человеческого общежития. Или в сфере науки и техники: одна веха может ознаменовать открытие атомной энергии, другая — начало космических путешествий. Или они меряют по бионическим меркам и считают нас готовыми проникнуть в тайны их мира, когда мы хотя бы приблизимся к их знаниям в этой области. И разве одно не предполагает другое? Они, конечно же, знают исторические параллели из своей собственной истории, я в этом убеждён.

- Думаю, нам стоит показать нашим гостям последние эксперименты с Тойти, — сказал Сахаров.

- Вы опять экспериментировали с Тойти?» — спросил Бертель. - Почему, скажите на милость? Неужели всё было не совсем понятно?

- Одну минуточку. Сахаров отошёл к своему шкафу и обернулся. - Помните, как, скорее случайно, мы определили, что К-искра — это проявление материнского инстинкта? Этот вопрос беспокоит Еву Мюллер. Что я увижу, если направлю Колину искру на преобразователь абстракций? Она задала этот вопрос в Москве. Теперь мы провели небольшой эксперимент, который дал нам интересный ответ.

Ева улыбнулась. - Какая она молодая, — подумала Хельга; неужели она была такой молодой, когда впервые приехала в Москву, отчуждённой, молчаливой, преданной только науке... Нет, она изменилась, как и все мы меняемся в этой атмосфере, в нашей работе.

Профессор держал в руке стопку широкоформатных фотографий и протянул их Амбрасяну. - пожалуйста. Ответ.

Группа была немного разочарована снимками. На них были серые полосы, и повсюду, примерно посередине, появлялась тень: что-то вытянутое, тёмное. Они сравнивали их, ломали голову; одному казалось, что это огурец, другому – сигара.

- Огурец, сигара, – повторил Сахаров, – есть ещё предположения? Нет? Что так мрачно выделяется там – это абстракция К-искры, реакция наших животных на дельфинёнка. Посмотрите, пожалуйста. Он передал другим фотографиям, на которой тень имела форму веретена, утолщённого с одного конца, и если присмотреться, то безошибочно угадывались очертания дельфиньих плавников.

- Результат К-каскада – особенно красивая абстракция детёныша дельфина в нашем Тойти, – пояснил Коньков. - Для нас самым важным было узнать: в определённых пределах дельфины способны к абстракции. Знание этого пригодится в наших исследованиях их языка. Эти результаты вселяют в меня оптимизм.

- То есть единственное, что сдерживает эксперименты с Хойти и Тойти, – это временной фактор, то есть ваша оценка модельного эксперимента и всей технической подготовки; я правильно понял?» – спросил Амбрасян.

- Волоконно-оптические кабели разработаны, зонд тоже, лазер испытан на мозговом субстрате, программа для магнитного движителя будет готова в ближайшие дни, но сам магнитный движитель придётся немного доработать, исходя из результатов измерений в ходе эксперимента. Скажем так: мы начнём работать через четыре недели. Коньков не без удовлетворения упомянул все детали.

- Через четыре недели?» — Амбрасян листал блокнот. — - Буду в горах со Шварцем и Хуберами. Отпуск, по назначению врачей. Но там же есть газеты и радио. В случае крайней необходимости — телефон.

***

Облака плыли по небу, словно рыцарские полчища, мелькая белизной, с синими, сизыми тенями, серой, черноватой свитой... Бертель оперся руками на грубо сколоченный стол, ножки которого прочно укоренились в горном лугу. Он смотрел на облака и в долину. Амбрасян удачно выбрал место для отдыха: дача, старый горный фермерский дом, до которого можно было быстро добраться из деревни по каменистой тропе на джипе; пешком — час или больше. Горная хижина во всей своей простоте и незамысловатости; только Амбрасян не отказался от дизель-генератора и радиотелефона, которые связывали его с долиной, городом и всем миром.

Здесь, наверху, от всего этого было далеко, в чистом и прозрачном воздухе, под ярким солнцем. Только сейчас Бертель понял, как ему это было нужно, ему самому: подарить глазам радость большего простора, лёгким – свежий воздух, сердцу – покой. Взглянуть вниз, на долины, где белые каменные дома сверкали среди тёмно-зелёных кустов садов, прислонившись к склону, словно ища его защиты. Взглянуть вверх, на венчающие вершины, не такие скалистые и зазубренные, как в родных Альпах, а скорее округлые, стремительные, изогнутые, словно сложенные повелевающей рукой великана. Трагичные в своей каменистой бесплодности, прекрасные в тёмно-фиолетовых тенях сейчас, днём. Величественный образ и образ величия: дом Амбрасяна, Рыцаря Науки.

На противоположном склоне паслось стадо; несмотря на жару, пастух носил овчинную шапку. Друг дома, сосед, чья хижина, как и у Амбрасяна, стояла особняком. Иногда по вечерам он приезжал поприветствовать своего знаменитого земляка, товарища профессора. Затем он садился с ними на пологом лугу, пил вино и прочищал горло; в основном же молчал. Если и вставлял несколько фраз, то о своей общей юности с Амбрасяном. Но это случалось редко. Ему было достаточно одного присутствия рядом; это было приятно и приемлемо.

Вино. Пастух никогда не пил слишком много; он пил маленькими глотками; Бертель часто выпивал больше, чем привык; откуда это взялось? И Амбрасян тоже был первым в этом отношении; он любил красное армянское вино из синего винограда, растущего внизу, в долине. Сусанна приносила с собой лепёшку, которую испекла сама; лепёшка должна была быть тёплой и удобной для заворачивания овечьего сыра, влажного и ароматного.

Он мог бы стать сентиментальным, если бы уже не был, утверждал тогда Амбрасян, воспевая красное вино, хлеб своей юности. - Я не могу и не хочу забывать, откуда я родом, и какой путь я прошёл. Тот, кто забывает об этом, теряет себя.

В этом ландшафте и среди таких людей ничто не могло заставить почувствовать себя как дома. Горный воздух дарил сон без сновидений и чудесный голод и жажду; Сюзанне пришлось уговаривать Амбрасяна быть умеренным; Хельга старательно следовала её примеру.

Затем они вышли из дома: Амбрасян, его загорелое лицо наполовину скрывала соломенная шляпа. Сюзанна несла поднос с салатом, травами, фруктами и лепешками. Шварц нёс за собой кувшин вина. Хельга принесла разноцветные керамические чашки, которые ей так нравились и которые Бертель считал причиной того, что вино здесь было вкуснее, чем где-либо ещё. Они сели в тени дерева вокруг грубо сколоченного стола. Амбрасян, хозяин дома, по обычаю страны, разлил и раздал хлеб и колбасу. Разговор тут же завязался; он не прекращался с тех пор, как они жили здесь вместе.

Их разговор о гномах, астронавтах, дельфинах... На этот раз возразил Шварц. - Как только мы дышим свежим воздухом и видим чуть дальше кафельной стены, наши мысли возвращаются в лабораторию к старым проблемам. Пусть отдохнут! В самом деле, кто-то должен изобрести таблетку, которая поможет нам забыться, лекарство от отпуска... Да, я серьёзно.

