Журнал «Юность» № 01/2020

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Арины Обух На 2, 3, 4-й страницах обложки работы Марии Титовой

Новый год

Дмитрий Воденников

поэт, прозаик и эссеист. Родился в 1968 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института.

В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» избран королем поэтов.

Был автором и ведущим программ о литературе на «Радио России» и радио «Культура»: «Записки неофита» «Своя колокольня» «Свободный вход», «Воскресная лапша», «Поэтический минимум». Автор множества книг стихов и прозы.

Мы очень хрупкие

Недавно узнал, что есть и такая фобия (господи, сколько же их: я, например, не могу смотреть на углы): фобия запястий. Люди не могут смотреть на свои запястья. То есть ни браслета ни надеть, ни пульс измерить. Даже прикосновения к нему не выносят: руку отдергивают, убирают.

Им кажется, что там у них движется кровь, там сосуды и сухожилия – все это вызывает у людей дрожь. Даже печатая, они следят, чтобы запястье не коснулось края стола.

Один из таких людей пишет в 2010 году (я нашел это в Сети, в забытом богом ЖЖ, оказывается, было даже такое англоязычное сообщество «Гаптофобия»): «Когда я был моложе, в мою школу пришел волонтер из ближайшего природного центра. Он принес коготь орла. Зачем-то он стал тянуть сухожилие из птичьего запястья, чтобы открыть и закрыть коготь». И вот тогда один школьник испытал страх.

Дальше уже выросший мальчик рассказывает: «После этого я не могу смотреть на свое запястье. Да, у меня мягкая форма фобии, но пульс я измерить не могу. Если кто-то меня схватит за руку, я не испугаюсь, но если они погладят меня там, я отдерну руку».

О боже, восклицает он потом, думать о том, как мои запястья двигаются, когда я все это печатаю, не очень приятно.

Мы очень хрупкие.

Хрупкие, как новогодние игрушки.

В идеале нас и достать из коробки можно только раз в году. Чтоб мы посияли на елке – и потом опять в темную картонку, в мягкую вату, дожить до следующего Рождества.

И никто не сфотографирует нас там неудачно.

Это еще одна фобия современного человека.

Оказывается, есть страх и неудачных фотографий.

С длинными носами, некрасиво запрокинутой головой, с двойным подбородком. Есть люди, которым нельзя давать в руки фотоаппарат, но теперь, когда у всех в руках айфоны, бедные фотофобы обречены.

В декабре я выложил в ФЕ сделанное в 1957 году фото Роджера Мэйни, на котором мальчик упускает свой футбольный мяч.

Этот мальчик с искаженным лицом похож на маленького Пола Маккартни. И пусть Маккартни в 1957 году было уже пятнадцать лет, а мальчик с мячом значительно младше. Но фотография сделана, и призрачный Маккартни уже пойман в ловушку снимка.

(«Убери меня в темный и тесный альбом. Сохрани меня до Рождества».)

Одна девушка написала тогда в комментариях: «Интересно, что когда он увидел эту фотографию, то наверняка был возмущен, что в такой момент неопределенный, с таким неловким лицом. Детские и особенно подростковые фотографии начинают нравиться со временем. Вообще я заметила, что любая твоя фотография через 15 лет после съемки максимум начинает казаться удачной».

Мы очень хрупкие.

Хрупкие, как новогодние игрушки. В идеале нас и достать из коробки можно только раз в году. Чтобы посияли на елке – и потом опять в темную картонку, в мягкую вату.

Мы елочные хрупкие игрушки, у нас гаптофобия, мы не переносим прикосновений, но пройдут годы – и мы вдруг поймем, что наши неудачные молодые фотографии не были уж такими неудачными.

Как и вся наша жизнь.

Придет старость, расставит книги по алфавиту, приведет в порядок не только фотографии, но и негативы, покачает головой: как мало осталось от самых даровитых, пожмет плечами: а ведь не скажешь, что были нерадивы, плотнее в платок закутается: неужели звание любимого может достаться любому?

Беззубо осклабится: надо же, как похорошели фотографии, казавшиеся неудачными, не доставшиеся альбому!

Вера Павлова

Я очень люблю одну историю из жизни Ксении Некрасовой. Жила-была такая советская полуюродивая поэтесса, все ее знают.

Одевалась она странно, странно себя вела, говорила темно и опять-таки странно, писала странные стихи: верлибры. Но как-то терпело ее время, как и ее стихи, похожие на детские рисунки. Даже то, что она, когда в эвакуации тяжело заболел ее муж, отправилась осенью 1942-го искать русский храм, чтобы умереть на его пороге и быть похороненной по православному обряду, время и власти как-то стерпели.

Говорят, ближайший действующий русский храм находился тогда в Ташкенте. И дорогу в двести километров она вроде бы преодолела пешком. Не знаю, может, и врут. Но дело не в этом. Мы о Новом годе, о старом чуде.

Однажды в более спокойные уже времена в редакции «Нового мира» встретились две поэтессы. Она, Ксения Некрасова, и Маргарита Алигер. Ну как встретились? Алигер Некрасову сперва даже не заметила.

В редакции «Нового мира» Маргарите Алигер показали верстку новых стихотворений Некрасовой. И стихи эти Маргарите Иосифовне очень понравились. Она сказала об этом редактору, сказала вслух, восхитилась удачей. Но когда ей предложили то же самое сказать самому автору, Алигер отказалась.

«Это совсем разное: стихи и их автор, – сказала она. – Я с ней общаться не умею. Не получается как-то. Все-таки она идиотка!»

Алигер потом это описывает, извиняясь: «Я назвала ее тем прекрасным словом из романа Достоевского, словом, которое теперь затерли, снизили, огрубили».

Но факт остается фактом. Алигер назвала Некрасову идиоткой. А Ксения Некрасова была рядом и все слышала.

Когда Алигер бросилась извиняться и чуть даже не поцеловала Некрасовой руку, Некрасова вдруг сказала, улыбаясь, громко и отчетливо: «Спасибо вам. Спасибо, что вы так хорошо говорили о моих стихах».

…Мы похожи на новогодние, рождественские елочные игрушки, мы очень хрупкие. У нас хорошие стихи, но общаться с нами нельзя: у нас гаптофобия.

Нас запрут в тесный темный журнал, и мы, свернувшись калачиком, отдохнем.

Но однажды кто-то приоткроет крышку – и на нас хлынет свет и чье-то лицо.

Лицо будет большое, а свет – огромным.

Господи, скажем мы, не трогай нас за запястье. Ведь скоро Новый год. Скоро Рождество.

Арина Обух

Родилась в 1995 году в Санкт-Петербурге.

Выпускница Художественно-промышленной академии имени А.Л. Штиглица, художник-график.

Член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Лауреат Международного Волошинского конкурса в номинации «Малая проза», Национальной премии для молодых авторов «Русские рифмы. Русское слово», Молодежной премии правительства Санкт-Петербурга в области художественного творчества, премии журнала «Знамя», общероссийского конкурса «Молодые писатели России. XXI век».

Участник Всероссийского молодежного образовательного форума «Таврида». Участник Форума молодых писателей России и зарубежья.

Автор книг «Выгуливание молодого вина», «Муха имени Штиглица».

Дед Мороз есть!

– А Деда Мороза звали дядя Павлик!

– С чего ты взяла, малыш?! – испугалась мама, виновница новогодней импровизации в гостях.

– А Владик спросил его: «Это вы, дядя Павлик?»

– Тебе послышалось, наверное, милая!..

– Нет, не послышалось. И вообще Дед Мороз мне понравился: на папу похож.

– Да? Не заметила.

– И звали его как папу – Павлик. Молодец, красивое имя.

«Вот засада!» – подумала мама. И быстренько вытащила из сумки флаеры с приглашением на новогодний праздник в магазин «Детский мир».

– Так. Идем участвовать в розыгрыше. И если мы выиграем путевку в Данию…

– А что такое Дания?

– Дания – это страна сказок Христиана Андерсена. Так вот, если мы выиграем путевку в Данию, тогда…

– И что тогда? – поинтересовался папа.

– Тогда – да: Дед Мороз есть!

– Ага, получите еще одну прививку от жизни.

В магазине «Детский мир» собрались дети, которые хотели праздника, и мамы, которые хотели в Данию. Все с волнением ждали викторины. И вот в центр зала вышла женщина-шар.

Ее первый вопрос был с интригой:

– Дети, какова общая площадь всей сети магазинов «Детский мир»?

Соискатели оторопели. И в этом состоянии держались стойко.

Второй вопрос женщины-шара тоже был сказочный:

– Каков общий товарооборот сети магазинов «Детский мир»?

Молчание было ей ответом.

– Мамочка, так мы не поедем в Данию?

– А мы?..

– Не реви!.. И ты не реви!..

Та-а-ак. Кто тут главный? Где эти устроители, так сказать, праздника?!

И все мамочки мгновенно превратились в одно животрепещущее негодующее темное облако – разразился гром.

– Это вы устроители праздника?

– А в чем дело, дамы?

– Нет, ну разориться на килограмм самых дешевых конфет вы могли?! Чтобы дети не ревели? Им же праздник обещали!

– А это не к нам.

– А к кому? Кто тут главный?

– Он в отъезде.

– В отъезде? В Дании, небось? Тогда будьте любезны, передайте ему в Данию, что он – сволочь.

– Мамочка, а что такое «сволочь»?

– Слово древнерусское. Это тот, кто волочит, сволакивает, ну, тащит что-нибудь. Конфеты, например.

– И путевки.

Значит, никто не поедет в Данию, грустно подумали дети. Хотя «Дания» было такое же непонятное слово, как и «сволочь».

– Да куплю я, куплю вам путевку в Данию! – улыбнулся папа. – Не ревите.

– Да не в путевке дело, а в празднике. Хоть бы конфет купили детям.

– И конфеты куплю, не плачьте.

Ну и славно. Папа все купит. Хороший конец.

– Значит, Деда Мороза на свете нет? – спросило дитя.

Мама вытерла слезы и твердо ответила:

– Дед Мороз есть. И зовут его дядя Павлик.

Екатерина Петрикова

Окончила магистратуру филологического факультета Казахского национального университета имени аль-Фараби (г. Алма-Ата) в 2008 году. Работает литературным редактором, репетитором русского и английского языков, копирайтером, переводчиком. Принимала участие в семинарах Михаила Бахнова, Валерия Воскобойникова, Марины Бородицкой, Галины Юзефович.

Участник лаборатории литературного перевода и Открытой литературной школы (г. Алма-Ата).

Принимала участие в 19-м Международном форуме молодых писателей России и стран СНГ в Ульяновске (2019).

Розы

Новогодний рассказ

Зимним утром город долго ленился, медленно выползал из постели, тянулся, копошился, кряхтя, как двухсотлетний старик. Потом вдруг что-то жахнуло, ухнуло, вскрикнуло: скоро, скоро Новый год! И началась предпраздничная суматоха. Мчались по своим срочным делам автомобилисты, автобусы устраивали между собой гонки, опасно накреняясь на поворотах. Но пассажиры сами торопились, поэтому никто не роптал. С ума сошли светофоры, и на перекрестки вышли сонные, хмурые регулировщики.

Среди всей этой кутерьмы и шума по улице осторожно, чтобы не поскользнуться, шла сухонькая старушка и тащила за собой клетчатую сумку на колесиках. В сумке был аккуратно уложен и укрыт шалью (от мороза) фикус.

– Уж прости меня, родненький. Рбстила я тебя, рбстила. Да вот, сказали, что за тебя мне денюжку дадут. Уж прости! Сказали: пенсию поднимут. Подняли, но и продукты тоже… дорогие…

Остановившись на светофоре, бабушка подняла голову, всматриваясь в белое небо. Начинался снегопад – мягкий, волнующий, такой, как будто кто-то там, наверху, опрокинул мешок с перьями, и они, прежде чем упасть на землю, водят хороводы, играют в догонялки и нашептывают прохожим, что чудо можно увидеть на каждом шагу.

Мария осторожно потерла шею: она затекла и болела. Чайник вскипел. Женщина налила в большую напольную вазу кипятка, опустила в него букет хризантем, через пару секунд вытащила и принялась аккуратно срезать кончики стебельков, а закончив, поставила цветы в свежую воду. Зазвонил телефон.

– Алло! Да, готов букетик, отвезем, как дого-ва… Конечно, я сегодня допоздна, приезжайте, как сможете.

Алло! Вась, те клиенты, что букет с коричневыми орхидеями заказывали, сказали, что вечером сами за ним заедут. Ты сейчас за губкой съезди лучше, она нам понадобится. И, знаешь, я с поставщиками поругалась. Партию роз привезли – все подгнившие, осыпаются, не стоят никак – куда их? Ну да, придется с ними что-то придумывать. Спасибо, дорогой, пока.

Она положила трубку и потянулась за пятилитровой бадьей с водой: в чайничек новой воды налить, для новой порции кипятка. Цветов много, чайник один, еще и розочки спасать. Крутиться надо шустрее: у помощницы сын с ангиной, температурит… Вася говорит: уволь ты ее. А как уволить? Понятно же, что ребенок. Сама своего вырастила, помнит, каково это, когда дите болеет, зовет: «Мама!» И на работу надо, а у тебя никого нет, кому бы его оставить, ну совсем никого! Нет, Мария все понимает.

Женщина принялась нарезать папиросную бумагу ровными прямоугольниками. Руки работают, а в голове мысли проносятся, воспоминания. Это сейчас она просто Мария. А раньше была – Мария Аркадьевна. Учительница русского языка и литературы. Мама, царство ей небесное, болела долго, лекарства нужны были, сын подрастал. Старого да малого разве поднимешь на учительскую зарплату? Уволилась. Много лет ездила помогать подруге на другой конец города, чтобы никто из соседей не узнал. Стыдно было. А потом как-то прошел он, стыд этот. Она ж не ворует, в конце концов. Сама трудится. Недавно открыла свой киоск, кредиты взяла. Вася, хоть и строит из себя большого начальника, а ей помогает. Вместе в пять утра встают, и начинается: цветы, цветы. Вся жизнь в цветах.

Звякнул колокольчик над дверью. Мария оторвалась от роз, распрямила задеревеневшую спину.

– Вам чего, бабушка? – И добавила с сомнением: – Букетик хотите? Есть недорогие, я с еловыми шишками композицию вполцены отдам.

– Деточка, я… это… фикус принесла! Мне сказали, у вас фикусы принимают. Вот, смотри, деточка. Я его с любовью ро́стила, он у меня ничем не болел, прикормку делала, смотри, какой зелененький, красивый…

Старушка засуетилась, осторожно вынимая фикус из сумки. Старческие руки с трудом подняли его, показывая на свету, и Мария поспешила освободить пожилую женщину от ноши:

– Давайте я возьму…

– Будете брать?

Мария вздохнула. Денег – впритык, цветов закупили много, да вот эти розы несчастные… Еще неизвестно, а вдруг по нулям, а то и в минус все пойдет.

– Мы, бабушка, цветами в горшках не торгуем. Это там дальше место есть, у перекупщиков, туда все и ходят.

«Старики в основном», – подумала Мария. Действительно, перекупщики дают старикам сущие копейки за комнатные цветы, а потом пересаживают их в красивый горшок, да и в пять-десять раз дороже выставляют в другом магазине.

– А за сколько вы продать хотите?

– Деточка, да я не знаю. Праздник же, пенсия ушла туды, сюды. Хочется что-нибудь на стол поставить. То есть ставить я не буду, но куплю на случай: а вдруг приедут?

– Дети?

– Ага, они. И внучата. Большие уже! Звонил старшой внучок, говорит: скоро прабабкой станешь. Нянчиться, говорит, будешь. Приедет, что ль? Сердце чует. Вот и думаю: продам-ка я фикус. Хоть небольшая, да денюжка будет… Ну… Пять? Хотя не знаю, если много, то и поменьше возьму… Пойду-ка я… Отвлекаю…

– Возьмите, бабушка, десятку, – вырвалось у Марии. – Вам перекупщик столько не даст.

– Ох! Десятку! Много даешь, дочка. Но ты не торгуешь ведь?

– Домой возьму.

– Ох, деточка, спасибо тебе! Как величать-то?

– Мария.

– А по батюшке?

– Аркадьевна.

– Спасибо, Мария Аркадьевна, с Новым годом тебя!

Старушка, стараясь не хлопнуть дверью, вышла на улицу.

– Спасибо, деточка, спасибо! – пробормотала она и засеменила в сторону супермаркета.

И по-прежнему люди торопились перед Новым годом устроить свою жизнь, чтобы под бой курантов сказать себе: «Этот год прошел замечательно!» Загадать счастье и любовь.

А снег падал и падал.

Максим Шикалёв

Родился в Казани в 1970 году. Окончил Казанский химико-технологический институт. Выпускник Высших литературных курсов при Литературном институте имени А. М. Горького (мастерская писателя Е.А. Попова).

Номинант общероссийской литературной премии «Дальний Восток» имени В. Н. Арсеньева. Пишет прозу более пятнадцати лет. Живет и работает в Москве.

Сервант

Время окончательно замерло, как только я прошел через пустой зимний двор вдоль хрущевки под застывшими от мороза ветками деревьев. Открыл вечно хлопающую дверь крайнего подъезда, который обдал меня вонючим паром. Поднялся по лестнице мимо обшарпанных синих стен на пятый этаж. Повозился с хитрым замком в обшитой деревянной рейкой двери и вошел в бабушкину квартиру.

Наследство. Когда бабушка ушла, здесь побывало много разных людей, из родственников – я, наверное, последний. Скоро придет риелтор, и тесная «двушка» окончательно станет частью моего прошлого.

Тусклый свет сороковаттки, висящей внутри загаженного мухами когда-то белого абажура. Тишина. Круглые часы по-прежнему висят на стене. Их долго не заводили. Тонкая трещина над цифрой пять. Давным-давно они упали на пол, и выпуклое стекло отскочило, колесом укатившись на хромированной оправе по коридору в комнату. Их собрали и бережно повесили обратно. Стоят. Большая стрелка застыла ровно под трещиной.

Гостиная. Люстру можно не включать. Уличный свет, с трудом проникая через застекленный балкон, вычерчивает ковер на полу, мебель и стены, завешенные картинами. Уже тридцать лет все на тех же местах.

Кресло. Жесткое, как и раньше. Не стало мягче. Вздыхает, когда на него садишься.

Сервант у стены…

Отличный советский сервант. Гордость прежних хозяев. Высокий комод на ножках с установленной на нем застекленной секцией с полками. Сейчас, в неосвещенной комнате, он похож на здание в стиле конструктивизма. Раньше это было самое интересное место в квартире. Там, за раздвижными прозрачными дверцами, лежали сокровища.

В серванте были не только посуда и хрусталь. Там стояла на своем хвосте синяя, устремленная пастью вверх, бутылка-акула с акулятами-рюмками. Застывший в танце кордебалет изящных балерин – статуэток из фарфора. Бабушкины «французские» духи. Разные миниатюрные бутылочки с алкоголем.

Попавший в квартиру новым и пустым, сервант постепенно старел, десятилетиями наполняясь разным и интересным. Слева было много сувениров, купленных в поездках. А в правом углу полки было самое удивительное. Там на тарелочке лежал коричневый ежик с большими белыми шипами, гриб с розовой шляпкой и красное яблоко. Это было кулинарное чудо, созданное бабушкиным знакомым-поваром. Всю эту чудесную компанию хотелось съесть или хотя бы потрогать. Делать этого было нельзя, и печенье медленно, не теряя внешнего вида, высыхало за стеклом, год за годом твердея.

Сервант поблескивал в полумраке. А что же там сейчас? Я не заглядывал в него столько лет…

Отвыкшее от гостей кресло с облегчением скрипнуло. Деревянный пол слегка задышал под паласом от тяжести шагов, отчего сервант стал мягко позвякивать приоткрытыми стеклами в такт.

Увы, на его пустых полках остались лишь круги от ваз и статуэток. Только в правом углу, на том же месте, но уже без блюдца, лежал в одиночестве брошенный ежик, потерявший пару сахарных иголок.

* * *

– Мам, а почему Новый год ночью? – спросил мальчик.

– Потому, что он наступает ровно посередине ночи.

– Вот хоть бы раз посмотреть, как это…

– Там нечего смотреть. Ничего не заметишь. Просто люди так решили, что в полночь меняется год, – сказала мама, собирая с пола игрушки. – Опять все разбросал…

– А что еще бывает в Новый год?

– Можно желание загадать. Налить шампанского, загадать и сделать глоток.

– А мне и шампанского вашего нельзя, и спать надо!..

– Вот вырастешь, тоже будешь…

– Желание загадывать?

– Да. Потому что в Новый год, ночью, это можно только взрослым, а вам, детям, только перед сном, – сказала мама и погладила мальчика по голове. – Когда отмечать будем, у бабушки дома загадаешь.

– Ладно. У меня даже желание есть.

– Не говори, а то не сбудется. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Мама поправила одеяло и выключила свет.

«Хочу такого же ежика, как у бабули в серванте», – засыпая, подумал мальчик.

– Мам, вранье этот Новый год.

Мальчик тонкими линиями растягивал на клеенчатой скатерти лужицу пролитого чая.

– Почему, сынок?

– Я загадал желание, а оно не сбылось. Они вообще сбываются?

– Чудеса, сынок, – вещь необычная и редкая. Ты уже первоклассник и должен понимать, что верить в них можно, но сильно надеяться не стоит. Что пожелал-то?

Мама достала из тумбочки чистое полотенце и стала протирать тарелки, аккуратно складывая их в шкаф над раковиной.

– Сама сказала, что говорить нельзя.

– Ах да, конечно, – с тряпкой в руке она подошла к обеденному столу. – Вот что…

– Что?

– Желания загадывать – это хорошо, но, может, попробуешь сам чего-то добиться?

– Как это?

– Уж не знаю, что ты там загадал, но если ты хочешь чего-то достичь, подумай, как это сделать самому. А чудеса – это все так… – И одним движением она вытерла то, что осталось от чайной лужи.

Мальчик задумался.

– Мам, а мы когда снова к бабуле?

– Когда захочешь, тогда и пойдем.

– Давай сегодня.

– Уже поздно, завтра я тебя отведу.

В квартире у бабушки было очень тепло. Поздней осенью дед тщательно проклеивал рамы на окнах, оставляя лишь маленькую форточку. После он собирал блестящую искусственную елку, которую ставил на полированный журнальный стол. Мальчику нравилось здесь бывать. Уютно и нескучно. С дедом они играли в шахматы. С бабушкой резались в карты, нехитрым способом определяя, кто из них станет «дураком». Постоянно пили чай с конфетами или с бабушкиным безе. Иногда бабушка ставила рядом с сервантом стул. Мальчик забирался на него, и они подолгу рассматривали каждую вещицу, стоящую на полках.

– А из чего сделан ежик? – спросил мальчик, когда они, в очередной раз перебрав сувениры, дошли до тарелки с пирожными.

– Из теста.

– А иголки?

– Из марципана.

– А кто его сделал?

– Наш друг-кондитер из заводской столовой. Когда я еще работала, он их испек всем женщинам в отделе на Восьмое марта.

– Ежик, наверное, вкусный, и яблоко тоже.

– Нет, мы его есть не будем. Пусть стоит здесь как сувенир.

Бабушка достала тарелку из серванта.

– Вот, посмотри поближе.

– Можно потрогать?

– Не стоит, он хрупкий.

– А ты можешь мне испечь такого же?

– Я не справлюсь, это сложно.

– А твой друг?

– Он уже давно на пенсии, – бабушка посмотрела на деда. – Ты не знаешь, он еще что-то делает?

Дед помотал головой.

– Вряд ли…

Тарелка вернулась на полку.

– Пойдем пить чай.

Мальчик спрыгнул со стула, и они пошли на кухню, где втроем провели остаток вечера. Бабушка рассказала мальчику, что как раз сегодня ночью сочельник, а завтра будет праздник, который называется Рождество, и то, что его раньше отмечали все, а сейчас это не принято. И все же до сих пор в эту ночь многие люди ждут чуда. Но чудеса сами не приходят, поэтому обязательно надо загадывать желание. Порой они сбываются.

– А кто все эти желания исполняет?

Бабушка задумалась.

– Дед Мороз, – за нее ответил дедушка.

Мальчик почти уснул, когда в соседней спальне затихли голоса. Из прихожей доносилось тиканье часов, которое заглушил включившийся на кухне компрессор холодильника. Он хотел было встать, но решил еще подождать немного. Время шло. Глаза закрывались сами собой, и он встряхивал головой, отгоняя сон. Холодильник перестал шуметь, теперь только часы с грохотом отсчитывали секунды в тишине квартиры. Когда на кухне опять зашумит, можно будет попробовать встать. Чтобы не уснуть, он пытался рассмотреть в темноте картины, висевшие над столом на стене напротив. Видно было плохо, но мальчик знал, что на большой изображены сосны, а на картине поменьше – пруд с камышами. Мальчик же представлял себе лес. Там, среди высоких деревьев, в траве, живут ежики, которые собирают грибы, яблоки и относят их домой, чтобы делать запасы на зиму.

Снова затарахтел холодильник. Мальчик встал с дивана, выдвинул стул из-за стола и, наклонив его спинку к себе, медленно поволок в сторону серванта. Ножки неслышно скользили по ковру, оставляя длинные следы на ворсе.

Тяжелое стекло серванта туго поддалось и сдвинулось вправо. Мальчик взял гриб. Ножка на ощупь оказалась твердая, как камень. Шляпка сладко пахла ванилью. Он лизнул острый край гриба и немного откусил. Высохшая шляпка поддалась не сразу. Отломившийся кусочек оказался совсем не вкусным, а шляпка неожиданно отскочила от ножки и упала на край серванта, выстрелив крошками в разные стороны.

Мальчик замер. Никто не проснулся. В страхе он собрал то, что осталось от гриба, сложил все рядом с ежиком и задвинул стекло.

«Что же теперь будет?» – думал он, лежа под одеялом.

Засыпая, мальчик загадал желание. Теперь он очень хотел не только получить ежика, но и чтобы сломанный гриб стал опять целым и невредимым. Он шептал это, пока не уснул.

Яркое утреннее солнце осветило комнату.

– Просыпайся, соня.

Мальчик сразу проснулся. Боясь пошевелиться, он открыл один глаз. У дивана стояла бабушка.

– Вставай и умывайся. Завтракать пора.

Из кухни раздавался запах блинов. Бабушка погладила внука по голове и ушла.

Отбросив одеяло в сторону, он вскочил с дивана и бросился к серванту. Полки были высоко, но снизу было видно, что лежащий с краю тарелки большой гриб цел.

На маленьком кухонном столе стояло овальное блюдо с уложенными горкой блинами. У стены сидел дедушка. Перед ним стояла большая чашка с дымящимся чаем.

– Как спал? – спросил дедушка.

– Хорошо.

Бабушка все еще возилась у плиты.

– Ты нам ничего не хочешь рассказать? – спросила она мальчика, когда подошла к столу с очередной порцией горячих блинов.

– Что?

Дедушка взял ее за локоть.

– Ничего, ничего… – сказала она. – Может, сон видел?

– Сегодня ничего не приснилось, – ответил мальчик.

Закончились зимние каникулы, сменившись на школьные будни. Первый учебный день прошел легко.

– Вообще уроков не задали, – выдохнул мальчик, вбежав в квартиру.

– Стой, снега принес!

Раздевшись и бросив ранец в прихожей, мальчик с ногами залез в стоящее перед телевизором кресло в гостиной. Вставать, чтобы переключить программу, было лень, и он стал рассматривать большую живую елку у окна. Ее макушка красной звездой упиралась в потолок.

Как только в доме появлялась елка, возникало ощущение праздника. В этот раз была куплена пихта, и в комнате стоял замечательный новогодний запах. Мальчику, уже как школьнику, разрешили принять участие в украшении зеленой красавицы стеклянными игрушками. На это ушел почти целый день, и он запомнил каждую из них. Но сегодня под елкой лежало что-то еще.

– Мам, что это? – крикнул он в открытую дверь.

– Где? – Мама зашла в комнату.

– Ну вот же, под елкой!

– Не знаю, этого не было. Давай посмотрим…

Они подошли к елке, и мальчик поднял снизу белую коробку. Из-под картонной крышки знакомо пахнуло ванилью. На дне в мягком гнезде из бумаги лежал ежик, как две капли воды похожий на того, который был в бабушкином серванте.

– Это ежик! – радостно закричал мальчик.

– Действительно, ежик, – сказала мама. – От Деда Мороза, наверное.

– Мне?

– Ну а кому же еще? У нас в доме других детей нет.

– Значит, это правда! Надо позвонить бабуле.

Оставив коробку, он побежал в прихожую, где у зеркала на комоде стоял телефон.

– Слушаю вас, – в трубке раздался знакомый голос.

– Бабуль, это я. Мне Дед Мороз подарил ежика!

– Не может быть!

– Да, такого же, как у тебя.

– Неужели?

Мальчик посмотрел на свое отражение в зеркале.

– Бабуль… Я хочу тебе признаться… Только маме не говори.

– И в чем же?

– Когда вы спали, я залез ночью в сервант и сломал гриб, который лежит рядом с ежиком.

– Быть не может, гриб целехонький, – засмеялась бабушка. – Мы и не заметили.

– Потому что я испугался и загадал, чтобы все стало, как было. И утром он был цел, я сам видел.

Молодец, что сказал мне об этом.

– Еще я попросил себе такого же ежика, и теперь он у меня есть. Значит, ты права, желания исполняются!

– Ой, как хорошо! Вот видишь, главное – это верить и хотеть.

Поговорив еще немного, они попрощались.

Мальчик вернулся в комнату и вынул ежика из коробки.

«Все-таки это не вранье. Я не буду тебя есть», – решил он, разглядывая вылепленную из марципана мордочку.

* * *

На улице с шумом проехала машина. Окинув взглядом комнату, я посмотрел на часы в телефоне. Прошло уже тридцать минут, а покупатели опаздывают. Придут, все уже решено.

Я достал из кармана пальто сверток и развернул его на стеклянной полке.

– Ну что, теперь вам вместе скучно не будет.

Из серванта на меня молча смотрели два одинаковых ежика.

* * *

– Алло?

– Привет, дорогая. Это я.

– Здравствуйте, мама.

– Ну как там наш мечтатель?

– Да уж! Спасибо вам, мама, в порядке. Ежика к себе на полку поставил, есть не стал. Теперь каждый год в исполнение желаний будет верить. Как вы это смогли?

– Ой, не спрашивай. Гриб мы легко склеили. А вот с ежом мучилась два дня. Столько извела всего, и сама извелась.

– Не получалось?

– Вроде бы все по рецепту, но, как у нашего мэтра кулинарии, сразу все не получится. Дед смеялся…

– Если еще раз испечете такое, ребенок сразу догадается.

Бабушка замолчала, обдумывая сказанное.

– Ты права, – сказала она. – Но не думаю, что второй раз меня на такое хватит. Это тебе не безе!

Первый день

Года

– Просыпайся, просыпайся!

Она трясла его за плечи.

– Ну вставай же! Спишь как сурок, а уже восемь вечера.

– Зачем? – выдохнул он новогодним перегаром.

– Что зачем?

– Зачем, говорю, будишь меня? Праздник же.

– Так ты забыл, что у меня завтра день рождения!

Тоже мне – муж.

– А, точно. Да не забыл я. Поздравляю…

– Заранее нельзя.

– Хорошо, ну а сейчас тогда что?

– Давай за продуктами, завтра гости будут.

– Там холодно, магазин далеко. Да и темно уже.

– Не надо было так напиваться! На машине бы поехал.

– Сегодня магазины закрыты, наверное.

– Куда хочешь, туда и иди, но чтобы все купил!

Я тебе тут список приготовила.

Она бросила на кровать лист бумаги.

– Ты прямо как мачеха из сказки…

Не дослушав его, она ушла. Лежащая у кровати собака подняла морду и с сочувствием посмотрела на хозяина. Он снова закрыл глаза.

«Сейчас… Еще немного полежу – минут пять или десять…»

Превозмогая головную боль, он вылез из-под одеяла и медленно начал собираться.

«В такой день хороший хозяин собаку…»

– Без продуктов домой не приходи! – раздался крик из кухни.

С третьей попытки он натянул валенки, влез в пуховик и, нащупав в кармане вязаную шапку, открыл входную дверь. «В регионе наступили аномальные холода, средняя дневная температура будет держаться на отметке…» – донесся из гостиной звук телевизора ему вслед.

На улице действительно стоял мороз. Ближайший супермаркет был в двух километрах. Сокращая расстояние, он пошел через заснеженный парк, оставляя скрипучие следы на нечищеной дорожке. Скоро холод дал о себе знать, и он остановился, хлопая в ладоши в попытке согреть руки. Вокруг не было ни души. Ему стало одиноко и страшно. Неожиданно вдали, среди деревьев, мелькнуло пламя костра.

«Костер в парке?» – удивился он и, подчиняясь необъяснимому любопытству, повернул в направлении огня, застревая в сугробе.

На поляне вокруг большого костра на бревнах молча сидели люди, одетые в тулупы и валенки. В тишине раздавалось лишь потрескивание горящих веток. Мерцающий свет поочередно выхватывал из темноты то их серьезные лица, то меховые шапки.

– Здравствуйте, – нерешительно произнес он.

Один из сидящих повернул голову, поправил густую бороду и басом, нараспев, ответил: «Здравствуй, коли не шутишь».

– Погреться можно?

– Ну, давай, – пригласил бородач. – А ну-ка, Десятый, подвиньтесь.

Все, кто был справа, потеснились, и он занял освободившееся место.

От костра шел жар. Зажатый между Десятым и его соседом, он быстро согрелся.

– А вы кто? – попытался он завязать беседу с незнакомцами, желая отблагодарить за гостеприимство.

– А ты не знаешь? – хрипло сказал Десятый.

– Нет, – ошарашенно ответил он.

Раздался дружный смех.

– Вот видите, Двенадцатый, – донесся громкий голос из темноты, – я вам, как самому старшему, в очередной раз напоминаю: многие нас не знают!

– Вы все же так считаете? – спросил бородатый, делая ударение на слове «так».

– Поддерживаю, – сказал моложавого вида сидящий слева от Двенадцатого. – А скоро и совсем забудут.

– Первый, у вас опять возрастные упаднические настроения! Это уже случилось, – сказал молодому Девятый и достал из глубины своего тулупа напоминающую подтаявший кусок льда бутылку с оленями на этикетке. – Коллеги, может, стоит продолжить?

Послышались одобрительные возгласы.

Ему протянули граненый стакан и налили из бутылки, которая тут же пошла дальше по кругу.

Он залпом осушил стакан. Напиток слегка обжег горло, создав приятное тепло в желудке. Стало хорошо.

– Ну что, бедолага, опохмелился?

– Да, я, а откуда вы?..

Мы всё знаем, – лукаво подмигнул Двенадцатый. – С Новым годом тебя! Все-таки сегодня уже первое янв… То есть первый день года.

– Да кто вы такие?

– Мы – месяцы.

Он замотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Думаешь, мы шутим?

– Те самые?

– Да. Они и есть.

Тут Девятый достал новую бутылку из безразмерного рукава своего тулупа, а он снова протянул свой стакан.

«Интересная мысль», – подумал он, выпил и оглядел сидящих.

Их оказалось двенадцать.

– И тебя мы знаем, и куда ты идешь знаем, – сказал Десятый.

– Подождите, это я сплю, наверное.

– Не спишь.

– Да нет, меня сейчас жена разбудит – и…

– Жена тебя без продуктов домой не пустит, – хохотнул кто-то слева. – Уж мне-то поверь, я женщин хорошо знаю!

Он посмотрел налево. «Похоже, что это Третий. Если про жену, то он прав. Но как все это возможно?!»

– Еще как возможно, – сказал Третий.

«Мысли читают!»

– Ага, читаем, – подтвердил Девятый.

Ему стало не по себе.

– Пора мне, – с испугом сказал он, пытаясь подняться.

– Не спеши, – сказал Первый. – Тебе сегодня повезло.

– В смысле?

– У нас сегодня день особенный! – продолжил за молодого Двенадцатый. – Государство ваше отменило нас с сегодняшнего дня. И решили мы, что напоследок хотя бы одно доброе дело исполним, как когда-то давно. А тут ты. Вот тебе и поможем. Цветы или продукты, какая нам разница.

– Мне?

– Тебе, конечно. Магазин твой уже закрыт. Но ты не дрейфь, Четвертый все организует.

– Коллеги, позвольте, ну почему опять Четвертый? – послышался раздраженный голос.

– Я уже сказал, что в данной ситуации не существует определенных различий между продуктами и цветами, – резко сказал Двенадцатый. – Ну или кольцами.

Четвертый махнул рукой и отвернулся.

Он не мог поверить в происходящее.

– Мне непонятно, как же вас всех можно отменить? Раздался хохот.

– Вот бедолага, пить меньше надо. С этого года месяцы отменили, законом.

– Не знал.

– Ой, говорю тебе, пей меньше. Об этом еще осенью по всем каналам сказали.

– По всем каналам?

– Эх! А ты только сегодня про аномальный холод и слышал.

– Да, но я спал.

– Во-во, всё спите. А теперь мы вам больше не нужны. Руководители ваши решили, что так жить будет удобнее.

– Как это?