- Я не вижу ничего противоестественного в том, что работа сопровождает нас всю дорогу до горного пастбища, — ответил Бертель. - нужна таблетка, берите её! Мне она не нужна. Всё равно всё по-другому. Отпуск проникает в каждую мысль, всё становится игривее, расслабленнее, даже моё воображение обретает более яркие крылья; мне нравится давать волю своим идеям в отпуске.

- И открывать для себя новые сказки по пути, мы это знаем. Амбрасян напоминал ему об этом уже несколько дней, только потому, что Бертель предпочёл, на этот раз, посидеть на деревянной скамейке на кухне Сусанны, слушая старые песни и истории из Армении, вместо того, чтобы отправиться в поход в горы с остальными.

- Нет, не просто сказки, — ответил он. - А как бы тебе понравилось, если бы я рассказал, откуда на самом деле взялись астронавты?»

- Настоящая сказка Хубера?» — спросила Сюзанна.

- Нет. Это вообще не имеет никакого отношения к сказке.

- Если так должно быть... Понятно, значит так должно быть, — сказал Шварц.

Амбрасян поднял брови. - Давайте не будем пилить Хубера, дадим ему слово.

- Спасибо. Бертель посерьезнел. - Я хочу рассказать вам, о чём я думал и о чём думаю, даже здесь, когда по небу плывут облака. Как так получилось, что у ацтеков был такой необычный символ для слова - небо, и что он соответствует имени их белого бога – Кецалькоатля, Зелёного Пернатого Змея? Зелёный Пернатый Змей – символ неба, подобного которому нигде не найти. Я собрал все символы: мировой ясень германцев, небесный щит, черепаху индейцев – она несёт на своём панцире небесный свод – десять небесных кругов Данте в христианском Средневековье; но зелёный пернатый змей? Даже в фильме о чужой планете, гуляя по зоопарку, я не нашёл ни одного животного, хотя там было достаточно мифических существ, которое хотя бы отдалённо напоминало бы змею с крыльями или перьями. Или Зелёный Пернатый Змей – это название места? Может быть, подумал я, астронавты показали… Звезда на небе, которую тольтеки называли своим солнцем, стала затем отождествляться с самим небом? Я исследовал эту возможность. От Гонсалеса я знаю, что созвездие, которое мы называем - Змея, также называлось - Змеей» в древней ацтекской астрономии и имело первостепенное значение. Но зелёный? Показательно, что Гонсалес определяет зелёный как цвет, который мы бы назвали бирюзовым, тот самый цвет, который мы видели в фильме, сине-зелёный, как у инопланетного солнца.

Амбрасян выпил, взгляд Шварца, казалось, затерялся в горах. - вы нам кое-что должны. Оперение, крылья, что вы об этом думаете? — спросил Амбрасян.

Да, это было загадкой, пока я не заглянул в архивный звёздный атлас. Оказалось, что в созвездии Змеи есть звезда, которая, в отличие от остальных, светится по-настоящему зелёным светом. Это звезда Ипсилон, находящаяся в 78 световых годах от нас. Рядом с ней находится волокно туманности, часть туманности Змееносца, ближайшей к нам тёмной туманности, всего в 200–300 парсеках от Земли.

- Парсек? вы говорите как истинный астроном. Сколько это? — спросил Шварц.

- Парсек равен 3,26 светового года. Слово - Пернатый Змей, как мне кажется, явно указывает на звезду Ипсилон; ведь это единственная звезда в созвездии Змеи, у которой есть перо, — продолжение туманности Змееносца.

- Сказка или не сказка, но у вас богатое воображение! Кажется, армянский воздух вам не повредит; не выпьете ли с нами?» Амбрасян поднял кубок. - Осторожно, фрау Хельга, иначе он улетит к звёздам, туда, к Зелёному Пернатому Змею!»

- Я считаю это не просто фантазией и развлечением, — сказал Шварц. - Думаю, Бертель Хубер снова указывает нам путь. На этот раз, чтобы объяснить трудноуловимое название; было бы нелогично, если бы астронавты не показали ацтекам, откуда они пришли.

- Столько всего было сказано о необычайных событиях, произошедших тогда. Но что же произойдёт, когда астронавты вернутся? Какая Земля их встретит в будущем? - Эту мысль высказала Хельга.

- Возможно, они даже не приземлятся, а в ужасе сбегут от бездушного мира автоматов, — сказал Бертель.

- Я не верю в мир автоматов. Амбрасян оперся руками о край стола. - Я верю в человеческий мир, который заставляет автоматы служить своему назначению и никогда не теряет своей творческой силы.

- Я придумал эту идею, потому что считаю вопрос о человеке или автомате основополагающим, — сказал Бертель. - Недавно я читал о странных аспектах, которые из этого вытекают. Там описывалось, как известный учёный, ничем не отличавшийся от своих коллег, если не считать некоторой холодности, на самом деле был биоматом, биологическим роботом, адаптером, который жил на Земле уже в 31-м поколении, чтобы постоянно предоставлять информацию о состоянии развития Земли меджуанцам, высадившимся 6000 лет назад.

- Фантастика. Я знаком с подобной литературой. Не думаю, что биоматы когда-либо обретут человеческий облик, — возразил Шварц. - Биоматы будут использоваться как устройства хранения данных для компьютеров, а не для личного пользования, так сказать. Это будет дешевле и проще.

- Представляю себе ужасную жизнь с автоматами, — сказала Хельга. - Разве кому-нибудь из вас понравилось бы ничего не делать самому, превратившись в кнопкодавов? Возможно, тогда человечество действительно онемеет от простого удобства.

Сюзанна согласилась с ней.

Шварц продолжил обсуждение. - Что произойдёт, если, например, группе авантюристов из капиталистического лагеря удастся создать армию биоматов в человеческом облике, чтобы восстановить мировое господство над освобождёнными народами?»

- Ну и ну, — проворчал Амбрасян. - Вероятнее всего, к тому времени, как подобные проекты будут реализованы, империализм станет всего лишь историческим пережитком, и судьбами нашей планеты будет управлять мировое правительство. Время для этого назревает. И это правительство, я в этом уверен, никогда не позволит биоматам принять человеческий облик. Ибо это будет правительство людей.

Он говорил с такой убеждённостью, что Сюзанна не удержалась и воскликнула: - Да, если бы у руля был Амбрасян…»

- Слишком стар, — ответил он. - К сожалению.

- Ты не стар.

- Дорогая моя…

- У нас впереди ещё три долгие недели отпуска.

Шварц сделал большой глоток, вытер губы и сказал: - Странно, как люди никогда не бывают удовлетворены достигнутым. Мы едва ли улавливаем крупицу тысячелетней тайны, когда начинаем рассуждать о будущем…

- Разве это не телефон только что звонил? нигде нет покоя. - Сюзанна встала и пошла к дому.

Когда она вернулась, Шварц всё ещё размышлял о будущем; он замолчал, увидев её лицо.