– Коллега, – обратился Двенадцатый к молодому. – Первый, прошу вас, объясните ему, но только попроще.

Первый кивнул и поднялся с бревна.

– Смотри, сегодня первый день года, завтра второй, и так будет всего триста шестьдесят пять дней. А иногда на один день больше. Понятно?

– А как же январь, февраль там, март?

– Все, месяцы законодательно отменены, закон действует с сегодняшнего дня. Дело серьезное. Мы теперь даже друг друга боимся назвать по-нормальному. Новая жизнь!

– А если день рождения, с этим как?

– Ты чего, в школе не учился? Сосчитай! – сказал сидящий справа Восьмой.

Воцарилось молчание.

– И как же вы теперь? – прервал он паузу.

– Уедем отсюда, – вздохнул Первый. – С подобным жить мы не сможем.

– Куда?

– Туда, где еще не отменили. Там коллеги, правда, иноземные, но уместимся как-нибудь.

– Точно! – Девятый покрутил в руке очередную бутылку, создав в ней воронку из пузырьков, и ткнул пальцем в изображенных на этикетке оленей. – Вот к ним поедем, хороший напиток делают, и зима как у нас.

– Вам-то зима зачем, вы же сентя… то есть Девятый. Тьфу… да что это… – выругался Восьмой.

– И все же, для чего это? Теперь и нам привыкать придется, – не унимался он.

– Привыкнешь. Все привыкнут. Зимнее время тоже когда-то отменили, – сказал Третий. – Как сейчас помню.

– А что, мне тоже зима не нравится, – хрипло сказал Седьмой. – Каждый раз простужаюсь!

Все засмеялись.

– Как же теперь я? – спросил он под общее веселье.

– Тебе повезло, – сказал вдруг Четвертый. – Вот, кстати, по твою душу, наверное…

Из рукавицы на ладонь Четвертого выпал звонящий телефон.

– Точно. Мои звонят, – сказал Четвертый и, нажав кнопку, прижал телефон к уху. – Алло. Все по списку взяли? Хвалю. А хлеб? Его теперь всегда забывают. Ага.

Четвертый спрятал телефон.

– Коллеги, исполнено.

– Одно доброе дело все же успели сделать, – сказал Двенадцатый.

– Ну что, завершаем собрание? – спросил кто-то.

– Нет, у нас еще оргвопросы, – послышался снова голос Двенадцатого. – Пятый, разрешите предоставить вам слово?

– Да, конечно, хотя вопрос больше касается Первого, так как сейчас его период. Нам необходимо обсудить очень важный момент. – Пятый встал и оглядел товарищей. – Следует отметить, что если мы уедем, сочельник, а также Святки пройдут уже без нашего присутствия. Поэтому… Поднялся многоголосый шум.

Не понимая, что делать, он молча смотрел на пламя костра.

– Иди домой, – шепнул Одиннадцатый, – тебе уже туда всё принесли и около двери аккуратно сложили. Не благодари…

Под впечатлением от произошедшего он медленно пробирался к дому. Впереди над парком возвышалась многоэтажка, где в квартире его ждала жена.

Представив ее лицо, он подумал: «С месяцами странно как-то вышло, лишь бы принесли все по списку. Ей ведь точно все равно: первое января или первый день».

* * *

– Просыпайся, так и не встал!

Голос жены разорвал тишину спальни.

– Боже мой, что опять?

Яркий свет люстры не давал открыть глаза.

– Как ты это сделал?

– Что, что сделал?

– Ты еще вчера продукты заказал?

– Продукты… ах да.

Все, что я хотела, принесли! И так много, я таскать замучилась.

Сон пропал. Он вскочил с кровати и выбежал в коридор. Весь пол прихожей был завален набитыми пакетами.

– Я смотрю, ты и себя не забыл. – Она достала из ближайшего пакета бутылку водки со скачущими на фоне красного солнца оленями.

Он посмотрел на довольную жену.

– Какое сегодня число? – спросил он.

– Ну ты даешь! Первый день года, – ответила она.

Камилла Ибраева

Магистрант Театрального института имени Б. Щукина, специальность «театральная драматургия и сценарное искусство». Обучалась в Открытой литературной школе Алма-Аты по специальности «проза».

Участник 13-го Семинара молодых писателей, пишущих для детей (г. Таруса, Россия), проекта «Драма. KZ» (г. Алма-Ата, Казахстан), 18-го Международного форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (г. Ульяновск, Россия) и Международной драматургической лаборатории русскоязычных авторов «Портрет времени» (г. Таллин, Эстония).

Лонглистер 16-го Международного конкурса драматургов «Евразия» (Россия).

Святочная дилогия

1.

Дед Серафим озирался по сторонам, прикладывал ладонь к уху – не идет ли кто? Пока его не было, старый сквер одичал. Лет сто назад сюда кто только не хаживал – студенты спешили на каток, старушки собирали хворост, детишки катали снежных баб. А деду непременно перепадал двугривенный или полтина – человеческая дань за ангельские труды. Оставалось лишь встать под луч здешнего фонаря и мысленно попрощаться с подлунным миром до следующего откомандирования.

Дед Серафим вывернул карманы тулупа – последний день Святок на исходе, а монетки никто не подал. Над дедовской головой покачивался старинный фонарь – временами неверный искусственный свет мигал, а то и вовсе гас.

«Глядишь, совсем затухнет, – с ужасом думал дед, – что тогда?»

Через минуту-другую дед Серафим уже был за пределами сквера, на незнакомой извилистой улочке, поджидал припозднившихся прохожих.

Вот застучали по мостовой каблучки – навстречу деду шла девушка. Дед Серафим заглянул в сердце отроковицы ангельским взором – чего там только не было: лица, вещи, адреса…

– Дочка, помоги, подай Христа ради, – взмолился дед Серафим.

Девушка остановилась, неуверенно опустила руку в карман. В кои-то веки выбралась на ночную распродажу, за новыми туфельками. Лишних денег в кармане не было. Дед видел, как в девичьем сердце суетится бесенок. Через мгновение девушка уже спешила прочь, опустив глаза. Из кармана ее куртки высунулся крошечный бесенок и показал деду дулю. Вот черт, соблазнил-таки девицу черевичками!

Дед Серафим вздохнул – если до полуночи человеческую монетку заполучить не удастся, волшебный фонарь погаснет, путь на Небеса закроется до следующих Святок. Придется деду Серафиму коротать год на Земле, мериться силами со всякой нечистью.

От печальных мыслей деда отвлекла чья-то тяжелая поступь: кто-то ступал по мостовой твердо, уверенно. Наконец из-за угла показалась фигура в длиннополом пальто. Фигура кричала что-то в плоскую, с яблочком посередке пластинку, посматривала на прикрепленный к запястью циферблат. Дед Серафим заглянул в сердце приближающейся фигуры и ахнул – здесь не было ничего, кроме стопок зеленых банкнот, перетянутых резиновыми кольцами. Фигура смерила деда, протянувшего руку за подаянием, надменным взглядом и неспешно исчезла в сумерках.

Впору было заплакать, но – хвала небесам – на мостовой показался человек с четками в руках. «Никак монах», – подумал дед Серафим и обрадовался. Чаял найти в монашеском сердце сочувствие, но уперся лишь в бесконечные стеллажи со свитками предписаний. Благообразный человек с недоверием покосился на старца. «Что за городской сумасшедший, – прикидывал он, – надел тулуп поверх рюкзака, всклокоченный, небритый. Не пьяница ли? Дам такому денег – пропьет. А я расхлебывай потом плохую карму». И человек попятился от деда.

– Куда же ты, сын мой? – прошептал дед Серафим вслед удаляющемуся человеку.

До полуночи оставалось четверть часа. Старец осел на тротуар, устало закрыл глаза. Что ж, придется погостить здесь до следующих Святок – терпеть унижения от людей, отбиваться от чертиков. Дед Серафим не сразу заметил, как кто-то мягко, но настойчиво теребит его за плечо. Дед размежил веки и увидел перед собой маленького мальчика, протягивающего монетку, – тот, видно, убежал вперед по тротуару, оставив родителей позади: издалека доносились голоса, зовущие малыша обратно.

– 3-з-з-здравствуйте! Возьми-и-и-и-ите, па-па-пажалуйста, – сказал мальчик, краснея.

Его горячее сердце пылало, ждало, примет ли странный старичок подношение.

Дед Серафим крепко обнял мальчика, незаметно перекрестил, подмигнул на прощание.

Мгновение спустя старец стоял в заснеженном сквере – над головой еле теплился огонек засыпающего фонаря. Дед Серафим скинул тулуп, под которым оказались большие белые крылья, разжал ладонь с монеткой и растворился в световом конусе.

А мальчик, пожалевший заплутавшего ангела, наутро перестал заикаться.

2.

По мостовой шла девушка. Мимо проносились экипажи, пробегали посыльные и мальчишки с газетами. Город погрузился в предрождественскую суету – ресторации отворили двери настежь, словно призывая откушать изысканные яства, коробейники норовили подсунуть поздравительную открытку или сахарного петушка. Девушка ничего этого не замечала – что-то очень сильно ее тревожило.

На левом плече путницы сидел черт – уверенный в себе господин в модном костюме, лаковых штиблетах и с нафабренными усами. Никто бы и не подумал, что это служитель преисподней, если бы не крохотные рога, видневшиеся поверх черных приглаженных волос.

– Ступай смело, – шептал девице на ухо черт, – тут даже думать не о чем! Все решено!

– И вовсе не решено, – возразил бесу ангел, притулившийся на правом плече девушки. Ангел был светел, почти прозрачен; за хрупкими плечиками виднелись два белоснежных крыла.

– Ну, хорошо-с, – принялся рассуждать черт, – что мы имеем-с? Перво-наперво, папенька с маменькой не обрадуются, ежели узнают. Папеньку удар хватит, а маменька слезы в три ручья станет лить. Еще бы – какой конфуз, какой позор!..

Услышав нечистого, девушка ускорила шаг – право же, о чем раздумывать? Совсем скоро она доберется до переулка, где живет старая докторша, примет микстуру, и все решится само собой.

– Не слушай, – тут же обратился к девушке ангел, – и вовсе не такие папенька с маменькой. Узнают – подсобят. И замуж выдать не откажутся.

– Позвольте-с, – ухмыльнулся черт, – за кого же замуж выдавать? Ваш кавалер еще третьего дня получил записочку, а до сих пор не явился – неужто в преисподнюю провалился?

Девушка чуть не заплакала, но сбавлять шаг не стала – чем быстрее она дойдет до старухи-знахарки, тем скорее завершится этот бессмысленный спор в ее голове.

Ангел, прочитавший мысли путницы, еле заметно взмахнул крылами – девушка завернула за угол и увидела двух прелестных детей, мальчика и девочку. Оба были ряженые – на девочке был большой пестрый платок, накинутый поверх тулупчика, мальчик же пытался совладать со скоморошьей шапкой – та так и норовила съехать на лоб. Завидев девицу, разрумянившиеся на морозе малыши улыбнулись и запели рождественские колядки. Тоненьким голосам вторили крошечные бубенцы на шапке мальчика. У девушки внезапно потеплело на сердце – она вручила каждому певчему по двугривенному и невольно залюбовалась детьми. Идти к старухе уже не хотелось. А вдруг и у нее родится вот такой же мальчик? Или такая же девочка?..

Черт, услышав мысли девушки, скривился, лениво поднял руку и щелкнул пальцами. В ту же секунду мальчик и девочка переменились – исчезли веселая шапка с позвякивающими бубенцами и нарядный платок, пропал игравший на щеках румянец, завяли улыбки. Теперь перед девушкой стояли два жалких, дрожащих на холоде существа – в их глазах не было ничего, кроме невыносимой муки и мыслей о хлебе насущном. Какой-то сердобольный прохожий кинул бедным детям краюху хлеба – они набросились на кусочек как волчата, каждый силился откусить побольше.

– Да-с, – заметил бес, – детей надобно заводить при муже, при достатке-с. И даже тогда черт знает что из них вырастет.

Девушка опустила глаза и поспешила прочь – что ж она стоит на одном месте? Знахарка, наверное, заждалась. А насчет детей – все верно, еще не время, успеется.

Вот и до старухиного дома уже рукой подать. Осталось пересечь торговые ряды и свернуть в переулок. Путница двинулась вдоль украшенных к Рождеству прилавков и витрин магазинов.

Ангел тихонечко подул в сторону одной из витрин, и девушке вдруг очень захотелось посмотреть, что за товар купец разложил за сверкающим стеклом. Она подошла ближе и ахнула: в углу витрины покачивалась деревянная лошадка, далее слева направо были разложены детские вещи – кружевное платьице и костюмчик матроса, чепцы с атласными лентами и туфельки с перепонкой, плюшевые мишки и фарфоровые куклы, в противоположном углу витрины стояла детская коляска. Девушка невольно представила себя с ребенком на руках – ей захотелось зайти в магазин и непременно что-нибудь купить.

Сделать этого она не успела – бес достал из кармана сюртука портсигар, вынул папиросу, закурил и принялся пускать в сторону витрины колечки дыма. В то же мгновение витрина преобразилась: теперь здесь были вешалки с дамскими нарядами – такие девушка видела только в журналах мод. Между вешалками были красиво разложены перчатки, ожерелья, ридикюли, шляпки и веера…

– Ну-с, – шепнул черт, – что лучше – стать мамашей на горе опозоренным родителям или жить в свое удовольствие, сохранив честное имя? А как же молодость? Как же фигура-с?

Девушка разозлилась на себя – к чему эти терзания? Довольно! Раз решилась – так надо идти. До дома знахарки оставалось каких-нибудь полквартала. Путница пошла быстрым шагом – к черту все сомнения!

Ангел принялся что-то нашептывать девушке на ухо, умолял, срывался на крик, но все было напрасно. Тогда крылатый посланник закрыл лицо руками и заплакал.

Девушка уже достигла конца торговых рядов – оставалось только завернуть в нужный переулок и отыскать старухин дом…

О! Надо же – кто-то соорудил на перекрестке рождественский вертеп. Странно, что никто из прохожих им не интересовался, словно тот был невидимым. Девушка тоже хотела пройти мимо, но все-таки решила подойти поближе. Фигуры внутри вертепа были выполнены в натуральную величину. Черт ухмыльнулся – кого могут растрогать деревянные истуканы? Ангел наблюдал за происходящим, затаив дыхание. Девушка приблизилась к фигурам. Вот Мария – молодая женщина, закутанная в покрывало, а вот Иосиф – муж Марии, вифлеемский плотник. Оба склонились над новорожденным сыном. Путница подошла еще ближе, чтобы рассмотреть фигурку младенца. Заглянула в соломенную колыбель и столкнулась с внимательным взглядом больших карих глаз – в яслях лежал живой ребенок. Девушка не могла оторваться от новорожденного – а тот продолжал смотреть на нее лучистым, исполненным любви взглядом. Это были глаза Спасителя. Неизвестно, сколько времени прошло – девушка так бы и стояла у колыбели, если бы чудесное видение вдруг не рассеялось, как мираж. Только в воздухе остался едва уловимый запах сена.

Путница улыбнулась и пошла прочь. Ни к какой знахарке она не пойдет. Пора домой – папенька с маменькой наверняка уже накрыли ужин к сочельнику.

Черт, услышав мысли девушки, тотчас же исчез – как будто его никогда и не было. Ангел возликовал – достал из-под крыла серебряную дудочку и принялся играть. Всю дорогу путнице казалось, будто рядом кто-то наигрывает волшебную мелодию.

А по возвращении домой девушку у парадного поджидал помянутый чертом кавалер. В руках он сжимал бархатный футляр с обручальным колечком – ему непременно хотелось сделать невесте предложение сюрпризом, в канун Рождества.

Проза

Ключевой мотив рассказов Анастасии Фрыгиной – проницаемость границы, отделяющей видимый мир от невидимого, реальный от мистического. Перед вами, в сущности, системное исследование тех порталов, окон и дверей, сквозь которые возможно проникнуть из одного пространства в другое, а еще о власти, с которой один мир действует на другой.

В рассказе «Мария» таким порталом оказывается встреча с медведем один на один в тундре, а в «Ане» – лес и речка. Звучащий, дышащий и совершенно живой лес, среднерусский в «Ане», северный в «Марии», – одна из главных удач этих текстов. «Неспелая и сухая малина с кривых почерневших кустов», «сладкий гнилой чад леса», «хрупкий дерн вперемешку с обломками иголок», туман – «водная взвесь, разведенная в воздухе», буро-коричневый кочкарь, вершина сопки, покрытая лишайником, – для описания леса и тундры здесь найдены и точные, и свежие слова. Оба рассказа неожиданно обнаруживают: то, что на школьных уроках литературы называется «образ природы» и ассоциируется с классикой или прозой деревенщиков, совершенно возможно и в современной словесности. Подобных объемных, душистых, но совершенно не тягомотных описаний природы не случалось в нашей литературе очень давно. В этом с большой зоркостью увиденном, услышанном, унюханном лесном пространстве разворачиваются идеально подходящие ему события. Органичное соединение действия и хронотопа, сюжета и языка – еще одно достоинство прозы Анастасии Фрыгиной. Перед нами автор со своей оригинальной темой и неповторимым голосом, который, подобно лесному царству в этих рассказах, обладает неодолимой властью над сердцами тех, кто его слушает.

Майя Кучерская

Анастасия Фрыгина

Преподаватель, писатель. Окончила магистратуру «Литературное мастерство» Высшей школы экономики, до этого училась в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова на геологическом факультете.

Один из авторов книги «Хранители времени» по результатам проекта студенческих экспедиций «Открываем Россию заново», один из авторов альманаха «Пашня» (выпуск 3). Попала в лонг-лист премии «Лицей» (2018) с поэтической подборкой и в лонг-лист конкурса «Ннигуру» (2019) с повестью «Этого не может (не) быть». Преподавала creative writing взрослым и детям в Павильоне книги на ВДНХ, в школе «Летово», в школе № 1520 имени Капцовых и в Creative Writing School. Сейчас преподает литературное мастерство в школе «Летово».

Мария

Каменных рек Пангеи не взять рукой.

Олег Медведев

Она отстранено поворошила ногой маслянистые шарики шикши, примерилась и наступила всем весом, вминая их в мягкую травяную подложку. Обманчиво черные ягоды полопались, открывая водянистую прозрачную сердцевину. Никто шикшу не ест, разве что медведи, но и те лишь глотают жадно мелкую ягоду вместе с листвой и жесткими стебельками. Глотают, но не переваривают, и их встречающиеся на каждом шагу кучи пестрят черными точками. Не думать о медведях здесь невозможно, они просовывают свои косматые головы в мысли, видения и сны, принося неизбывный страх. Странный страх, первобытный. Он сопровождает каждый шаг, и ничем и никак не отвлечься. Восприятие обостряется, и ты непрерывно сканируешь окружающую территорию каждым из доступных тебе органов чувств. Но страх почти не мешает, потому что не мыслится как нечто инородное. Он неотделим от всего здесь – от широкой палитры осенней тундры, от серого щебня редких вершин, от кишащей крупными телами готовых к смерти рыб сладкой воды, он растворен в ней и в плотном от надоедливого гнуса и комарья воздухе.

Тогда она еще ела шикшу, жадно сгребая растопыренной кистью безвкусную ягоду, весело щелкающую под легким давлением зубов. Когда вертолет приземлился в первый раз, на самом краю обжитого цивилизованными людьми мира. Скученный вокруг рыбзавода поселок и импровизированный аэропорт с выщербленной посадочной площадкой, за ровной гранью которой начиналась тундра.

Точку ту от точки этой в пространстве отделяло чуть больше трех сотен километров, во времени – месяц, поправка, во времени – вечность. Еще поправка – во времени ту точку от этой не отделяло ничего. Чтобы что-то от чего-то отделить, эти что-то надо сначала сопоставить. Сопоставить не получалось, точка та и точка эта находились в двух разных мирах, которые не соприкасались. Там – смерти не было, здесь – смерть была всего лишь смертью. И с этим приходилось учиться жить, им, всем тем, кто не жевал с детства пресноватую юколу, не разваривал в котелке вяленое оленье мясо, тем, кто не пробовал пахучего лахтачье-го жира и не знал, что можно и нужно бить влет сытных осенних чаек. Им приходилось наполняться всем этим, набивать животы, головы и души плотной и осязаемой смертью.

Мария затушила остатки сигареты о подошву резинового сапога и бросила в кусты, хорошо, что никто не видел. Мусорить в дикой природе плохо, но таскать с собой полную окурков пачку она так и не привыкла. В этот раз они встали не очень удачно, от лагеря до реки – метров двести по густому ольшанику, который постепенно изводили на дрова. Сырая красновато-рыжая древесина разгоралась медленно, зато удачной закладки могло хватить на полночи, тогда как смолистый мелкий кедрач выходил за пару часов, и дежурному по печке приходилось вставать по шесть раз за ночь.

Мария спрятала руки в карманы, к середине сентября стало холоднее, и гнус пропал, но у воды еще встречались комариные стаи. Пластиковый пакет с грязным бельем мерно бил по ноге, и это было приятно. В отрыве от цивилизации почему-то начинаешь особенно тепло относиться ко всему ненатуральному. Недаром рассказывают о том, как после полугода вахты буровики чуть ли не целуют асфальт. Земля под ногами сменилась грубоокатанной речной галькой, Мария пнула камень, так что он откатился и плюхнулся в воду.

– Стираться собралась? – Леня-вездеходчик размеренно тянул из воды очередного хариуса, сматывая леску.

Ему как-то удавалось успешно рыбачить без спиннинга – леска, блесна, крючок и все. Никто в партии не смог повторить это фокус, даже Вова, который все свое детство зарабатывал браконьеркой.

Мария молча кивнула.

– Иди вниз по течению, и лучше на другую сторону, иначе мешать будешь.

– Хорошо. Как улов?

– Неплохо. – Леня мотнул головой, рядом с ним на земле бился десяток хариусов, насаженных на длинный свернутый кольцом прут, второй такой же был пока развернут, на нем вяло трепыхалась одна крупная рыбина.

– Там Вова еще.

Мария повернулась, выше по течению на крутом берегу Вова в солнцезащитных очках вглядывался в реку. Резкий наклон вперед, и крюк живодерки вошел в воду. Вова подтащил к берегу крупного кижуча, крюк пробил рыбе брюхо насквозь двумя из трех острых концов. Распрямился, помахал рукой, снял кижуча с крюка и отбросил, чуть не попав в лежащий на земле СКС. Девять патронов, десятый – в стволе. Вова тихо выругался и кинулся поднимать рыбину, пока та не намочила карабин.

– Опять икра будет, – Мария вздохнула, – и опять она стухнет.

– Не будет, он только самцов ловит.

– Прикольно, и как это у него получается?

Леня коротко качнул плечом и в очередной раз закинул леску. Мария неторопливо раскатала резиновые сапоги и перешла речку, холод от воды проник и сквозь портянки, и сквозь шерстяные носки почти сразу, в тундре стремительно наступала зима.

Мария вытряхнула из мешка вещи, с трудом отодрала мыло от прилипшего пакета, надо было все-таки купить мыльницу, и принялась за стирку. Пальцы быстро сводило в ледяной воде, приходилось время от времени прерываться, согревая ладони о внутреннюю сторону бедер, делать паузы на перекур и просто передых. И все же, несмотря на холод, размеренный процесс увлекал, она начала напевать себе под нос, песню за песней, запинаясь и пропуская строчки и целые куплеты. Современные способы получения информации расхолаживают, мгновенный доступ в любой момент времени, кратковременная память постепенно слабнет, а долговременная просто ставит запись на паузу. Так и остаешься один на один с песнями своего детства, да и те приходится собирать по кусочкам, неделями страдая от неспособности вспомнить одну строчку, и никакого «Окей, Google». Вакуум. Зато можно петь без слов, выводить себе под нос бесконечное «м-м-м-м-м-м-м». Почти мантры, шаманские напевы, которые испокон веков слышит эта земля. М-м-м-м-м-м-м, мелодично шумит водяной поток, м-м-м-м-м-м-м, ветер проходится по ольховым кронам, м-м-м-м-м-м-м, кричат высоко над головой перелетные птицы, покидая этот край, пускаясь в бегство от наступающих холодов, совсем скоро эти долины занесет трехметровым снежным покровом, скрадывающим неровности рельефа, сглаживающим тундру в бесконечное ровное полотно. М-м-м-м-м-м-м. Хруст мелкого камня под тяжестью шагов. Под большой тяжестью. Не человеческой. Медвежьей.

Мария подняла голову от воды. На другой стороне реки стоял медведь, крупнее того, с которого содрали шкуру две недели назад, ходил по лагерю, пришлось убить. Не просто крупнее, этот медведь был огромным. И он перекрывал вход в лагерь. И парней на берегу не было. Ни Лени с леской и двумя связками хариусов, ни Вовы с живодеркой и карабином. Девять патронов, десятый – в стволе. Их не было.

До лагеря метров сто, но кричать опасно. Мария медленно выпрямилась. Медведь видел ее, он смотрел прямо на нее. Безучастная морда ничего не выражала. Кричать опасно, бежать тоже. Мария сделала шаг назад, медведь двинулся навстречу, вступая в реку. Двинулся молча, медведи никогда не проявляют особых эмоций, не щерят зубы и не рычат, никак не предупреждают об атаке. Может, он и не будет бросаться на нее, может, его ведет одно любопытство. У медведей нет повадок, они индивидуальны, они непредсказуемы. Расстояние сокращалось, Мария пятилась, пока не уперлась в кедрачовую стену, ограничивающую пойму реки. Надо было решать. Срочно. Бежать или?.. Бежать. До медведя оставалось меньше десяти метров, Мария развернулась и полезла вверх, прямо в остро пахнущую хвоей кущу. Она карабкалась вперед, подтягиваясь на руках, спотыкаясь и соскальзывая, мажась в густой смоле и снова соскальзывая. Медведь ломился за ней, или не ломился. Громкий треск раздвигаемых веток и тяжелый тошнотный запах могли ей только чудиться. Но она не останавливалась, не замедляла бег, хотя какой там бег. Средняя скорость прохода через кедрач по прямой – полтора километра в час, а она карабкалась круто вверх, но она карабкалась от медведя.

Надо было закричать, позвать на помощь. Так и так зверь уже погнался. Но это не пришло ей в голову тогда, она подумала об этом только сейчас. Мария ломилась через кедрач около получаса, может, больше. В какой момент отстал медведь – непонятно, как и непонятно, бежал ли он за ней вообще. Паника – нормальная реакция на стресс. Паника отключает голову, путает мысли и воспоминания. Вся погоня смешалась в невнятную кашу, как будто в ее голову засунули миксер и зажали кнопочку «турбо» на пару секунд. Сильная головная боль это подтверждала, в последний раз так голова болела очень давно, в старших классах, и Мария успела забыть, что бывает так хреново. Но даже это было мелочью, наименьшей из ее проблем. Она понятия не имела, где находится.

Русло реки в этом месте было совсем узким, с одной стороны – крутая скальная стенка, с другой – осыпушка, коронованная кедрачом. Именно из него Мария вывалилась совсем недавно, чуть не скатившись вниз кубарем. А может, лучше бы и скатилась, свернула бы шею и не мучилась. Тьфу, какая же дрянь лезет в голову. Время – 16:35, доисторический но-киевский кирпич, купленный с рук специально для поля, был заряжен на полную. Без толку. Здесь нет связи. И людей нет, только десять человек ее отряда, еще пятеро работают на прибрежке вместе с вездеходом и двое на базе, до которой около сотни километров. Ее будут искать, наверняка уже ищут. Так, что же делать? Можно остаться на месте, голод ей не грозит, будет глодать кедрачовые шишки и ягоду, уж теперь-то ей и шикша станет полезна. Мария сморщила лицо, сжала зубы в странной гримасе, хотелось то ли заорать во все горло, то ли расплакаться. Поорать она уже успела, долго и со вкусом. Ау, уа, спасите, пожар, помогите и многое другое. Она кричала, пока не поняла, что ответа не будет и услышит ее разве что еще один медведь. Так, стоп. Варианты. Остаться на месте. Еще можно попробовать вернуться, примерное направление она помнит.

Вариант вернуться отпал, на часах 17:40, она опять выбралась к реке, и опять не туда, еще одно узкое русло, почти неотличимое от предыдущего. Ноги и руки пульсировали, постепенно тяжелея, если она постоит еще чуть-чуть или, не дай бог, сядет, встать ей больше не удастся. Мария стряхнула с энцефалитки шелуху от четвертой подряд шишки, сплюнула кожуру. От сладковатых орешков начинало подташнивать. А может, и от усталости или шока. Интересно, сейчас у нее шок?

Сообразив, что осталась одна, она испытала ужас. Вот прямо так, без преувеличения, настоящий ужас. Паническое состояние бегства только-только отпустило, и мутная пленка сползла с сознания, обнажая весь скопившийся страх. Прооравшись, она немного успокоилась, но ее тут же догнало осознание того, что крики могли привлечь медведя, и накатила вторая волна. Чуть погодя Мария успокоилась снова и начала судорожно думать, что делать дальше. После – тяжелый подъем и спуск, физическая нагрузка на время приглушила и эмоции, и мысли, плюс ее тащила вперед надежда, почти уверенность, что вот-вот впереди появится знакомый берег. Теперь же стало окончательно ясно, что она потерялась.

Нет, все же не шок. Мария сдвинула вниз каремат и села на осыпушку, распрямляя ноги. Легла на мелкие камни спиной, но почти сразу села обратно, от земли шел холод, ощутимый даже сквозь тонкий слой брезента, флиску и термобелье. Что же делать дальше? Идти вниз по течению, выходить на прибрежку в надежде столкнуться со вторым отрядом? Здесь все крупные водотоки рано или поздно впадают в одну реку… Если, конечно, она не перевалила через хребет. От бухты до базы всего двадцать километров. Но до бухты тоже еще надо дойти, они стояли в пятнадцати километрах, на одном из притоков, а она сейчас… Черт знает где. И не факт, что ее не сожрут по пути. Медведи. Их здесь уйма. Так. Может, остаться тут? Тоже не вариант, она понятия не имеет, где это самое тут находится. Или идти вниз по течению и надеяться на лучшее, или… Или можно попробовать выползти на возвышенность.

Мария оглядела скальную стенку, склон уходил вверх довольно круто, редкий кедрач и невысокие березки вперемешку с ольхой. Скорее всего, достаточно высоко, можно будет осмотреться и найти лагерь. Уже почти шесть. Она успеет до темноты? А если и нет, какая разница, одинаково опасно и идти, и сидеть здесь.

Паническое состояние бегства только-только отпустило, и мутная пленка сползла с сознания, обнажая весь скопившийся страх.

Идти не так холодно, карабкаясь вверх по скользкому руслу ручья, Мария почти совсем согрелась. Ручей был один в один как тот, по которому они поднимались в первом маршруте, и так же вывел ее к почти плоской вершине сопки, лишенной растительности, если не считать лишайника, покрывавшего выщербленную скальную поверхность. Каждый такой подъем здесь вознаграждался сигаретой, обязательным совместным ритуалом; некурящих в партии почти не было, только студентка и один из старших геологов, Олег Евгеньевич, который бросил, когда работал в разведке на золото в Перу. С началом повальной экономии стали курить одну на двоих или даже троих, но ритуал выполнялся обязательно. Сейчас Мария чувствовала сильное фантомное желание, привычно дернулась рука, и в воздухе как будто проявился едва уловимый запах дыма. Тщетно, у нее нет с собой даже зажигалки, перестала носить, когда вышли все три блока, зря.

Резкий ветер рванул капюшон энцефалитки, Мария с силой натянула его обратно, напрягаясь от внезапно усиливающегося холода. К головной боли добавилась все нарастающая тошнота. Мария сплюнула на землю противную слюну, отдающую бледно-зеленой желчной горечью, с трудом встала и пошла к вершине.

Уже почти стемнело, только вдали над морем тяжелый облачный покров, бессменно давящий на землю несколько последних недель, чуть чуть подсвечивался бледно-желтым. Вокруг была тундра, буро-зеленое плоско-волнистое пространство, ограниченное с запада прибрежными обрывами. К востоку оно приподнималось, прорастая более высокими холмами-сопками и лысыми хребтиками.

Мария простояла на вершине еще немного, уже почти стемнело, но ни огонька не появилось на истаивающем в полумраке осеннем ковре, ни проблеска. Полная тьма упала внезапно, и стало ясно, что спускаться вниз – самоубийство. Но и оставаться на вершине было невозможно, ветер становился только сильнее, от холода начинало потряхивать. Пришлось спуститься на несколько метров и устроится в развилке кедрачовых ветвей. В безветрии стало чуть теплее, но ненадолго.

Опираясь спиной о сплетение жестких стволов, Мария сцепляла и расцепляла клейкие от смолы пальцы. Было так темно, что даже кисти рук просматривались с трудом, мелкие ссадины и порезы пощипывали и пульсировали, это не было неприятно, скорее наоборот, помогало зафиксироваться на происходящем и не заснуть. Головная боль отступила, скапливаясь тяжестью в затылке и плотным обручем на висках, похоже на начало мигрени. Не хотелось есть и пить, только курить. В голове то и дело щелкала зажигалка, рождая маленький огонек, обращающийся в живительное пламя. Было холодно.

В серой рассветной полутьме Мария спускалась с сопки. По тропинке. Откуда в густых кедрачах тропинка, кем протоптана и куда ведет, ей было неизвестно. Может, кто-то из оленеводов гонял через эту сопку свои стада, может, охотники ходили тут к морю. Воздух был напоен влагой, водяная завеса лишала возможности видеть что-то, кроме очередного изгиба тропы. Так продолжалось почти до самого подножия.

Она вышла на ровную тундру и пошла вперед, ни реки, ни ручья, только кочкарь, буро-коричневый, равномерный, мягкий. Сапоги утопали в нем почти до самых колен, но влажного чавканья слышно не было. Было тихо, разведенная в воздухе мелкая водяная взвесь глушила любые звуки. Мария чувствовала, как туманная вата забивает ей не только уши, но и нос. Приходилось дышать через полуоткрытый рот, неглубоко и часто, глотая вязкий воздух маленькими порциями. Холодало стремительно, так что скоро к «вате» добавилась приставка «стекло-». Дышать становилось легче, мелкие кристаллики льда хрустели на зубах и под ногами, постепенно прояснялось. Впереди расстилалась ровная тундра, странно, вчера она не видела ничего подобного, может быть, спустилась с другой стороны, но и там… Тундра вдали постепенно выцветала, коричневый сменялся серым и светлел до линялой почти белизны. Под ногами уже хрустела плотная ледяная корка, подошвы сапог почуяли более плотную опору, Мария перестала проваливаться, мох и траву постепенно заносило снегом. Горизонт совсем прояснился, на самой кромке его выросла узкая полоска белоснежного горного хребта.

По хрусткому снегу навстречу Марии шли собаки, целая стая разномастных лаек, приятно пахнуло мокрой шерстью. Мария не успела испугаться, впрочем, она никогда не боялась собак, ближайшая черно-белая хаски ткнулась мордой в ее протянутую руку, шершавый язык обнял ледяную кисть. Множество разноцветных глаз смотрели на нее, не мигая, Мария продолжала идти вперед, собаки обступили ее и пошли следом. Справа выросла из снега высокая яранга, из круглого отверстия в крыше уходил вверх тонкой ровной струйкой белый дым. У входа стоял, опираясь на воткнутые в снег лыжи, высокий коряк в оленьей рубахе мехом наружу, его длинные волосы были собраны кожаной полоской, украшенной парой черных вороньих перьев. Коряк жевал юколу, но, заметив Марию, отбросил недогрызенный кусок в снег. Собачья стая тут же бросилась подбирать нежданное угощение.

– Эй, Миты, посмотри-ка, какие у нас гости! – крикнул он, оборачиваясь ко входу в ярангу.

Оттуда донесся раздраженный женский голос, и следом за ним появилась одетая в меховую шапку-кухлянку голова.

– Тебе лишь бы меня от работы отвлекать. Чем болтать, лучше иди и добудь нам жира… Ой, и вправду гостья. Что ты здесь делаешь?

– Потерялась.

Худощавая и маленькая ростом даже в объемном меховом комбинезоне корячка вылезла из яранги и встала рядом с коряком. Он улыбнулся и вновь обратился к Марии:

– Удивительное место ты выбрала, чтобы теряться.

– Я не выбирала.

– Выбрала-выбрала, я же вижу. Что мне теперь с тобой делать? А, Миты, что ты скажешь?

– Отправь ее обратно, она же совсем юная еще. – Корячка стянула с головы кухлянку, обнажая две толстые черные косы, перевитые кожаными ленточками.

– Ох, Миты, твоя доброта не знает границ. Так уж и быть! Отправляйся обратно, женщина.

– Куда?

– Обратно, иди прямо и никуда не сворачивай.

– Но я не знаю…

– Хорошо-хорошо. – Коряк быстрым движением вытащил лыжи из снега. – Что же, опять все мне делать самому.

Он наклонился, прилаживая лыжи к ногам, корячка подала ему большую черную накидку из вороньих перьев. Мужчина набросил ее на плечи и резко рванул с места в сторону, откуда пришла Мария. Ей остался только повисший в воздухе выкрик:

– Следуй за мной.