- Что случилось?» — спросил Амбрасян.

- Звонок из Москвы, — ответила она. - Что-то случилось в Одессе, несчастный случай, нам нужно немедленно вернуться. Кириленко больше ничего не хотел говорить по телефону.

***

- Осторожно, капюшон опущен, ещё немного, стоп!

Коньков подал знак Еве Мюллер. Специально изготовленная шапочка с магнитным двигателем медленно опустилась на массивную голову Хойти. Дельфин находился под лёгким наркозом; судя по ЭЭГ, он спал достаточно крепко. Его голова была помещена на плавающий пластиковый блок; электрооборудование не должно было контактировать с водой бассейна. Коньков, в высоких резиновых сапогах, стоял в бассейне и производил последние настройки.

- Готов! — крикнул Коньков.

- Выходи, Семён.

- Нет, я хочу остаться с Хойти. Я… у меня наготове активирующая инъекция на случай, если что-то случится.

- Что произойдёт? — спросила Ева Мюллер.

- Ничего. На всякий случай.

Итак, начнём.

Уилер и Коньков просверлили крошечное отверстие в черепе животного. Зонд должен был быть введён в мозг через трепанационное отверстие. Всё было продумано до мельчайших деталей. Не было никаких причин для беспокойства.

- Внимание, начинаю, — крикнула Ева Мюллер.

Тот же жужжащий звук, что и в модельном эксперименте. Все следили за миллиметровым зондом с оптоволоконным кабелем, который, словно влекомый невидимой рукой, медленно исчезал в мозге. Его путь оставался невидимым; они видели только это скольжение, исчезновение, но у всех сложилось впечатление, что благодаря модельному эксперименту они знают и переживают всё в деталях.

Через несколько минут движение прекратилось. Кнопка зонда теперь была на тормозе.

- Молния, — крикнула Ева Мюллер Уиллеру. Он кивнул, едва шевеля губами: - Молния.

Как ударом гигантского кулака, дельфин выпрыгнул из воды, отбросив капюшон; взмахнув хвостом, он отбросил Конькова в сторону. Сахаров бросился вперёд, а за ним и лаборанты. Вместе они вытащили Конькова, который не подавал признаков жизни, из резервуара. Уилер сосредоточил усилия на Хойти.

Захаров надел на Конькова кислородную маску и теперь стоял на коленях рядом с ним, прислушиваясь к сердцебиению. Затем Уилер коснулся его плеча.

- Хойти мёртв.

- Этого не может быть. Подожди, я сейчас приду; Конькову уже лучше. Боюсь, его ударило током от падения аппарата в воду; он мог что-то сломать.

- Хойти мёртв, — повторил Уилер.

Захаров обернулся. Большой дельфин лежал плашмя в бассейне; он не лежал, а плавал брюхом кверху, его белая кожа на животе блестела, как снег. Голова оставалась под водой. Дельфин был мёртв, в этом не было никаких сомнений.

Затем пошевелился Коньков. Он громко застонал. С трудом открыл глаза. - Нога, — выдавил он из себя. - левая... А как же эксперимент?

Когда он попытался встать, Сахаров мягко оттолкнул его. - Сначала придите в себя, Семён, потом поговорим. Сначала врач, потом работа!

Тем временем приехали помощники из скорой помощи и погрузили Конькова на носилки. Уилер стоял, сжав губы, руки свободно висели по швам. Ева Мюллер пыталась вытащить свой аппарат из воды. Хойти молча плавал по кругу, её бледный живот был обращен вверх.

- Не смотри, это ничего не изменит, пойдём. Сахаров повёл американца к выходу. - Давайте оставим дельфина в покое. Его отвезут в лабораторию и всё тщательно осмотрят. Сначала займёмся Коньковым.

***

Что случилось? Рассказ Конкова, который он рассказывал всем в клинике, кто соглашался его слушать, выглядел так: - Когда Уилер выстрелил лазером, Хойти с огромной силой подбросило вверх. Это было совершенно неожиданно, и хвостовой плавник ударил меня по ноге с такой силой, что я поскользнулся и упал лицом вниз. Должно быть, я наглотался изрядного количества солёной воды, меня до сих пор от неё тошнит.

Больше ничего? Никакого электрошока? Они продолжали спрашивать об этом. А он продолжал настаивать, что не получил электрошока, как опасался Сахаров. Следовательно, недопустимо высокий электрический ток не мог стать причиной смерти Хойти.

Вскрытие ничего не показало. Можно было лишь заключить, что клетки мозга прекратили свой метаболизм, когда лазерный луч нажал на тормоза. Никаких изменений в органах, никаких изменений в составе крови, никакого слипания эритроцитов, никаких внешних признаков электроожогов, ничего, ничего.

В Москве бушевали долгие, жаркие споры. Амбрасян винил себя в том, что допустил эксперимент, не протестировав лазерный луч на мозге других животных. Смерть Хойти стала большой потерей для науки.

Поначалу об эксперименте на Хойти не могло быть и речи. Можно ли было доверять научной подготовительной работе, которая привела к такому результату? Даже без этого – речь шла о Хойти. Она была беспокойнее, чем когда-либо, повсюду искала

Хойти, почти не ела, жалобно мяукала и билась головой о перегородку. Сахаров пытался отвлечь её, посадив в пару с молодым дельфином. Но Тойти бросилась на новичка, кусала его, била мощным хвостом, так что только вмешательство ассистентов могло спасти его от ярости агрессии. Тойти загнали в другой бассейн; её невозможно было унять. Она непрестанно смотрела в воду и бешено била по ней. Проходили месяцы, прежде чем кто-либо мог взаимодействовать с ней по-старому, общаться с ней и вернуть её доверие.

Мозг Хойти был тщательно препарирован. Слой за слоем, затвердевший в формалиновом растворе, был залит жидким воском, чтобы после застывания можно было сделать тончайшие срезы с помощью микротома. Их окрашивали и изучали сантиметр за сантиметром под микроскопом. Это была трудоёмкая, почти бессмысленная работа.

И они начали препарировать тормозящую область.

Снаружи ничего не было видно. Оптоволоконный кабель почти наверняка задел крошечный ганглиозный узел. Даже окружающие ткани требовали тщательного осмотра; Уилер настаивал на подготовке срезов таким образом, чтобы они располагались перпендикулярно направлению лазерного луча, начиная с точки, где световой луч проник в ткань. Такие плоскости разреза позволили бы ретроспективно исследовать каждую часть пути лазера.

***

- Идите сюда, это стоит посмотреть.

Конков всё ещё был в гипсе. Он с трудом поднялся и, прихрамывая, подошёл к Уилеру, который, по-видимому, пытался пролезть в микроскоп, низко нависая над ним верхней частью тела.

Конков сел у бокового окуляра.

- Пожалуйста, смотрите внимательно, — сказал Уилер. - Мне кажется, что некоторые из этих ганглиозных клеток имеют особую окраску. Правда? Как очень мелкие пигментные гранулы... Внимание, я переключаю каналы.

Он увеличил клетку. Конков увидел плотный ряд тёмных точек вдоль клеточной мембраны, резко очерчивая ими границы клетки. Он никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным; ему показалось, что это результат эксперимента, признак какого-то внешнего вмешательства.

- Следы лазерного луча, — сказал он, — пигментация клеток, как солнечный ожог. Лазер с его светом... Вы когда-нибудь наблюдали что-нибудь подобное?

- Пигментированные ганглии? Конечно.

- Знаю, — ответил Конков. Он осторожно повернул микрометрический винт. - Красное ядро, чёрная субстанция, чёрное вещество — это известно. Но то, что и другие части мозга вырабатывают пигмент под воздействием лазерного света, — это, безусловно, новость.

- К сожалению, нам это тоже не помогает. Новый пигмент, вот и всё. Структура клеток нетронута; нет никаких признаков патологического метаболизма или даже разрушения. Загадочно. Пойдём поедим?

- Я пойду с вами. Только не делайте слишком длинных шагов, профессор.

- Хорошо. Уилер повернулся к лаборанту. - Гнадин, пожалуйста, приберитесь немного.

- Я волнуюсь, профессор.

Когда Конков вернулся — Уилер остался в библиотеке, — он снова сел перед микроскопом. Он был в состоянии, в котором никому не признался бы. Смерть Хойти причиняла ему боль сильнее, чем раненая нога. И его мучила мысль, что всё было напрасно. Бессмысленно. Вся работа, вся радость, бессонные ночи, смерть дельфина, этого умного, дружелюбного друга… Узнать это было жестоко. Он погладил глаза и заставил себя сосредоточиться. Внезапно он остановился, поднял голову, моргнул и снова наклонился над ними. Затем он позвал: - Гнадин!» Он позвал так громко, что лаборант бросился к нему.

- Что-то случилось, товарищ Коньков? С ногой?

- с ногой все хорошо. Вы что-то настроили на микроскопе?

- Я просто немного пыли вытирал. Если бы я коснулся препарата или револьверной насадки...

- О да!» — воскликнул Коньков. - Теперь он увеличивает только до 60 раз, это самое минимальное увеличение, которое возможно для этой штуки. Садитесь сюда на стул! Посмотрите сами и опишите мне, что именно вы видите.

Гнадин выпрямился и внимательно посмотрел в боковой окуляр.

- А теперь говорите, — подгонял его Коньков.

- Да, что... Похоже на узор, шаблон для вышивания, или что-то в этом роде...

- Ага. Интересно. Гнадин, пожалуйста, принеси мне как можно быстрее микрокамеру, цветную плёнку; мне нужно сделать серию снимков.

Ещё раз взглянул в окуляр. Гнадин прав. И снова... узоры для вышивания, не смешите меня...

Разве это не безумие? Кто здесь сошел с ума? Только с коррекцией Гнадина пигментированные клетки проявились в виде регулярных узоров, как и задумал художник. При максимальном увеличении этого не было видно. Что-то становится ясно, даже если взглянуть на это издалека... Теперь то, что Уилер называл потемнением, выглядело хорошо структурированным. Когда Конков сосредоточил взгляд, он обнаружил узор, ритм, в котором располагались обесцвеченные клетки – ряды, один под другим! Ряды...

Конкову стало жарко. Он снял свитер и отбросил его в сторону.

Не случайные образования, вызванные лазерным лучом, но что дальше? Что это было?

Возбужденный он повернул столик, чтобы найти начало ряда. Теперь он понял, что темные клетки были расположены небольшими группами.

Он насчитал три, пять, до восьми клеток, затем появился пробел, а затем следующая группа в правильном, осмысленном порядке.

Невероятно.

Это должно было быть начало. Пятно выделялось большим тёмным пигментным пятном. Под ним – пунктирная линия, сначала широкая, потом всё меньше и меньше; должно ли это было указывать направление, указывать на направление, направление…

У него закружилась голова. Он обхватил голову руками. Гнадин пришёл с камерой и снова заговорил о состоянии Конкова; Конков чуть не нагрубил. Он взял себя в руки, прикрутил камеру к окуляру и сфотографировал то, что проходило перед его глазами. Шаг за шагом, кадр за кадром. Через несколько минут он остановился. Он обнаружил ещё кое-что: в этом орнаменте были повторения – каждая группа имела свою структуру. Может быть, это были символы, может быть, это была надпись, которую лазер сделал видимой?

Надпись?

Он поспешно поднялся, быстрее, чем осмеливался думать; он чуть не упал на пол в тот момент, когда Сахаров и Уилер вошли в лабораторию. Поражённые, они стояли перед бледным, растерянным Коньковым, который тяжело откинулся на спинку стула и бормотал что-то непонятное: - Смотрите, кажется, я схожу с ума, это лазер сделал, знаки, символы, они повторяются, смотрите, я уже всё сфотографировал, смотрите. Наконец, посмотрите, что вы тут стоите?»

***

Фотографии Конькова переходили из рук в руки. Каждый рассматривал их по-своему, в очках или без, с лупой, с лупой, все долго и внимательно их рассматривали. Никакие потирания, моргания или покачивания головой не помогали; это был текст, создаваемый пигментацией ганглиозных клеток. Текст с началом и концом, стартовый сигнал в начале, особо выделенная точка; жирная вертикальная черта отмечала конец. Текст, формула или что-то ещё, записывалось дважды, вероятно, из соображений безопасности.

Фотографии передавались без слов следующему; Никто не произнес ни слова, пока последний снова не был поставлен перед Амбрасяном.

Армянин встал. - Уверен, все разделяют мою точку зрения: это информация. Знаки, высвеченные вспышкой лазера, словно они ждали той вспышки, которая для Хойти стала роковой… Трудно сказать это. Биоинформация, значит, но как же это отличается от того, чего мы все ожидали!» Его взгляд блуждал. Повсюду он видел лица, на которых была написана жестокость момента.

- Значит, он всё-таки прав в своих сомнениях насчёт биологической перфоленты, — сказал Уилер. - Но мы бы ничего не обнаружили, если бы последовали сомнениям Конькова. Я утверждаю, что на основе нашей ложной гипотезы сделано открытие, открытие…»

- Нет, — возразил Сахаров, — гипотеза привела нас к мысли, что нам нужно снять тормоз, чтобы поддерживать процессы возбуждения. Нет, сомнения Конькова были полностью обоснованы. Процессы возбуждения без постоянной практики противоречили бы законам природы.

Но сообщение, продолжил он, теперь, когда и он сам в этом убедился, было передано неожиданным способом. Неожиданным? Что он не осознавал, сколько вариаций передачи генетической информации существует в природе! Все это знают, никто об этом не думал. Во внешнем образе, в красочном оперении птицы, в полосатом узоре зебры, в кольцевидной шерсти леопарда, в окраске радужной оболочки человеческого глаза — всегда генетическая информация! А теперь ещё и в расположении пигментов, которое стало видимым только благодаря определённым внешним воздействиям.