Мария развернулась и пошла, потом побежала, ноги утопали в глубоком снегу, мешая движению, она спешила как могла. Провожатый же легко несся вперед, оставляя за собой узкую лыжню. Мария потеряла его из виду, но продолжила идти. Воздух снова густел, становился влажным, теплело, снег таял на глазах, и совсем скоро лыжня исчезла. Из-за плотной туманной стены, откуда-то сверху, донесся приглушенный вороний крик.

Мария вышла на тропу, ту самую, и пошла вверх. Она поднималась, и над ней кружил большой черный ворон, время от времени оглашая окрестности скрежещущим звуком. Вот впереди появился большой раскидистый куст кедрача, тот самый, на чьих ветвях она уснула вчера, ворон сделал еще один круг, ложась на крыло, и улетел обратно в тундру.

Над ней стоял, опираясь на короткую деревяшку, коряк, худой и невысокий, в застиранной до светло-серого оттенка энцефалитке. Он широко улыбался и протягивал на раскрытой ладони горстку какой-то серо-коричневой шелухи.

– Мухомор будешь?

Мария попыталась встать, но не смогла, все тело затекло от неудобной позы, ее колотил озноб, голова раскалывалась, зато вчерашняя тошнота прошла, и как будто бы стало теплее.

– Нет.

– Зря, слабая ты, без него не дойдешь.

– Куда?

– Тут недалеко зимник мой, твои геологи уже там.

– У вас вода есть?

– Нет, – коряк похлопал себя по карманам, – нету воды.

– А сигареты?

– Е-е-есть, – поцокал он языком, оголяя крупные зубы.

«Оптима красная», богато живут оленеводы. От густого дыма подкатило к горлу, зато прояснилось в голове. Мария выбралась из кедрачовой развилки и присела на корточки.

– Это ваши собаки были?

– Какие собаки?

– Разные, много разных, целая стая. Я спускалась по тропе утром на ровную тундру, и там были собаки и яранга оленеводов. А еще там был снег. – Мария замолчала.

Коряк вытряхнул из пачки еще одну сигарету и тоже закурил, присел рядом.

– Внизу тут речка глубокая, брода нет, и тропы никакой нет. Ты, наверное, видела нижний мир.

– Какой мир?

Коряк глубоко затянулся.

– У человека есть две души. Одна уходит к верхним людям, – он ткнул пальцем в небо, – вторая – в нижний мир. Когда человека сжигают на похоронном костре. Тебя не сжигали, как ты попала в нижний мир?

– Не знаю. А при чем тут собаки?

– На входе в нижний мир человека встречают собаки, им надо понравиться, ты им понравилась?

– Наверное, да, одна лизнула мне руку.

Коряк помолчал немного и задал еще один вопрос:

– Кого еще ты там видела?

– Мужчину, высокого, в накидке из вороньих перьев, и маленькую женщину.

– Куткынняку и жена его Миты. Ты понравилась Куткынняку, потому и попала в нижний мир и вернулась. Он и меня к тебе привел, через мухоморных людей весточку передал.

– Кто такой Куткынняку?

– Ворон Кутха, самый первый шаман.

Что-то такое было про Кутху, в каждой второй сувенирке в городе продавались фигурки ворона, вырезанные из пахучего дерева, моржовой и мамонтовой кости. Ворон, большой черный ворон, чертивший круги над ее головой.

Коряк докурил, убрал окурок в спичечную коробку и встал.

– Время идти.

– Далеко?

– Нет, час пешком. – Он посмотрел на нее и уточнил: – Скорее, пару часов. Точно не хочешь мухоморов?

– Точно.

– Ну, как хочешь.

Мария поднялась на ноги, начала и почти сразу бросила отряхивать одежду от кусочков коры, веточек и прочего сора. Ее пошатывало, и долбил тремор, как с тяжелого похмелья, мешая мелкой моторике. Зато почти не было холодно, вновь накатившая тошнота постепенно отпускала тоже.

– Меня зовут Мария.

– Алексей, – коряк протянул ей руку.

Лагерь был разбит вокруг домика оленеводов, кривого, вросшего в землю и обитого с одного бока листами гудрона. Чернели две массивные туши замерших вездеходов, дымил полупогасший костер. Начпартии Кристина Олеговна, непривычно трезвая, с застывшим на лице следом суточного стресса, вышла, почти выбежала им навстречу, широким жестом раскидывая в стороны руки.

– Мария! Слава богу! Алексей, спасибо, что нашли ее!

Она обняла Марию, крепко стиснула. Коряк кивнул и нырнул в низкую дверь домика.

– Катя, отведи ее в палатку и налей чаю! – Из-под ближайшего полога выглянула встрепанная студентка с двумя косичками. – И завари кукси! Скажи дяде Коле топить баню. Побежала звонить в город! Хоть бы вертолет не вылетел, если вылетел, вычтем из твоей зарплаты! И родственников твоих многочисленных успокоить надо, чуть не съели они меня… – последние слова она выкрикнула уже на бегу, спеша к своей, самой дальней в лагере, палатке.

– А где остальные? – Мария обернулась к Кате.

– Прочесывают квадратами, уже второй день, скоро вернутся. Мы с прибрежки сегодня примчались, когда с базового лагеря позвонили, по спутнику, карат через скалы не пробивает. Где ты была?

– Потерялась. – Мария тяжело оперлась на Катино плечо. – А кто из родственников меня искал?

– Ой, куча народу звонила, даже дядя твой троюродный, как его… – Катя молчала сосредоточенно, но недолго. – Не помню, какое-то редкое имя.

– Наверное, Нико. – Мария улыбнулась и добавила еле слышно: – Рыжий Нико.

Едва теплый чай, раскаленный дошик в покрытой непривычными японскими иероглифами упаковке. Корякская баня, где, присев на корточки, опасаясь задеть раскаленные камни, она опрокидывала на себя ковш за ковшом горячую воду. Вареная кижучья голова, лопающиеся на зубах шарики перестоявшей гостевой икры. И спирт, много спирта, и никаких вопросов, и теплый спальник, и сон.

Мария выползла из палатки одной из первых, на рассвете. Накинула куртку поверх энцефалитки. Зеленая титановая кружка Icepeak звякнула зубной щеткой. Снаружи было пронзительно холодно, и рассвет впервые за много дней не был фикцией. Унылые лошади облизывали с травы сияющие морозные блестки, под умелыми руками егеря дяди Коли занимался костер. Сам он делал утреннюю зарядку, наклонился до самой земли и, разгибаясь, широко развел в стороны руки в приветствии: «Доброе утро, солнышко!» В густом кедраче возился радостный пес, гоняя мелких суетных птиц.

Мария спустилась к реке, разбила пяткой намерзший ледок и потянулась подальше, туда, где холодная вода омывала прилепившиеся к гальке домики ручейников. Она зачерпнула горсть и ополоснула лицо, поставила кружку на хрупкий ледовый навес, он выдержал, достала зубную щетку. Кусты на той стороне реки затрещали, совсем близко, метрах в пяти от нее, из зарослей почти полностью облетевшей лозы высунулась голова. Медведь медленно вышел на берег. Мария на автомате отложила зубную щетку, чашка звякнула, ледок под ней треснул, и титановый цилиндр заскакал вниз по течению. Медведь остановился и посмотрел на Марию в упор. Она выпрямилась, оказавшись одной ногой в воде, ледяной поток сразу наполнил трекинговый ботинок. Мария этого не замечала, она смотрела прямо в непроницаемую медвежью морду. Охотники говорят, что по выражению морды зверя всегда можно отгадать его намерения. И это действительно так, если имеешь дело с волком или кабаном. С медведями все иначе, у медведей нет даже общих для вида повадок, они непредсказуемы. Мария с удивлением поняла, что мысли ее во второй раз идут по тому же кругу. Медведи индивидуальны, как люди. Морда зверя вдруг перестала казаться ей непроницаемой – удивление, узнавание и усмешка? Мария улыбнулась и кивнула, медведь развернулся и неторопливо пошел вверх по течению, Мария простояла на месте еще несколько минут, пока крупный медвежий зад не скрылся за поворотом реки. Потом медленно отступила назад и огляделась, зеленый бок кружки отблескивал всего в нескольких метрах, складная ручка прочно зацепилась за вмерзшую в лед палку.

– Ты как это умудрилась полный ботинок воды набрать, непутевая? – Дядя Коля закончил свою зарядку и теперь сидел возле костра и дымил.

– Там лед намерз, вот и провалилась. – Мария наконец расшнуровала трек и вылила из него воду, стянула мокрый носок и расположила ногу у самого огня. Тепло пощекотало пальцы, дым, переменившись, пошел в ее сторону, защипало в глазах.

– Курить хочешь?

– Хочу, конечно, вы еще спрашиваете.

– Бери. – Дядя Саша протянул ей пачку.

– Запишите в мой долг.

– Так бери, – он тряхнул протянутой рукой, – только живее, пока не видит никто.

– Спасибо. – Мария аккуратно затянулась, перерывы между сигаретами становились все дольше, а табак все хуже, на этот раз – красный Marlboro. Получше «Оптимы», однозначно, но горло все равно дерет, как будто она курит впервые.

Вода в кане забурлила, и дядя Коля снял его с огня, бросил целую пригоршню заварки, с силой размахнувшись, как принято у бывалых походников.

– Чай готов! – закричал на весь лагерь.

– Чего орешь! – Лохматая голова Лени-вездеходчика высунулась из кунга, пахнуло солярой.

– Переобуться не хочешь?

– Нет, мне и так хорошо.

Мария широким картинным жестом задрала лицо к небу, выпустила дым от последней затяжки. Ей и вправду было хорошо и совсем не страшно.

Аня

хлеб в вине

водяной молчалив он сидит на дне

уходящий уходит

а бог пока остается

От картошки Аня почти улизнула, бабушка поймала ее вылезающей из окна гостевой комнаты, там прыгать ниже всего и растет только ревень, ничего не потопчешь. Пришлось собирать жука аж до самого обеда, отрывать от обгрызенных картофельных листов цеплючие лапки и давить пальцами личинки. В обед, когда солнце стало ощутимо греть даже сквозь панаму, всех жуков слили в бочку и, покрыв радужной бензинной пленкой, сожгли.

Слушая треск горящих жуков, Аня думала о том, что бояться неизвестного легко и не так страшно. Вспоминала, как вчера наперебой спорили мальчишки, описывая водяного то зеленой обезьяной с длинными лапами, то большой лягушкой с красными глазами. Рассказывали сказку о холодном упыре, который живет на самом дне бочага. Днем он спит, зарывшись в жирный речной ил, а ночью выходит из воды, чтобы пить людскую кровь, питаясь чужим теплом и обращая горячую алую и соленую влагу в стылую сладковатую жижу, полупрозрачную, голубую, мерцающую в лунном свете и чернеющую под первыми лучами солнца. Кто эту кровь добудет, тот сможет сварить приворотное зелье или зелье смертное, так говорила бабушка Нюра, чужая, съеженная и дурно пахнущая старушка из дома на самом краю оврага. К ней совсем никто не приезжал, не было у нее ни детей, ни внуков, и в деревне говорили, что она ведьма. Все девчонки ее боялись, взрослые стращали, кто из девок будет с ней рядом, когда старая помрет, тот силу ведовскую получит, и с ней проклятие, тому до самой смерти свободы не знать и покоя, мужа не иметь, детей не иметь и порог церкви не переступить, так-то.

Но к ней ходили, у нее клубники много было, малины, и она детям собирать разрешала, просто так, а еще у нее было пианино. Очень старое, оно все еще играло, хоть и плохо, хрипло и не в ноты, так, что по телу бежали мурашки, а волоски на руках вставали дыбом. И все же бабушка Нюра была ведьма не настоящая, точнее, вообще не ведьма. Была в деревне и другая бабушка, настоящая, хотя и не ведьма тоже.

Встретились на мостках уже ночью, повылазили из окошек, кому лестницу приставлять пришлось, а кому повезло, под окном гора песка навалена, не речного, желтого и грязноватого, пачкающего руки, а настоящего, карьерного, крупного и белого, великая ценность. Сидели долго, замерзли все, комары начали заедать, мошка, налетая тучами, выгрызала кусочки кожи, заставляя чесать покрасневшие руки. Сидели долго, уже и истории закончились, по второму кругу рассказали про лешего и поляну его особую, где он днем спит, прикинувшись корявым пнем, про домовых поговорили, у кого какой, над кем ночью он бдит, проснешься, глаза откроешь, а он стоит и смотрит, и так каждую ночь, пока не нальешь молока кружку, рюмочку вина и конфету сверху не положишь, самую лучшую, шоколадную, «Цитрон» или «Полет». Сидели, пока не шурхнуло в камышах, раз и еще раз, все замолкли, и ребята, и лягушки, казалось, даже комариный писк утих. Шурхнуло ближе, потом плюхнуло, заворочалось внизу, под мостками. Все подорвались мгновенно, не сговариваясь, побежали вместе, кучей, карабкаясь по склону.

Трава мокрая и скользкая, лишь бы вниз не покатиться, ждать никто не будет, а спасать и подавно, лежать тебе на речном илистом дне в цепких лапах водяного, пока твой холодный, пропахший тиной труп не поймают в свои сети рыбаки. И мама не узнает, что водяной забрал, будет говорить, убежала ночью купаться, не выплыла, утопла.

Конец склона уже совсем, вот-вот, близко, сзади хлюпает и шаркает что-то, кто-то, звонко прихлопывают ласты по мокрой траве, подвывает еще так жалобно, тоненько, совсем как тоскливая птица, которая ночью кричит в ольшанике. Бежать и не останавливаться, до самой деревни, до старого хлева за кирпичным домом, туда всем вместе набиться и сидеть, запершись, вдыхать слабый, еле ощутимый за давностью коровий дух и молиться, также всем вместе, не стесняясь, и домового просить и дворового, на разные лады.

Долго сидели, час, наверное, сначала молились, потом молчали и только спрашивали друг у друга:

– Ушел?

– Ушел?

Потом уже отпустило, сердце успокоилось, перестали трястись руки, прошла противная сосущая тошнота в желудке, и тогда стали говорить:

– Водяной, он же далеко от воды не уходит, долго без нее не может, у него же жабры, как у рыбины…

– Тут в деревне собаки, а он их ох как боится…

– И домовой со своей территории кого хочешь прогонит, и дворовой еще…

И только Аня сидела и помалкивала, как баба Аля велела.

Нет, знать наверняка в сто раз страшнее, отчетливо видеть крупные влажные глаза-блюдца, подернутые мутноватой пленкой, как у мертвого карпа, и такую же тусклую чешую цвета пыльных пивных бутылок, цвета стеклышек, обмытых речной водой, слышать хлюпающий шорох широких ласт и чуять сладковатый тинный дух. И ведь ничего никому не расскажешь, и про то, что домового в той старой развалюхе давно нет и быть не может, когда уже лет двадцать она пустует, и дворового там нет тем более. Последний дворовой в деревне остался у бабы Нюры, она, одна из немногих, держала скотину и жила в старом довоенном доме. Там на чердаке они с мальчишками однажды нашли настоящий порох, и мальчишек вроде как даже выпороли, когда поймали за сооружением огневой дорожки. По крайней мере, они так сказали, Ане было странно думать, что детей можно бить. Анина мама, по ее собственным словам, руководствовалась новейшими методиками воспитания и была против телесных наказаний. Аня точно ничего не знала о новейших методиках, проводя почти все время с бабушкой. Летом они снимали у деревенской семьи часть дома с собственным входом, что было очень кстати, не приходилось лишний раз встречаться с соседскими девчонками.

Вчера водяного караулить собралась настоящая ватага, почти все деревенские ребята и некоторые девчонки, самые смелые. Аня никак не могла не прийти, хотя затея была глупая, и теперь было немножко стыдно. Ладно мальчишки предложили водяного караулить, они бестолковые, но она-то по-боле их знает, ей баба Аля сто раз говорила: не играть с нечистью почем зря, а с водяным так особенно.

Баба Аля была настоящей бабушкой. Она жила в одном из древних деревянных домов с рюшечками на пенящихся шелушащейся белой краской окнах и высоким крыльцом. Во дворе у нее, кроме пионов и дельфиниума, росли ноготки, календула, мать-и-мачеха, крапива и даже сорные одуванчики. В сенях были развешаны пахучие пуки, связки, мешки и мешочки, баба Аля удивительно легко отличала их в полутьме, на ощупь, по запаху, и учила этому Аню. Точнее, Аня училась сама. В начале лета ей удалось улизнуть, когда бабушка утарахтела в город с дядей Вовой, и они с бабой Алей отправились в настоящий поход за травами. В ближний лес, на ближнее поле, недалеко и ненадолго, были дома еще до заката, но в тот день Аня впервые почувствовала это. Тогда она называла это волшебство – возможно, не лучшее слово. Потом, много лет спустя, уже став взрослой, почти старой, она назвала это Богом.

Аня чувствовала себя бесконечно древней, бывшей здесь много веков назад, ценительницей и травницей, волхвицей, шаманкой, колдуньей, чуяла, как течет под ее ногами, в земле, вода, устремляясь вниз, в овраги, чтобы слиться в речном потоке, как ворочается хозяин леса и его холодный болотный собрат, как в прибое ветра замешивается мокрая шерсть и густой еловый чад, болотная гниль и соки молодых трав и ягод. Она чувствовала все это разом, не различая, не дробя на отдельные мутноватые кусочки впечатлений единую сахарную голову, большую, желтую, со стертыми временем острыми сколами, такая стояла у бабы Али в комоде, и ее никто не ел, вот и Аня свою не ела, хранила монолитный кус внутри и шла вперед.

В ближний лес, на ближнее поле, недалеко и ненадолго, были дома еще до заката, но в тот день Аня впервые почувствовала это.

Тогда она называла это волшебство.

Приходится прилагать усилия, раздвигая плечом вполоборота особенно высокую траву. Взрослому по пояс, Ане она доставала до середины скулы и иногда хлестала по лицу, несильно, но ощутимо. Впереди на полшага, медленно, но уверенно шла баба Аля, говорят, что она совсем старая, старше всех в деревне, даже старше бабы Нюры, и несмотря на это – прямая, не скошенная вбок и не согнутая буквой Г. И идет прямо, переставляет ноги, бережно подбирая место для следующего шага, обвешенная связками и пучками травы, полотняными мешками и мешочками, и на каждом из них – странные кляксы-символы, на самом деле просто неясные, полустертые буквы, но в них видится особый мистический смысл, как в скандинавских рунах из игрового набора – эйваз, райдо, дагаз, перт… Справа и слева – травяные верхушки медленно и размеренно проплывают мимо. Иногда баба Аля останавливается, приходится тормозить тоже, почти утыкаясь ей в спину, а она нагибается, чтобы сорвать пучок чего-нибудь, вполоборота поясняя скомканной скороговоркой – это пижма, она боль снимает, заразу и воспаления лечит, а еще ей глистов гонят; это – тысячелистник, он помогает заживлять раны, язвы и ожоги, полезен от живота и при кашле, укрепляет тело, а это, а это, а это… Проносятся мимо белые островки тысячелистника и желтые лодочки пижмы, ломаются под пальцами полупрозрачные стебельки чистотела, их соком можно смазывать покусанные крапивой коленки, щекочут руки сухие соцветия бессмертника и колют крупные злые фиолетовые цветки расторопши. Холодным морским ветром, скорой зимой и слезной солью пахнет полынь, опасной сладкой лимонной одурью – багульник. Улыбается, как родная, ромашка, мелкая и крупная, растущая по одной и семейками, приятно холодят воздух шалфей и душица своим мятным духом. Дикий шиповник, валерьяна и кровохлебка, пустырник и эхинацея, иван-да-марья, пушистые хвосты хвощей, чертополох, паутинный бородавник, барвинок и зверобой, в поле, в лесу и на ближнем болоте, а еще – деревья, их мелкие листочки, мягкие ежики молодой еловой хвои, длинные ольховые сережки и липовый цвет.

Липовый цвет, липовый цвет, липовый цвет – в самих этих словах было волшебство, Аня чувствовала сладость на языке, произнося их вслух. Названия трав вообще были как будто бы больше, чем просто словами, в них содержалась вся концентрированная суть самих растений. Яркие и незаметные, пахучие и травяные, белые, желтые, зеленые, полевые и лесные, стебельки, листочки, головки цветов, бутоны и корни, все они были разложены у Ани в голове, рассыпаны по тканевым мешочкам, сшитым из старых простыней, утянуты ниткой и подвешены под потолок. Аня никогда не путалась в названиях. Было бы здорово, если бы и математика давалась ей так легко. Аня долго пыталась найти, в чем здесь секрет, но секрета не было. Она просто слушала бабу Алю, слушала, что и как заваривать, что и куда мазать, втирать, прикладывать, как настаивать и пить, сначала – слушала, потом – помнила, вот и все.

Еще баба Аля рассказывала о нечисти, о духах лесных, речных и болотных, о прекрасной берегине, увидев которую однажды, человек не мог ее забыть, тосковал и чах, медленно умирая, или уходил в лес и пропадал, о веселом и жутком хозяине леса, лешаке, ловком на всякие проделки, о болотных огоньках и русалках, о водяном, устраивающем себе жилище в глубоких бочагах, о домовых и дворовых. Она рассказывала об их обычаях и повадках, как будто говорила о лесном зверье или каком-то другом народе, пересказывала истории своих дедов и бабок, прабабок и прадедов, совсем старые легенды и сказки, перевивая их между собой и вплетая в окружающий мир, простой и понятный, каким Аня знала его раньше. Она начинала замечать краем глаза мелькающие тени, видеть силуэт домового, возникающий на месте, от которого ты только что отвернулся, слышать звуки и шорохи, различать легкие шаги берегинь и тихий хохот лешака. Хозяина леса она даже однажды видела, и после той прогулки ей попало особенно сильно.

Она начинала замечать краем глаза мелькающие тени, видеть силуэт домового, возникающий на месте, от которого ты только что отвернулся, слышать звуки и шорохи, различать легкие шаги берегинь и тихий хохот лешака.

Влажный лесной дух, сладкий гнилой чад, пахнет мхом и прошлогодней хвоей, босые пальцы загребают хрупкий дерн вперемешку с обломками иголок. Разуваться обязательно, босые ноги лес лучше чуют, на босых ногах авось и не пойдешь на морочный круг в который уже раз. Еще день, и почти не холодно, время как будто застыло, и темнота все никак не наступит, это радует и пугает одновременно. Высокий еловый храм вокруг, сухая голая земля без травы и подлеска, даже мха нет, нет ни капли влаги, от болота остался только еле ощутимый запах.

Заходишь на третий круг, от большой старой ели, переломленной пополам, к сухому овражку, до пня со следами-бороздами и до редкого, зачахшего в неизменной тени малинника, все время прямо и никуда не сворачивать, обходить деревья с разных сторон, одно справа, другое слева, справа, слева, справа, слева и так до самого конца, до той самой старой ели, переломленной пополам, и дальше. Обирая неспелую и сухую малину с кривых почерневших кустов, отмечаешь, что не хочется есть и пить не хочется. День никак не кончается, солнце никак не садится, заходишь на пятый круг, на седьмой, на десятый.

Выдыхаешься и садишься на землю, рядом со старым стволом, к ели не прислонишься, острые сучки впиваются в спину, корни никак не дают устроиться, а сверху сыплется коряная крошка – может, белка шалит. Поднимаешь голову и прикрываешь запорошенные глаза, нет здесь белок, и птиц нет, даже насекомых как будто не видно. Может, и их здесь нет, в этом еловом храме, в глухом углу, в западне у лесного хозяина. Опять идти бесполезно, никуда не уйдешь, лешак не захочет, не пустит, беги не беги. Не надо было бахвалиться: я ненадолго, не заблужусь, скоро вернусь, до ежевичника и обратно, не надо было гневить хозяина леса и не надо было в одиночку идти. Не надо было, но что ж теперь. Теперь остается ровно одно – просить. Прощения просить и помощи. Дедушка леший, господин, хозяин лесной. До земли согнуться, коснуться ее, сухой, кончиками пальцев. Прости меня, дедушка, мала да глупа я, не нарочно прогневила, не по злому умыслу, не портила ничего, грибы из земли силой не рвала, деревьев живых не рубила, птицу-зверя не била, только в глупости и бахвальстве моя провинность, не суди строго, отпусти с миром, я тебе пирогов принесу, сама напеку, руками вот этими. И льются, и льются слова, потоком неясным, бурным, одно на другое наскакивает, сами собой из памяти всплывают, все, что слышала, как хозяина лесного увещевать, как его умасливать. А в ответ тишина, лешак – он обычно громкий, любит ветром повыть-пошуметь, птицей крикнуть, валежником треснуть, мышью прошуршать, и только с людьми он молчаливо тих.

Минута прошла, а может, и не минута, пять, десять, или целый час, день, кто знает, в глухом углу время течет иначе, или не течет вовсе, как его хозяину угодно. Распрямив спину, самым краем глаза, его уголочком ловишь движение, скашиваешь вбок и успеваешь заметить сквозь набежавшие слезы, как меняется очертание старой сломанной ели, раскрываются руки, расправляются ноги, поднимается тяжелая голова. Нельзя ни дернуться, ни рыпнуться, ни глаза закрыть, а руки лешачьи все шире и шире, пальцы его длинные, многосуставчатые, коряжистые, уже у самой твоей макушки, ты уже чувствуешь движение воздуха и теплых густой аромат влажного леса. Загораются красные точки глаз, будто нарисованные спинками жуков-пожарников, раскрывается трещина рта с еле слышным скрипом. Ты замираешь на полувздохе, теплые слезы стекают по подбородку и скатываются за шиворот. Мир вокруг плывет, лешак за спиной улыбается, быстро темнеет небо, не выдержав острой мучительной рези, ты закрываешь глаза.

Вокруг сгущается полутьма, трещат в воздухе мелкие насекомые, и вдалеке, где-то за жухлым малинником, кричит одинокая птица. Ты медленно поворачиваешься, снимаешь с елового сучка висящие на связанных шнурках ботинки, ель за твоей спиной целая и живая. Ты поворачиваешься обратно и торопливо идешь на птичий крик, он постепенно удаляется, убегает вперед, ты не сомневаешься, не думаешь, просто идешь, наступает ночь, ветер приносит промозглый холод, бросает тебе в лицо и еще комариную тучу в придачу.

Так, отфыркиваясь и маша руками, Аня и вывалилась на поле, у самой речки, с другой стороны деревни. А потом неделю дома сидела безвылазно, в ответ на рассказы о хозяине леса бабушка отчитала ее еще раз, сказала, что прикрываться сказками дурно, и пригрозила, что больше к бабе Але в гости не пустит. Нечего было и думать просить ее испечь пирогов лешаку.

Пришлось отложить на несколько недель, но слово свое Аня сдержала, принесла на опушку дары и разложила на большом трухлявом пне, постелив большую нарядную салфетку, поклонилась в пояс, пробормотала: «Спасибо, дедушка» – и унеслась. Ее еще долго потом в лес не тянуло.

А о самом главном баба Аля не рассказывала никогда. Она была настоящей бабушкой. К ней приезжали люди со всего города, иногда из других городов и даже из столицы. Самые разные люди, и она их лечила от всего, приезжали кривые и скорченные, трясущиеся, все в болячках, и совсем нормальные на вид приезжали тоже. Приезжали красивые женщины в ярких платьях и потертые старички, внешне чинные школьники и завернутые в пеленочный кокон малютки, хотя они-то как раз и не приезжали, их привозили родители. Баба Аля часто пускала Аню к себе домой, иногда даже разрешала посидеть тихонечко на полатях, когда приходили больные, но никогда не рассказывала ей о том, что делает, как и зачем. Только один раз в прошлом году, когда Аню пришла забирать мама, баба Аля на ушко нашептала, что делать, когда у мамы голова болит. У мамы были мигрени, нечастые, но очень сильные, и после этого Аня не раз сидела, положив ладошку ей на лоб, и мама говорила, что от этого становится легче. Аня попробовала лечить также бабушкины коленки, и у нее вроде бы получилось, бабушка посмеивалась, но разрешала ей возиться рядом, когда парила ноги в содовом растворе с лавровым листом, и даже стала меньше ругаться из-за того, что Аня слишком часто ходит к бабе Але в гости.

В конце августа целую неделю лил дождь, все дети сидели по домам, точнее, переползали из дома в дом шумной гурьбой и резались в карты, мамы, тети и бабушки подкармливали их разными вкусностями, но к концу недели надоело и это, стало невыносимо скучно, и когда наконец выглянуло солнце, Аня встала вместе с ним и с улыбкой. День был отличным, земля все еще слишком влажная для прополки, к бабе Але никто так и не приехал, дороги развезло, до вечера не ходил даже рейсовый автобус. Весь день их компания играла в войнушку, лазила по запруженному оврагу, балансируя на узких ветках, нависающих над озерами грязи, отрясала мокрые деревья и крапивные кущи, а вечером должна была вернуться мама. Аня к ее приезду опоздала, никак не могла бросить своих в разгар решающей битвы, после гибели командира. Сегодня им был ее сосед, рыжий мальчишка со странным именем, все в деревне звали его Колей. Он скончался от выстрела в грудь и теперь красиво лежал в мокрой траве, безвольно раскинув руки. Ане же предстояло пережить самый тяжелый момент штурма.

Когда она пришла домой, в окне кухне уже курсировали два силуэта, доносился запах разогретого зеленого борща, такой яркий, что заныл живот, и почему-то повышенные голоса. Аня перешла на бег и влетела в двери предбанника, скинула заляпанные грязью ботинки, опять бабушка ругаться будет, и почти успела зайти на кухню.

– Мы завтра же уедем! – голос мамы, резкий и нервный, Аня невольно подумала, что бы могло ее так разозлить. Бабушка тоже говорила чуть громче обычного, но по-прежнему спокойно:

– Лена, ну что ты так психуешь? Оставь ты ее до конца лета, ничего страшного же не случилось.

– Ничего страшного?! Ты слышала эту ведьму? Нет, ты ее слышала? Оставьте мне вашу девочку, у нее дар…

Аня зашла в кухню, и разговор прервался. Мама стояла у раковины и шкрябала растрепанной железной губкой по сковородке, бабушка сидела за столом, наклонившись вперед в неестественно напряженной позе, как будто уже начала подниматься на ноги, но замерла в середине действия.

– Привет. – Аня подошла к маме и обняла ее сзади, обхватив за пояс.

– Привет, солнышко, как погуляла?

– В войнушку играли, защитники оврага вновь победили.

– Умничка. Ты иди переодевайся, сейчас будем ужинать. – Мама обернулась и обняла Аню локтями, разводя в стороны мокрые руки.

– Из-за чего вы ругаетесь?

– Мы не ругаемся, иди переодевайся.

– Вы про бабу Нюру? Она ведьма?

– Не про бабу Нюру.

Аня невольно улыбнулась, баба Аля хочет учить ее, действительно учить!

Аня шагнула назад широко и мягко, потом сделал еще два шажочка и притопнула, уткнула руки в бока:

– Значит, про бабу Алю. Но она не ведьма, мам, она бабушка, я же тебе рассказывала. Она хочет меня в ученицы взять? Я слышала, как она дяде Коле говорила, что хочет ученицу взять.

– Аня, иди в свою комнату.

Аня опустила руки и чуть подалась вперед:

– Мама, ты что, не понимаешь? Это по-настоящему, помнишь, как я тебе мигрени лечила…

– Аня!

– Лена, спокойнее, она просто ребенок. – Бабушка все же встала и подошла к плите, сдвинула начинающую булькать кастрюлю.

– И это я еще ничего почти не умею, а потом я как она смогу. Я тебя насовсем вылечу, и бабушку тоже.

– Аня, иди в свою комнату.

– Мама!

– Аня, иди, дай взрослым поговорить.

Аня замерла еще на несколько секунд, пальцы задеревенели и не хотели сжиматься в кулаки, потом все же развернулась, медленно и нехотя, и убежала к себе. Накатывали слезы, мама не понимает, ничего не понимает и ни за что не оставит ее тут, она боится бабу Алю, как можно бояться бабу Алю. Аня зашла в комнату и села на пол в углу, свернувшись комочком, слезы текли уже всерьез, щекотало нос, а глупый живот, все еще реагируя на запах пищи, заурчал, как старая облезлая кошка. Аня зажала руками уши и сосредоточилась на этом урчании, но голоса за стенкой все равно оставались вполне различимыми.

– Мама, я не знаю, что мне делать, это жуть какая-то. – Мамин голос подрагивал, видимо, она тоже плакала. – Она ее зомбировала, мы больше никогда сюда не приедем, никогда.

– Лена, успокойся, Аня маленькая совсем, глядишь, и забудет все к следующему году.

– А она мне говорит: я старая совсем, помирать пора, у меня дочек-внучек нет, одни мальчишки, а Аня девочка способная, такие редко рождаются. Она сумасшедшая, мама, она сумасшедшая, и я ее боюсь.

– Лена, хватит!

– Она говорит – отдай мне ее, отдай, ты представляешь, отдай! Мою дочь… – Мамин голос стал глухим, как будто она уткнулась бабушке в плечо, и постепенно перешел в громкие всхлипы, от которых Ане стало еще горше. Глупая мама, она совсем не виновата, просто ничего не понимает. Постепенно бабушка успокоила маму, та загремела тарелками, накрывая на стол, и пошла успокаивать Аню. И зря, Аня уже почти перестала плакать, а с приходом бабушки снова раскисла, и от увещеваний и от ласкового голоса стало только хуже:

– Анечка, ты только в школу пошла, у тебя там в городе еще столько интересного будет, а захочешь людей лечить – станешь врачом, когда вырастешь.

– Не хочу врачом, я хочу стать бабушкой!

– Ну, подумай, где ты жить будешь, зима, холодно, откуда еду брать?

– У бабы Али жить буду.

– А потом, кем работать будешь, если в школе не выучишься?

– Я как баба Аля.

– Но баба Аля и за скотиной ходит, и картошку растит, а ты вон и грядки полоть не любишь, я тебя заставить не могу.

– А я полюблю, все полюблю, и скотину, и грядки, у меня будет две, нет, три коровы, и коза, и курицы.

Аня уже почти рыдала, ее потряхивало, и слова выходили с трудом, с паузами и запинками. Бабушка гладила ее по голове, присев рядом на стул, сесть на пол ей не позволяли больные колени:

– Ты сейчас маму не расстраивай, домой поезжай, в следующем году приедешь опять к бабе Але.

– Не приеду, она меня больше не привезет.

– Привезет, я ее уговорю, если надо.

– Нет, не привезет!

Аня вскочила на ноги и, дошагав до кровати, бросилась на нее ничком, чтобы рыдать уже по-настоящему, бабушка немного посидела на стуле, потом с трудом поднялась и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Аня проснулась и приоткрыла глаза, в комнате было темно и жарко, за стенкой мерно урчал бойлер, от стенки шло тепло. На темном фоне выделялся силуэт, еще более темный, невысокого, широкого в плечах человека, растрепанного и всклокоченного так, что края силуэта размывались, сливаясь с окружающей его темнотой.

На темном фоне выделялся силуэт, еще более темный, невысокого, широкого в плечах человека, растрепанного и всклокоченного так, что края силуэта размывались, сливаясь с окружающей его темнотой.

– Нафаня, ты чего тут? – Аня протерла глаза и хотела сесть на кровати, но ее придавила тяжелая Рука.

– Ты лежи-лежи, неча вскакивать. Рыдала полночи еще, никакого покоя. Тебе баба Аля привет шлет.

– Как?

Глаза привыкали, и контуры собеседника постепенно проступали, растрепанная голова, борода торчком во все стороны, крупный нос и неестественная широкая ухмылка, как будто у него было не тридцать два зуба, а все шестьдесят. Хотя, может, оно и действительно так, кто знает, сколько у домового зубов. Аня даже подумывала спросить, но не стала.

– Как-как, через нас, я же вот пришел. Говорит, чтобы ты не печалилась, что, вестимо, другой путь тебе этот, – домовой ткнул пальцем в потолок и скривился, – уготовил, и не твоя судьба дар принять. Так-то.

Домовой замолчал, легонько притопнул несколько раз и добавил:

– Жалко старую, помирать ей скоро, и ох несладко. Дар-то передать некому. А она хорошая тетка, хоть и молитвы эти ваши бормочет все время, тьфу! И все в ее роду хорошие были, я вот поколения три токмо помню, а сосед мой почитай что десяток лично знал.

Аня потянула носом, всхлипнула, слезы холодили щеки и мокрили подушку.

– Эй-эй! Ну что ты плачешь, малая, говорят же, все хорошо будет, не печалься.

– Не будет.

Слезы лились теперь всерьез, и наволочка вокруг висков совсем промокла.

– Не рыдай, дуреха. – Жесткий палец стер влагу, Аня от неожиданности дернулась и даже плакать перестала. – Поедешь в свой город, там, говорят, сейчас жуть до чего любопытно.

– Вот сам туда и езжай! А мне в городе делать нечего, мне там пусто, школа эта, каждый день одно и то же, одно и то же, одноклассники бестолковые, танцы дурацкие, ничего там нет, понимаешь, ничего настоящего!

– Ну не может такого быть, чтоб в городе совсем ничего не было, найдется еще твое, не боись. – Домовой присел на кровать, потеснив Аню, и добавил: – А я бы на него поглядел.