- Они могли бы написать сообщение на животах дельфинов таким же образом, — вмешался Шварц.

- Тогда мы бы сочли это характерным рисунком кожи, а не сообщением, — возразил Сахаров.

- Следовательно, оно упустило бы свой более глубокий смысл: дойти до нас только тогда, когда мы будем способны научно и технически его постичь, — добавил Коньков.

Хельга молча слушала. - Не обижайтесь на меня, как на дилетанта, — сказала она, — если я вам скажу, всё это меня очень сбивает с толку. Откуда инопланетяне могли знать, что однажды мы захотим проникнуть в мозг дельфина лазерным лучом, что мы вообще изобретем лазер? Может быть, они предвидели будущее? Нет, они, должно быть, открыли тайны природы, о которых мы до сих пор не имеем представления. Их знания, должно быть, превосходят наши; у меня голова идёт кругом от мысли обо всём, что они должны были освоить, чтобы в своих действиях предвидеть научное и технологическое развитие людей.

Амбрасян согласился. Он схватил фотографию и помахал ей, как флагом. - Должен признаться, я чувствую то же самое. Логический путь? Да, если включить в логику вещей человеческие ошибки и мужество.

- Неужели нужно думать о послании, — вмешался Бертель, — безвозвратно? Возможно, дело в следующем: лазерный луч изменил структуру белка в некоторых клетках до такой степени, что этот узор теперь…? Конечно, это поразительно, особенно повторение; но разве нет таких же и в других местах? Когда я смотрю на них, символы кажутся крошечными ганглиозными клетками, тонкими, вытянутыми треугольниками, которые теперь кажутся чёрными или, скорее, более коричневатыми.

- Но, Бертель, посмотри, здесь чёткая, жирная точка; я сама её увеличила. Она искусственная, это не ошибка в плёнке или что-то в этом роде, — воскликнула Хельга, указывая на это место.

- Тонкие треугольники, — задумчиво повторил Сахаров.

- тонко подмечено. Действительно, линии у символов неравномерной толщины. Тонкие треугольники...»

После этого замечания Ева Мюллер снова потянулась к стопке, пролистала её, вынула несколько фотографий, осмотрела, сравнила; затем посмотрела на Сахарова. - Почему это не может быть клинопись? Разве не очевидно было выбрать шрифт, напоминающий естественную форму ганглиозных клеток? Любой может увидеть такую надпись на глиняных табличках в музеях; она очень напоминает мне то, что мы имеем перед собой.

- Это предполагает, что незнакомцы знали письменность. Да,если это была письменность майя, я бы вас понял. Если какая-то письменность и существовала, то она точно не была земной. -Бертель никогда не был таким настойчивым.

- Почему бы и нет...?» — удивилась Ева.

Бертель покачал головой.

Амбрасян затем отодвинул стул. - Мы завершим нашу консультацию. Фотографии немедленно отправятся к лингвистам со ссылкой на доктора Мюллера. Майя письменность была бы мне тоже понятнее. Должен признаться, товарищи, что меня всё ещё слишком многое смущает в этой области. Вы не будете исключением. Наберёмся терпения и дождёмся мнения экспертов.

13

Со вчерашнего дня все знали: как и подозревала Ева Мюллер, это была древнейшая клинопись. Лингвисты привлекли экспертов из других стран, ассирийцев, специалистов по Уру, Шумеру и Халдее. Вчера Амбрасян объявил, что начало приблизительно расшифровано; можно предположить, что там можно прочитать: - Мыслящие существа, планета голубая, приветствие, великое знание. Все были глубоко тронуты этим; все, кто ещё сомневался в существовании послания, были похоронены; это были дружеские, радостные, полные ожидания похороны: мыслящие существа, планета голубая, приветствие, великое знание...

Хельга беспокоилась за Бертеля. С тех пор, как было установлено, что существование послания незыблемо, он преобразился. Она знала его целую вечность, прошла с ним через огонь и воду; никогда не видела его таким. Часами он сидел рассеянно, задумчиво, ворча, ворча, словно по её вине не появились ни письмена майя, ни инкские символы. Он сетовал на то, что его теория оказалась ужасной; если это всё-таки клинопись, всё, что он узнал и возвестил об ацтеках, было непонятным, излишним, позорным.

Шварц уговорил его взять несколько выходных. Это его раздражало, словно ему сообщили, что он теперь освобождён от работы. Он

отвернулся от Шварца и побежал к Еве Мюллер. Разговор длился два часа. Они не обсуждали проблемы перевода или толкования слов в начале текста; о послании вообще не упоминалось. Бертель хотел узнать о Переднеазиатском музее в Берлине. Она рассказала ему всё, что знала; она не была экспертом и постоянно подчёркивала это; он вернулся со стопкой книг из библиотеки.

Он забаррикадировался за ней. День сменился вечером, вечер – ночью; он почти не притронулся к еде. Воздух в комнате замер, как и время. Бертель учился. Он делал заметки на листках бумаги, читал и несколько раз тихонько стонал. Однажды он сказал – неясно, обращаясь к Хельге или к себе: - В этом сложном расчёте, должно быть, где-то ошибка, что-то не так. Что он имел в виду, осталось непонятным; Хельга не хотела бы спрашивать. В ту ночь, наедине с Бертелем, без общего разговора, ей было тоскливо.

Так продолжалось несколько дней. Дней и ночей. Когда по радио объявили, что расшифровка сообщения завершена и скоро можно ожидать новостей от Амбрасяна, Бертель собрал стопку исписанных листов и помчался мимо Хельги. В противном случае, по крайней мере, он сказал, что планирует, куда идёт...

Она сидела там, когда в дверь заглянул Шварц. - Не могли бы вы рассказать мне, что происходит с Бертель?» — спросила она его.

- Можно мне на минутку присесть? Да, Бертель, он опешил. Он долго спорил со мной; теперь он собирается представить боссу новую теорию...»

- Если бы это было хорошо, — вздохнула Хельга. - Сейчас его речь о Кецалькоатле имела бы такой успех, о нём бы писали газеты по всему миру, академии прислали бы свои рекомендации... Если бы это было хорошо, и он не съехал с катушек... Мне даже думать об этом неловко...

Шварц собирался ответить, когда по громкоговорителю раздалось объявление: - Профессор Шварц  немедленно к профессору Амбрасяну, профессор Шварц немедленно к профессору Амбрасяну.

- Вот, я так и думал, он мне позвонит. Бертель за последние месяцы неплохо выучил русский, но я знаю Амбрасяна: бережёного Бог бережёт.

- Меня там пустят...»

- Знаете что? Я беру вас с собой как эксперта. Скорее всего, фотографии с клинописью играют свою роль, как и вырезанные детали из вашей мастерской. Захватите свою рабочую тетрадь, хотя бы для лучшего впечатления.

Когда Шварц вошёл с Хельгой, Бертель был одновременно ошеломлён и смущён. - фрау Хубер поможет мне расшифровать некоторые фотографии, — объяснил Шварц в ответ на вопросительный взгляд Амбрасяна. В этот момент Бертель понял, как сильно его недавнее поведение, должно быть, оскорбило Хельгу. Он хотел что-то объяснить, пусть даже здесь, при Амбрасяне, но тут армянин сделал знакомый приглашающий жест: - Пожалуйста, профессор Хубер, мы вас слушаем.

Бертель всё ещё приводил в порядок свою стопку бумаг. Наконец он начал: - Ты, конечно, помнишь, каким скептиком я был, когда услышал, что изменённые ганглиозные клетки якобы являются посланием. Я был ещё больше поражён, когда выяснилось, что это послание написано древнейшим из известных нам шрифтов – шумерской клинописью.

Признаюсь, мне стало не по себе, и уж точно невыносимо. Символы майя вполне соответствовали бы моей теории о Кецалькоатле, но теперь это! Несколько дней я размышлял, имею ли я право публично высказывать свои подозрения об ацтеках; очевидно, теперь на всё смотрели с другой точки зрения. Надеюсь, это объясняет некоторые мои поступки. Даже если это ничего не оправдывает, – тихо добавил он, обращаясь к Хельге. - Сейчас я занимаюсь не только познавательным изучением доисторической истории, истории культуры и сравнительной истории религий. Несмотря на некоторые оставшиеся без ответа вопросы, я составил своего рода хронологию контактов с инопланетной планеты к нам, к Земле. Одновременно я также обсуждал филогенетические проблемы с нашими зоологами.

Он поставил перед Амбрасяном таблицу и без лишних слов начал объяснять:

- Я хотел бы начать с трёх ранее задокументированных высадок астронавтов:

1. Высадка: .Лаурин в Розовом саду около 400 г. н.э. Катастрофа.

2. Высадка: 895 г. в Центральной Америке. Отлёт около 950 г. Очень долгое пребывание.

3. Высадка: 1519 г. в Мексике и Монголии, прибытие с Луны.

***

Вот список того, что кажется достоверным. Что ещё мы подозреваем? Возможно, четвёртая попытка высадки в 1908 году с катастрофой в Сибири. Учитывая интервалы между полётами, расчёт даёт:

Между .Лаурином и Кецалькоатлем: 495 лет. Между Кецалькоатлем и Монголией: 569 лет. Между Монголией и Тунгуской: 389 лет.

Это, я думаю, указывает на определённую закономерность в посещениях. Что ещё мы подозреваем? Высадка, во время которой Дельфинов брали с собой, и на берег привозили обратно с посланием.

Теперь можно довольно точно датировать кодировку послания. Предполагается, что клинопись возникла между 4000 и 3000 годами до нашей эры. Мы должны придерживаться этой точки зрения.

Теперь я хочу поговорить о находке, которая меня удивила: на древнеегипетских папирусах и в скульптурном

искусстве есть изображения животных, обитавших в Египте около 15 000–12 000 лет до нашей эры: слонов, жирафов и антилоп, животных, которые сейчас обитают в жаркой Центральной Африке. Нет ничего из мира природы, чего бы египтяне не изображали в то время, включая, заметьте, рыб. Однако тщетно искать копии дельфинов. Это странно, ведь средиземноморские дельфины были практически на пороге древних египтян. Они, должно быть, плавали повсюду. Если в то время в Средиземном море были дельфины… время...»

- Вы сомневаетесь?» — спросил Шварц.

- Я вернусь к этому, — ответил Бертель. - Однако после 2000 года до н. э. изображений дельфинов становится всё больше! Дельфины изображены повсюду, даже на древнейших монетах из Сиракуз, около 650 года. Они привлекали внимание людей своей общительностью и пользовались уважением, а в некоторых случаях даже благоговением. Так почему же их не было у египтян в эпоху их многочисленных изображений животных? У меня есть только одно объяснение этому: дельфины обитают в Средиземноморье только с 2000 года до н. э. Это меня поразило, обеспокоило, словно подсказало: где-то, должно быть, ошибка.

Но продолжим. Предположим, что инопланетные астронавты впервые прибыли около 15 000 лет до нашей эры. Почему именно в эти годы? Потому что неолит уже начался, последний ледниковый период подходил к концу, и первые племена и примитивные культуры начали развиваться. С этого времени наша планета Земля, с её обильными водами, стала представлять интерес и для других. Это не исключает предшествующих наблюдений инопланетян — по крайней мере, к настоящему времени они уже высадились. Здесь я хотел бы напомнить о взглядах Уиллера и Конкова. Они очень хорошо вписываются в нашу картину, пусть и несколько более поздние.

Я имею в виду, что в то время дельфины обитали только в Мексиканском заливе, а не в Средиземном море. Астронавты обнаружили их, взяли с собой, развели и научили дельфиньему языку.

Позже Землю снова исследовали. Это могло произойти спустя долгое время, возможно, около 3000 лет до нашей эры, а может быть, и позже. На этот раз, думаю, они высадились в Средиземноморье, заметив, что там возникли великие культуры: Шумер в Месопотамии, Египет с его пирамидами. Полагаю, терраса Баальбека служила и точкой высадки, и стартовой площадкой для двух высадок.

Амбрасян перебил его. - Вы предоставляете нам целый календарь. Должен сказать: вы формулируете тезисы с такой скоростью, что дух захватывает. Извините... Но это интересно. Пожалуйста, продолжайте!

- В то время они вступили в контакт с людьми. Люди поклонялись им как богам, как сверхъестественным существам. Влияние Древнего Шумера распространялось вплоть до современных Сирии и Ливана. И только теперь, когда чужеземцы узнали о государственном устройстве, социальной структуре и культурных достижениях, которые они, возможно, сравнивали со своими собственными, когда они познакомились с письменностью, которая была ещё относительно примитивной, проще иероглифов египтян, у них созрел план зашифровать послание для дельфинов и вернуть их, но на этот раз в Средиземное море. Это произошло, полагаю, около 2000 года до нашей эры. С этого момента дельфины также появляются в искусстве и литературе, в непрерывной последовательности.

Здесь он сделал паузу, которую Хельга обычно спрашивала: - А как же Лаурин? Вспомни нашу Спираль; вот где всё началось.

- Я как раз к этому и клонил, — ответил он. - По моему нынешнему мнению, высадка в Розовом саду была результатом ошибки. Они не собирались высаживаться в Альпах, а, как обычно, в Баальбеке. То, что в Розовом саду произошёл несчастный случай, общеизвестно. Думаю, космический корабль, летевший со стороны Месопотамии, где, возможно, они хотели исследовать, что стало с Уром, Шумером и Вавилоном, пролетел над Ливаном и Средиземным морем. Террасу Баальбека они пропустили, и вынужденная посадка произошла в районе современных Балкан.

Он принёс с собой карту. - Вот, судите сами! Если провести прямую линию от Басры, расположенной между устьями Тигра и Евфрата, до Баальбека и продлить её, то получится траектория, которая ведёт через Средиземное море, Кипр, затем через Анатолию и Югославию к Альпам, и, что удивительно точно, в Балканы.