– Ну и поехали со мной, поглядишь. – От прикосновения домового накатывала сонливость.

– Ты, девка, дура, куда я поеду, тута все без меня развалится, дом старый, построен из рук вон плохо, когда ремонтировали пять лет назад, много накуролесили, теперича, считай, на одном моем слове держится. Ох и работы у меня, и работы, каждую ночь, слушай, девка, а может, ты мне от бабы Нюры дворового ейного сманишь? Он хоть и дурной, но все помощь будет.

– Я не могу, я завтра уезжаю.

– Да, точно. Может, и мне с тобой в город?

– Может, у нас квартира большая, я с тобой дружить буду, гостинцы тебе оставлять, а тут в тебя даже не верит никто.

– И то верно, молодка эта дюже пакостная, очень плохая хозяйка, муж ее обормот, ничего не умеет, про дур малолетних я вообще молчу, старшая недавно паука придавила. Представляешь, паука? Он ей ничем не мешал, даже паутину не сплел, просто мимо полз, а она его – бац книжкой! Жалко беднягу.

Домовой замолк и застыл неподвижно. Аня уже начала засыпать, когда он вдруг хлопнул себя ладонью по колену, так что кровать тряхнуло.

– Была не была! Еду в город! Слушай теперь, – повернулся он к Ане, – утром возьми плетеную корзинку, на пол ее поставь и… Да что я тебя учу! – Он еще раз хлопнул себя по коленке. – Ты же у нас ученая, сама разберешься. А теперь – спи.

Аня послушно закрыла глаза и, все еще ощущая боком прохладу, уснула. Открыла глаза она уже утром, за дверью, грохоча и приговаривая что-то невнятное, мама собирала вещи, пахло сырниками. Не выходя из комнаты, Аня неторопливо уложилась, ей уже не было грустно, как вчера, она не злилась, но и весело ей не было тоже, ей было спокойно, ей было никак. Последней она достала с полки плетеную корзину, ссыпала наполнявший ее мелкий хлам в ящик комода. Поставив корзину на пол, Аня накрыла ее своим шарфом и, приподняв уголок, прошептала: «Нафаня-Нафаня, полезай».

Когда бабушка пришла ее будить, Аня сидела на кровати, разглядывая жуткие и глупые морды, угадывающиеся в рисунке сучков на обшитом деревом потолке. Быстро позавтракав, они погрузились в машину. Старая зеленая «деушка», как ее ласково называла мама, зафырчала, включилась магнитола, спрашивая раз за разом: «Хочешь?» Аня поставила корзину на колени и посмотрела на дом. Он показался ей маленьким и нелепым, каким-то хрупким, неустойчивым, краска на стенах как будто бы вдруг выцвела и посерела, крыльцо покосилось, и много других мелких изменений проявилось в единый миг, делая дом неухоженным и нежилым. Аня посмотрела на корзинку на своих коленях – а ведь все дело в нем.

Хранитель этого очага, спрятавшись в плетеных стенках, ожидал прибытия в новый дом. Понравится ли ему там, он же будет совсем один, тут у него хотя бы есть другие домовые, склоки с водяным, жутковатые проказы навроде связанных коровьих хвостов и подтрунивания над сторожевыми собаками. А там, в городе, у него не будет всего этого. Аня чувствовала, что поступает нехорошо, неправильно. В городе домовой постепенно истает, исчезнет, как всегда исчезала память о лете. Каждый год, возвращаясь сюда, Аня вспоминала. Не сразу, не в первый день, но ее захлестывало, и она, с удивлением оглядываясь на прошедший год, думала, как можно было все позабыть, и как будто бы получала второй шанс. А у домового может и не быть этого второго шанса, в очередной раз, возвратившись из школы или с танцев, Аня забудет о плетеной корзинке, задвинет ее в пыльный угол под кроватью, и ее обитатель навсегда потеряется, испарится, будто его никогда и не было. И она, Аня, став другой, серьезной и взрослой, как мама, приедет сюда много лет спустя, окинет взглядом совсем состарившийся дом и ничего не вспомнит. Ей уже не будет ни грустно, ни обидно, ей будет никак, словно сегодняшним утром.

Машина тронулась, проплыли мимо верхушки юных елок, желтый забор сменился зеленым, соседским.

– Стой! – Аня крикнула так громко, что мама испугалась и надавила на тормоз.

– Что случилось? – Вопрос повис в воздухе, дверь «деушки» была широко распахнута, а Аня уже бежала к дому, прижимая к животу корзину. Она пронеслась мимо удивленной бабушки, мимо любопытных соседских девчонок, высовывающихся из окна, не разуваясь, заскочила в дом, села на колени и поставила корзину на пол.

– Нафаня-Нафаня, вылезай.

В дом вошла бабушка, остановилась позади сидящей на полу Ани, спросила:

– Забыла что-то?

– Ничего, уже ничего.

Аня улыбнулась, услышав вздох оживающего дома, и добавила:

– До встречи.

Елена Прокопова

Родилась в Екатеринбурге в 1991 году. Окончила факультет аэрофизики и космических исследований Московского физико-технического института и магистратуру «Литературное мастерство» Высшей школы экономики.

Эти легко подменяющие друг друга реальности – сна героя и яви, их неотличимость, ситуация похода – вызывают понятные ассоциации с прозой Виктора Пелевина и Борхеса. И все же у Лены Прокоповой свой «сад расходящихся тропок», это не абстрактное, умозрительное пространство и герои-функции, это наши русские широты, и живет в них узнаваемый, но обычно лишенный права голоса герой.

Такой знакомый русский пейзаж: «деревянные домики вдоль дороги, по противоположную сторону которой стоял упомянутый мост, чуть дальше – обшарпанное сельпо и большая старая церковь. За высокой колокольней из красного дореволюционного кирпича начинался густой сосновый лес». И живут в этом лесу очень русские персонажи, сплошь неудачники – несчастная девушка Настя из детдома, с которой случилось все, что не надо, самоубийца-поп Григорий, афганец-алкоголик.

Мне нравится, что Лена Прокопова пишет о них, продолжая русскую литературную традицию сострадания потерянным и несчастным, и что существуют они в органичной для них реальности. На территории заброшенного завода, на которой могут управлять водными потоками и муравьями, в детдоме, в пыльном дворе, в малине за гаражами, в палатке. Бездомные, «непутевые» люди – автор рассказывает нам историю каждого из них и хотя щедро дарит каждому вместо гибели спасение и жизнь, понятно, что это временное и ненадежное решение, от боли и неприкаянности им все равно не уберечься. Тем сильнее они нуждаются в читательской любви.

Майя Кучерская

Белый слон

Повесть

Существовать значит воспринимать (либо быть воспринимаемым).

Джордж Беркли

Стоящий в зелени сельского пролеска мост, ампутированный от проходящей где-то не здесь дороги, напоминал Синушину огромного бетонного слона. Сиденью скамейки, приваренной к узкой подмосковной остановке, недоставало досок: стоило прикрыть глаза, как или сам Синушин, или его туристический рюкзак проваливались в узкую дырку, и потому он млел в полудреме, вяло рассматривая бесполезное, отрезанное от своего предназначения сооружение.

Недалеко от него кружком стояла компания пожилых женщин. Они были в абсолютно одинаковых кружевных шляпках, различался только цвет.

– Я вам сразу сказала – тут. – Красная показала большим пальцем куда-то назад, за плечо. – Тут все ясно наперед.

Зеленая и оранжевая согласно закивали, перебивая друг друга:

– Понятное дело!

– Это-то уж точно!

Синяя была настроена не столь лояльно:

– Ну, я уж не знаю…

На что красная, поджав губы, процедила:

– Тут и знать нечего.

Синушин осмотрелся, но не заметил ничего особенного – деревянные домики вдоль дороги, по противоположную сторону которой стоял мост, чуть дальше – обшарпанное сельпо и большая старая церковь. За высокой колокольней из красного дореволюционного кирпича начинался густой сосновый лес. Чего такого однозначного могло случиться в лесу, если имелся в виду именно он, Синушин придумать не успел.

К остановке подъехал автобус. Фыркая выхлопными газами в утренний туман, он выплюнул толпу людей, размякших от прерывистого сна. Группа с рассадой и корзинками, с сумками и пакетами двинулась налево, вглубь деревни. Несколько помятых старичков без багажа, быстро сориентировавшись, пошли направо – к сельпо. Грузный мужчина в мятом костюме, обмахивая газетой свое широкое красное лицо, отмеченное под глазом острой коричневой бородавкой, широким шагом направился к зданию с табличкой «Управа». Шляпки поторопились за ним.

Откуда-то сбоку к Синушину подошел сухонький пожилой мужчина.

– Алексей. Гид, – представился он.

– Петр, – кивнул Синушин, – а где остальные?

– Так вон. – Алексей указал на автобус, сквозь пыльные стекла которого угадывалось очертание человека, прыгающего у высокой полки для багажа. – Мы втроем идем, остальные что-то не доехали.

Со ступенек автобуса спрыгнула тонкая, как прутик, девушка лет шестнадцати, держащая на предплечьях перед собой огромный рюкзак. Разрумянившаяся от физкультурных усилий в салоне душного автобуса, она глубоко вдохнула свежий воздух. Синушину показалось, что девушка покраснела как-то странно, будто ровно наполовину. Присмотревшись, он вздрогнул: все ее лицо левее тонкого прямого носа было затянуто шрамом от старого ожога. Резко и неестественно изогнувшись, девушка взгромоздила на спину рюкзак; проверяя лямки, наклонилась вправо, влево, и кончики плотно запиханных в карманы длинных черных кос выпали. Почувствовать это было невозможно, но девушка механически, не глядя, засунула их обратно.

– Здрасте. Настя. – Подойдя, она подала Синушину Руку.

Настина кисть была сильно повреждена в костяшках. Он задумчиво посмотрел на пятна и царапины и подумал только, жмут ли руку девушкам и не будет ли ей больно.

– Чего? Обожглась. Готовить не умею. Ну не хотите – не надо. – Она резко отвернулась, чем снова вырвала из кармана одну из косичек.

Не обращая на это уже никакого внимания, девушка отошла от остановки.

– Ты временами, это, не обращай. Она детдомовская, я думаю, – тихо сказал Алексей, провожая взглядом Настю, – ну или что-то… Но ничего. Вроде бы не злая.

Синушин поджал губы и промолчал.

Гид выставил перед собой колено, как бы приседая в выпаде, и плавным перекатывающим движением снял рюкзак. Прислонив его лямками к скамейке, он крикнул Насте:

– Будь добра, посмотри за вещами пять минут! Мы с Петром до сельпо дойдем.

Настя демонстративно промолчала. Гид резко выдохнул носом и, шагнув ближе, сказал ей в спину:

– У тебя время-то есть, Насть. Ну. Чтобы подумать еще раз. Где-то минут пять-семь. Можешь потом вот на нем же, – Гид кивнул на автобус, – обратно уехать. Но за вещами присмотри.

С этими словами Гид похлопал Синушина по руке, приглашая идти за ним.

– Вы тут уже водили группы? – поинтересовался тот, пиная по пыльной дороге серую пластмасску выгоревшего на солнце клапана от пакетированного вина.

– По этому маршруту нет еще, но в лесу здешнем бывал. Красивые места.

Синушин пожевал губами и продолжил:

– Шестьдесят километров, да? Разнообразный будет маршрут?

– О, еще какой разнообразный, – сказал в сторону Гид, толкая дверь сельпо.

В магазине пахло разлитым пивом и мороженым мясом. Жилистая усталая продавщица сидела за прилавком и, опершись на кулак, играла на телефоне в шарики, глядя в экран наполовину затертым молочным бельмом взглядом. Она не замечала ни спящего на полу мужчину, рядом с которым лежала опрокинутая пивная банка, ни вошедших только что Синушина и Гида, обходящих липкую лужу.

– Шесть по полтора воды обычной, пожалуйста, – сказал Гид, роясь в кармане в поисках денег.

Продавщица нехотя отложила телефон, медленно встала и наклонилась к ящику с бутылками.

– В поход идете? – услышали они из-под прилавка.

Гид промолчал, но Синушин с тихой гордостью ответил:

– Да.

– А зачем? – На прилавке появились три бутылки воды, и женщина скрылась вновь.

– Туризм, – неуверенно сказал Синушин, вынужденный теперь поддерживать начатый им диалог.

– Делать вам нечего. Ну, молодцы.

Обломанные ногти, покрытые сколотым перламутровым лаком, лениво пощелкали по засаленным широким кнопкам калькулятора. Получив на экране нужную сумму, женщина показала экран Гиду.

– Надолго идете? – Она медленно хлопнула белесыми ресницами, ни капли не выражая интереса к беседе.

– На три дня, – сказал Гид, тоном показывая, что разговор окончен.

Продавщица тупо уставилась на него, держа в руках сдачу.

– Воды-то не маловато на три дня?

– Мы к реке идем.

Она словно на секунду выплыла из молока невнимания, свела брови к переносице и посмотрела на них внимательнее. Гид спокойно выдержал взгляд. Три секунды поиграв в гляделки, она сморгнула и вновь расфокусировалась, отсчитывая сдачу.

– Хорошо сходить.

Когда они вернулись к остановке, автобус уже уехал. У скамейки стояла Настя и, пыхтя, надевала и снимала рюкзак, выставив ногу вперед по примеру Гида.

– Неправильно делаешь, – сказал он, берясь руками за основание ее лямок, – суть в том, чтобы не дергать спину. Движение должно быть плавным, без напряжения в спине. Давай-ка подальше ее.

Едва не свалившись в придорожную лужу, Настя выставила вперед правую ногу.

– Ближе! И приседай чуть-чуть. Села до пола… Тихо! Вот так. Теперь снимай левую лямку. Вот. Держись за правую и тяни. Перехватывай, перехватывай! Вот так.

Аккуратно опустив рюкзак, Настя подняла глаза на Синушина и вдруг улыбнулась.

– Пойдем?

Гид распихал бутылки по рюкзакам, отрегулировал всем лямки и махнул рукой в сторону дороги, показывая направление.

– Наслаждайтесь открытой местностью. Сегодня лес будет густой, до завтра солнца не увидим.

Синушину было жарко. Он то и дело проверял длину лямок, нервно поправлял зажеванные ремнями шорты и уже сто раз подумал о том, почему он здесь. Жара, общее неудобство и почти спортивный темп не позволяли ему всецело наслаждаться летним днем, скорее напротив – заставляли желать скорейшего отправления в день насколько возможно пасмурный, даже осенний. Максимально, по крайней мере, исключающий нависший над головой палящий диск.

Сколько Синушин себя помнил, он мечтал пойти в поход. Это совсем не означало того, что Синушин с детства хотел стать туристом, просто он помнил себя отчетливо где-то с середины жизни.

Синушин родился в 1973 году в стране, которая верила в технический прогресс, пионерский распорядок дня и победу великого социализма.

Его молодые родители, которых однажды свел темный угол за сваленными у совхозного клуба поленьями, долго не размышляли над новостью о неожиданном появлении младенца: особенно они ему не радовались, но и не грустили ни капли. У них вообще не было привычки как-то оценивать происходящее, они просто позволяли жизни течь сквозь себя и безропотно принимали каждый поворот ее движения. От маленького Пети спешно поженившиеся Синушины тоже никогда ничего не хотели, они просто позволяли ему расти: царапать коленки, выбивать молочные зубы и падать с деревьев, словом, допускали все обычные детские дела, которые произошли бы так или иначе вне зависимости от их решения.

Вообще, родители занимаются ребенком в трех случаях: если это обычная семья, каждый в которой понимает, что неслучайно оказался в этом любопытном обществе; если кому-то из них нечего делать; если общественность давит примером. Синушины оказались втроем практически случайно, работы у них, переехавших в город по лимиту большого промышленного завода, было до конца следующей пятилетки, а общественность примером не давила – по соседству жили такие же бывшие колхозники, и такие же дети колхозников болтались по двору рабочего общежития между серым бетонным забором и залитой для катания горкой, и все было у всех одинаково.

Одинаковое пугало Петю своей незаметностью. Если бы кто-то сказал ему, что вместо Бога, которого вроде как и не существовало, над миром нависает голова ученого, то он побоялся бы, что этому ученому может что-нибудь понадобиться: например, расчистить немного места для своих экспериментов. В этом случае их типовой хрущевский дом снесли бы, конечно, как часть ничем не примечательной серой массы, простирающейся на несколько километров вправо и влево, а оставили бы, может, только Дом колхозника, и потому все детство Синушин старался играть ближе к нему – этот Дом, казалось, не тронут никогда, и Петя старался быть причастен. Иногда, когда никого не было рядом, он упирался руками в выбоины его колонн и воображал, что если небесный ученый заявится прямо сейчас, то его, Петю, героя, держащего такой важный дом в одиночку, заметят и заберут, наверное, в какие-то важные места, где все носят белые халаты, обмахиваются широкими тетрадями и без конца поправляют квадратные очки с толстыми стеклами.

Единственное желание, которое отчетливо формулировалось Синушиными, – чтобы их сын что-нибудь делал. Они так и говорили:

– Петя, в этой жизни нужно что-нибудь делать.

Бывало, отец подзывал его к себе, усаживал рядом и назидательно изрекал:

– Петечка, у нас такая жизнь, что нужно что-нибудь в ней делать, а то все.

Иногда мама, впечатленная разговорами на работе, повторяла за кем-то:

– Петр, важнее всего для человека – найти свое дело.

А затем устало добавляла, выковыривая из-под ногтей мазутную черноту:

– В любом случае, что-то делать надо.

И было много всяких разных вариаций этой фразы, которая видоизменялась с течением времени и ввиду обстоятельств, но оставалась, по сути, одинаковой: «Было бы здорово, если бы тебя наконец-то прибило к какой-то работе, и ты занялся бы ей, и перестал бы конопатить нам мозги».

Так что Петя мог хотеть чего угодно, но делал что положено. После восьми классов школы он окончил ПТУ по одной из машинисто-конвейерских специальностей и устроился на завод. Родителей это устроило вполне (впрочем, их устроило бы что угодно), они к тому моменту уже получили шесть соток за городом, Петя съехал, и на этом их общение, вопреки плакатам про счастливые ячейки советского общества, практически иссякло.

Рабочая бытность Синушина развивалась по обычному пролетарскому пути: ежедневно он по кирпичику строил светлое будущее для миллионов сограждан. Все закончилось поздней весной 2003-го.

Процессы, начавшиеся за территорией завода в конце 1991 года, более десяти лет медленно влияли на жизнь его работников. Сначала завод разделили на самостоятельные государственные предприятия. На деле это выражалось в том, что закрыли несколько цехов. Синушина не тронули, и он продолжал переворачивать листы вплоть до кризиса 1998-го, который запомнился ему частыми поездками за картошкой на родительский огород, разбавленным, почти прозрачным молоком из бидона и преобразованием завода в акционерное общество открытого типа. Последнее было, конечно, совсем непонятно, но фактически означало, что листы теперь переворачивает один Синушин, а директором завода становится почему-то его бывший бригадир.

Через несколько лет пришел новый директор. Он приказал остановить печи и выключить станки, потом привел каких-то людей на тягачах, потом все куда-то увезли, и сам директор тоже уехал, оставив после себя группку по-деловому одетых людей, которые составили алфавитный список работников и вызывали их к себе по одному.

Таким образом, последний гвоздь с территории завода вынесли уже упомянутой поздней, холодной весной 2003-го.

В ожидании своей очереди Синушин должен был каждый день приезжать на работу, на которой без переворачивания листов было невообразимо скучно, и потому ему приходилось развлекать себя самостоятельно.

Две тысячи третья весна вступила в свои права: потеплело, и объемные реки талой воды хлынули прочь с плоских крыш завода. Толкаясь, они собирались у воронок водостока, стремительно падали вдоль него, а затем шумно растекались по бугристому асфальту. Часть воды, радостно бликуя на солнце, утекала в решетку; часть застаивалась в глубоких лужах, переливаясь радужными разводами. Синушин оглядывался, проверяя, что вокруг никого нет, растопыривал пальцы, и со звуком «сшшш» вел вытянутой рукой за каким-нибудь мусором, плывущим по поверхности лужи. Любой, кто увидел бы его тогда, немедленно понял бы, что Синушин управляет водным потоком. По счастью, его никто не видел.

Синушина оставили. Закрытый завод нужно было кому-то сторожить, и позвали его, и он пошел, а почему бы и нет. Это было какое-то занятие, за которое платили какие-то деньги, и Синушину это вполне подходило. Он никогда не видел «новых горизонтов», о которых все говорили, не замечал никаких «возможностей нового рынка», которыми многие пользовались, и не стыл ни с кем на «сквозняке свободы». По примеру своих родителей он не думал, а просто жил, потому что думать был не приучен.

Синушины, которые были правы мало в чем (потому что попросту ничего никогда не заявляли – не было у них такой привычки), совершенно справедливо считали, что в жизни надо что-то делать. И нельзя сказать наверняка, как это в итоге получилось, но дело для Синушина нашлось.

Дело в том, что до технического этажа, прямо за входом в цех № 6, располагалась заводская библиотека. Синушин открыл ее дверь в один из обходов, просто от нечего делать – вся недостача по сну была закрыта, водные потоки испарились на летнем солнце, а муравьи проложили альтернативный и очень неудобный Синушину маршрут вдоль помойки. Рассматривая с порога длинные стеллажи, он подумал, что, пожалуй, почитать было бы неплохо. Он зашел, остановился в пыльном луче пробивающего сквозь грязные стекла солнца, коротко оглянулся и пошел прямо к торчащей из стеллажа бумажке с выведенными по трафарету чернильно-красными буквами «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». Синушин рассудил, что когда завод снова откроют, все будут проходить какую-нибудь проверку, и если он сможет ответить на все вопросы для старшего смены, то его, конечно, сразу же поставят на эту должность.

Но ничего не вышло: схемы гаек и болтов, настройки оборудования и даже техника безопасности не подходили ни к работе Синушина, ни к имеющимся на заводе станкам. Кроме того, вопреки всем законам биологии, гласящим, что здоровый человек не может спать больше тринадцати часов пятнадцать суток подряд, Синушин упал лбом в корешок пятой страницы и проснулся только спустя полчаса с сильной головной болью.

– Да в конце-то концов! – тихо воскликнул он и, вскочив с раскладушки, в три минуты оказался перед дверью в библиотеку.

«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» – вот. То, что нужно.

Нескучно, просто, с картинками.

Книга «Быть, а не казаться» с решительным пионером на обложке. Обложка бумажная, каким-то острым углом пионеру смазало правый глаз, но все равно было понятно, что он смотрит вдаль просто и прямо, со звонкой уверенностью. Синушин взял книгу и спустился обратно в свою комнатку, не заметив даже, что муравьи пошли старым маршрутом и стали вновь, таким образом, открыты к ударному труду.

«Быть, а не казаться» оказалась книгой воспитания для мальчиков. Первая ее часть была уделена распорядку пионерского дня (7:00 – подъем, 7:15 – зарядка. Синушин представил, какой бы получился номер, если бы он вдруг начал приседать в 7:15 посреди их единственной комнаты, пока отец мечется по ней между гладильной доской и щеткой для ботинок), вторую авторы посвятили опасностям, которые поджидали взрослеющего молодого человека. Затягиваясь и держа книгу на весу, Синушин разглядывал картинку, на которой два посеревших, хиленьких пионера грустно плелись рядом с уголовного вида зачинщиком, держащим в руке пачку «Примы», а их третий друг, удержавшийся от яда румяный герой, стоял поодаль в одиночестве и тягал гантель.

С первой страницы четвертого раздела Синушину махал взрослый, с молодости отъедавшийся кашей и качавшийся зарядкой, некурящий и непьющий пионер в тряпочной панаме и гольфах, из-за спины которого торчал самурайского вида сачок для ловли бабочек. Сачок Синушин как-то пропустил, его внимание приковала стоящая на заднем плане треугольная брезентовая палатка, воплощенный аналог которой он как-то видел во дворе, куда ее ставил сушиться сосед-турист.

Несколько следующих осенних месяцев Синушин читал и перечитывал четвертый раздел. Ориентирование по природе и по компасу, различные типы костров, первая помощь – внимание, поначалу цеплявшееся только за картинки и самые интересные детали, вскоре расширилось, замедлилось, и Синушин прочел и комментарии к картинкам, и рамочки с дополнительными фактами, и каждую из справочных сносок. Незаметно для самого себя он перетаскал из библиотеки все книги, в которых хотя бы косвенно говорилось о походах и туризме, и застрял в них на долгие месяцы. Мечтательность, присущая Синушину с детства, наконец трансформировалась из управления муравьями, водными потоками и спасения Дома колхозника во что-то более приближенное к миру за окном.

Окончательно перебравшийся в комнатку сторожа, Синушин заворачивался в толстое ватное одеяло, задергивал шторку окошка, за которым лил дождь, и переносился из своей теплой кровати в ветреные миры героев-выживальщиков, которые спали над обрывами, питались подножным кормом и ежедневно проходили нечеловеческие расстояния.

Последние пятьсот метров перед очередной остановкой могли именоваться «Палящий предел» или «Последнее дыхание героя»: Синушину сильно натерло ноги, и он ужасно устал; вдобавок оказалось, что его шорты с вышитым металлически-красными нитками наименованием «Туристические» крайне вероломно не соответствуют своему названию.

– А далеко остановка, эээ, KRAYNAYATRYASINA? – спросил Синушин, всматриваясь в одолженный Алексеем навигатор.

– Час где-то, – заключил Гид, рассматривая карту.

– Может, за полчаса успеем?

Гид еле заметно помотал головой и показал глазами на стоящую перед ними Настю.

– Устала? – спросил Синушин, протягивая ей бутылку воды.

– Нисколько, – ответила она, жадно глотая, – можем идти.

Гид улыбнулся, взвалил рюкзак и махнул рукой вперед.

К вечеру, когда навигатор коротко пропищал, оповещая о прибытии на стоянку, Настя одним неправильным движением сорвала со спины рюкзак, молча кинула его на землю и упала сверху. Синушин мог бы заметить, как дергаются Настины плечи, но он ничего не заметил, и тихо радуясь тому, что больше не нужно идти, думал о своем, разматывая веревки на чехлах спальника и палатки.

– Помочь? – спросил у Синушина Гид, подходя со спины.

Это бы не повредило – много раз Синушин собирал и разбирал палатку дома, но одно дело – там, и совсем другое – на природе, где воздуху скучно висеть на месте неподвижно.

– Зачем мы встали на возвышении? – недовольно спросил Синушин вместо ответа, путаясь в шуршащей на ветру ткани палатки. – Дует!

– Затем что дует, затем и встали. Или ты комаров любишь? – спросил Гид, поднимаясь.

Он пошел к Насте, которая недавно сползла с рюкзака на землю и теперь развязывала тесемки.

Синушин чертыхнулся и нервно всунул дугу в петли палатки. Здесь не будет как в книжках – он это понимал, но из вредности еще по-настоящему не понял, и потому винил во всем всех, кроме себя. Спустя полчаса лагерь был собран, и Алексей пригласил свою небольшую группу к старой кривой березе.

– Я спать хочу, и меня комары жрут, – пробурчала Настя, кутаясь в разноцветную олимпийку.

Гид проигнорировал ее реплику и повернулся к ним с самым увлеченным видом:

– Интересно узнать, что в добыче огня важнейший момент – это попасть искрой дважды в одно место, вот смотрите.

Синушин подошел ближе и увидел, что Гид прислонил трут к палочке кремния и начал высекать искру напильником. Ничего особенного не было заметно, но спустя считаные секунды коричневая ватка задымилась. Гид обернул трут березовой шелухой, аккуратно опустил получившийся ком на землю и прикрыл его охапкой лежащих тут и там тонких веточек.

– Важнейшее дело, – повторил он, аккуратно дуя внутрь тлеющего шара. – Огонь всегда дает тепло и защиту от животных. Туристы первым делом бегут за палаткой, а мое мнение, что надо в первую очередь кремень покупать.

«Здравствуй, отец, где тут главный?» – всплыл в голове Синушина грубый голос, принадлежавший квадратному мужчине в спортивном костюме, который пришел в заводскую сторожку Синушина в далеком две тысячи третьем году.

Тридцатилетний Синушин был не женат и пасынка такого за собой не помнил, но было предельно понятно, что лучше не острить, и потому он поднялся в кровати на локтях и ответил серьезно, что самый главный из всех, кого он знает, придет через неделю и принесет ему зарплату и что, если нужно, он может ему что-нибудь передать.

Шкаф кивнул, двумя пальцами выудил из поясной сумки картонную карточку, затем залез в другой ее карман, достал стодолларовую купюру и сунул все Синушину в ладонь:

– За беспокойство.

Затем он вышел из сторожки и аккуратно прикрыл за собой дверь. Синушин, тупо моргая, смотрел на зеленую бумажку.

«Спальник? Палатку? Нет, рюкзак. И спальник. Или палатку? Или на все хватит? Надо бежать. Куда?

Был где-то. Где? За поворотом. Но когда! Сто лет назад. А доллары, наверное, примут? Или! Или лучше рублями! А как? Или…»

Он лихорадочно забегал по пяти квадратным метрам комнаты-сторожки, поднимая своим движением вихри воздуха, которые колыхали вырезки из книг, приколотые разноцветными перламутровыми булавками к обоям.

«Вещи, которые можно не брать в поход».

«Пять неизвестных применений ижевской пенки».

«В Хибинах сходят ла» – лавины, видимо, сходят в Хибинах, но дело в том, что Синушин отогнул край газетной вырезки, чтобы посмотреть номер телефона, нацарапанный на обоях.

– Алло, это Петр, день добрый. Да. Тут мужик какой-то… Ну… Ну да. Ага… Да, похож. Нет, больше ничего. Я номер продиктую.

Кинув трубку на рычаг, Синушин шумно выдохнул и побежал собираться. Через полчаса он запирал дверь на ключ, в сотый раз перепроверяя деньги в кармане. Спустя несколько кругов «Так? А может, так?» было решено взять как зеленые, так и деревянные, и он вышел наконец за территорию завода.

Сумерки спустились на зимний город и окрасили его в сине-серые тона; звонкую тишину перебивал только негромкий треск фонарей, высветляющих вдоль пустой автомобильной дороги желтые куполки теплого света, в которых кружились, подчиненные игре несуществующего фортепиано, рыхлые хлопья пушистого снега. Синушин остановился, восхищенный. Он знал, конечно, что наступила зима, но вышел из своей каморки так далеко впервые за последние несколько месяцев. Сделав пару шагов, он задержался рядом с автобусной остановкой и задрал голову вверх.

Было где-то около тридцати ниже нуля – воздух, в сравнении с натопленной сторожкой, необычайно свежий. Кислород ударил Синушину в голову, и ему захотелось крикнуть, как кричат покорители горных вершин, как кричат триумфаторы, уверенные в том, что на много километров вокруг никого нет.

Он резко выдохнул остатки прелого духа сторожки и, широко раскрыв рот, набрал полную грудь морозного воздуха, собираясь издать победный клич; ледяной поток пролился внутрь и заполнил легкие. Синушин, задумавший громкое «А-а-а!», почему-то только сипло крякнул. Сине-серый мир подернулся чернотой, ледяной скользкий ком развернулся внутри, каждая попытка выдохнуть превращалась в, напротив, судорожный вдох, от чего в груди ломались ребра и все горело. Выпучив невидящие глаза, он сделал шаг назад и поскользнулся.

Сине-серый мир подернулся чернотой, ледяной скользкий ком развернулся внутри, каждая попытка выдохнуть превращалась в, напротив, судорожный вздох, от чего в груди ломались ребра и все горело.

Напоследок дернувшись вверх, мир окончательно утонул в черноте.

Яркое воспоминание настолько захватило Синушина, что он и не заметил, как разгорелся костер, и включился в происходящее он только тогда, когда Настя сзади подкатила к нему широкое бревно.

– Вместо сиденья.

Только Синушин собрался садиться, как Гид вскинулся:

– А ну стоп!

Синушин замер в смешной позе над бревном, Настя непонимающе выглянула из-за него.

– Бревна не катать! На мокрое не садиться!

Фыркнув, Настя демонстративно уселась на дерево. Спустя мгновение она потрогала ткань штанов и с каменным лицом встала рядом с Синушиным. Закинув последние две палки в огонь, Гид уложил на бревно разноцветную туристическую пенку и показал рукой, что можно садиться.

– Чтобы больше тяжелое не катала, – сказал он, глядя прямо на Настю, – спину сорвешь, что делать будем? Чай, не Франция, на вертолетах за тобой никто не полетит. Ясно?

– Мгм, – буркнула Настя под нос, заинтересованно разглядывая что-то в лесу.

– Я не слышу, ясно или нет?

– Я в армии, что ли? – вспыхнула Настя. – Ясно!

– Ты чего, а? Лезешь везде, – примирительно сказал Гид, ввинчивая в землю у костра две толстые рогатины, – спокойнее надо быть. Ты же девочка. Настя хмыкнула, и на секунду ее лицо ожесточилось.

– Девочка…

Шмыгнув носом, она прокашлялась и почесала щеку, размазывая по ней не успевшего взлететь комара. Гид вопросительно поднял брови.

– Я знала одного мужика, лет в двенадцать. Нас тогда повезли в летний лагерь, всем домом. Отдельным отрядом, конечно.

Синушин не понял, к чему это, и взглянул на Настю, которая не смотрела никуда, вперившись в ничем не примечательное место у костра, и говорила в воздух, словно бы не заботясь о том, слушает ли ее вообще хоть кто-нибудь.

– Там деревня была, за рекой. То есть вот лагерь, за ним река, за рекой забор метрах в пяти, за забором – лес. А через три километра леса деревня. Он оттуда, видно, и пришел. – Настя немного поежилась и продолжила: – Это я сейчас уже понимаю, что по мне сразу было понятно, кто мы. И по мне… Знал он, что никто, если что.

Гид тихо встал и повесил на проволоку между рогатинами котелок с водой. Отмахнувшись от очередного комара, Настя продолжила скороговоркой:

– У реки был дворничий сарай, мы с ним туда ходили. Он обещал, что заберет меня к себе, в свой большой дом с широкими этими… пристроями, и резными воротами, как во дворце, и еще говорил, что машина у него есть, и магнитофон, и целый ящик кассет. Мне – тогда – представляете? Знал он, конечно, что думать тут нечего, но все повторял – подумай, подумай. Я все боялась, что кто-то нас увидит. Он ведь сказал, что если что – обоих в тюрьму посадят, до конца жизни. Но никто не увидел, ничего и никогда. А однажды, прямо перед концом смены, он не пришел, и я все поняла. Ну, постояла немного у ангара да пошла по мосту обратно, в лагерь. На мосту были курицы, наверное, деревенские, а я тогда их вообще в первый раз в жизни увидела, и потому остановилась. Они почти сразу убежали, а я осталась стоять. Помню, смотрю вниз на воду, а волны вверх бегут – и ощущение, как будто я вдоль воды лечу. Видно, долго это продолжалось, потому что уже стемнело и меня искать начали: за мостом сразу вожатая налетела и начала кричать, что у меня юбка мятая, и что нельзя с нами, как с нормальными, и так далее. Лупила меня и все повторяла: ты же девочка, ты же девочка. А может, и не повторяла, может, один раз сказала, а я просто так запомнила…

Синушин сидел, разглядывая свои ботинки. Гид вел себя спокойно, будто не обращая внимания на Настю, сомнамбулой качающуюся из стороны в сторону над костром, но паузу заполнить тоже не спешил.

– Вечером, в день нашего отъезда, его с домашней девочкой поймали. Там же, у ангара. Он ведь даже не думал, что я туда приду, – мы утром должны были уехать, да автобус сломался. Я специально и не шла, такого не помню – просто, ну, как-то там оказалась. Вожатые его за руки крепко держали, а напротив стоял Федор Алексеевич, наш дворник, и кричал на него, плакал, метлой махал, а тому уроду все было как слону дробина. За дворником девочка эта стояла, с петушком. Стояла и улыбалась. У дворника, когда он кричал, голос иногда как женский становился – тоненький такой. Он только сорвется на визг, она улыбается. Совсем, видно, ничего не понимала. Маленькая была, младше меня.

Настя подняла глаза на Гида и перестала качаться.

– Он ей конфету купил.

– Конечно, – спокойно ответил он, – такие всегда знают, кому конфету, а кому обещания.

Настя медленно моргнула и растерла глаза кулаками:

– Ладно. Вы, главное, не заморачивайтесь особо. Я вот уже да-а… – Она широко зевнула на полуслове. – Давно не заморачиваюсь.

Настя отошла, расстегнула вход в свое временное жилище и скрылась в тамбуре. Спустя несколько секунд она погасила свет.

– Ты ведь сразу понял, – прервал молчание Синушин, кивая в сторону черно-зеленой палатки, едва различимой на фоне темного леса.

– Потому что заметно, – сказал Гид, наливая кипяток в чашку.

Синушин вздернул брови.

– И как же?

Гид промолчал. Он насыпал из пакета сахар и медленно отпил чай.