Он передал карту по кругу. Амбрасян фыркнул; никто не мог понять, было ли это сделано в знак неодобрения или в знак высочайшей признательности.

- Итак, — снова начал Бертель, — а почему именно Центральная Америка в 895 году? Хорошо известно, что этот регион уже посещался около 15 000 лет до нашей эры, когда из Мексиканского залива были выловлены дельфины. В то же время они заметили, что континент малонаселён и развитие человеческой культуры здесь займёт больше времени, чем в районе Средиземноморья. Можно подумать, это сравнительная антропология! Почему они оставались там так долго после 895 года? Возможно, они искали остатки экспедиции 400, мы не знаем. Возможно, они хотели изучить культурное развитие и стимулировать его здесь и там. Возможно, у них отказал двигатель, и после посадки им пришлось долго ремонтировать его. Конечно, наша Земля также представляла опасность для астронавтов; космические полёты привели к жертвам.

Вот как могла бы развиваться история этих посещений, как я попытался её описать. Однако остаётся один вопрос, на который я не могу дать ответа.

- Какой же? — спросил Амбрасян.

- Почему они не отправили спасательную экспедицию сразу после крушения Лаурина, а подождали до 895 года? Возможно, они были сдесь и искали в Баальбеке, а не в Розовом саду, потому что им не пришло в голову, что традиционное место высадки могло быть пропущено.

Амбрасян, сделавший множество записей, перетасовал разрозненные листы бумаги и сказал: - Всё это кажется мне очень остроумным и во многих отношениях правдоподобным, но не слишком ли смело? Правда, лингвисты обнаружили, что это клинопись, и действительно древнейшая из известных форм. Теперь, точнее, достоверно, что текст написан древневавилонским письмом и языком. Это чрезвычайно важно и заставляет нас делать выводы. Но то, что вы предлагаете нам – как бы это ещё назвать – такую - генеалогию гномов» с дельфинами из Мексиканского залива и дельфинами Средиземноморья, с маршрутом полёта из Месопотамии в Баальбек и Розарий, кажется мне довольно смелым. Вы не согласны, Шварц?

- Прежде всего, у меня есть вопрос, – ответил Шварц. - Действительно ли между Шумером, Ассирией и Средиземноморьем существует такая тесная культурная связь, как вы предполагаете? До сих пор я полагал, что периферийные регионы Средиземноморья находятся в гораздо большей степени в сфере влияния Египта.

- Я думаю об этом уже несколько дней, — ответил Бертель. Территория современной Сирии, Ливана и Палестины была заселена ещё в Месопотамии и долине Нила; постоянные неолитические поселения можно обнаружить там уже в 4000 году до нашей эры. С 2700 года до нашей эры в древнем городе Библ на Средиземном море существуют египетские надписи и памятники, которые отвечают на ваш вопрос о связи Ливана и Египта. Но чуть позже, между 2340 и 2284 годами, царь Саргон выступил из Аккада в Центральной Месопотамии через северную Сирию к побережью Средиземного моря. Саргон уже использовал высокоразвитую клинопись. С тех пор связь между Ассирией, Вавилоном и Средиземноморьем не прерывалась. Нет, я в этом совершенно уверен. И ещё кое-что.

Он достал папку и разложил на столе несколько фотографий. - Смотрите! Печать Инитешуба, царя Кархемиша и наместника Сирии, около 1250–1220 гг. до н. э. Снаружи — клинописные знаки, но обратите внимание на форму.

Амбрасян погрузился в изображение. Хельга заглянула через плечо Бертеля и сказала: - Ты позавчера просил меня увеличить его. Я не могла понять, для чего это нужно, а ты даже не оъяснил.

- Что вы имеете в виду?

- Теперь я заметила: он похож на карлика. Возможно ли это? Высокая остроконечная шапка, длинная борода...

- Кого изображает фигура на печати? — спросил Амбрасян. - Она действительно очень похожа на астронавтов.

- Изображение бога Баала, — ответил Бертель. - Баала, бога погоды, всегда изображают с этими атрибутами: в высокой шапке и с длинной бородой. Борода, как у Кецалькоатля...

- Поразительно, — пробормотал Амбрасян. Он не мог оторвать взгляд от изображения. - Ваша генеалогия гномов действительно обретает форму, и, возможно, я был к вам несправедлив. Я почти боюсь этого; даже надеюсь на это. И всё же я хотел бы попросить вас ещё раз всё пересмотреть в ближайшие дни, а затем прислать мне отчёт со ссылками и копиями всех изображений. Могу ли я ожидать его через неделю? Профессор Шварц и ваша жена поддержат вас. Вы знаете, что работа над посланием всё ещё продолжается. Предстоит преодолеть немало трудностей при его передаче, вернее, расшифровке. Пока что оно больше похоже на предсказание, чем на послание. Как бы то ни было, текст вскоре будет представлен комиссии для принятия решения. До тех пор ваше исследование, конечно же, останется секретным. Я хотел бы, чтобы ваша работа и послание были рассмотрены как единое целое, и я хотел бы, чтобы вы выступили перед комиссией.

***

Выступление Бертеля Хубера в Большом зале Кремля было встречено бурными аплодисментами. Прежде чем Амбрасян зачитал послание, которое, как сообщала пресса, он назвал предсказанием дельфинов, повисла пауза. На всех лестницах, в коридорах и фойе, словно тысяча возбуждённых гудков, раздавались голоса со всех уголков земного шара. В Москву приехали учёные, политики, делегаты ООН, дипломаты и журналисты, к ним присоединились теле- и радиостанции со всех континентов; толпа была ещё плотнее и красочнее, чем в тот незабываемый день, когда первые спирали заставили мир затаить дыхание.

Мир? Только наша Земля, маленькая звезда, осколок, крохотная частица Вселенной; в будущем придётся быть осторожнее, чтобы не использовать слова - мир» и - Земля» как синонимы.

В ярком свете прожекторов, сопровождаемом жужжанием кинокамер, Серго Амбрасян прошёл к кафедре. Всё в нём было исполнено достоинства; каждый его шаг нагнетал напряжение, и не только в этом зале. На Севере и Юге, на Востоке и Западе не было ни улицы, ни площади, ни кинотеатра, ни театра, ни лекционного зала, ни аудитории, где бы не прозвучали эти шаги на экране: его высокая фигура, его густые усы, его тяжёлые веки, смелое и серьёзное лицо Амбрасяна.

Всё это достоинство, достоинство исследовательского коллектива. Всюду это слово, которое он, посланник между космосом и человечеством, должен был возвестить. Телевидение и радио разнесли его до самых дальних уголков земли.

***

- Мыслящие существа голубой планеты, братья и сестры! Мы нашли вас в глубинах космоса и возвращаемся на нашу родину, вращающуюся вокруг своего солнца вдали от вас.

Если вы сумеете прочесть наше послание, вы вырвете тайну у света, вы приблизитесь к самому свету. Космос откроется вам, и силы, движущие звёзды, будут служить вам и направят ваши корабли к новым солнцам.

Никогда не забывайте: вы не одиноки; никогда не возвышайтесь над другими, ни на голубой планете, ни при встрече в космосе с теми, кто всё ещё живёт в вашем доисторическом прошлом. Никогда не нарушайте эту заповедь, которая применима к мыслящим существам.

Мы из волн океана забрали с собой вашего собрата. Когда ваша раса начала записывать мысли и знания в знаки, мы запечатлели для него послание письменами, которые вы сможете прочитать. Через пространство мы вернули нашего посланника в Синее Море, чтобы через него вы узнали о нашем существовании, когда придёт время.

Время пришло. Поздравляем вас. Мы примем вас в звёздное сообщество, как только вы поймете, как действовать в соответствии с нашим посланием: ЗАЖГИТЕ КОСМИЧЕСКИЙ ОГОНЬ! ПРОБУДИТЕ СВОИХ СЕСТЁР К ЖИЗНИ!

Для нас это будет сигналом и наказом к новому пришествию. Затем выберите самых достойных, чтобы они предстали вместе с нами перед Великим Галактическим Советом и свидетельствовали.

Прощайте, братья и сёстры голубой планеты.

***

Амбрасян потёр глаза, словно они болели. Все поднялись со своих мест; ибо теперь, словно из кристаллических сфер космоса, мощно и торжественно звучал Гимн Космонавтов. В зале не было никого, кого бы не охватила дрожь благоговения, неведомое, неожиданное чувство.

Ибо всё это оставалось загадкой, никогда осознание собственной силы и гордость за свою человечность не были сильнее, чем сейчас, когда они были полностью поняты, и их понимание стало частью их самих: Где-то в бескрайнем море космоса вращалась дружелюбная звезда, на которой вспоминали Землю, Землю и её людей, радовались им, где заботились о них, далёких братьях и сёстрах...

Предсказание не останется предсказанием. Тёмное слово станет ярким, как солнце. Как на Земле, путь к свету вёл через долгие битвы, так и в космосе. Будьте частью сообщества мыслящих существ, сообщества звёзд...

Пояснения к словам

Абстракция: Благодаря способности передавать сигналы первичной сигнальной системы (чувственного восприятия) посредством языка, человек обладает способностью к мысленному обобщению. Слова (или даже письмо) представляют собой абстракцию реальности и являются важнейшим инструментом ориентации, особенно в контексте научной деятельности.

Альфа- и бета-волны: см. энцефалография.

Альфа-плюс: Ироническая отсылка к книге Хаксли - О дивный новый мир, в которой в будущем люди создаются в пробирке, а определённые характеристики - прививаются» путём добавления химических веществ в период эмбрионального развития. - Альфа-плюс» символизирует наивысший возможный интеллект, а - дельта-минус» — раба ручного труда.

Артериолы: Мельчайшие артерии, расположенные перед капиллярами.

Бионика: Бионика — это наука, изучающая биологические процессы и методы с целью применения полученных результатов для усовершенствования старых и создания новых машин и систем. Можно также сказать, что это наука о системах, обладающих свойствами, сходными с характеристиками живых организмов.

Дезоксирибонуклеиновая кислота: Согласно современным представлениям, нуклеиновые кислоты (от англ. kernel – ядро клетки) играют ключевую роль в передаче наследственной информации. Они выполняют функцию, аналогичную функции перфолент и перфокарт в цифровых вычислительных машинах. Нуклеиновые кислоты хранят информацию, определяемую несколькими повторяющимися базовыми единицами, распределёнными определённым образом по длине молекулы. Основная функция ДНК – передача наследственной (генетической) информации. Молекула ДНК состоит из двух переплетённых полинуклеотидных цепей (спирали, которую можно представить как винтовую лестницу), так называемой двойной спирали ДНК. В процессе деления клетки молекулярные цепи разделяются, которые затем служат матрицами для построения вторичных нуклеотидных цепей в виде дочерних молекул ДНК (авторегенерация структуры ДНК).

Энцефалография: метод (Ханс Бергер, Йена) визуализации биоэлектрических процессов в живом мозге путём регистрации (униполярных или биполярных) локальных колебаний потенциала. Электроэнцефалограмму (ЭЭГ) называют электроэнцефалограммой (ЭЭГ). Анализ этих волн позволяет выделить группы волн, классифицируемые по частоте: альфа-волны (9–12 Гц), бета-волны (14–15 Гц), дельта-волны (0,5–3,5 Гц) и тета-волны (4–7 Гц). Уровень напряжения альфа-волн, например, варьируется от 50 до 100 микровольт у разных людей. Значительные изменения в паттерне мозговых волн наблюдаются во время сна или в состоянии внимания. При некоторых заболеваниях мозга, таких как эпилепсия, наблюдается типичный паттерн судорожной активности мозга.

Гены: наследственные факторы; согласно хромосомной теории, гены расположены в хромосомах (см. также дезоксирибонуклеиновую кислоту).

Капилляры: Очень тонкие сосуды, так называемые капилляры, которые соединяют артерии и вены (длиной 0,3–1,3 мм).

Клетки коры головного мозга: Клетки коры головного мозга (ганглии): наиболее развитые клетки организма. Мозаика функционально связанных клеток коры, в которой реализуется высшая нервная деятельность, является высшим органом, регулирующим взаимодействие внутренних органов и взаимодействие организма в целом с окружающей средой и социальным окружением.

Сонолокация: Ориентация посредством излучения звуковых волн, в данном случае у летучих мышей в ультразвуковом диапазоне, т.е. очень высоких частот, которые излучаются и отражаются от поверхностей или других препятствий, что используется для ориентации через слуховой проход. Похожий принцип технически используется в эхолоте.

Нервная система типа - спиральная лестница»: Примитивная нервная система, состоящая из небольших ганглиозных клеток, расположенных парами и соединенных поперечными и продольными нервными волокнами; головные ганглии лишь крупнее по окружности, чем другие ганглиозные узлы.

Субталамус и таламус: область, расположенная под таламусом (скоплением серых нервных клеток, называемых - ядрами» в промежуточном мозге), называется субталамусом. Таламус называют - воротами в сознание. Он участвует во всех сенсорных путях, ведущих к коре головного мозга, и способствует координации ощущений и их эмоциональному выражению. Кроме того, таламус участвует в эфферентных путях.

Автономная нервная система: система симпатических и парасимпатических нервов, которые регулируют важнейшие жизненно важные функции обмена веществ независимо от сознания. Важнейшие центры автономной нервной системы расположены в промежуточном мозге, откуда автономная нервная система постоянно контролирует следующие процессы: рост, жировой, водный и углеводный обмен, терморегуляция, кровяное давление, потоотделение, опорожнение мочевого пузыря, дефекация, половые функции, сон и бодрствование.

издательство Volk und Welt, Berlin 1974

Content

Вайтбрехт Вольф Предсказание дельфинов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

13

Пояснения к словам