Он мог бы сказать Синушину, что каждый день ему снится один и тот же сон, как его взяли за шиворот и кинули в грузовик. В кузове – узкая скамейка и стены в налете холода, который он чувствует, как настоящий, каждую ночь, когда пытается не упасть на скользком полу грузовика, – как день ото дня хватается за какой-то выступ и пристает к железу кожей. Мог бы рассказать, как запрыгивает один из них, в грязном сером тюрбане, как толкает к скамейке, как прищелкивает правое запястье к трубе над потолком, как с сильным акцентом приказывает садиться, хотя сесть невозможно, потому что слишком высоко прицепили, и про то, как он висит в сантиметре над сиденьем и едет на полусогнутых, молясь, чтобы они не заметили. А им, вообще-то, все равно, им просто хочется вернуться и продолжить спать, они широко зевают.

Потом грузовик останавливается, двери открываются. Его отцепляют, толкают к выходу, и он прыгает на землю. В его сне всегда поздняя осень, и земля потому такая твердая, что даже колеса тяжелых афганских грузовиков вспахивают ее неглубоко. Они говорят снять и аккуратно положить ватник на край кузова, потом толкают в спину чем-то острым. Они каждый раз попадают по нерву, под лопатку. Он каждый раз дергается. Они каждый раз смеются.

И вот он идет по сухой земле, и ветер дует в затылок, и снег вокруг немного кружится, и ему почему-то совсем не холодно. Где-то ближе к концу он замечает следы крупного животного, замечает их, пока шагает от грузовика вон туда, куда сказали.

Потом они свистят, говорят стоять и поворачиваться. Их трое, он один. Они что-то кричат, какие-то основания, обоснования – они метрах в тридцати, он их очень плохо слышит. Речь каждый раз обрывается на полуслове.

Потом приклад упирают в плечо.

Потом стреляют.

Все.

Во всем этом была одна тревожащая странность. Хотя предельно понятно, что этот морок, ежедневный сон, по очевидным причинам не мог происходить никогда, Алексей знал, что он все-таки происходил, и происходил по-настоящему. Точнее, так – разумеется, по-настоящему. Он и знал, и в то же время будто и не знал, и потому-то ничего и не стал объяснять Синушину про эту девочку, про то, почему по ней видно, что она тоже в такое утро заметила бы на земле следы животного.

– Вот так.

С этими словами Гид поднялся с бревна и скрылся в темноте, не освещаемой светом костра. Спустя какое-то время Синушин услышал визг молнии со стороны его палатки, поставленной в широкой низине неподалеку. Дрожащими руками он поднял с земли палку и резким движением вонзил ее в самую середину костра.

Синушин их не боялся и не осуждал, дело было не в этом – но почему такие люди занимаются походами? Синушин страдал от того, что все пошло не так. Он понимал в то же время, что неудобство было ерундовое, исключительно номинальное – мало ли кто мог попасться в попутчики, и даже более неудобные и странные люди, да сколько угодно. И Синушин перестал бы расстраиваться, если бы просто обдумал все это, но дело в том, что думать он не желал, он просто устал и хотел себя пожалеть – потому что жалеть себя он вообще-то любил, да и просто себя – тоже.

В тот вечер, когда Синушин задохнулся воздухом на остановке у завода, сознание вернулось к нему на металлическом холоде каталки, рядом с которой беседовали медсестры приемного отделения. Они никак не могли договориться, нужно ли везти больного в пульмонологию, и если везти – то зачем, и что теперь, нужно со всеми делиться, что ли, ты меня знаешь, я ведь не для себя, Марин, мы ведь не украли ничего, мы только предложим, а там уже он сам, да-да, нет-нет.

Синушин медленно приходил в себя и не понимал смысла слов, заполнивших все пространство вокруг. Он чувствовал только, что страшно хочет в туалет.

– Мужчина, вы что!

Одним неожиданно сильным движением тонкая медсестра толкнула начинавшего подниматься Синушина обратно на подушку. Хмурясь, он взглянул на нее и вздрогнул от неожиданности – на глазу у симпатичной медсестры было бельмо, и с его ракурса она выглядела жутковато.

– Лежите пока, – мягко сказала ему полная медсестра, – у вас на морозе случился легочный приступ, и вы потеряли сознание.

Она вызывала у Синушина больше доверия, и потому с вопросом о том, чего теперь делать, он автоматически обратился к ней.

– Ну, чего, мужчина, делать… – влезла тонкая. – Процедуры нужны.

Раз он падает среди улицы в обморок, то, понятное дело, нужны процедуры. Раз нужны надо делать. Да?

Тонкая медсестра громко выдохнула и закатила глаза:

– Не все так просто.

Непросто было потому, что если такого пациента, как он, по уму смотреть, то надо хотя бы функцию внешнего дыхания проверить. И вот если бы понять наверняка, то, конечно, неплохо бы ему лекарств покапать.

Рука у тонкой медсестры была сухая и теплая, и она смотрела на него крайне доверительно, и ей было очень, очень жаль, что провести необходимое обследование невозможно, потому что всю аппаратуру из больницы утянули, а здоровому человеку кто же даст лекарства? Никто не даст. Без обследований ничего, да, абсолютно ничего дать не сможем, вот такая у нас в стране бюрократия.

Медсестра скорбно улыбнулась, отошла к столу и села за заполнение книги.

Синушин вспомнил ощущение ломающихся в груди костей и, прокашлявшись, спросил.

Хотел спросить, точнее. Хотел, но осекся: он никогда в жизни не давал взяток, и он боялся. Он хотел бы, чтобы как-то обошлось, он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из его знакомых давал кому-то деньги. Коньяк – да, еще конфеты дарили, а если что серьезное, то менялись: мы вам, а вы нам, рука руку моет, за талон на польскую мебель забирайте два билета в театр, спасибо, вам спасибо большое, до свидания.

И еще очень хотелось рюкзак.

Может быть, ну вдруг, если в другой больнице еще осталась, то он бы сегодня же.

– Нигде такой аппаратуры уже нет. Дорогая слишком, чтобы бесплатно стоять.

Синушин мелко задрожал, глядя в потолок.

Полная медсестра ушла доставать шприцы из стерилизатора.

– Петр, – повернулась к нему тонкая, облокотившись о спинку стула, – вообще мы можем, конечно. Но как бы… неофициально.

Синушин кивнул и достал из кармана рубли.

– Эх, – похолодела она в ответ.

У Синушина внутри все упало.

– Но вы ведь и валютой располагаете? У вас выпали. Вон они, в ящике лежат. Так вот с вашей этой сотней как раз на все хватит.

Голова болела просто ужасно, и еще болело горло, и каждое звонкое слово отзывалось в черепной коробке, как в пустом зале консерватории. И все еще хотелось в туалет.

Может, он ничем и не болен, а просто вышел на мороз, и все это…

– Мужчина, ну что, надумали? Или выписываемся? – Медсестра ткнула концом ручки куда-то в журнал.

Ну а если все-таки? Тогда ведь точно никаких походов.

И Синушин сдался.

Медсестра кивнула, улыбнулась и подняла трубку дискового телефона.

Спустя полчаса она показала, где туалет (наконец-то), и они поднялись на второй этаж, в процедурную. Синушин был усажен в кресло у двери, а медсестра зашла за ширму на другом конце кабинета, где стояла Марина с большой стеклянной бутылкой в одной руке и прозрачной целой ампулой в другой.

– Это что? – тихим, неслышным Синушину шепотом спросила тонкая медсестра, показывая глазами на колбочку.

Марина перевернула ампулу названием кверху.

– Ты дура, что ли, Марин? – ахнула тонкая. – Убирай давай обратно. Обычный физик покапаем – и хватит. Лекарства еще на дурака переводить. Наверняка здоров, как слон. Ну ты даешь…

Состроив покрасневшей подруге страшные глаза, тонкая вышла за ширму и громко велела Синушину пересаживаться.

Посидев немного, Синушин дождался, пока исчезнет последний язычок пламени, и пошел спать. Стоило его голове опуститься в капюшон спальника, как он заснул крепким сном, в котором были плачущая Настя в детском платье, черные медведи, белые слоны, Марина, Марина и еще раз Марина.

То, что Синушин принял за черного медведя, на деле оказалось грузным молодым мужчиной в длинной черной рясе. Сначала он шел по лесу будто без особенного направления, но, завидев на залитой солнцем поляне Синушина, вышедшего на утренний туалетно-дровяной променад, мужчина широко заулыбался и, размашисто помахав, быстрым шагом пошел навстречу, продираясь сквозь колючие ветки низкорастущего кустарника.

– Здравствуйте, – торопливо поздоровался Синушин и протянул руку.

Мужчина заколебался, но, отряхнув ладони о рясу, дал руку в ответ, смущенно поясняя:

– Здравствуйте! Запачкался. Ягоды собирал.

– А-а-а, – бессмысленно протянул Синушин, внутренне паникуя. Он никогда не умел поддержать разговор. – А… А чего вы тут делаете? Далеко же от села.

– Дык я это, – подбирая слова, мужчина подергал себя за рыжую, еще короткую бородку, – дабы в лености не слабеть.

– А? – не понял Синушин, только полчаса назад выбравшийся на свежий воздух из насыщенной ночным дыханием туристической палатки.

– Ну зарядка у меня, вроде того, – досадливо пояснил священник, мелко шаркая ногой по сосновой подстилке леса. – Толстый я, – он похлопал себя по круглому барабану живота. – А вас как зовут?

– Петром. А вас?

– Григорием.

Вспомнив несколько фильмов, Синушин настроился на нужный лад, немного выпрямился и, будто бы между прочим, спросил со знающим видом:

– А как вас зовут в миру?

– Так в миру тоже Григорием так-то, – ответил священник и положил толстую сухую ветку на охапку Синушина. – Я что подошел-то. А у вас чаю нету? А то пить охота.

– Чай есть. – Синушин обрадовался тому, что может пригодиться духовному человеку. – Даже и с печеньем придумаем, если Гид разрешит.

Показав в сторону поляны лежащими на руках ветками для костра, он пригласил Григория за собой, аккуратно ступая по неровной земле высокими шагами.

– Так-то с печеньем не положено, – сомневаясь, протянул батюшка, шагая тем не менее следом, – ибо пост. Но путешествующим так-то можно. Пожалуй, одному печенью не воспротивлюсь. – Нахмурившись, он засопел. – Ну двум – край. Но только чтобы силы поддержать!

– Конечно, у нас больше-то и нет, – успокоил его Синушин.

Несмотря на ранний час, на поляне кипела жизнь. Гид перебирал собранную малину, Настя мыла посуду у реки. Жарко горел костер, в большом котле кипятилась вода.

– Ау, – крикнул Синушин, – у нас гости!

– А? – высунулся Гид. – А-а-а, здравствуйте! Добрый день!

– Доброго утра, – пробасил отец Григорий в сторону Гида, – не угостите ли чаем?

– Конечно, дрова принесете? – ответил он.

Григорий отвязал какую-то веревку и снял с плеч рясу, оказавшись в другой рясе, туго натянутой на животе настолько обширном, что блестящий золотой крест лежал на нем, как на подставке. Григорий аккуратно сложил тяжелое облачение на широкий пень, немного оттянул узкие рукава, хлопнул в ладоши и всем видом выразил Синушину свою готовность.

– А что это ты? – удивленно посмотрел тот. – В двух плащах, что ли?

Григорий снисходительно улыбнулся и пояснил.

– Это не плащи называется. Вот это, – он ткнул в лежащую на пне ткань, – ряса. А вот это, – он похлопал себя по бокам, – подрясник.

Синушин, не видящий между черными плащами решительно никакой разницы, показал на увязывавший рясу плетеный шнурок толщиной в палец, который Григорий намотал рядом на веточку:

– А это как называется?

– Это называется пояс, – терпеливо пояснил Григорий и накрутил вокруг палочки еще несколько витков, – раньше у меня был очень хороший пояс. Широкий и черный, и узоры на нем такие были – как колосья золотые. Может быть, и настоящим золотом было выполнено, прости Господи. А потом я располнел, и мне наш настоятель, отец Макар, подарил вот такую веревочку. Красиво ведь? Синушин на автомате согласился, силясь в невозможности сопоставить тридцатиградусную подмосковную жару с двумя плащами, а два плаща, в свою очередь, с бессмысленным тонким шнурком.

– У меня еще шапочка есть, – словно бы отвечая мыслям Синушина, похвастался отец Григорий, поднимая одно за другим тяжелые бревна, – называется скуфья. Она такая… На кубанку похожа. Но ее я не стал сегодня надевать, жарковато.

– Надо думать, – покачал головой Синушин, перехватывая дрова поудобней.

К чаю подошла Настя и молча села рядом на широкое, теплое от жара костра бревно, демонстративно не глядя на Григория, который стянул с ног носки и с наслаждением топтал еще холодную с ночи землю.

– А вот, например, знаешь ли ты, Петр, зачем бедуины в пустыне горячий чай пьют? – спросил он, перекладывая шишку с места на место пальцами ног.

Синушин пожал плечами и вопросительно поднял брови.

– Это так терморегуляция работает, – объяснил Григорий, шумно отхлебнув чаю.

– Действительно, – фыркнула Настя, ловко закидывая в рот остатки своего печенья, – надо тебе побольше вопросов задавать. Кто же, кроме тебя, нам все объяснит.

Отец Григорий достал из жирного полиэтиленового пакета последнее положенное ему курабье и протянул ей.

– Угощайся.

Она молча отвернулась.

Бери, чего ты. – Отец Григорий потыкал ее пене ньем в руку.

Покосившись в его сторону, Настя взяла подарок и целиком закинула его в рот.

– Тее вшо йавно вйедно. Наэна уэ хыхэтьки не ыдишь.

– Почему, вижу! Я ведь сижу. Вот если бы стоял, то не увидел бы, наверное, – бесхитростно ответил отец Григорий, – это я, кстати, так с плоскостопием сражаюсь, очень полезно выходит.

Задумчиво катая шишку вытянутой ногой, Григорий сказал:

– А я тут совсем недавно. – Григорий махнул рукой куда-то за спину. – Приехал храм восстанавливать, так и остался. – Он долил в кружку кипяток и продолжил: – Но служба тут – не служба, смирение одно. Нет, люди-то хорошие. Но мало их, мы ведь полный чин служим, а ради кого – ради трех старушек. У них проблемы какие – одна хлеб боится в пост есть, вторая соседку свою обманывает, третья детей не…

Резко дернувшись, Настя ударила рукой по кружке отца Григория, и кипяток, вырвавшись вверх, брызнул ему на лицо.

– Ты чего?! – вскрикнул Синушин, хватая с бревна сохнущую на солнце мокрую футболку, прижимая ее к лицу замершего батюшки.

– Молчит пусть! Что ему люди рассказывают, вроде бы нельзя говорить, нет? Кто тебе только крест на пузо повесил.

Настя брезгливо вылила остатки чая из своей кружки в высокую траву и резко встала.

– Допил? Проваливай.

Синушин повернулся, и так презрительно, как только мог, посмотрел на нее. Настя осталась стоять, не отводя от него злые карие, почти черные глаза, не мигая и не двигаясь. Ее черные косички, как всегда засунутые концами в боковые карманы узких джинсов, почти выбились наружу, тонкие загорелые руки висели вдоль тела, едва подрагивая. Во всем же остальном – замершем лице, наполовину изуродованном обширным ожогом, тонких, спокойно сложенных губах, даже в самой Настиной позе, расслабленной, но собранной, – царило полное спокойствие и глухая, с железным привкусом, злость.

Григорий всхлипнул. Синушин отвлекся от Насти и приобнял дрожащего батюшку. Она выждала еще секунду и отошла.

– Ты как, Гриша, порядок?

– Так и надо мне, – ответил он дрожащим голосом. – Такие-то вот и… А я-то… Ох, да когда же я уже…

Закрыв глаза, грузный батюшка затрясся всем телом и, заходясь в плаче, привалился к груди Синушина, размазывая по красным щекам обильно текущие слезы.

Синушин прокашлялся, зло посмотрел на собирающую палатку Настю, извинился перед Григорием и пошел в сторону лагеря, окликая Гида. Настя зыркнула, но ничего не сказала, продолжая утрамбовывать спальник в чехол.

– Алексей, – сказал Синушин, опираясь на сосну, – девочка совсем дикая, попа кипятком ошпарила. Она хоть нормальная?

Гид, задумчиво точивший тонкую палку, ответил:

– Нормальная. За что?

– Да вообще ни за что!

– Понятно.

Орешник хлестал по спине сгорбившегося Григория, который большим черным пятном разрывал пестроту леса.

Гид убрал ножичек в карман штанов, выкинул наточенную ветку в траву и собрался отойти.

– Стойте! Что делать-то будем?

Гид остановился, взъерошил короткие седые волосы и потянулся:

– Видимо, сегодня остаемся в лагере. Дождь.

Лес действительно заволокло шумом падающих с потемневшего неба тяжелых капель дождя. От дальних кустарников поднялся ветер. Начав порывисто, качая одни только кончики листьев, он очень скоро разошелся, и вот уже его плотным потоком загнуты на один край, к поляне, ветви орешника. Орешник хлестал по спине сгорбившегося Григория, который большим черным пятном разрывал пестроту леса.

– Гриша, пойдем под тент, промокнешь. Гриш, – позвал его Синушин, держа в руке захваченную с пня рясу.

– А мне знаешь какой сон сегодня снился, – шмыгнул поднявший воспаленные глаза Григорий, – смешно сказать.

– Гриш, ну пойдем, ливень, – сказал Синушин, показывая в сторону тента, под которым стояла сложившая руки на груди Настя.

– Ты погоди, – Григорий бегло посмотрел туда же и отвернулся, – дай тут расскажу. Снится, что иду по широкому мосту, а сразу за ним длинное здание, вроде как ангар или склад какой. Двери хочу толкнуть – сами распахиваются. Внутри столы стоят, а вдоль них рожи кривые, бандюжьи. Ну, чисто кино. Я – в полном облачении. Подрясник, ряса – ну, как сегодня. Шапочка еще. Захожу и чувствую, что в руках у меня пистолеты. Они не видят – рукава-то широкие. Отдавай, говорят, Григорий, шапочку. А я так разозлился, и пистолеты достал, как крутой, и всех пострелял. Стою, огонь сзади горит. Бандюки вокруг лежат. Я рот открываю помолиться и слова сказать не могу.

Синтетическая ткань облачения насквозь промокла и прилипла к спине Григория, вода с волос стекала по лбу и без труда перекатывалась через светлые, стоящие домиком брови. Ничего не замечая, он часто моргал, не останавливая лихорадочного рассказа:

– А какой поганый сон, скажи, а? Крутизна какая-то дьявольская. Вот не сказал, вот и вот, – он показал коротким пальцем на Настю, – так мне и надо.

Под тентом уже готовили ужин. Настя молча выжимала мокрые вещи, развешивая их на широком, растущем на границе тента кусте шиповника.

– Сюда давай. – Она взяла рясу из рук Григория. – Ух. Тяжелая, как слон.

– Ткани много, – охотно поддержал разговор Григорий, – могу помочь. Ну, – спохватился он, – если хочешь.

Гид стоял над горелкой и мял руками плоскую банку тушенки.

– Рассказываю, как открыть без помощи рук. Сначала давите с одной стороны, – он сцепил руки замком, зажав между ладонями алюминиевый блин и сильно надавил, – затем точно так же с другой. Получаются уголки. – Он продемонстрировал банку, узкие бока которой были сжаты с двух сторон так, что края сгибов встретились и образовали острые конусы.

Повторив процедуру несколько раз, Гид дернулся к кастрюле, и Синушин увидел, что из порванного алюминия капает жир.

Настя присвистнула и немедленно попросила попробовать провернуть то же самое со второй банкой. Григорий хотел что-то сказать, открыл даже рот, но сделав вид, что просто любит подышать, промолчал, завистливо поглядывая на Настины потуги.

– Ты, поп, не обижайся на меня. Просто я очень уж не люблю, кххых, – она постаралась сжать замок рук так сильно, что в попытке даже качнулась вперед, – не люблю таких, как ты. Из-за таких, кххых, да Господи, что ж это за банка-то, из-за таких, как ты, меня от матери забрали.

Она подняла голову и сдула налипшие волосы, исподлобья глядя на Григория.

– Вот такой же был. Любитель поболтать. Мать ему в воскресенье рассказывала, а он потом об этом всю неделю – с настоятелем. Типа, прикинь, какие люди бывают. Прикинь, ребенку на день рождения банку соленых огурцов подарила. Прикинь, в божий храм идет, а сама вся в синяках. Прикинь, прикинь, прикинь. А настоятель, не поверишь, кхых, – Настя с силой надавила на алюминий, – тоже был не дурак посплетничать и рассказывал все своей жене, воспитательнице моего детского сада. Хыть, – она надавила еще раз, из банки полил жир, – через полгода пришли. В пять лет из дома забрали. Спросишь у меня, что мать? А мать в ванной спала. Даже не проснулась, прикинь.

Она остановилась, разглядывая жирную банку так, будто в первый раз ее видит.

– Мне очень жаль, – выдавил из себя Григорий.

– Не жалей. Просто болтай поменьше – и все нормально будет.

Картинно растянув губы в улыбке, Настя похлопала Григория жирной рукой по плечу и, зацепив с пня мыло, пошла к ручью, отмываться.

Синушин сказал «м-да», Алексей озабоченно крякнул. Григорий нахмурился и переступил с ноги на ногу.

– У нас в деревне есть кусок бетонного моста, – начал он неуверенно, – стоит недалеко от асфальтовой дороги, которая идет вдоль леса со стороны деревни. Вы наверняка по ней шли.

– Была такая, – кивнул Алексей, пропуская мимо себя вернувшуюся Настю.

– Ну так вот. Мост этот всегда там был. Как будто всю деревню вокруг этого моста поставили, и дорогу вдоль него проложили. А мост-то бесполезный, никуда не ведет. И ниоткуда вроде бы тоже. Он растер замерзшие руки, заглядывая в кастрюлю с гречкой.

– Ну, короче, – поморщилась Настя, теребя косичку.

– Ну, короче, – повторил за ней Григорий, – этот мост стоит аккурат за нашим храмом. И где-то пару месяцев назад на нем начали появляться люди.

– В смысле, «появляться люди»? – перебила Настя. – Забирались они туда, что ли?

– Да нет, в том-то и дело, – отмахнулся Григорий, – они оттуда даже как бы наоборот, падали.

– Начались страшилки, – фыркнула Настя, плюхая по алюминиевым мискам дымящиеся шары гречневой каши.

Григорий обиженно засопел и начал сосредоточенно перебирать пальцами деревянные четки.

– Да ладно, Гриша, рассказывай, все равно же дел никаких нет, – миролюбиво тронул его за локоть Гид.

– А я вот не буду рассказывать! – неожиданно тонким голосом воскликнул Григорий, взмахнув в воздухе четками. – И я тебе не Гриша! Я отец Григорий!

Настя подвинула к нему тарелку с кашей.

– Рассказывай давай. Постная. Я тушенку оттуда выловила.

Григорий посмотрел гречку, утонувшую в расплавленном говяжьем жиру, мелко махнул рукой и продолжил.

– Потом снова-здорово – куры начали пропадать.

Ой, – Григорий открыл рот и замахал руками, – горячая. Ну куры-то ладно, кто их считать будет. Только у нас работы больше – все друг на друга думают, по воскресеньям жалуются. Да хватит ты на меня зыркать! – воскликнул Григорий, махнув ложкой на Настю. – Дай дорассказать уже!

– Рассказывай, кто мешает. – Она округлила глаза, снимая со щеки сорвавшуюся с Гришиной ложки мокрую крупу.

– Давай дальше, Гриша, – поддержал Синушин.

– А потом, – он понизил голос, – потом на мосту появилась девушка. Девушка, нам не знакомая. Очень, кстати, на тебя, Настасья, похожая. И тоже ничего не помнит. Ну, кино. Думали, что с ней делать, думали, девать некуда, идти некуда, председатель неожиданно выручил – он ее в домик поселил на краю деревни. Пустовал там один, свободный. И ситуация складывается такая, знаете, шито-крыто.

Раскрасневшийся священник подобрался, отодвинул пустую тарелку и продолжил глухим голосом:

– У нас в деревне люди вообще-то очень странные живут. Есть один егерь – как ни пройду мимо его дома, он ржавую бочку на крышу закатывает. Оторвал поперечники от забора, к крыше прислонил – и катит. Бочка едет вниз, конечно, или просто падает – а он ее поднимает и опять катит, и так без конца. И вы скажете, что псих и что ерунда какая-то. Но на той неделе…

Он выдержал паузу.

– На мосту появились куры. Как вам такой расклад, – шепотом закончил он, ударив скуфьей о стол.

– Может, это были другие куры! – воскликнул Синушин.

– Может. А может, и нет! – вскрикнул Григорий, – А вот вам еще: из нашей деревни – не уехать! Никто никогда не уезжал!

– Ну это уж глупость какая-то, – снова не выдержал Синушин, – мы приехали на автобусе. Пазик, номер – вэ три два десять о ка сто девяносто. И уехать, значит, можно.

– Уверены? – поднял брови Григорий. – Можно ему доверять, считаете?

Синушин только что заметил, что Гида уже довольно давно с ними нет. Помотав головой, он увидел красную кепку, мелькающую где-то за дальним холмом.

– Петр, – отвлекла его Настя, – погоди-ка. Я ведь хотела тогда уехать, когда вы за водой ушли.

А не уехала я, потому что…

Нахмурившись, она уставилась под ноги, жестом останавливая начавшего что-то говорить Синушина. Взгляд Насти становился все стекляннее, наконец она выдавила:

– Меня водитель не пустил.

И крупно дрогнула всем телом.

У Марины была такая привычка – резко вздрагивать в окончание раздумий. Синушин никогда не понимал, на что это похоже больше всего – на крупную, буквально в полтора удара, дрожь, на движение качнувшегося вперед маятника или же на внезапное пробуждение ото сна. В худшем из всех случаев, которые Синушин воображал во время их прогулок по вечерним московским улицам, Марина начинала размышлять над его словами, затем пробуждалась, ее резко вело вперед, и она поскальзывалась, увлекая за собой Синушина. Стоит ли говорить, что такого и близко не случалось никогда, тем не менее он молчал от греха подальше и только крепко держал Маринину руку своей, пристально глядя под ноги.

– Петя, а расскажите еще раз об особенностях радиосвязи в тайге, так интересно…

– Понимаю, Мариночка, – хмыкал Синушин со знанием дела, – шутка ли! До некоторых радиоточек более двухсот километров по прямой, а связь работает бесперебойно. Как же так, конечно, спросите вы. А я вам отвечу…

Лед постепенно сошел, и в один летний день Синушин так увлекся, что позвал Марину в свою заводскую сторожку. Задумавшись на короткое мгновение, она качнулась навстречу и спустя девять месяцев родила девочку.

Синушин, узнавший о скором прибытии младенца в мир, первым делом подумал предложить Марине жениться, потом отказался от этой идеи, затем опять решил встать на колено, потом мысленно с коленей встал, захотел спросить совета у родителей (потом, впрочем, понял, что пожать по этому поводу плечами он может и самостоятельно), и так он думал и думал, обреченно пыхтя в своей сторожке над книгой об укрытиях от непогоды, пока не настал последний день, в который Марина должна была разделиться на двух человек и в таком новом и сложном статусе выйти из ворот роддома.

– Не переживайте, Петя, по этому поводу. В свидетельстве будет стоять прочерк.

Синушин, сгорбившись, сидел рядом с Мариной на скамейке во дворе ее общежития и, пряча глаза, долго тайком смотрел на «этот повод», сопящий из-под тонкого летнего одеяла полупрозрачным крошечным носиком. Наконец он решился и пробормотал тихой скороговоркой:

– Мариночка, я пришел сказать, что я не отказываюсь. И еще…

Он судорожно вдохнул и продолжил громче.

– И еще – переезжайте жить ко мне. И вообще, давайте жениться.

Марина замерла, но не дрогнула.

– А дочь?

На Синушина было жалко смотреть.

– Но ведь ребенок мой, это и без бумаг понятно. Ребенку разве нужны документы? Поймите, Мариночка, ну если уж крайний случай, то есть если с вами что случится, я ведь все равно с маленьким ребенком не справлюсь!

Помолчали. Марина сжала дрожащие губы и подняла глаза на окна второго этажа, за окнами которого, скрываясь за шторой, стояла ее соседка и наблюдала за происходящим между ними. Марина через силу улыбнулась Синушину и спросила, легонько покачивая коляску и убаюкивая младенца:

– Аа-аа-аа-а… Но мы вам нужны? Аа-аа-а… Вы уверены?

Синушин отвлекся, наблюдая за оводом, летящим по спирали, и кивнул, принимая улыбку Марины на свой счет. Теперь он вообще не понимал, чего он судил да рядил целые девять месяцев – нужно было сразу жениться. Что может быть проще?

– Уже назвали? – спросил он шепотом у напряженной Марины, пугливо заглядывая в коляску, где закряхтели и завозились.

– Да.

– Как?

– Настей.

Забегав по поляне, пораженная внезапным озарением, Настя затараторила:

– Точно. И ведь точно! Водитель не пустил. Сказал «на станцию». Маленький такой, сухой. Таджик. Взрослый уже, типа тебя. – Она ткнула пальцем Синушину в грудь. – А потом вы пришли, а автобуса нет. Я слышала, как он уезжал? Слышала или нет? Я слышала?!

Под тент вернулся Гид. Сильно разделяя слова, он выдавил, едва справляясь с дрожащим от злости голосом:

– Хватит уже кричать. Вы людям спать мешаете.

Синушин растерялся и посмотрел на Настю.

– Петя, – позвал его Гид.

Синушин не успел повернуться, как Гид достал из кармана дамский револьвер и выстрелил в упор.

Дернув головой, Синушин упал на траву. Спустя секунду прогремел второй выстрел, и прямо перед Синушиным упала Настя. Синушин лежал и моргал, и смотрел на нее, и Настя моргала, глядя на него, и неестественно красная кровь стекала с ее виска на правый глаз и с него, через ожог, на левый. Настя моргала и моргала затянутыми акварельно-красной пленкой глазами, и Синушин тоже моргал и моргал, разводя собственную кровавую краску текущими слезами, жалея всем сердцем вдруг не себя, а эту постороннюю ему девочку.

– Все, – сказал Гид.

Ладонь ударила по барабану, и сухой, гулкий звук без сопротивления прошел по сосновому лесу. Потом еще раз и еще.

Синушин поднял голову и осмотрелся. Стало ощутимо холоднее, летние краски подернулись сепией; он лежал один на плешивой, покрытой вялой безжизненной травой земле, чувствуя спиной чью-то тяжелую поступь. Приподнимаясь на локтях, он посмотрел на движущиеся кустарники.

По силе вибрации тяжелых шагов было понятно, что идущее нечто находится совсем рядом и что скрыться незамеченным уже не удастся, но источника видно не было.

Звук тем временем оформился. Он не стал более четким или более громким, нет, но появилось подобие мелодии. Спиной Синушин чувствовал, что шаги приспосабливаются под ритмичный звук множества ударов. Когда он увидел между двумя самыми облезлыми кустами мелькнувший карий глаз размером с ладонь, он с облегчением выдохнул, потому что понял, что так испугавшая его сила грузных шагов обусловлена не близостью, а лишь внушительным весом идущего. Аккуратно перекатившись на корточки, Синушин приподнялся и заглянул за кустарники.

По лесной дороге неспешно шел белый слон. Он взбирался на пригорки и ощупывал хоботом шершавые сосны, едва касаясь, скользил по мокрому мху и несильно стукал часто встречающиеся у дороги пни.

Синушин неаккуратно наступил на сухую палку, и она оглушительно хрустнула. Звук барабанов оборвался. Слон остановился. Синушин быстро пригнулся и, нашарив под ногой крупный камень, замер. Булыжник был мокрый и скользкий, весь в мхе, сепийно-коричневом и безжизненном, как и все в этом лесу, и не был лучшим метательным оружием на свете, но другого не подвернулось.

Обрыв, к которому Синушин теперь прислонился спиной, продолжался широкой пологой опушкой и протянувшимся вдоль нее спуском к воде; слон был позади, на лесной дороге. Спрыгнуть бы и переплыть, а там по другому берегу дать чесу! Но плавать Синушин не умел. Бежать было некуда.

– Эй, образина, – дрожащим голосом выкрикнул он, силясь встать, – гуляй дальше!

«Лесные животные боятся громких звуков. Если вы хотите избежать встречи с ними – бейте по деревьям, пойте, и, скорее всего, животное обойдет вас стороной» – вспомнил Синушин главу из книги и, совладав наконец с трясущимися ногами, встал.

– Лала-ла-лай-ла-ла-лай, все будет хорошо, – завопил он популярную песню с радио, резко поднимаясь. Он зажмурил глаза и замахнулся камнем в сторону слона.

Кинул.

Камень упал в траву.

Слона не было.

Была лесная дорога, на месте лежали все булыжники, остались даже широкие круглые следы – но слона не было.

Синушин шумно выдохнул и обвалился на землю, прижав руку к груди.

– Лалай-лалай, – жалко выкрикнул он в воздух на всякий случай и подполз к сосне, приваливаясь к ее стволу и утирая кепкой со лба липкий пот.

– Здравствуйте, – услышал он за спиной, – отдыхаете?

Синушин повернулся и увидел сидящего рядом с ним мужчину. Он готов был поклясться, что только что рядом не было ни души – но ситуация не располагала к пристальному вниманию, и к тому же Синушин не хотел обижать недоверием этого широко улыбающегося смуглого человека с лучистыми раскосыми глазами.

– Да. А это… Тут вот только что, – Синушин ткнул пальцем на дорогу, – вы видели?

Таджик улыбался и не отвечал. Синушину показалось, что его не понимают.

– Животное вы видели? Тут было животное. Вот только что. Вы видели?

Для убедительности Синушин растопырил пальцы и показал как бы слоновьи уши.

Мужчина нарочито внимательно посмотрел в лес и спустя мгновение так же нарочито задумчиво ответил:

– Животный? Да вроде нет животный. Где ты видел, уважаемый? Прямо тут?

И показал пальцем на землю между ними.

Синушин хотел было все рассказать, объяснить, и собрался уже, но только махнул рукой, отворачиваясь и нащупывая спиной приятную надежность сосны.

– Тут у нас животный нет, уважаемый, – сказал таджик и ударил в барабан.

Синушин, расчесывающий коросту на локте, похолодел и замер. Барабан?

– А хочешь слон покататься? – Голова соседа вплыла в зону видимости Синушина откуда-то сбоку и заглянула ему в глаза. – Белый слон, красивый. Кататься, а? Интересна-а-а…

– А-а-а-а-а! – нечеловеческим голосом заорал Синушин, вскакивая.

Он дернул головой назад – увидел все ту же заводь, дернул вправо, влево, собирался было решить, куда, но, плюнув, побежал просто вперед.

– Ла-лай, ла-лай, все будет хорошо, уважаемый! Ла-лай-ла-лай, ла-лай, – слышал за спиной бегущий по размоченной глиняной дороге Синушин. Звуки барабана нарастали, и он бежал что есть сил. Увязнув ногой в коме густой глины, Синушин потерял равновесие и упал, ударившись виском о корень дерева.

– Петр! Петр, ау! Просыпайтесь!

Язык прилип к горлу и не выпускал звук.

– Да все, не сплю, – пробормотал Синушин, отлепляя от себя острые Настины пальцы.

– Ну вы и разорались! – укоризненно воскликнула она, выбираясь в тамбур палатки, из которого на него смотрело обеспокоенное лицо Гида, – всех медведей в лесу распугали.

Во рту пересохло, горло болело. Воздуха в палатке будто не было вовсе, а тот, что попадал через открытую дверь тамбура, моментально выжигался уже высоким полуденным солнцем, нечеткие очертания которого Синушин видел сквозь ткань.

– Вы вчера достаточно ели, надеюсь? – спросил Гид, протягивая руку, чтобы Синушин встал. – У нас тут беда.

Оказалось, что ночью мыши прогрызли пакеты с сублиматами и сахаром. Вся поляна была усеяна разноцветной провизией и лохмотьями полиэтилена. Гид собирал разбросанные всюду пакетики чая и сортировал целые, Настя сгребала с земли гречку и выдувала из нее крошки земли.

– Придется срезать, возвращаемся как можно скорее. Еда пострадала почти вся, питания в обрез. Возьми там навигатор, просмотри маршрут. – Гид махнул рукой в сторону кучи собранных вещей.

Сонный Синушин нажал на красную кнопку и подождал, пока прогрузится карта. Человечек стоял на синей полоске в сером поле. Уменьшив масштаб, Синушин увидел точки: «Крайняя трясина», «Дождливый ручей», «Торчащие корни» были черными, «Широкое поле», «Заводь» мигали красным.

– А что означает, когда мигает красным? – спросил Синушин, тряся навигатор. Ему казалось, что это как-то ускорит определение спутников и человечек переместится на их точку, Крайнюю трясину.

– Там нас не было. А, черт побери. – Гид хлопнул себя по потной шее и прибил всосавшегося слепня. – Можешь воды в реке набрать, я пока твои вещи в кучу скину.

Синушин помотал сонной головой и перебрал события вчерашнего дня. Встретились, шли по жаре, дошли до болота.

«Откуда река? Наверное, в темноте не заметил».

Кинув безнадежно неисправный навигатор на распластавшийся по мху спальник, Синушин взял котелок и пошел к реке. Котелок висел на широкой ручке и болтался в воздухе, противно позвякивая.

Марина всегда просила его выносить мусор в самое неподходящее время. Странно, когда для выноса мусора есть время какое-то «подходящее», но у Синушина оно было.

Стоило новорожденной Настеньке уснуть, он мчался на кухню, доставал из-под раковины почти всегда пустое мусорное ведро и шел во двор до вечера.

– И вот, когда надежда уже пропала, он вколол ледоруб и повис на одной руке, – рассказывал он Лехе, соседу, афганскому ветерану, который всегда томился на улице то тут, то там. Бывало и такое, что слушателя приходилось доставать из кустов малины, пышно разросшейся у гаражей. – Я сейчас дочитал энциклопедию выживальщика и приступаю к первому тому книги о кострах. К лету буду подготовлен абсолютно.

Леха медленно подбирал слюнявые губы в улыбке и показывал класс. И если слова Синушина с каждым выносом мусора были различными, то реакция Лехи была такой всегда. Впрочем, иногда он в дополнение старательно артикулировал:

– Молодец, Петруха. Ты вот, вообще, молодец.

Выброшенный из стен завода в мир, Синушин не чувствовал необходимости работать – работала Марина, Марина же смотрела за подрастающим ребенком, в обязанности Синушина входило забирать девочку из детского садика и платить коммунальные платежи.

Целыми днями он мотался по квартире мимо включенного телевизора, отжимался, приседал или просто лежал на диване, ворча:

Я сейчас дочитал энциклопедию выживальщика и приступаю к первому тому книги о кострах.

К лету буду подготовлен абсолютно.

– Одиннадцать калек выпусти, и то лучше будет. Или:

– Под фанеру же шпарит, ни стыда, ни совести. Или:

– Кто так разводит костер, тетеря, ты плотней берись!

А вечерами прикрывался от требующей внимания дочери корешками книг: «я устал» и «не дергай меня».

Настя росла, Марина старела, Синушин продолжал одолевать энциклопедию выживальщика минутными подходами раз в три месяца и чувствовал себя несчастным.

В один из вечеров Настя подошла к папе и, глядя на него из-под своей первой в жизни остриженной челки, попросила книжку. Не дожидаясь разрешения, она протянула руку к бесценному экземпляру «Снаряжений и улучшений». Рядом с книгой стояла кружка, которую Настя задела и опрокинула.

Синушин открыл рот, глядя на язычок чая, вырывающийся из кружки на рыхлые желтые страницы книги. Не успев опомниться, он поднял руку и наотмашь ударил девочку по щеке. Махнув в воздухе черным хвостиком, Настя упала.

На крик прибежала Марина, быстро осмотрелась, все поняла и, схватив рыдающую дочь, сорвала с крючка вешалки пальто и большую медицинскую сумку.

– Кстати, ты не болен, – бросила она через плечо и ушла на внеочередную, растянувшуюся для Синушина навечно, рабочую смену.

Он видел, что Настя устала. Выпроставшиеся из карманов косички болтались в воздухе, по шраму тек пот, в ботинках хлюпала вода, набежавшая с почвы затопленного поля, но Настя делала шаг за шагом, не пытаясь осознать своего положения. Черная голова раскалилась на зависшем в зените солнце, будто желающем выпалить из мира побольше влаги, но Насте не было жарко.

Тогда был конец мая.

– Если у тебя дома там чего – ты мне сразу говори, поняла? Прибегай и говори, не бойся, – шептала ей сладким яблочным воздухом старая нянечка детского сада, нарядно одетая в честь выпускного в красное платье и красную же, с широкими полями, шляпку.

Настя кивала и щурилась на красношляпную нянечку.

– Настюшечка, солнышко. – Ее погладили по голове, но это была не красношляпная нянечка, а другая, вторая, одетая почему-то точно так же, но в зеленое. – Ты главное не молчи, сразу прибегай и все нам говори, хорошо? Бедный ребенок. Настя перевела взгляд на зеленошляпную.

«Дурацкая какая-то затея, одинаковые, как грибы», – подумала она, внимательно глядя на подходящую к ним третью нянечку – опять то же самое, только в оранжевом.

– Я вам сразу все скажу, – торопливо опередила ее Настя и, развернувшись на каблуках растоптанных туфелек, убежала к колонке, из которой играло:

Вместе весело шагать по просторам,

По просторам, по просторам.

Можно было попрыгать с Юлькой, но она больно щипалась, можно с Катей – но Кати не было. Был мерзкий Вадик, который придумал, что его ударило током, и теперь хныкал одной из воспитательниц, показывая пальцем на разноцветных нянечек.

– Вадь, не плачь, пойдем танцевать, – протянула руку подошедшая к нему Настя, заправляя за уши непослушные черные волосы, выбившиеся из криво сплетенных косичек.

– Никуда я не пойду-у-у, меня вон та, у-у-у, – затрубил он громче прежнего, тыкая в одну из нянечек, часом ранее отобравшую у него украденные конфеты, – током меня ударила-а-а.

– Ну ударила и ударила, живой же уже, пойдем! – нетерпеливо потрясла рукой Настя. – Ой.

В воротах сада появилась Марина. В белом медицинском плаще на одной пуговице, она шла нетвердым шагом прямо к ним.

– О, мамка твоя? – мигом успокоился Вадик, злорадно ухмыляясь.

Звонкий детский хор бойко пел о полоске зари, располощенной по небесам, о рощице, получившейся из двух березок, а Настя, закрыв глаза руками, стояла под вопящей колонкой и быстро шептала что-то себе под нос. Спустя минуту музыка оборвалась, и колонки взвизгнули:

– Сегодня у моей доченьки… день рождения. – Настя отняла от лица руки и увидела, что Марина стоит на сцене, опираясь всем весом на высокую стойку микрофона. – А вы все… Св-волочи, – она свела брови, – думаете, я не вижу, а? А-а?

Разреженная толпа перед сценой стояла и смотрела на Марину, и никто не пытался ей ответить, и никто не пытался ее остановить. Из дверей сада выскочил директор.

– Как вы к дочери моей, а? Ну, праздник у вас.

Я поздравляю вас, конечно. И тебя поздравляю, и… и тебя, гад, поздравля…

Марина попыталась отпихнуть вбежавшего на сцену директора и, не удержавшись, упала. Сделав вид, что так и задумывалось, Марина слезла со сцены и ушла обратно к воротам сада, где ее дожидались гогочущие подруги.

Директор тогда подошел к Насте и, глядя в сторону сказал, что мама просто устает, Насть, он прищурился так сильно, что мелкий треугольник коричневой бородавки под его глазом растянулся в овал, ты если что, говорю на всякий случай, ты к воспитательницам подходи.

– Извините, ккхм, – спустя минуту обратилась Настя к красношляпой, собирающей раскладной стол, – а возьмите мою маму на работу? Она хороший врач, умеет лечить, зашивать, и делать уколы, и…

Еще не договорив, Настя поняла, что нет. Что-то ей объяснили, что пока никак, и что потерпи, и образуется, и так далее.

Нам счастливую тропинку выбрать надобно,

Раз дождинка, два дождинка – будет радуга.

Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка,

Раз словечко, два словечко…

– Будут взрос-лы-е.

Настя обреченно посмотрела под ноги и вздохнула.

– Я тоже устал, – подбодрил ее Синушин, протягивая бутылку с водой.

Они только что свернули с затопленного поля в тенистую прохладу леса и остановились подышать.

– Я хотела бы поесть и поспать. Уже такой бред снится…

– Бредовей, чем мне, не может сниться ничего, – усмехнулся Синушин, намекая на утреннее происшествие.

– Не знаю, – щедро отхлебнула Настя, – можем поспорить. А сколько тебе лет? – неожиданно спросила она.

– Сорок шесть, – подсчитал в уме Синушин, задумчиво рассматривая валяющийся под ногами размоченный лесной влагой календарик за 2019 год.

– Моему папе тоже где-то так, и он бы тут, как мы с тобой, не хныкал. Он у меня был путешественник, – гордо добавила она.

– Что, профессиональный? – уважительно поджал губы Синушин.

– Да. Он много всякого разного знал и умел. Знаешь, как он мою маму завоевал? – тонко хихикнула она в бутылку с водой. – Она в травме работала, а он туда как-то раз зимой попал. Потом дождался ее после смены и начал рассказывать, как оказывать первую помощь в полевых условиях. Медицинскому работнику!

– Бывает же такое, – помотал головой Синушин, отмахиваясь от возникшего в голове зудящего ощущения. – Чего же он тебя к себе не забрал? Ну, потом?

Улыбка на Настином лице замерла, и она пожевала губами:

– Да забирал вообще-то. Погоди, – нахмурилась она, – когда «потом»?

– Ну… После того, как тебя от матери забрали.

Настя прищурилась и остановила Синушина за локоть:

– Я тебе этого не рассказывала.

Девочка, ты же девочка, Григорий, кипяток, тент, револьвер.

Не успев додумать мысль, он взял Настю за подбородок и повернул ее виском к себе. На нежной светлой коже, прикрытый локоном черных волос, зиял круглый старый шрам. Настя выпучила глаза и бесцеремонно взяв Синушина за щеку, повернула его голову к себе точно так же, боком. По ее взгляду было понятно многое, но когда Синушин поднял руку и наткнулся пальцем на собственный неровный висок, стало понятно окончательно все.

– Это очень странно… – пробормотал Синушин.

– Говори, – выдохнул порядочно постаревший бывший бригадир завода, развалившись на пыльном польском диване, – пришел же зачем-то.

– У меня родился ребенок, помнишь? – неуверенно начал Синушин.

– Ну, – нетерпеливо сказал бывший бригадир, – давно уже. Я тебе кроватку подарил.

– Мы с женой разошлись. Жена… В общем, вот.

Синушин достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо газету и молча положил ее на стол.

Бригадир медлил и газеты не брал, пытаясь сначала поймать взгляд Синушина, но тот упорно прятал глаза, так что бригадир плюнул и стянул со скатерти пухлый квадрат газеты, встряхивая его в воздухе.

– Где читать? Это? Ручкой обведено?

– Что? Да! – поспешно кивнул Синушин, показывая пальцем в нужное место.

«В громком деле поликлиники номер 16 появились новые подробности.

В рамках расследования уголовного дела экспертами следственного комитета был осмотрен процедурный кабинет ночного травматологического отделения, находящегося на втором этаже печально известной районной поликлиники. В ходе осмотра были изъяты образцы медпрепаратов и флаконы с физраствором. Образцы направлены в лабораторию для проведения химической экспертизы.

Эксперты СК предполагают, что причиной гибели трех пожилых женщин стал банальный контрафакт: физраствор, использовавшийся для инъекций в травмпункте при поликлинике, судя по всему, производился кустарно, силами фармацевтов ближайшей аптеки.

Назначен ряд судебно-медицинских экспертиз».

– И? – вздернул брови бригадир. – Где про жену-то?

Красный как рак, Синушин выдавил:

– Она тут, – он кивнул на газету, – замешана была. Женщина, которая придумала делать физраствор в аптеке, – это свидетельница со свадьбы, такая худая, с бельмом, помнишь? Вот она. Она это на себя взяла, но Марину все равно уволили. Ведь в газетах писали… Словом, осталась без работы, с ребенком. За год она… Сам не знаю, не видел, так говорят: на себя не похожа стала. Теперь у нее дочь забирают.

– И чем я могу помочь? – перебил бригадир.

– Ты ведь депутат. Вы… Я вам рассказывал, – зачастил Синушин, – я не вписан как отец, и мне, конечно, отдавать ребенка не хотят.

– А зачем он тебе, Петя? Ребенок-то, – депутат налил компот. – Скучно стало? Про то, что с женой происходит, ты ведь знал, сам говоришь. Так что же ты раньше ребенка не пожалел?

Синушин упер локти в колени и разглядывал дырку в носке, подбирая аргументы. Денег он с собой не взял, да и не было денег, да этот и не взял бы деньгами.

– Мой тебе совет: как ты сам с собой всю жизнь прожил у себя в голове, так и живи. За окном, знаешь, мир изменился – в нем хоть как-то грести нужно, а ты болтаешься, как ветошь в ванной. Ты ребенка на что кормить собирался? Ай, – нервно махнул пухлой рукой депутат, – кого я вообще спрашиваю. Как будто ты мог про такие вещи думать. Время другое пришло, Петя, ответственность нужна, а у тебя ее даже на себя вон, – депутат кивнул на дырявый синушинский носок, – не хватает.

С этими словами он встал с дивана, давая понять, что разговор окончен.

– Ее отправят в детский дом, я хочу забрать ее домой, – глухо сказал Синушин, оставаясь сидеть в кресле, – я не уйду, пока не поможешь, хоть убей меня прямо здесь.

Повисла тишина, перебиваемая звуком хода настенных часов.

– Убей… А сама она что думает? – Стол скрипнул от веса облокотившегося на ладони депутата.

– Кто, Настя? – Синушин так удивился, что посмотрел прямо на него. – Не против, конечно.

– Ты с ней говорил?

– Нет.

Депутат шумно выдохнул, отошел от стола и подтянул брюки за ремень:

– Давай так. Могу устроить тебе неделю с дочерью. Посмотришь, она посмотрит, так, не надо мне тут, не надо! Поживете вместе, поглядим. Гладко пройдет – будем думать.

Пригнувшийся Синушин, идущий за депутатом как на привязи до самого коридора, снял с крючка плащ.

– Я не знаю, что и сказать…

– И не надо ничего говорить, по тапкам надо вдарить. – Бледная как полотно Настя крепко держалась за Синушина и неотрывно смотрела на идущего впереди Гида.

Оказалось, что они видели одно и то же – с той только разницей, что после выстрела Настя проснулась. Но и Григорий, и револьвер – остальное совпадало.

– Только мы никуда отсюда не вдарим, мы в гребаном лесу, – тяжело дыша, сказала Настя, – придется идти с ним до стоянки. Ладно. Он же не ведет себя странно сейчас, да? Не ведет ведь?

Синушин держал Настю за трясущуюся руку и думал о том, что у его дочери, наверное, такие же маленькие ручки, и такие же тонкие пальцы с короткими ногтями, и черные волосы, скорее всего, как у нее, – потому что Настя удивительным образом походила на Синушина; и еще он думал о том, что больше, быть может, никогда не увидит дочь, и какое-то странное, душно пахнущее пылью чувство давило ему на кадык.

Синушин спросил, откуда на ее лице такой ожог, и теперь шел, молча переходя с одной кочки болота на другую, и думал, что лучше бы не спрашивал.

Перед распределением в детский дом Настю на неделю пустили к отцу-путешественнику. Судя по тому, что слышал Синушин – ее отец был никакой не великий альпинист, и не профессиональный турист, но Настя, чуть не захлебываясь, рассказывала о том, как они с папой сидели за книжкой и рисовали разных зверей в типографски-черных, занимающих добрых полстраницы, туристических лагерях. Я же тебе сказала, он не был никогда в походах, потому что думал, что болел, ему так мама соврала. В один день он сказал, что пойдет все-таки, на три дня, мы вместе собирались, то есть мы вместе его собирали. Мне он написал инструкции с картинками – как включать газ, как закрывать дверь, куда убирать ключи. Даже дал скамеечку – мне было пять лет, я до плиты не доставала. А потом он ушел, а меня забрали. Ожог? А, да я тогда же обожглась, прямо сразу же – полезла варить кашу, упала со скамеечки и опрокинула на себя кастрюлю. Тогда побежала к соседям, была в скорой, помню, там пахло остро, железные тазики стояли и всякие трубки, жгуты, как хоботы висели, а потом меня из больницы какой-то дядька в костюме забрал и отвез в милицию. Там они спросили про папу, я им все рассказала, ну и все, забрали. В папином дворе в тот же день, к вечеру, какой-то мужик в малине за гаражами окочурился – вроде как допился. Помню, милиционеры очень ругались, мол, работы много – и со мной надо разобраться, и в наш двор опять ехать. Вот и вся история. Я вернусь – найду его, расскажу про свой поход, а он мне про тот, свой. Я сюда ведь почти сразу из детдома пошла – экзамены в училище сдала, собралась и поехала. Теперь до восемнадцати лет буду жить в общежитии при училище и папу искать. Ну, наверное, в милицию схожу, фамилии-то я не знаю. Звали Петром, как тебя.

– Бывает же такое, – покачал головой Синушин.

Бывает же…

Гид махнул рукой – это означало, что пора останавливаться.

Настя вцепилась в руку Синушина и быстро прошептала:

– Мы во сне видели попа, так? Тут попа нет. Значит, нам нужно его еще раз повстречать, правильно говорю?

Синушин поколебался:

– И как мы заснем посреди дня?

– Зачем посреди дня? – удивилась Настя. – Вечера дождемся. Он ведь сейчас нормальный. Ночью уснем, а во сне все у того попа выспросим. Ты послушай, – она дернула вздыхающего Синушина за руку, – надо понять, где мы.

– Вы идете? – крикнул им Гид, издали размахивая рукой.

Синушин подумал и кивнул.

Чай отдавал землей, в терпкой темноте его заварки болталась пыль и залипший на пакетик мусор из кармана. Хотя спасали кроны деревьев, зонтами закрывающие лесную землю от лучей палящего солнца, было душно и влажно, в воздухе летал гнус, и Гид, шумно дыша, обливался потом.

– Это неправильно, что так вышло, – сказал он, махая рукой на пакет, в котором лежала оставшаяся провизия, – я знал, что сумки с едой нужно привешивать. Знал, но забыл. Я должен вам признаться.

Синушин с Настей незаметно переглянулись.

– В чем? – нарочито проходящим тоном спросила она, вытирая мокрый лоб кончиком косички.

– Я не профессиональный Гид. И опыта у меня немного. Совсем опыта нет.

Решительно отставив кружку, он продолжил:

– Я как с войны вернулся, сильно мучился. А мучился я потому, что не умер, вот так-то. Я все думал, как было бы, если бы меня убили. Если бы убили меня. Героически было бы. Один и трое душманов. Везут убивать, а я не боюсь. Хотя я боялся. Я выжил вообще-то, потому что предал. Нас поймали и хотели взять одного. У меня был напарник, молодой совсем солдат, темненький, костлявый, откуда-то из Средней Азии. Афганцы спросили, кто Родину больше любит и кто пойдет. Он сказал – я люблю, и пошел, и они его убили. А я остался, вернулся, пить начал. То в малине за гаражами засыпал, то просто где-то на улице.

– И что произошло потом? – нетерпеливо спросил Синушин. Нетерпеливо не от того, что он хотел знать ответ, а от того, что зудящее мошкариное чувство отвлекало его и пугало, и ему казалось, что любая реплика прекратит это движение. Но ничего не прекратилось.

– У меня был сосед-балабол. На уши присядет и чешет, чего в книжках начитался, а читал он про разные походы. Хотя, может, и правда туристом был, кто его знает. Он, балабол-то, потом пропал, а я раз в малине очнулся и понял, что нельзя так дальше жить. Лежал там, на насыпи рядом с воротами, ягоды ел и в небо смотрел. Кроме войны, у меня в жизни что было? Только этот вот дурак-сосед да его речи о походах. Я тогда подумал, что в форме вполне можно куда-то пойти, куда-то, где нужно что-то делать, и подальше от магазинов. Вещмешок подходил в качестве рюкзака, но, правда, в камуфляже идти не хотелось совсем. Хорошо, что священник в доме жил, Григорий, добрая душа. Я к нему пришел, все объяснил, так, мол, и так. Он промолчал тогда, ни слова мне не сказал, а потом на улице, в малине, штаны эти оставил. Я их надел да сразу и пошел. В тот поход сам сходил, а во второй уже вот, с вами собрался. Повисла тишина. Синушин краем глаза заметил, как Настя едва различимо подвигала головой вправо и влево. Не верит.

– Куда сосед-то пропал? – спросил Синушин. – Такие придурки обычно подобру-поздорову не отвязываются. Если уж нашли себе уши, в них и льют.

– Так помер. – Гид воткнул в землю кривую палку. – Говорили, прямо за домом упал, у остановки. Его водитель автобуса нашел. С этим водителем тоже неудобно получилось. Тут сосед лежит, скорые-милиции не едут, а прямо чуть ли не над ним гам, ор, визг – разный у нас в доме народ живет, самые коренные без суда водителя и обвинили, давай обзываться, схватили и держат впятером, он там, бедолага, чуть вторым не лег от расстройства, плакал, кричал, что воевал за них, такое что-то. Но потом приехала скорая, и разобрались, конечно. Сосед-то мой больной был, оказывается, у него такой приступ не первый раз случился. То ли сердце, то ли легкие, то ли что. Шел, шел и просто упал. Бывает же такое… Девчонка у него маленькая осталась и жена – но она, говорят, отдельно жила. За девчонкой целый депутат приехал, избирательная морда. Речь нам толкал, что в лучшие условия ребенка поместит и не позволит страданий жителям родного микрорайона. Так ее, верно, и забрали. Я ее больше не видал.

Синушин положил голову на свернутую куртку и сосредоточенно уставился в натянутый тент палатки. В трех метрах воздуха от него в такой же палатке лежала Настя и так же ждала сон. Гид сидел в сумерках у костра и привязывал леску к тонкому и длинному прутику ивы, глухой лес которой окружал их поляну частоколом на несколько километров по диаметру. Удочку можно собрать тут, а рыбу ловить потом, там, завтра, когда выйдем к реке, пояснил им Гид.

– А я, если хотите знать, философский факультет окончил до этого всего, интересное было время, – сказал Григорий, прикусывая продолговатую грильяжную конфетку, – диплом даже защитил.

– Про что диплом? – громко спросила Настя, выбираясь из палатки и подмигивая стоящему в тамбуре соседней Синушину.

Гид ушел к реке, тестировать собранную удочку. Они сели рядом на освободившееся бревно, напротив Григория.

– Да есть такая теория философская, что если чего не видишь – его и нет на самом деле. Вот, посмотри-ка на камень, Настасья. – Он кивнул на угловатый кварц, валяющийся неподалеку. – Он твердый или мягкий?

– Твердый, разумеется.

– Как ты можешь знать? Может быть, когда ты его не трогаешь, он мягкий, а стоит коснуться – твердеет.

Настя пожевала губами и неуверенно ответила:

– Если бы он был мягкий – он бы разлился, но он форму держит.

– Так, может, просто оболочка твердая? Ты ведь не можешь узнать до конца, – не унимался Григорий, – наверняка не сможешь узнать, какой он внутри, да? И в каком-то смысле его внутри вообще не существует.

– Потому что я его не вижу? – уточнила Настя.

– Именно.

– А если я его тебе сейчас в глаз запулю, как думаешь, больно будет? – сузила глаза Настя. – Хватит болтать, выкладывай, что тут происходит. Давай, пока мы опять не проснулись. И не думай, что я девочка и не кину. Ты знаешь – кину.

Она покачала в руке увесистый камень и провела по одному из его острых краев большим пальцем. На коже осталась кварцевая пыль и розовая, быстро рассосавшаяся вмятина. Григорий охнул, когда к нему вплотную сел и крепко взял его за руку Синушин.

– Что происходит? Что? Я сам ничего не знаю, – зачастил он, – все ведь рассказал, сам разобраться пытаюсь.

– Гриша, мы сейчас где, по-твоему?

– У реки, – с готовностью четко отвечать кивнул тот.

– А где мы были до этого?

Открыв рот для ответа, Григорий нахмурился и промолчал.

– Ты сказал, – успокаивая дрожащий голос, наклонился к его уху Синушин, – что из деревни не уехать. Что же ты, никогда не уезжал?

Она покачала в руке увесистый камень и провела по одному из его острых краев большим пальцем. На коже осталась кварцевая пыль и розовая, быстро рассосавшаяся вмятина.

– Так мне ведь незачем, – подделываясь тоном, ответил Григорий, – я ведь тут и служу, и живу. В городе мне делать нечего. Я ведь говорил. Я знаю только, что от нас никто не уезжает, что в автобус никто не садится – водитель не пускает. К нам приезжают, да, и очень много, все чаще походники, и ваш вот этот, – он кивнул в сторону Гида, – все группы водит. Он прямо до вас увел троих пожилых женщин. Пять минут прошло, смотрю – опять стоит на остановке, а с ним уже вы. Я и увязался. Ничего я больше не знаю, ничегошеньки, вот те крест! – С этими словами он торопливо поднял руку, сложил пухлые пальцы и перекрестился.

– Что-то ты как-то крестишься не по-людски, – заметила Настя, – а ну-ка, давай еще разочек.

– Издеваешься? – задрожал губой Григорий. – Не веришь?

– Я серьезно, – качнула камнем Настя, – крестись. Григорий выдохнул, скорчил терпеливое выражение лица, сложил в пучок четыре пухлых пальца и, махнув широким рукавом, перекрестился снизу вверх, слева направо.

– Так, – выдохнула Настя, выкидывая камень и обнимая себя за дрожащие ноги, – Петр, надо просыпаться.

– Извините, пожалуйста, – услышали они из-за сосны, – попа отпустите, а? Увязались, как я не знай кто.

Из леса вышел таджик с барабаном наперевес и быстрым шагом подошел к костру. Взяв не по-мужски пискнувшего Григория за руку, таджик наклонился к нему и сказал:

– Гриша, нельзя так себя повести. Девочка видел маленький мать мучает, да?

Григорий мелко закивал.

– Девочка сплетничал?

Григорий посмотрел в сосущую черноту зрачков таджика своими небесно-голубыми глазами и, сглотнув, снова кивнул головой.

– Девочка от мамка забрали. Девочка лагере плохой человек поймал. Девочка с мост в реку – и утопился. А?

Григорий опустил глаза, исступленно кивая.

– А ты сплетня услышал, все понял и повесился, а? И прежде вешаться еще шапочка свой драгоценный нацепил, и плащ две штук, и золото пузо повесил. Аа-ай, Гриша.

Скукожив смуглое лицо, таджик кивнул Синушину и Насте на попа.

– Мертвый Леха на похорон бы штан не дал – уже давно бы за реку переехал. А так штан дал, считайте, дело хорошее низачем, теперь вот тут болтается, людям спать мешает. Гриша, – он наклонился ниже, совсем низко, к самому лицу Григория, – не стыдно?

Поп всхлипнул и поднялся, не отпуская смуглой Руки.

– Эй, Леха, – крикнул таджик в сторону реки, – что ты его деревня не отправляешь, я его там две ночь ищу!

– А у тебя больно дел много? – поднялся на опушку Гид. – Хочет ходить, пусть ходит хоть целую вечность.

– Ты мой дел не трогай, – прошипел таджик в ответ, – я бы, если не ты, мир бы ходил еще сто лет, ширчой пил, лепешка закусывал, вместо чтобы машина с мертвецом катать туда-сюда и слон дурацкий водить.

– Я прошу прощения, – опомнилась Настя, – вы кто вообще такой? Отдайте сюда попа!

Приросший к бревну Синушин, как во сне, наблюдал за желеобразным равнодушным Григорием, которого перетягивали в разные стороны.

– Девочка, – пыхтел таджик, – он с вами все равно не может пойти, ему река не пустит. Он тут болтаться будет и всем нервы мотать со своей шапочка, пока его слон на себе не посадит и живой мир не повезет. А он его не-по-са-дит, ором шавед, бесполезный русский мулла!

Таджик плюнул и, взмахнув рукой, отпустил Григория, и тот упал на Настю. Настя поднялась и решительно закинула косы за плечи, обращаясь к Гиду:

– Рассказывай, как нам обратно уехать.

– Обратно – это куда? – устало спросил он.

– Домой, – сильно акая первую «о», нараспев сказала Настя.

– Девочка отправится домой, когда папа дойдет река, – подошел к ней таджик, – надо просыпаться и идти река. Папа дойдет – девочка летит домой. Девочка тут папе помогает, чтобы папа за река прошел. Там за река уже все понятно будет.

– Что ты несешь! Какая девочка, какой папа! – завизжала Настя, схватившись за голову. – Что вообще происходит! Петр, что происходит? Петр!

Она повернулась к Синушину и с удивлением поняла, что тот спит, удобно устроившись на полене.

Синушин чертыхался на свою неудачную попытку уснуть, и ему было интересно, получилось ли у Насти, беседующей с Гидом у костра. Она выглядела спокойной и на взгляд Синушина не отвечала, рисуя палочкой на пыли пепла сердечки и кружочки. Он сел на бревно и устало моргнул, перекатывая в голове шары мыслей: «Может, голод, и все показалось? Какие-то слоны, таджики. Растет тут, наверное, что-то такое… Ничего, скоро уже выйдем. Забуду все как страшный сон».

Давно пустой, желудок Синушина громко заурчал. Настя и Гид повернулись, прерывая разговор.

– Что естественно – то небезобразно, – устало сказала Настя, глядя на Синушина потухшим взглядом карих глаз.

– Желудок урчит лишь в силу того, что перистальтика кишечника перегоняет газ. Бояться этого не нужно, – сказал Гид своим обычным ровным голосом.

Замутненный голодом, мозг Синушина еле понял скользкие булыжники их слов.

«Вернусь домой, найду дочь».

«Почему они тянут? Стоит ведь только обогнуть реку – и мы выйдем. Зачем мы здесь? Зачем здесь я?»

Хмурясь, он незаметно покосился за реку, на тот берег, где за редким рядом сосен виднелась остановка.

«А может быть, им не стоит верить. С чего я ре шил, что им можно верить? Потому что они так сказали?»

– А вот у меня к вам такой вопрос, – Синушин прокашлялся, – можно спросить?

– Ты можешь делать все, что угодно, Петр, ты себе хозяин, – отвела грустный взгляд Настя, проводя рукой по рассыпанным на кусте шиповника красным ягодам.

– Правильно поставленный вопрос – половина дела, – ответил Гид.

Синушин потер лоб, формулируя:

– Почему мы сидим здесь и мучаемся от голода, когда в ста метрах за поворотом остановка? Не правильней ли уже дойти?

Лицо Насти дернулось. Она открыла рот, закрыла его и уставилась на Гида. Гид сидел не двигаясь и безотрывно и молча смотрел на Синушина.

– Я хочу сказать, – продолжил он, – ну, может быть, вы какие-то странные, больные или психи?

Реакции не последовало. Тогда Синушин, горячась, вскочил и начал кричать:

– Вы, может, специально не видите остановку, и нет ее как будто? Может, вам так проще? Может, вы хотите вечно ходить сами с собой, по этому дремучему лесу, ничего не замечая?!

Шумно дыша носом, он замер с разведенными руками и впервые внимательно посмотрел на Гида. Тот сидел и по-прежнему смотрел на Синушина. Точнее, так – он смотрел туда, где сидел Синушин, прежде чем вскочить.

Аккуратно приблизившись, Синушин заглянул ему в лицо – оно не двигалось, Гид даже не моргал. Настя сидела, все так же глядя в ухо соседу. Дрожащими руками достав из кармана складной ножичек, Синушин протер его и аккуратно поместил отточенную зеркальную сталь под нос Насте. Ножичек не запотел. Настя не дышала.

– Господи, – не своим голосом сказал Синушин.

Прыгнуть в реку? Плыть всего десять метров. Но без умения и они станут для него последними.

Обойти? Синушин посмотрел в глухую темноту леса, достал из кармана неработающий фонарик, безуспешно попытался его включить, но тот напоследок тускло мигнул и потух окончательно.

Значит, все-таки река? Синушин повернулся к костру спиной и нервно посмотрел на ночную воду.

– Еще нельзя, – сказал чужой низкий голос за его спиной.

Синушин повернулся, но никого не увидел. Гид и Настя сидели как прежде. Глядя на них, но вместе с тем и вокруг, он сделал шаг назад, к реке.

– Сядь на свое место и сиди, – сказал чей-то грудной голос Настиным ртом.

Именно так – Настя не двигалась.

Двигались только губы. Натягивая кожу вокруг рта, они гуляли в воздухе и говорили слова чужим низким голосом.

Синушин, дрожа, сделал шаг назад.

– Стой.

– Нельзя.

– Йоте.

– Язьлен.

Как мухи, слова вылетали из-под движущихся червяков губ Насти и Гида и сливались в единый гул.

В лесу ударил барабан. Поток оборвался. Из-за сосны вышел таджик.

– Здравствуй, уважаемый. Зачем туда-сюда ходишь?

Сзади река, вокруг лес. Не видно ни черта, только таджик и попутчики.

– А как по мне – так пусть проваливает! – сказали уверенно из-за куста смородины.

Глава деревенской управы?! Что за…

– Я вам говорила, Семен Васильич, давно известно, что тут делается.

– Порядок должон быть, а порядка-то и нету!

Красная и синяя шляпки. У папоротника.

– Я уж не знаю, что тут известно, но факт остается фактом.

Синяя шляпка. Стоит рядом с красной, мнет шляпку и топчет по пасте лесной глины сморщенной ножкой в белых текстильных тапочках.

Начав, ни один из них не закончил. У Синушина в голове шумело. Гул голосов заполонил пространство леса. Путались буквы, иногда выдавая случайно-правильный порядок, угадывались человеческие слова, но они не связывались – красный чиновник втаптывал Синушина в грязь интонацией, шляпки суетливо и безостановочно пожимали конвульсивно дергающимися плечами, суетливо выбулькивая связки звуков. Таджик улыбался и мельтешил руками в воздухе, Гид и Настя вскрикивали чайками в общем хоре.

Река.

Синушин посмотрел на вязкую черноту движущейся водяной змеи и вспомнил, как оставил маленькую дочь в полной опасностей квартире, о Марине, которой нужна его помощь, о том, где они сейчас и что с ними. Впервые Синушин думал вообще обо всем и обо всех, не прикрывая мысленного взора удобной пеленой нужного размера, переживая не только о себе. Неумеючи плыть страшно, но – как она только что сказала? – «ты себе хозяин».

Достаточно.

Оставляя в грязи глубокие бугры, Синушин побежал к реке. Он боялся, что голос снова его остановит, что схватят за руку – но на этот раз его никто не тронул. Когда он начал отдаляться от поляны, с лиц стоящих у костра начали слетать золотые песчинки. Кружась, песчинки уходили вихрем в огонь, столпом уходящий в черное небо без звезд, и чем дальше отбегал Синушин, тем больше мерцающих частичек кружилось в воздухе.

Первым пропал чиновник, за ним – шляпки. Гид растворился небыстро, но почти догнал напоследок мигнувшего белоснежной улыбкой таджика. Последней исчезла Настя – ее печальный взгляд провожал Синушина дольше всех, и только она могла видеть, как он занес ногу над водой. Но когда Синушин ступил в реку, бесследно исчезла и Настя.

Синушин чувствовал спиной жар большого костра, но не поворачивался.

«Не смотрю, не вижу, этого нет. Почудилось. Что дарят взрослым дочерям? Нет, она же маленькая, пять лет, я ее с газом оставил. Хоть бы ничего не случилось. Ничего, придумаем что-нибудь с Мариной, обязательно придумаем, все исправим».

Деревья за его спиной складывались плоскими картонками, падали в костер и поднимали высокие снопы искр. Папоротники, куст шиповника – все разлеталось рваными кусками, тлея у основания. Река у берега закипела.

Синушин оттолкнулся ногами и сделал неумелый пасс, пытаясь держаться на поверхности. Захлебываясь, он зачерпнул руками, но ничего не вышло: вынырнув ненадолго, он все равно опустился под воду.

«Я умру здесь. Я захлебнусь. Я не выплыву», – пронеслось в его голове.

«Но я должен», – ответил он себе и перестал думать о том, что не умеет плавать.

Зажмурившись от усилий, Синушин изо всех сил загреб руками. И сработало – стало получаться.

Берег за его спиной, поглощенный бурей огня, ярко вспыхнул и растворился в воздухе: осталось летать лишь несколько светящихся песчинок, которые, впрочем, тоже быстро погасли.

Необъятный океан, в котором болтался Синушин, старательно держащий голову над водой, весь, как плоская воронка, сводился к одному берегу со стоящим на остановке ослепительно белым слоном. Справа и слева было ничто. Плыть оставалось несколько метров.

– Ай, как нехорошо, такой молодой мужчин, такой молодой, – слышал Синушин чьи-то суетливые причитания, лежа на твердом горячем асфальте. Мимо прошумела машина и спустя мгновение Синушин закашлялся от воды, брызнувшей ему на лицо из придорожной канавы.

– Живой! Ха-ха, живой! – К нему подскочил улыбающийся во все тридцать два зуба таджик и с такой радостью ударил его по плечу, что еще слабый Синушин снова чуть не упал. – Я думал, ты все, друг! А ты, смотри-ка, молодец какой! Давай поднимайся, поднимайся!

Синушин принял руку помощи и сел на асфальте. В голове летали мошки, ужасно тошнило и все кружилось перед глазами. Это солнечный удар, они с Настей вчера читали по слогам симптомы…

– Водичка хочешь пить, друг? Я щас!

Таджик прыгнул в стоящий на остановке пазик, и вскоре Синушин, чуть не плача, жадно глотал прохладную минералку, щурясь на расположенные в две строки, между первым и вторым этажом, зеркальные буквы парикмахерской через дорогу.

«WE* – социальная цирюльня *Белый слон»

Ниже, на входных дверях, вкривь и вкось были наклеены неоновые оранжевые буквы:

«Открытие 31 августа 2008 года»

Утренний луч попадал в круглого зеркального слоника, служившего в названии звездочкой, и оттуда бил Синушину прямо в глаз.

«Понапридумывают…» – раздраженно подумал он, отворачиваясь.

– А я еду, смотрю – лежишь. Думал – пьяный. Потом вижу – рукзак большой. Ну кто, думаю, будет рук-зак надевать и водка пить.

– Шо тут происходит, Петр-руха, – услышали они развязный голос откуда-то сбоку.

Из арки, качаясь, вышел Леха и, ткнув пальцем в Синушина, пошел прямо к нему, норовя упасть.

– Ты шо разлегси, Петруха… О, – квакнул он, уставившись на таджика.

Тот снял панаму и утер шею, качая головой.

– Ты, Алексей, Афгане такой же непутевый был. Как толко ты жив…

Остаток слов выбился из легких вместе с воздухом, когда Леха, опомнившись от оцепенения, кинулся на шею к таджику и с силой сжал его, матерясь и плача.

Мимо остановки проехала мигающая маячками скорая, с заносом поворачивая к ним во двор.

– Настя! – охнул Синушин и, насилу высвободившись из лямок тяжелого рюкзака, побежал домой.

– Ты отпусти меня уже, да? – Таджик с трудом выпутался из объятий, усадив Леху на скамейку остановки.

– Ты живой, – пролепетал тот, ошеломленно моргая слезящимися глазами.

– Конечно, живой. – Таджик суеверно махнул на него рукой и уселся рядом. – Два выстрел было, тут и тут. – Он ткнул себя над грудью и под ребрами. – Уже, думал, умер, на дорога в черный труба стоял. Потом разозлился. Еще, думаю, чего: я, значит, мертвый буду афганской земле лежать, пока дурак Леха живой живет.

Леха громко икнул и с видимым усилием начал о чем-то думать, разглядывая пустое водительское кресло стоящего в метре от скамейки пазика.

– Что же ты, Алек… Эй! Куда! Стой!

Резко поднявшись, Леха взялся двумя руками за ручки автобусных дверей и попытался зайти внутрь, но таджик оказался быстрее: подскочив в два прыжка, он схватил его за шиворот и так сильно дернул на себя, что едва сам не упал назад.

– С ума сошел, ором шавед!

С чувством плюнув под ноги, таджик запрыгнул на подножку, и пазик, фыркнув выхлопной трубой, тронулся с места.

– Успеешь еще, – крикнул он, закрывая перед собой одну за другой обе двери-гармошки, – пока!

Взяв разгон, сине-белый пазик подскочил на кочке и растворился в воздухе.

Поэзия

Владимир Алейников

Поэт, прозаик, переводчик, один из основателей СМОГа. Родился в 1946 году в Перми. Окончил отделение истории и теории искусства исторического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Автор множества книг стихов и прозы. Член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века и Высшего творческого совета этого Союза. Член ПЕН-клуба. Живет в Москве и Коктебеле.

Рождение гармонии

На склоне мая, к неге и в тиши,

Рождается неясное звучанье, -

Но думать ты об этом не спеши —

Забудешь ли напрасное молчанье?

Запомнишь ли все помыслы его,

Оттенки безразличные и грани,

Как будто не случалось ничего,

К чему б не приготовились заране?

Желаешь ли прислушаться сейчас?

Так выскажись, коль радоваться хочешь, —

Не раз уже и веровал, и спас, -

О чем же вспоминаешь и бормочешь?

Ах, стало быть, не к спеху хлопотать —

У вечера на всех простора вдоволь

И воздух есть, чтоб заново шептать

Слова сии над россыпями кровель.

Холмы в плащах и в трепете река

Весны впитают влагу затяжную —

И жизни зелье выпьют до глотка,

Чтоб зелень им насытить травяную, —

И вербы, запрокинутые так,

Что плещутся ветвями по теченью,

Почуют знак – откуда этот знак?

И что теперь имело бы значенье?

Пусть ветер, шелестящий по листам,

В неведенье и робок и настойчив —

И бродит, как отшельник, по местам,

Где каждый шаг мой сызмала устойчив, —

Еще я постою на берегу —

Пусть волосы затронет сединою

Лишь то, с чем расставаться не могу, —

А небо не стареет надо мною.

Как будто ключ в заржавленном замке

Неловко и случайно повернулся —

И что-то отозвалось вдалеке,

И я к нему невольно потянулся —

И сразу осознал и угадал

Врожденное к гармонии влеченье, -

Звучи, звучи, отзывчивый хорал,

Оправдывай свое предназначенье!

А ты, еще не полная луна,

Ищи, ищи, как сущность, завершенность,

Прощупывай окрестности до дна,

Чтоб пульса участилась отрешенность, —

Что надобно при свете ощутить,

Набухшие затрагивая вены? —

И стоит ли вниманье обратить

На тех, кто были слишком откровенны?

И что же, перечеркивая тьму,

Сбывается растерянно и властно,

Как будто довелось теперь ему

О будущности спрашивать пристрастно?

Присутствовать при этом я привык,

Снимая летаргии оболочку

С округи, – и, обретшую язык,

Приветствую восторженную почку.

Теперь дождаться только до утра:

Проснутся птицы, солнце отзовется —

И в мире ощущение добра

Щебечущею песнью разольется, -

И сердце постигает бытие

С единством Божества неповторимым,

Обретшее прозрение свое

В звучании, гармонией даримом.

К юности

Я не верну тебя – о нет! —

Истоков речи не ищу я —

Она очнулась бы, почуя

Из лет былых встающий свет.

Уже не вызвать образ твой

Из непогоды и стенаний —

И за стеной воспоминаний

Бреду на ощупь, чуть живой.

Ужель увидеть мне дано

И этот дом, где ты гостила,

И сад, где в тайну посвятила,

Чтоб был с тобою заодно?

Не уводи меня опять

Куда-то в дебри листопада —

И сердце бедное не надо,

Любя, на части разрывать.

Мне никогда не позабыть

Ни упованья, ни смятенья, —

Не разрушая средостенья,

Ты возвышаешь, – как мне быть?

Кому тебя мне передать

И на кого тебя оставить?

Ведь если помнить – значит, славить,

А если славить – то страдать.

Полнолуние

Бледнеют в доме зеркала

И открываются провалы,

Куда лупа бы завела, —

Ты скажешь: чаша миновала!

Как фосфор в пепельном окне,

Струится свет привадой сладкой, —

Ты скажешь: в дальней стороне

Охапку писем жгут украдкой.

Завороженные часы

Бегут над бездною рысцою —

И слух ложится на весы

Цветочной сахарной пыльцою.

Сквозь сон мерещится родник,

Стволов поящий изобилье, —

И мрачен мраморный ночник —

Сова, расправившая крылья.

И тополь не вполне здоров,

Хоть это кажется причудой,

И двор заставлен до краев

Луны фарфоровой посудой.

Горшечник встал из-под земли —

И, притяжением разбужен,

Осознает, что там, вдали,

Он тоже вымышлен и нужен.

Вращайся всласть, гончарный круг,

Рождай тела созданий полых,

Пока добраться недосуг

Туда, где вербы дремлют в селах,

Туда, где слишком нелегко

Сдержать стенания сомнамбул

О мире, ждущем высоко, —

О том, где ты едва ли сам был.

Есть состояние души

Есть состояние души,

Непостижимое для многих, —

Оно рождается в глуши

Без лишних слов и правил строгих.

Оно настигнет наобум.

Неуловимо-затяжное, —

И там, где явственнее шум,

В листве встречается со мною.

Переливаясь через край,

Оно весь мир заполонило —

И в одиночестве решай:

Что сердцу бьющемуся мило?

Покуда дождь неумолим

И жребий брошен, как ни странно,

Бессонный мозг заполнен им.

Как храм – звучанием органа.

Давно разбухшая земля

Уходит в сторону прибоя,

Как будто смотрят с корабля

На брег, прославленный тобою.

Среди немыслимых запруд

Есть что-то, нужное влюбленным,

Как будто лебеди живут

За этим садом затененным.

И, словно в чем-то виноват,

Струится, веку в назиданье,

Слепой акаций аромат.

Как предвкушение свиданья.

Велик страдальческий искус —

Его почти не замечают —

И запах пробуют на вкус,

И вкус по цвету различают.

И в небесах без тесноты

Непоправимо и тревожно

Пустые тянутся мосты

Туда, где свидимся, возможно.

И как собою ни владей,

В летах увидишь отдаленье,

Где счастье прячут от людей,

Но прочат нам его в даренье.

Мне ясек сон

Цветы, и звезды, и листы,

Предвосхищены? доброты,

Сарматский выбор пестротканый,

Ворс лопушиный, Вакхов тирс,

Кипридин торс, безлюдный пирс,

Обрывок повести пространной.

Зеркал разбившихся фасет,

С табачной крошкою кисет,

Давно рассохшаяся рама,

В которой жив еще портрет —

Глаза открывшая чуть свет,

Слегка смутившаяся дама.

Я вижу вас – мне ясен сон —

Минувшим переполошен,

Грядущим поражен, как громом,

Он будоражил ум, как тать,

Не зная, что еще сказать,

Когда прикинуться знакомым.

Но, паче чаяния, он

Был откровеньем вне времен,

Отображением стихии,

Где каждый судит о таком,

К чему невольно был влеком,

Как бы во власти ностальгии.

И вот естественный итог,

Дары миров, где – видит Бог —

Я ни к чему не прикасался, —

Я только шел и понимал,

Что век для песен слишком мал, —

И вот за гранью оказался.

День Хлебникова

Где тополь встал, как странник, над холмом.

Ужель не слышишь птичьих причитаний? —

И даль, дразни нечитаным письмом,

Забывчивых не прячет очертаний.

Когда б хоть часть душевной теплоты

Сошла сюда с желтеющей страницы,

Согрелись бы озябшие цветы

И влагою наполнились глазницы.

Ты видишь, как уходят облака? —

И солнце с зачарованной листвою,

Степной напев начав издалека,

Несут его венком над головою.

И далее холодная вода

Уносит этот символ безутешный,

Чтоб ангелы, сошедшие сюда,

Склонились к жизни – праведной иль грешной.

Уже поняв, ее не повторишь —

Еще стоишь растерянно и прямо

Лицом к лицу – я что-то говоришь —

Но что сказать пред образом из храма?

В который раз он вынесен сюда,

Где ясный день без колокола звонок? —

И день уйдет – как люди – навсегда —

И плачет в отдалении ребенок.

Дмитрий мельников

Родился в 1967 году и Ташкенте. В 1085 году поступил в Ташкентский медицинский институт, в 1989 году – на филологический факультет Ташкентского государственного университету R 1994 году переселился в Москву. Работал литературным редактором, верстальщиком, художником-дизайнером. Публиковался в журналах «Знамя», «Новый журнал», «Москва», «Плавучий мост», «Литературной газете» и др. Автор двух книг стихов «Иди со мной» (2001) и «Родная речь» (2000).

«Квинтилий, бесполезно говорить…»

Квинтилий, бесполезно говорить,

ну да, телеги мы поставим кругом,

но здесь, в ущелье, нам не победить,

нас заперли, и дождь врагам на руку,

и тетивы размокли, и в грязи,

бросаясь в бой, скользят легионеры,

и непонятно мне, в какой связи

вот с этим всем вопросы нашей веры

в империю, ее благую цель,

строительство дорог и укреплений,

топор германца проникает в щель

меж шлемом и нагрудником, и в пене

кровавой задыхаются бойцы,

предатели уводят под уздцы

коней и так сдаются в плен германцам,

и нам не будет помощи от Марса,

и взвесит наши головы в мешке

Арминий в своей варварской руке,

и их найдет пустыми, и толпа

ответит громким смехом, и трава

забвения над нашими костями

взойдет в ущелье диком и пустом.

Империя была всего лишь сном,

а мы – лишь сна волшебного рабами,

я знаю, бесполезно говорить,

что завтра все закончится, Квинтилий,

и что с того, что мы хотели жить,

и что с того, что мы зачем-то жили,

штандарт с быком на алом, меч в руке,

Октавиан, Гамала, на песке

следы от ног любимой, и волна

смывает их, как наши имена.

«Уже окаменели липы…»

Уже окаменели липы,

и на земле, и на земле

чернеют высохшие сливы,

и на веранде, на столе

лист клена, инеем покрытый,

лежит, как только что убитый,

так Иоанна голова

лежала на свинцовом блюде,

здесь вечный холод, ты права,

пустыня, и в пустыне люди

с зимой справляются едва,

и легкими, и ледяными

крылами машут журавли,

и я бы мог подняться с ними,

да только жаль родной земли,

и мне не спится, мне не спится,

и ничего не решено,

и желтогрудый, как синица,

фонарь глядит в мое окно.

«Я мерз, моя рука болела…»

Я мерз, моя рука болела,

я просыпался то и дело,

рукой махал, таблетки пил,

луна в окно мое смотрела,

и лунный свет, густой, как ил,

стекал на стол и на предметы,

что я оставил на столе,

на телефон, очки, рецепты,

на черновик в печной золе.

И все. Вот цепь событий главных,

непостижимых, достославных,

вот вся основа бытия.

Октябрь. Поет душа моя,

как лунный свет на ветках голых,

простые песенки свои,

и мир вокруг все так же

полон надежды, веры и любви.

«Бог ставит свет, холодный и нагой…»

Бог ставит свет, холодный и нагой,

и слушает погибшую березу,

держа ее под голову рукой,

как мальчик держит сломанную розу.

Что вымолит бездомная старуха?

Поднять ее из грязи или сжечь?

В расщелину божественного слуха

течет нечеловеческая речь,

и воздух, потрясая сединой,

стоит за Ним, как раб за господином,

держа корзинку с полною Луной,

держа платок с единородным Сыном,

и нити снега сквозь меня летят,

и, задрожав, поваленное древо

становится к своим товаркам в ряд,

и время, обращенное назад,

потоки снега возвращает в небо.

«Не поднимай холодных век…»

Не поднимай холодных век,

не разделяй моей печали,

не останавливай мой бег,

не трогай волосы из стали,

не повторяй за мной слова,

не приходи в мои виденья,

не утверждай, что ты жива,

не жди, когда я стану тенью,

в том городе, где нет тебя

кирпичные дымятся трубы,

в том городе, где нет тебя

и только снег целует в губы,

я поднимаю руку вверх

и безусловно принимаю

мир, состоящий из прорех,

который мне дороже рая.

«Я мог бы рассказать тебе подробно…»

Я мог бы рассказать тебе подробно

мой сон со все» правдой неудобной,

про виды желтой комнаты, про то,

как бродит с тихим шорохом пальто

в очках, с портфелем, и за стол садится,

и ручка пишет на листке сама:

«Мой милый друг, ты не сошел с ума,

здесь все взаправду, а не то, что снится,

в полях между безвременьем и тьмой

есть станция почтовая, смотритель

ее покрасил краскою одной,

а сам исчез, оставив черный китель,

а ты, наверно, думал, что пальто.

Знакомы будем – я фантом, никто,

садись к столу, ночевка будет долгой,

сыграем, кто к безносой и убогой

отправится на каменное дно,

вот кости – но пустой рукав не трогай,

давно истлело черное сукно,

коснешься – и рассыпется оно».

Я мог бы рассказать тебе подробно

про явь, про сны, да на дворе зима,

и скоро снова наметет сугробы,

и чистить снег. Ты знаешь вес сама

Купи мне шапку. Просто шапку, чтобы

я мог ее торжественно носить,

и не тверди мне о любви до гроба,

я в гроб не вер». Нету, может быть,

ни гроба, и ни дна, и ни покрышки,

а просто Бог возьмет меня под мышки,

как пьяного – могучий верный друг,

и отнесет куда-нибудь, где звук

столь чуден, что сказать я не умею,

и там я наконец-то протрезвею,

Его глазами посмотрев вокруг.

Игорь Караулов

Поэт, переводчик и публицист. Родился в 1966 году в Москве. Окончил кафедру геохимии ландшафтов и географии почв географического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Занимался в «Лаборатории первой книги» при Московской писательской организации, которой руководила Ольга Чугай. Автор четырех поэтических книг. Лауреат Григорьевской поэтической премии (2011, 3-е место). Участник поэтического проекта на Венецианской биеннале искусств (2009).

Ямбы

1

Я призову ямбическую силу,

гекзаметры гуртами кораблей

и варварского дольника Аттилу:

любить в седле и умирать в седле.

Пельгасты Амфибрахий и Анапест

в накидках из нестриженой козы

сражаются на зависть: двое на пять,

но ранен брат их, Дактиль, – что за напасть?

Припомним же Асклепия азы.

Наложим аккуратную повязку,

и вот уж скачет брат на трех стопах

и делится с сирвентою прованской

секретами любовных эскапад.

А в чистом поле, где закат малинов

и где немало наших полегло,

устроили парад своих манипул

элегии, чье имя легион.

2

Ты помнишь, как южнее всех земель,

южнее царства скатов и кальмаров

Скотт – Амундсен устроили дуэль,

как в наше время Карпов и Каспаров?

Кто двигал пешки ездовых собак,

кто выводил ладьями мотосани,

переставая чувствовать себя,

внутри себя меняясь полюсами.

По белым клеткам черных королей

влекла друг к другу сила Фарадея,

и рушились, как мачты кораблей,

лучи светила, в небе холодея.

Каспаров, Карпов. Сизые поля.

Четыре кофты на тебе надето.

Смешна победа, гибельна ничья,

но падает флажок у претендента.

3

Мы вышли из пещеры Торы-Боры

держась за ручки, вместе, я и ты.

Когда взойдем на Ленинские горы,

захватит дух от страшной высоты.

Что за спиною? Штольни или норы,

где жили мы, безглазые кроты.

«Когда взойдешь на Ленинские горы»…

К чертям интеллигентские понты.

Там воробьи, фольга, пивные банки,

стритрейсеры, молодожены, панки

и альмы-матер серая стена.

У парапета насладишься видом,

насквозь промокнешь, да и высоты там

особой нет. Но та, что есть – страшна.

6

Кричал и бился во хмелю,

выпрастываясь из пижамы:

Марина, не ходи к Кремлю,

там только мины да пожары.

Калужский кремль ему не брат

и Астраханский не товарищ.

Знамена пламени сквозят

из иноземных продавалищ.

А сын-удавленник растет

к земле, подобно сталактитам.

Глядишь, и на трехсотый год

тебя от срама защитит он.

8

И без того тащился наш нескорый,

но в мегафон прогавкал серафим:

«Остановите колесо Соскоры» —

и все колеса встали. Мы стоим.

Как будто бы расследуют убийство:

вода и ток уже отключены,

и из титана больше не напиться,

и не ступить на сизый грунт страны.

В нирване душно, наврано и нервно,

и лучше бы какие штукари

сорвали крышу, чтоб увидеть небо,

чтоб небо нас увидело внутри.

9

Россия велика для великанов.

Тут надобна гигантская рука,

чтобы ее в оправе океанов

всю очертить. Россия велика.

Для карликов Россия – маломерка:

на кухоньке два шага от стола

до плинтуса – и узенькая дверка

в прихожую. Россия так мала!

По этой ослепительной вселенной

и в этой неказистой тесноте

блуждает человек обыкновенный

и не находит меры по себе.

10

Давайте будем наливать по стоко,

чтоб не сидеть оглохшим в тишине.

От Лиссабона до Владивостока

трава в цвету и хвойные в огне.

А может быть, сегодня лучше сока,

достаточно бузили, разве не?

Лежит земля, как труп на полотне,

от Лиссабона до Владивостока.

Тут длинное название: Евро —

па и еще бы три-четыре слога

придумать, чтобы не было пустот.

Сюда свезем остатнее добро,

тут будет цирк, а там вон синагога —

и карта, будто пташка, оживет.

12

Мне снилась смерть. Мне было невтерпеж —

не невтерпеж, а невтерпеж, без точек, —

и я спросил у смерти цвета беж,

какой она мне прочит уголочек.

«Не уголок, а президентский люкс», —

ответствовало здание пустое.

Я ущипнул себя: я сплю? не сплю?

Ужели смерть – жилище для постоя?

По лестнице в манере ар-нуво

я поднимался в свой просторный нумер.

Вещала смерть: «До времени сего

никто из вас в меня еще не умер.

Ты будешь первым, и с меня скидос,

шампанское и фрукты спозаранку».

Я проглотил еще один вопрос

и вывалился в сон про Касабланку.

Неформат

Пробовали вы когда-нибудь написать пьесу вместе? Нет, не вдвоем и не втроем, а всемером-ввосьмером-вдесятером, например? Мы попробовали, и вот что получилось у магистрантов семинара драматургии Щуки и студийцев «Коровьего Брода» Бауманского университета. Да, перед вами коллективный труд. Вроде бы каждый рассказал отдельную историю, но все они объединены не только местом действия. Высказывание, которое возникает в общем тексте, – шире каждого из эпизодов.

Он и Она – вечная тема. Но любовный конфликт сегодня – как его видят молодые авторы? Вот так…

Елена Исаева, автор идеи

Столики

Пьеса

Официантка сидит за барной стойкой, уставшая, пьет кофе. Бармен протирает бокалы.

Бармен. После смены – домой?

Официантка. Слушать, как за стенкой опять ругаются соседи, толкаться на кухне вместе со всем этажом в борьбе за конфорку и чайник, давить тараканов и стоять в очереди в душ? Зачем?

Бармен. Ты устала.

Официантка. Пары только послезавтра, еще успею выспаться.

Бармен. А я на этой неделе в субботу учусь, но, как видишь, меня это не волнует.

Официантка. Ну, молодец, возьми с полки пирожок. Не волнует его.

Бармен. Чем больше чаевых, тем больше будет возможностей. Сама знаешь.

Официантка. Ну-ну. Накопишь ты, конечно.

Бармен. Есть какие-то другие варианты?

Официантка. Я просто не понимаю. Ты программист, а я госуправленец. Что мы вообще здесь делаем?

Бармен. Мы же только учимся.

Официантка. Ну ладно я, второй курс, мне еще рано управлять. Пока только мной управляют. Но тебе кто мешает?

Мужчина за столиком машет рукой.

Бармен. Посетители мешают.

История первая. Любовник

(Марина Пескова)

За столиком сидит Валя, ей 25 лет. Она заметно нервничает, то и дело теребит салфетку на столе и поглядывает в сторону входа в кафе. Заходит Андрей, ему 35 лет, выглядит он слегка уставшим, волосы взъерошены, на лице – трехдневная небритость. Он разговаривает по телефону. В течение всей сценки он периодически будет отвлекаться на телефон. Андрей обводит взглядом кафе, Валя машет ему рукой. Он, замечая, машет в ответ и подходит к столику. Усаживается напротив.

Андрей (разговаривает по телефону).

Конечно, Вадим Петрович. Завтра же товар будет у вас. Мои орлы все сделают в лучшем виде… Я разберусь, кто вам нахамил. Будет наказан, не сомневайтесь. До связи.

Отключает телефон. Смотрит на Валю. Она молча смотрит на него.

Андрей. Ну что ты так смотришь на меня.

Я еле вырвался к тебе. У малого зубы режутся, уже три ночи подряд по паре часов поспать удается. Клиенты разрывают на части.

Серега вон нарвался на блатного, придется скидку на товар предоставить, чтобы по стенке не размазал.

Валя (тихо). Я все понимаю.

Андрей (качает головой). Ты все понимаешь…

Замечает, что на столе стоит чашка кофе и десерт. Андрей улыбается Вале.

Андрей (интонации становятся нежнее).

Ой, Валя, двойной эспрессо и чизкейк!

Валя (также тихо). Ну да.

Андрей. Прости, я последнее время мало внимания тебе уделяю.

Валя (согласно кивает). Ничего страшного.

Андрей делает глоток кофе и зажмуривается от удовольствия.

Андрей. Кайф! В меня вливается жизнь.

Валя (оживляясь). Я недавно нарыла интересное кафе – «Кофейный алкоголик» называется. Не слышал?

Андрей отрицательно мотает головой.

Валя. Там очень мило. Приватные кабинетики, вместо обычных стульев – мешки-пуфы, знаешь, такие…

Андрей (перебивает). Конечно, знаю, старшому такие покупал.

Валя. Ну вот, и там кофе подают, такого нигде не пробовала. Даже из кедровых орешков есть. Давай как-нибудь сходим туда?!

Андрей (нежно улыбается). Почему бы и нет? Сходим.

Валя (воодушевленней. В следующий четверг сможешь? Я закажу столик, туда так просто не попадешь, надо заказывать заранее.

Андрей. Валь, не гони коней. В ближайшее время не смогу.

Улыбка сходит о лица Вали.

Валя (грустно). Понятно.

Андрей. Ну что тебе понятно?

У него снова звонит телефон.

Андрей (в трубку). Алло… Да… Конечно, можно… Памперсы уже купил, в багажнике лежат. И это тоже купил. Не забудь напомнить, чтобы забрал… Давай об этом вечером, у меня сейчас совещание… Что значит – опять? Слушай, не начинай. Пока.

Андрей отключает телефон.

Валя нервно теребит салфетку.

Андрей. Сама видишь, какой дурдом.

Валя. Вижу.

Андрей (берет ее руку в свою). Понимаю, что в последнее время веду себя как последняя скотина по отношению к тебе.

Валя. Андрей, все нормально. Много дел, я правда понимаю.

Андрей. Расскажи, что у тебя нового на работе?

Валя. К нам новый начальник рекламного отдела пришел.

Андрей (игриво). Молодой и симпатичный? Валя (смущенно). Ну да…

Андрей. Валя?

Звонок телефона.

Андрей. Да чтоб тебя. (Отвечает) Алло… Что? Какой на хрен телевизор? (Отключает) Задолбали навязывать свой ненавязчивый сервис.

Так что новый начальник?

Валя. Да ничего особенного. Забудь.

Андрей. Кстати, у меня через месяц командировка намечается в Смоленск. С десятого по пятнадцатое.

Валя. У меня сейчас проект очень важный. Возможно повышение.

Андрей. Наверное, новый рекламщик помогать будет?

Валя. Как ты догадался? Проект совместный. Его идея была.

Андрей (через паузу). Ты точно мне ничего рассказать не хочешь?

Валя. Что ты имеешь в виду?

Андрей. Я не знаю.

Валя. Ну… У нас корпоратив на работе был. Я сначала идти-то не хотела, а потом подумала, что не хочу дома в одиночестве сидеть. И пошла…

Андрей. И?

Валя. Выпила лишнего.

Андрей. И? Продолжай смелее.

Валя. Мы танцевали, смеялись… Хорошо так и свободно себя чувствовали вместе…

Звонит телефон.

Андрей (грубо). Алло! Серег, иди на хер.

Отключает телефон.

Валя. Костик поцеловал меня.

Андрей. Костик, значит.

Валя. Ну, новенький.

Андрей. Что дальше?

Валя (смущенно). Ничего.

Андрей. Зачем мне тогда об этом знать?

Валя. Так ты сам спросил.

Андрей. Да ты вела себя так, что попробуй не спроси.

Валя. Я боялась, что будешь злиться.

Андрей. Ничего приятного в этом, конечно, нет.

Андрей доедает чизнейк.

Андрей. А ты чизкейк делаешь вкуснее. Этот слишком сладкий.

Валя. Давно уже не готовила.

Андрей. Почему?

Валя (пожимает плечами). Для себя не хочется, а тебя нет.

Андрей (с игривыми нотками в голосе).

У тебя на кухне на столе я бы помог приготовить сногсшибательный чизкейк.

Валя (рассмеявшись). В прошлый раз после твоей помощи я полдня кухню оттирала.

Андрей (понизив голос). Валь, я соскучился. Может, помиримся в туалете?

Валя (неуверенно). Не знаю… Сегодня неудобно…

Андрей. Всегда было удобно, что сейчас случилось?

Валя. Месячные у меня.

Андрей (подозрительно). Это единственная причина?

Валя. Андрей…

Андрей. Ну?

Валя. Костик замуж зовет…

Андрей. Вот так сразу?

Валя. Не совсем сразу…

Андрей. И ты согласилась?

Валя. Я думаю…

Андрей (раздраженно). Думаешь? А знаешь, что я думаю?

Валя. Нет…

Андрей. Соглашайся, Валь.

Валя. Андрей, зачем ты так?

Андрей. Как так?

Звонит телефон. Андрей смотрит на экран.

Андрей. Побегу я, пока ты думаешь. Алло?

Он уходит, разговаривая по телефону. Валя плачет. Долго копается в сумочке. Достает телефон, звонит.

Валя. Алло? Костя? Да, это я… Нет, сегодня занята. Кость, я звоню сказать, что подумала… Прости, но мой ответ – нет. Прости…

Кладет трубку. Плачет.

Бармен (официантке). Ты вообще понятия не имеешь, как сейчас сложно пробиться. Тем более с этими дурацкими коворкингами, когда платишь непонятно за что, сидишь, как придурок, целый день с ноутом и делаешь вид, что вы суперкоманда.

Официантка. Зачем коворкинг? Сиди дома и программируй на здоровье, у тебя хотя бы он есть. На кухне с чайком и печенькой создавай приложения какие-нибудь, ты же любишь играть, так придумай свою игру, продай и заработай с этого. Что тут такого сложного?

Бармен. Кому моя игра на хрен сдалась? Нужен заказчик, в пустоту делать нет смысла.

Официантка. Так найди!

Бармен. Как? Все по блату… Официантка. Фриланс, нытик.

История вторая. Бред сивой кобылы

(Елизавета Мартынова)

За столиком сидят Парень и Девушка – лет двадцати двух.

Парень. Знаешь, я бы хотел…

Девушка. Я тоже…

Парень. Мы с тобой уже давно вместе…

Девушка. Да, слишком…

Парень. Наши отношения…

Девушка. Как кратер вулкана.

Парень. В смысле – страстные?

Девушка. И гневные.

Парень. Да, всякое бывает.

Девушка. Частенько…

Парень. Мы друг друга не понимаем…

Девушка…И не слышим.

Парень. Но все же, если кто-то из нас…

Девушка. Что вполне вероятно…

Парень. Будет далеко…

Девушка. Насколько это возможно…

Парень. То второй поддержит…

Девушка. Эту идею.

Парень. Что?

Девушка. О, ничего, продолжай. Что ты хотел сказать?

Парень. Нет, давай сначала ты.

Девушка. Давай вместе.

Парень. Ну, хорошо. В общем, я…

Девушка. Я должна сказать, что… Парень. Я хочу жениться на тебе.

Девушка (одновременно с ним).

Я хочу расстаться с тобой.

Пауза.

Парень. Что?

Девушка. Что?.. Но ты же…

Парень. Не показывал намерений.

А ты даже не…

Девушка. Не подавала виду, что что-то не так. Но как же Маша?

Парень. Давно в прошлом. А Миша?

Девушка. Сделал мне предложение и ждет ответа.

Пауза.

Парень. Как ты могла? Я так…

Девушка. Ты долго тянул, что терпение лопнуло. Ведь ты постоянно…

Парень. Был занят на работе, чтобы обеспечить наше будущее.

Девушка. И никогда не обращал внимания на то…

Парень. Что ты занята другим!

Девушка. Этого бы не случилось, если…

Парень. Я был бы умнее.

Девушка. Внимательнее.

Парень. Замечал, что…

Девушка. Я скучаю без тебя.

Парень. Что ты могла быть такой…

Девушка. Чуткой и нежной. А ты всегда думал только…

Парень. О будущем с тобой.

Девушка. Ты никогда не ценил…

Парень. Свое свободное время и бежал при первой возможности к тебе.

Девушка. Да ты никогда не любил…

Парень. Себя.

Девушка. То есть на меня тебе…

Парень. Слишком долгое время было не все равно.

Девушка. Знаешь что? Я не заслуживаю такого…

Парень. Хорошего отношения.

Молчание.

Парень. Но может, все-таки…

Девушка. Что-то…

Парень. Можно…

Девушка. Исправить…

Парень. Если мы…

Девушка. Начнем сначала…

Парень. Разойдемся.

Девушка. Что? Да иди ты.

Начинает собираться.

Парень. Постой! А ты и Миша – это…

Девушка. Сам как думаешь? (Останавливается) А ты и впрямь…

Парень. Всегда хотел как лучше.

Пауза.

Девушка. Ты, пожалуйста…

Парень. Прости меня. Давай попробуем…

Девушка. Забыть все обиды и…

Парень. Уделять друг другу…

Девушка. Больше внимания.

Садится обратно.

Парень. Кстати… (Достает кольца) Это тебе. Девушка (вдруг подглядывает в тетрадку, лежащую перед ней на столе).

Какое красивое.

Парень. Это означает…

Девушка. Да!

Молчание.

Девушка. Нет, это не пьеса, а бред сивой кобылы. За что нам все это?

Парень. За деньги, дорогая.

Девушка. Это перевод или наша?

Парень. Какой нормальный мужчина простил бы ее?

Девушка. Что? Да какая нормальная женщина осталась бы с таким мямлей!

Парень. Ну, знаешь ли… Тебя насильно в проект никто не тащил! Откажись, я Светку позову.

Девушка. А! Я так и знала, что все дело в Светке! Ты с ней хочешь репетировать.

Парень. Мне все равно, с кем репетировать!

Мне четкость нужна и бабки!

Девушка. Сказал бы сразу, что хочешь со Светкой!

Поднимается и уходит. Парень с досадой идет за ней.

Парень. Нет, я знал, что работу с личной жизнью мешать нельзя! Дурак, что согласился!

Девушка. Это я полная дура!

Удаляются, переругиваясь.

Бармен (Официантке). Я – нытик? Сама тут развела: «Не хочу в общагу, там так тухло!» А я что, разорваться должен? Ну уж извини, что мне чаевые не пятитысячными дают.

Официантка. Ой, все. Я поняла.

Бармен. Что – все? Что ты поняла?

Официантка. Живи в свое удовольствие с родителями, сколько влезет. Никаких забот! Так и будешь вечно в этой дыре.

Бармен. Не городи чушь. Просто мне нужно время. Вот так вот с ничего…

Официантка. Да-да. Есть миллион курсов, если тебе основного образования мало.

Бармен. Они платные.

Официантка. Ютуб смотреть пробовал?

Бармен. Я сам разберусь, как мне зарабатывать, понятно? Не нравится – не мои проблемы.

Официантка (остолбенев). Не твои проблемы?

(Встает, готова заплакать, убегает в подсобное помещение)

Бармен. Лен, подожди, я не то хотел сказать…

История третья. Барсик

(Александр Тюжин)

Антон (около 30 лет) и Светлана (25–27 лет) сидят за столиком. Антон с аппетитом ест, запивает пивом, Светлана пьет фреш, молчит и внимательно смотрит на Антона.

Антон. Все нормально?

Светлана. Нормально?

Антон. А что не так?

Светлана. Барсик.

Антон. Что с ним? Опять колики?

Светлана. Вот именно.

Антон. Да что ж такое? Бедный кот.

Светлана. Вот именно.

Антон. Атоксилом поила?

Светлана. Поила.

Антон. В какой пропорции?

Светлана. Ты издеваешься?

Антон. Одна четвертая таблетки на тридцать кубиков воды?

Светлана. Да, черт возьми!

Антон. Ну, что ты ругаешься? Он просто и так с тяжелой судьбой, а тут еще и эти болячки бесконечные. Светлана. Вот именно. Бесконечные.

Антон. Да что ты заладила как попугай. Светлана. Это я заладила?

Антон. Ну, не я же. Вот именно, вот именно. Ты, кстати, как себя чувствуешь?

Мне кажется, ты побледнела. Живот не болит? Может, поешь все-таки?

Светлана. Ну надо же, в кои-то веки ты на меня обратил внимание.

Антон. Да что не так? Хватит ерничать. Светлана. Антон, сегодня какое число?

Антон. Двадцатое. А что?

Светлана. Ты не догадываешься?

Антон. Нет. Подожди… годовщина?

Светлана. Какая годовщина?

Антон. Наша.

Светлана. Она в июле.

Антон. Ну да, четвертого, я помню. Светлана. Семнадцатого.

Антон. То есть да. Семнадцатого.

Светлана. Антон.

Антон. Что?

Светлана. Третьего числа ты привез мне Барсика на неделю, даже на пять дней.

Антон. Ну да.

Светлана. А сегодня двадцатое.

Антон. Свет, ну ты же видишь сама, я зашиваюсь. Завтра опять в рейс. В Тобольск поедем.

Светлана. Ты стал много работать.

Антон. Это плохо?

Светлана. Может, ты не по работе ездишь?

Антон. А куда? К любовнице? Светлана. Я этого не говорила.

Антон. Но имела в виду.

Светлана. Нет. Просто это нехорошо. Сбагрил на меня Барсика.

Антон. Я сбагрил? Разве это не ты сказала: давай спасем котика, посмотри, какой он несчастный?

Светлана. Я не думала, что он всю дорогу будет болеть. То лишай, то глисты, то колики. Вредный, наверное, весь в хозяина.

Антон. У меня он болел значительно реже. Светлана. Ну конечно, дело во мне. Только я с ним стала такая нервная. Сплю плохо, а он еще храпит, совсем как ты.

Антон. Поэтому мы и спим в разных квартирах. Да?

Светлана. А еще он царапается.

Антон. А это уже как ты.

Светлана. Не смешно. И еще я не уверена, но, кажется, у меня начинается аллергия на кошачью шерсть. Глаза чешутся и руки…

Антон. Не выдумывай.

Светлана. Я сказала, что не уверена. И потом, мы стали реже видеться…

Антон. А сейчас мы что делаем?

Светлана. Потому что я тебя сюда вытащила. Антон. Да, и бросила страдающего котика?

Светлана. Что? Я бросила? Да я вообще ни на шаг от него не отхожу. То температуру ему мерю, то уши промываю, то массаж делаю. Я сама не помню, когда в последний раз на массаж ходила.

Антон. Так сходи, в чем проблема?

Светлана. Да я как привязанная. На выходных девчонки в караоке позвали – я не пошла, потому что Барсик объелся корма и облевал полквартиры.

Антон. А вот не надо его было перекармливать.

Светлана. То есть ты сейчас его жалеешь? Мужская солидарность?

Антон. При чем тут?.. Просто ты…

Светлана. Что я? Ну?

Антон. Да ничего.

Светлана. Ну, давай, давай, договаривай. Я даже за котом присмотреть не могу?

Антон. Я этого не говорил.

Светлана. Но имел в виду.

Антон. Да ничего я не имел. Я не знаю, что не так, Света. Все не так. Или все нормально.

Светлана. Я целый вечер квартиру отмывала. Хоть бы пришел, помог.

Антон. Я спросил: мне прийти? Ты послала меня куда подальше.

Светлана. Правильно, потому что ты в своем гараже торчал.

Антон. Я не просто так торчал. Я машину ремонтировал.

Светлана. Да ты со своей машины пылинки готов сдувать. Дороже всего на свете тебе. Носишься с ней…

Антон. Я вообще-то благодаря ей деньги зарабатываю.

Светлана. А может, ты не в гараже был?

Антон. А где?

Светлана. В Караганде…

Антон. У любовницы, что ли?

Светлана. Если бы у любовницы, Тоша, если бы… Я, может, даже зауважала бы тебя. А ты ж наверняка пиво свое посасывал где-нибудь в баре или на стадионе.

Антон. Чего? Да ты сама вечно пропадаешь где-то. То на выставке, то в музеях, то с подружками в караоке, то на фитнесах своих.

Светлана. Да я, между прочим, ради тебя же стараюсь. Фигуру поддерживаю, интеллектуально развиваюсь.

Антон. А мне, может, и не нужны музеи эти!

Светлана. Вот именно. Тебе ни черта не нужно, кроме машины своей, гаража и пивасика. Подожди, а может, ты специально?

Антон. Что специально?

Светлана. Кота своего притащил. Антон. В смысле?

Светлана. Чтобы я с ним дома сидела.

Антон. Нет, конечно. У тебе паранойя.

Светлана. А, ну да, у меня паранойя, зато ты живешь в свое удовольствие. Пузо отрастил, как у Барсика своего, еще больше.

Антон. Ах, ну извините, что мы на фитнес с Барсиком не ходим.

Светлана. При чем тут Барсик? Ты простой, как три копейки.

Антон. И что?

Светлана. Даже имя нормальное коту придумать не мог. Барсик… Банальщина.

Антон. Зато ты чересчур сложная. В вечном поиске, сама себя понять не можешь. Хочу на такие курсы, нет, на другие. Буду блогером, нет, дизайнером, нет, флористом, нет, кинокритиком.

Светлана. Тебе жалко?

Антон. А кто за твои курсы платит?

Светлана. Мелочная скотина, вот ты кто! Алкаш, гопник, зануда!

Антон. Истеричка!

Светлана. Ненормальный!

Антон. Сама ты долбанутая. Тебе не то что кота, тебе куклу доверить нельзя. Ты и ее угробишь, или потеряешь, или еще чего!

Светлана. Это я угроблю?

Антон. Ты!

Светлана. Я угроблю?

Антон. Да ты, ты!

Светлана. Ах ты! Свинья. (Вскакивает, набрасывается на Антона.)

Антон ловит Светлану, та визжит, кусается, царапается. Антон прижимает ее к себе, целует. Светлана сопротивляется, но постепенно успокаивается, принимается активно целовать Антона в ответ. Наконец оба отлепляются друг от друга, не могут отдышаться.

Антон. Нормально. Такой ты мне больше нравишься.

Светлана. Ты мне тоже.

Антон. Ну что, к тебе? (Улыбается?)

У Светланы звонит телефон, она отвечает на звонок.

Светлана. Да… Что? Твою мать! Уже лечу, спасибо.

Антон. Что случилось?

Светлана. Потоп. Соседи снизу – говорят, вы нас топите. (Вздыхает?) Новый ремонт… Только этого не хватало.

Антон. А Барсик?

Светлана. Что ты на меня смотришь? Плавает, наверное. Или в водолаза играет. Хоть сам помоется.

Антон. Светка, ну ты даешь…

Светлана. Да что я-то? Может, трубы прорвало. Я вроде все краны закрыла.

Антон. Вроде? Ну вот, и какие тут дети? Тоже так плавать будут?

Светлана. Какие дети?

Антон. Наши. Будущие.

Светлана. А ты, что ли, детей хочешь?

Антон. А ты нет?

Светлана. Со мной?

Антон. С тобой, конечно. Не с Барсиком же. Светлана. Хочу (страстно целует Антона).

Антон (прервав поцелуи). Стоп-стоп-стоп. А потоп?

Светлана. Точно. Поехали.

Светлана хватает Антона за руку, и они убегают.

Бармен и Официантка выходят из подсобки.

Официантка. Ой! Миш!

Бармен. Не понял, молодые люди. Э! А счет? Вы куда? Остановитесь? А счет? Да что ж такое…

Бежит за ними, через минуту возвращается.

Официантка. Догнал?

Бармен. Да. (Показывает деньги) Чуть не влетели мы с тобой! Они забыли… Светятся, как две лампочки. Любовь, блин.

Официантка. Завидуешь?

Бармен. Чему?

Официантка. Что забываться не умеешь.

Бармен. Ты намекаешь, что мы давно не оставались тут после работы? Но ты же сама…

Официантку зовут к столику. Она уходит.

История четвертая. Планы на пятницу

(Иван Шипнигов)

Кафе. Парень и Девушка сидят за столиком.

У каждого – кофе и штрудель. Он читает ей со своего телефона.

Он. Ну вот, смотри – я же тебе писал в четверг на той неделе, в шесть вечера: «Какие планы на вечер пятницы?»

Она. В четверг – это слишком поздно.

Он. Почему поздно?

Она. Ну, ты бы еще спросил, какие у меня планы на вечер пятницы вечером в пятницу.

Он. Это было бы спонтанно.

Она. Это было бы дебильно.

Он. То есть… ты не ответила, потому что мой вопрос был «дебильный»?

Она. Ну да… Извини! Нет, это был бы нормальный вопрос, если бы ты задал его, например, в понедельник. Или хотя бы во вторник.

Он. Утром?

Она. Да и вечером было бы нормально.

Он. И ты бы тогда ответила, что планы – провести вечер со мной?

Она. Какой вечер?

Он. Пятницы.

Она. Какой пятницы?

Он. Той.

Она. Подожди… Для меня это слишком быстро.

Он. Повторить помедленнее?

Она. Да нет… Мне нужно было узнать тебя получше… немного привыкнуть к тебе…

Он. Но сейчас же ты пришла?

Она. Ну да… Немного привыкла. И пришла. Он. Но мы же с тех пор и не общались.

До вчерашнего вечера.

Она. Я и привыкла. Пока мы не общались. Представляла наше первое свидание… выбирала, что надеть… пойми, девушке для этого нужно время. Поэтому я и не ответила.

Он. И поэтому ты сейчас в кроссах, джинсах и толстовке? Долго выбирала?

Она. Да… Обычно я предпочитаю женственный кэжуал. Сама для себя я ношу юбки, платья, босоножки. А для тебя решила одеться как-то иначе. Удивить тебя.

Он. Я польщен… Но почему ты не отвечала потом? Я писал тебе всю неделю.

Она. Я удаляла твои сообщения, не читая.

Он. Почему???

Она. Мне было обидно, что ты мне не написал.

Он. Но я же писал!!!

Она. Не написал сразу после того, как я не ответила в четверг про вечер пятницы. Не спросил, например, какие у меня планы на вечер воскресенья.

Он. А это не было бы «дебильно»?

Она. Нет, это было бы нормально.

Я ждала… ждала и писала тебе…

Он. Писала?!

Она. Конечно. Много писала. Но не отправляла. Сохраняла в черновиках.

Он. Зачем?!

Она. Чтобы потом, когда у нас ничего не получилось бы, перечитывать серыми холодными ноябрьскими вечерами… надеть шерстяные гетры… сварить какао… закутаться в плед и перечитывать… и грустить.

Он. Я уже ничего не понимаю…

Она. Но мы встретились. И это главное. Расскажи, что ты мне писал потом? Так интересно!

Он. То, что ты удаляла, не читая?

Она. Да!

Он. О-окей… В пятницу, тоже в шесть часов, после работы… Я написал: «Ты молчишь и, видимо, не хочешь больше общаться. Но я не могу перестать думать о тебе».

Она. Прекрасно.

Он. Потом… «Давай забухаем? Вискаря почти полная канистра…» Так, это не тебе, извини. Соседние чаты, на «д» – Данила…

Она. Чудесно.

Он. Так… Потом, в ту же пятницу, я еще тебе писал… Нет, это неинтересно.

Она. Интересно!

Он. Ну, мы же с Данилой забухали… вот это правда было дебильно…

Она. Нормально!

Он. «Перестал думать о тебе».

Она. Хорошо.

Он. «Но не могу тебя забыть».

Она. Прекрасно.

Он. «Смог тебя забыть».

Она. Интересно.

Он. Все, правда, дальше там жесть. Значит, в субботу, после обеда… «Прости за вчерашнее, перебрали немного с другом. Больше такого не повторится».

Она. Нормально. В воскресенье?

Он. А почему я один? Прочитай мне тоже, что ты писала.

Она. Я же не отправляла.

Он. Ну, вот сейчас как бы и отправляй.

Она. Я не буду.

Он. Я тоже тогда не буду.

Она. Ок. Он. Ок.

Молчат.

Она. Хорошо. Вчера…

Он. Нет, с того четверга.

Она. Знаешь, наверное, мне пора.

Он. Хорошо, мне тоже. Молодой человек, можно нам счет?

Снова сидят молча в ожидании официантки, смотрят в столик. Вертят в руках телефоны.

Неожиданно и одновременно выхватывают телефоны друг друга, пытаются вернуть свой и не отдать чужой. Подходит Официантка.

Он. Извините, нам не нужно счет… мы еще?..

Она. Посидим, да.

Он. Итак, на чем мы остановились?

Пятница, где у нас пятница…

Она. Отдай телефон.

Он. Не отдам. Пятница…

Она встает, пытается отобрать телефон, он не отдает. Снова подходит официант.

Он. У нас все в порядке! Мы с моей девушкой немножко играем.

Она. С каких это пор я «твоя девушка»?!

Он. А вот с той пятницы, кажется…

«Я бы очень хотела провести вечер пятницы с тобой, но мой Гуф болеет, я должна быть с ним». В смысле – «твой Гуф»? Он же умер.

Она. Ха-ха-ха, какой свежий прикол.

Гуф – это мой кот.

Он. И как он?

Она. Слава богу, не умер.

Он. Почему ты назвала кота Гуф?

Она. Ты реально сейчас хочешь об этом поговорить? Отдай телефон.

Он. Сейчас прочитаю все и отдам.

Суббота: «Гуфу лучше, спасибо, что спросил. Надеюсь, и ты жив после вчерашнего». Как трогательно!

Она. Да, а что у нас в воскресенье?

Он. Да, а что у нас в воскресенье?

Начинают по очереди издевательским тоном зачитывать сообщения друг друга.

Она. Воскресенье… «Я написал твое имя на сигарете, чтобы выкурить ее и забыть тебя, но понял, что дышу тобой». Ты, я смотрю, просто специалист по баянам!

Он. А ты специалист… ка, так ведь теперь надо говорить? Специалистка по ванили. «Смотрю, как одна тучка убегает от другой на сером холодном ноябрьском небе, и кажется, что это мы с тобой убегаем от счастья. Зачем?..» У тебя в инете, наверное, одни гетры, какао, плед? Кстати, представил, что если на тебе правда одни гетры…

Она. Ха-ха-ха, «вашей маме зять не нужен?». Зато ты, по ходу, еще и алкаш. Потому что понедельник… «Мне хорошо оттого, что я думаю о тебе…» – это вы в субботу с Данилой, наверное, продолжили; «…но плохо от осознания, что ты не думаешь обо мне». И в воскресенье, значит, еще добавили. И вот в понедельник плохо. Алкаш! Отдай телефон!

Он. Угу… Понедельник: «Грела для Гуфа молоко и представляла, что делаю это для тебя». Я снова польщен!.. Второй раз за вечер я просто офигеть как польщен!!!

Она. Вто-о-орник… «Почему, если не хочешь общаться, просто не сказать об этом?»

Он. Вторник! «Зачем было сначала писать, а потом пропадать?»

Она. Среда-а-а-а… «У нас с Данилой все хорошо. Вискаря еще полканистры. Забыл, как тебя зовут». Ну, я же говорю – алкаш.

Он. Среда! «У нас с Гуфом все хорошо, делаю ему компрессы. Спасибо, что поинтересовался». Мне кажется, реальный Гуф с тобой бы уже реально умер.

Она. Читай четверг.

Он. Зачем читать четверг?

Молча и напряженно смотрят друг другу в глаза.

Она. Телефон отдай.

Он. Давай…

Она…Вместе.

Медленно встают из-за столика, делают шаг друг к другу, протягивают телефоны, сближаясь лицами. Взявшись каждый за свой телефон, но не отпуская чужой, начинают целоваться.

Он (прерывая поцелуи). Так какие планы на вечер пятницы?

Она (продолжая поцелуй, не отвечает Сергею).

Бармен усаживает Официантку возле стойки.

Бармен. Подожди, посиди, пока никто не дергает, давай я тебе кофе сделаю! Карамельный латте, твой любимый.

Официантка. От сладкого толстеют.

Бармен. Я могу на соевом сделать. Пожалуйста, присядь.

Официантка со вздохом опускается в кресло. Бармен протягивает ей кофе.

Бармен. Прости. Я тебя услышал. Постараюсь что-то найти. Я сейчас работаю над портфолио.

Официантка. Не знаю, над чем ты там работаешь. Мы видимся только здесь.

Бармен. Учеба, домашка, смены не всегда совпадают. Это же не от меня зависит.

Официантка. Я после пар тебя всегда жду.

А ты вечно со своими одногруппниками тусуешься без меня.

Бармен. Ты все равно там никого не знаешь. Сама говорила, что в чужой компании тебе некомфортно.

Официантка хочет ответить, но ее зовут к столику.

История пятая. Сервис

(Дмитрий Ретих)

Он и Она сидят за столиком.

Она. Уже десять минут ждем.

Он. Семь.

Она. Ты сказал, тут нормальный сервис.

Он. Нормальный сервис.

Она. Десять минут ждем.

Он. Восемь.

Она. Через две минуты я уйду.

Он пытается встать.

Она. Ты куда?

Он. Пойду потороплю.

Она. Сиди. Пусть сами торопятся.

Он (садится). Ну, тогда ты тоже потерпи.

Она. Нет, я сказала, через две минуты я уйду. Сами виноваты.

Он. Может, лучше я потороплю.

Она. Это их работа, а не твоя.

Он. Просто я не хочу уходить.

Она. Оставайся, я не заставляю.

Он. Но мы же хотели вместе посидеть.

Она. В другой раз посидим.

Он. Ладно.

Она. И в другом месте.

Он. Сама выберешь.

Она. Минуту еще жду.

Он. Если ты уйдешь, я тоже уйду.

Она. Оставайся. Тебя же все устраивает.

Он. А что я тут один буду делать?

Мы же вдвоем хотели посидеть.

Она. Ну, посидишь один.

Он. Да не хочу я один.

Она. Ну, видишь – не получается посидеть.

Он. Потерпи немного, и все будет. Тоже, знаешь ли, некрасиво – сделать заказ и уйти.

Она. Ты же остаешься?

Он. Не останусь я один. Что я тут буду один сидеть?

Она. Десять минут прошло уже. Еще минуту жду… Видишь, я даю им шанс исправиться.

Он. Зачем так строго? Что они тебе сделали?

Она. Просто ты сказал, что тут нормальный сервис.

Он. Нормальный сервис.

Она. Но тут не нормальный сервис.

Он. Обычный сервис. Везде так.

Она. Ну, посмотри получше…

Он. Что?

Она. Посмотри вокруг.

Он. Ну что?.. Как и везде.

Она. Чувствуешь запах?

Он. Какой?

Она. Посмотри, какая безвкусица.

Он. А что? Цвета не сочетаются или что? Объясни.

Она. Ты просто начинаешь защищать.

Он. Что защищать? Место? Да это обычное место. Мы же не жить тут собрались.

Она. И что – сидеть мучиться?

Он. Зачем сразу мучиться? Спокойно сидеть.

Она. А я не хочу спокойно сидеть.

Я не могу спокойно сидеть, если мне не нравится.

Он. Можем пойти в другое место.

Она. Надо было сразу в другое место.

Он. Откуда мне знать, что ты тут не захочешь?

Она. Можно было разные варианты рассмотреть.

Он. Полчаса посидеть – какая разница где?

Она. Тебе без разницы, а мне есть разница. Тут ужасный сервис.

Он. Обычный сервис. Это просто кафе.

Она (встает). Ладно, я пошла.

Он. Ты серьезно?

Она. Конечно, я же сказала.

Он (встает). Я тоже.

Она. Сиди, тебе же все нравится.

Он. Я не сказал, что мне нравится.

Не лучше, не хуже. Терпимо.

Она. «Терпимо»? Вот терпимо – это уже никуда не годится. Терпимо – это хуже некуда.

Он. Ну, я не в том смысле, что сидеть и терпеть. Я в том смысле, что ничего страшного.

Она. Если тебе «ничего страшного», то оставайся.

Он. Я думал, вместе посидим. Может, тогда завтра посидим?

Она. Только не здесь.

Он. Понятно, что не здесь.

Она (садится). Может, проблема в том, что тебе все равно, где сидеть?

Он (садится). Ну, в каком-то смысле мне все равно, где сидеть, но если тебе не все равно, давай сидеть там, где тебе нравится.

Она. А почему я должна принимать решение?

Он. Потому, что тебе тут не нравится.

Ты хочешь сидеть в другом месте.

Она. Но тебе же тут нравится.

Он. Я не говорил, что мне тут нравится.

Она. Почему ты не можешь принять решение?

Он. Я принял решение. В следующий раз мы пойдем в другое место.

Она. Ты просто повторяешь то, что я тебе говорю.

Он. Тебе это не нравится?

Она. Нет, конечно.

Он. Ладно, тогда я останусь, а ты можешь идти.

Она. А почему это ты принимаешь за меня решение?

Он. Ладно, я остаюсь, а ты поступай как хочешь.

Она. И тебе все равно? Если я уйду, тебе будет все равно?

Он. Нет, мне не будет все равно. Я буду расстроен.

Она. Что-то не верится.

Он. Твое право, можешь не верить.

Она. Ты почему грубишь?

Он. Я грублю?

Она. Ты почему нахмурился?

Он. Да потому что! (Паузад) Пятнадцать минут.

Она. Я же говорила, про нас забыли. Ужасный сервис.

Он. Не то слово, отвратительный. (Встает.) Пойдем.

Она. Не-а, я им сейчас все выскажу.

Он (бросает на стол деньги). Да не надо, пойдем.

Она. Сядь. Мы тут с тобой чуть не разругались по их вине, пусть огребают.

Он. Только без мата, прошу тебя…

Она. Это как пойдет. Поддержишь меня?

Он (садится). Да, конечно.

Она. Мы тут чуть не разругались из-за этого ужасного сервиса. Понимаешь?

Он. Да, отвратительный сервис.

Она. Я тут даже готова три часа просидеть, пока не подойдут. Буду сидеть весь день, если понадобится.

Ты со мной?

Он. Конечно, я не спешу.

Она. Мне так нравится, когда мы с тобой на одной волне.

Он. Мне тоже… Так, официантка идет… Спокойно сидим, делаем вид, что беседуем…

Она. Сейчас я ее разнесу в щепки…

Официантка подходит, ставит перед ними заказ.

Официантка. Приношу извинения. Много заказов. В качестве компенсации за ожидание – два пирожных. Позволите?

Она ставит перед ними дополнительные пирожные. Они молчат, переглядываются. Официантка улыбается им и уходит.

История шестая. Переезд

(Наталья Рубцова)

Она (лет 35–40) сидит в кафе, перед ней разложены бумаги. Он (лет 35–40) появляется с объемной папкой для бумаг.

Она. Я все собрала. Осталось сделать копию паспорта. Дома как назло картридж накрылся – но, надеюсь, сейчас в визовом центре что-то найду.

Он. У тебя чего-то не хватает из документов? Вот это новость.

Она. Слушай, я тоже не робот. Точнее, тут даже причина не во мне – говорю же, картридж.

Он. Нет, это правда стоит отметить.

Она. Рада, что тебя это веселит.

А что у тебя с подготовкой?

Он. Ну… я сделал все, что ты просила на детей – нотариальные согласия на выезд на три года.

Она. И все? В этой большой папке всего две бумажки?

Он (мнется). Ну, там разные бумажки, кроме этих.

Она. А что с жильем?

Он. Я думал, что жилье ты выберешь.

Она. Да, я-то выбрала. Но там будут и твои дети жить, тебя не интересует, где это? Как там все устроено?

Он. Интересует, конечно. Но такая крутая бизнесвумен, как ты, вряд ли выбрала отстой. Так что банкуй.

Она. Мы можем продолжить без жаргонизмов?

Он (улыбаясь). Раздражает?

Пауза.

Она. Билеты купил?

Он. Вам купил.

Она. Не поняла.

Он. Мы же хотели сначала на машине метнуться и перевезти основные вещи, а потом самолетом уже с детьми докинуть остальное. Я подумал, что ты сама прекрасно справишься.

Она. То есть ты предлагаешь мне пропахать пол-Европы в одиночку на машине? И потом вернуться и лететь с ними тоже одной?

Он. Да, верю в тебя.

Она. Я могу узнать о причинах такой внезапной перемены?

Он. Ну… у меня появились обстоятельства.

Она. У тебя все время обстоятельства.

Три года как развелись – все никак не определишься, на каком обстоятельстве задержаться.

Он. Определился, не парься.

Она. Слушай, ну, раз ты определился, то, может, тебе и Европа уже не нужна? Это был наш семейный план – вывезти детей в Европу и дать им шанс на новую жизнь, а с обстоятельствами, может, ты тут останешься?

Он. Может, и останусь, а может, и нет.

Она. Так, начинается наша любимая игра: ты – косячишь, а я угадываю где и ликвидирую последствия косяков.

Он. Ты же просила без жаргонизмов.

Она. Твои действия сложно вписываются в структуру литературного текста.

Он. Теряешь волю?

Она. Да ладно, годы тренировок. Итак…

Ты не едешь сейчас, у тебя обстоятельства…

Он. Обстоятельство зовут Эмма.

Она. Бовари?

Он. Чего?

Она. Флобер.

Он. А, унижаешь. Нет, как Эмма Уотсон – Гермиону играла.

Она. Да-да, помню, я читала поттериа-ну – в 96-м, кажется, вышел первый перевод. Мы как раз второй курс заканчивали.

Он. А. Я смотрел.

Она. А мог бы и почитать.

Он. Мы с Эммой смотрели, все серии.

Она. Понимаю. Читать вместе, конечно, не так удобно. И что – Эмма тоже актриса?

Он. Нет. Она учительница.

Она (недоверчиво). Это же читающий контингент, тебя ждет провал.

Он. Она в начальных классах.

Она. А. Ну тогда шанс, конечно, есть.

Он. В отличие от тебя, она видит во мне мужчину. И считает возможным на меня опереться.

Она. Послушай, я не против. Опереться и на костыль можно.

Он. Она такая слабая… Именно такой и должна быть Женщина.

Она. Ого. Надо попробовать.

Он. Тебе не грозит.

Она. С тобой? Боже упаси. Это чревато.

Так что? От поездки тебя удерживает учительский план и отсутствие каникул в ближайшей перспективе?

Он. Нет. Просто она беременна и хочет, чтобы я все время был рядом.

Пауза.

Она. Какой срок?

Он. В феврале рожаем.

Она (потерянно). Рожаем… Глагол первого спряжения… несовершенного вида… во множественном числе…

Он. Че?

Она. Так…

Он. Она тебе понравится.

Она. Вряд ли.

Он. Ну, познакомиться вам все равно придется.

Она. Да я не против. Хорошо, что жить мы будем в разных странах.

Он. Почему? Мы с Эммой приедем вместе. Документы я собрал (трясет папкой).

Пауза.

Она. Согласия ты мне не отдал. Через двадцать минут у меня прием у консула.

Он (вынимает две бумажки из папки). Вот.

Она. Спасибо.

Она поднимается, идет к двери, но внезапно останавливается, разворачивается, идет обратно, швыряет ему на стол бумаги.

Она. Я не поеду.

Он. Почему?

Она. Почему я все время должна все сама? Надоело!

Он. Я ж говорю – мы приедем.

Она. Ну, нет! Если вы с Эммой едете, то я с детьми остаюсь.

Он. Э-э-э-э. Тогда и мы остаемся.

Куда ж мы без тебя…

Она. Ты шутишь?

Он. Я хочу жить рядом со своими детьми. Я хочу с ними общаться.

Она. Много ты с ними общался последнее время?

Он. А там буду!

Она. Не сомневаюсь! Европа – маленькая!

Там от тебя никуда не скрыться.

А Москва – большая! Тут годами можно не видеться. Поэтому я остаюсь! Все решено.

Он. А я?

Смотрят друг на друга.

Официантка подсаживается к бару передохнуть.

Официантка. Вчера вот в кинотеатре шел «Терминатор» последний…

Бармен. Я же уже извинился.

Официантка. А я туда ходила с подругой! Хотя мы вообще не любим эту всю фантастику, а я только ради тебя купила эти билеты.

Бармен. Тебе отдать деньги? (Достает из фартука и кладет на стойку.) Официантка. При чем тут деньги, идиот? Ты что, вообще не понимаешь ничего? (Вот-вот расплачется!)

Бармен. Лена, Леночка, не плачь, я не хотел! Официантка. Зачем тянуть резину и делать вид, что все хорошо. Ясно же, что я тебе надоела.

Бармен. Ты что, как ты могла так подумать?

Официантка плачет. Бармен не знает, что сказать.

История седьмая. Третий раз

(Алексей Шнейдер)

Мужчина и Женщина – за столиком в кафе. Паре на вид – лет 40. Оба сидят молча. У Мужчины – чашка кофе. У Женщины – бокал вина. На столе – бутылка красного муската. Он – в очках. Женщина выглядит эффектно. И о ее возрасте можно догадаться только по мужчине рядом. Сидят молча. Он смотрит в телефон. Она – на него. По Женщине видно, что она сдерживает себя, но явно что-то хочет сказать Мужчине. Она нервно вращает бокал и смотрит на собеседника. Он спокоен, уравновешен. На ее раздражение никак не реагирует.

Женщина. Звонили из ада.

Мужчина. Приглашали на должность поварихи? Женщина (раздраженно). Сказали: потеряли главного черта.

Мужчина (равнодушно). Ты сверила с ними свой график?

Женщина. Нет, мой отпуск еще не закончен. Мужчина. Работа есть работа. Если там без тебя все горит, то нужно возвращаться.

Женщина. Это опять твой гадкий юмор? С подсмыслами, контекстами, многослойными конструкциями завуалированного сарказма?!

Мужчина. Это продолжение начатого тобой диалога.

Женщина. Каждый раз виновата я? Тебе не кажется странным такое стечение обстоятельств?

Мужчина. Да, в этом есть своя логика. Женщина. Может быть, дело все-таки в тебе?

Мужчина. Допустим.

Женщина. Ты прекратишь уже пялиться в телефон? Я тебя совсем не интересую?

Мужчина. Слушай, ну, хорош истерить. Мы с тобой уже дважды разводились. Хватит ревновать. Не основательно. Я не кобель. Я не сексоголик. Я не прихожу на заправку с вопросом «Есть ли у вас пахучки с ароматом мартовских кошек?». И этот лайк Диане – ничего не значит. Мы старые друзья. И ты у нее не раз спала, когда выпивала. (Смотрит на экран) Маша спрашивает – приедем или опять как всегда? Не понимаю, что в этот раз случилось такого, что…

Женщина. Что такого?! Что та-ко-го? (Читает со своего телефона) Она: «Как проходит день?» Ты: «Отлично. Сначала сделал зарядку, потом душ, завтрак, дорога, парковка. Сорвал на клумбе желтенький цветок, подарил его вахтерше на проходной, подмигнул охраннику, намекая на вахтершу. Затем лекции, затем вахтерша, душ (смайл) и снова – еда. Пишу и думаю, как здорово, что живем в это сумасшедшее время». (Зло и надменно) Задай мне еще раз этот вопрос.

Мужчина. Искренне не понимаю, что такого в этой переписке. Она – мой психолог. Она спросила, я ответил. Подмечу: в личной переписке. Она получает приличные деньги и должна иметь камбэк от клиента. Как она будет оценивать правильность выбранного курса лечения?

Женщина. Ты ведь ее драл? Вижу по похотливым глазам, что да.

Мужчина. У тебя пелена от вина, что ты можешь разобрать?

Женщина. У меня все нормально. И это всего лишь второй. (Показывает на бокал) Мужчина (спокойно). Четвертый.

Женщина. Перестань следить за мной! Как же мне это надоело! Каждый раз, стоит мне расслабиться, ты тут как тут. Вино, вино, вино. Это даже не алкоголь, это чуть повеселевший компот!

Мужчина (смотрит в телефон). Четвертый.

Женщина. Вот как с тобой можно вести диалог?

(Делает глоток) Мне как никогда сейчас нужно равновесие.

Мужчина. Сможешь пройти по прямой? (Смотрит на нее сквозь очки, приподняв брови)

Женщина. Может, еще отжаться?! Гестапо, полицейские оковы, тюрьма, а не жизнь в творчестве! И как мне так повезло, что встретилась с тобой!

Мужчина (спокойно улыбается). Это была не встреча. Ты лежала на газоне, и я споткнулся.

Женщина. То есть я, значит, по-твоему, как безродное тело, как брошенный башмак, как самаркандский протертый халат, как тающая свеча проктолога…

Мужчина. Думаю, метафор достаточно, суть уловил. (Продолжает смотреть в телефон)

Женщина. Такая вся ненужная лежала? Я ждала!

Мужчина. Вдохновения? (Улыбается)

Женщина. И его тоже. Почему ты все время сидишь в телефоне? Я здесь, я твоя жена!

Мужчина. Причем в третий раз.

Женщина. Так кто виноват в этом? Мне нужны взлеты и падения, а не ровная размеренность сереющих дней. Мне нужна тонкая грань, лезвие и немного вина.

Мужчина. Каждой девушке нужны красивые туфельки, вино и мужик, чтобы ножки подкашивались. (Доливает ей вина в бокал)

Женщина. Не льсти себе. (Уже мягче) В последний развод… Я была с другим.

(Она смотрит на его реакцию, откидываясь в кресле. Она сейчас – королева. Женщина-вамп. Он никак не реагирует, смотрит в телефон. Пауза затягивается)

Мужчина. Надеюсь, он сумел тебя порадовать?

Женщина. Вот почему ты такой непробиваемый?! Толстокожий. «Порадовать»! Я ему: что значит «Мы пойдем гулять в парк?!» Мне тридцать пять! Я свое отгуляла в парках, скверах. У меня там свои маршруты, просиженные лавки и знакомые бабульки. Пошли, говорю, ко мне! Я что, зря ноги брила?! А он: мне, наверное, пора.

Мужчина (улыбаясь). Не повезло тебе. Женщина. А тебе? (Смеется.) Как ты ее назвал?

Струна.

Мужчина. Не помню.

Женщина. Помнишь-помнишь. Ты говорил, что она на свидании сидела так, что казалось, у нее швабра к спине приделана, от которой она не может согнуться. И что поворачивала голову, перемещаясь всем корпусом. (Он улыбается.) Ты сказал ей «пока» после того, как представил, что в секс-меню не будет догги-стайл. Она же не согнется. (Смеются.)

Мужчина. У всех свои привычки.

Женщина. Ты – моя привычка. Еще та привычка. Мужчина. Причем – полезная.

Женщина. Надоевшая! Как звонки из федерального центра опроса населения. «Вы не хотели бы ответить на пару вопросов?» Нет!

Мужчина. Трешка на Кутузовском тоже надоела? Женщина. Купил он! Пять московских поколений не купишь! Это статус, избранность, уникальность. (Выпивает?) Завоеватель сибирский!

Мужчина. Дочь спрашивает: будем или нет? (Женщина не отвечает. Берет бокал, медленно отпивает?) Она волнуется. Она хочет познакомить нас с этим парнем.

Женщина. На смотринах, как и на свиданиях, все стараются быть примерными, такими хорошими. Что ни парень – принц. Что ни девочка – принцесса. Будем улыбаться, смеяться над всякой чушью. И мечтать, чтобы их хрупкое счастье было вечным. А на самом деле…

Мужчина. Максим – отличный парень.

И намерения, кажется, серьезные. Женщина. Главное, чтобы у Машки намерения были такими. Это третий за год. И на каждого смотри. Что мы должны увидеть? (Она разводит руками?) Каждый страшнее предыдущего?

У этого – нос картошкой, у этого – нервный тик. Она их, как убогих, жалеет и собирает. Вспомни мальчика с таким смешным именем… (Мужчина смотрит на нее.) Ну, подарок за просто так в феврале. (Мужчина все так же смотрит ожидающе?) Ну? Валентин! (Она радуется своей памяти?)

Мужчина. Хм, да, Валентин. (Улыбается?) Женщина. Что она вообще в нем нашла?

Весь такой тоненький, тщедушный. Все, с кем нас знакомила, были какие-то ненастоящие. Как борода у Санта-Клауса или Деда Мороза.

Мужчина. Максим – сформировавшаяся личность. Внушает доверие. Он отличается от предыдущих.

Женщина. Сходи один.

Мужчина. Ну что ты? Так нельзя. Машка ждет именно твоего одобрения.

Женщина. Я ведь… (Делает паузу?) Боюсь, что окажется тем самым. И увезет ее насовсем. Куда-нибудь в Калифорнию, где всегда солнечно, или Варадеро, где ром и праздник каждый день. Они ведь такие, совсем без границ. Им же все можно. Они не мы. И будем видеться раз в год по вотсапу. Я даже немного хочу, чтобы он оказался уродом во всех смыслах. (Выпивает?)

Мужчина. Она с нами не живет уже три года. По году на каждую нашу свадьбу. (Улыбается?) Мы и так видимся редко.

Женщина. Я понимаю. Но одна мысль, что она будет недосягаема, меня съедает. Мужчина. Послушай, это просто ужин! (Звонок. Говорит в трубку?) Да, Машенька? Так. (Хмурится?) Так. Быть может, нам все же приехать? Мне не хотелось бы тебя… Хорошо. Я наберу тебя вечером. Люблю тебя, зайчик. (Кладет трубку?) Мы никуда не едем.

Женщина. И хорошо.

Мужчина. Чего хорошего?! У девочки не складывается. У твоей дочери!

Женщина (виновато). Саша, ты чего? Мужчина. Она плачет.

Женщина. Саша, я…

Мужчина. Весь день, всю жизнь только ты! Эгоистка надменная! «Ты мне не друг. Просто тебя ненавижу чуть меньше, чем остальных». Кому ты делаешь одолжение? Это тебя терпят! Любят дуру и терпят. Надоело!

Оба сидят молчат.

Женщина. По радио мужик сказал: до тридцати лет думал, что латентный – это вид кофе. И в кофейнях просил не кофе латте, а латентный кофе. А я дура, раз к своим сорока не поняла, что люблю вас больше, чем себя. Поехали к Машке.

Мужчина (чуть улыбаясь). Такси или на трамвае?

Бармен (Официантке). Ну… А… На следующей неделе в Марьиной роще будут повторять «Виноваты звезды». Хочешь?

Официантка. Еще раз поплакать?

Бармен. Тогда пошли кататься на каруселях в парке Горького.

Официантка. Я боюсь высоты.

Бармен. Ну, хочешь, сходим в «Якиторию». Ты же любишь роллы.

Официантка. В одном ресторане зарабатывать, а в другом тратить?

Бармен (вздыхает). Ну, я уже не знаю, что предложить…

Официантка. А ты никогда ничего не знаешь.

Молчат.

Официантка. Хочу спать. Больше ничего не хочу.

Встает, уходит к посетителям. Бармен неподвижен, грустен и задумчив.

История восьмая. Мазохист

(Камилла Ибраева)

Она заходит в кафе. Он ждет ее за столиком, пьет кофе. Она подходит к нему и присаживается напротив. Он подвигает ей вторую чашку. Молчат. Она берет чашку с кофе – отпивает по глотну, греет руки.

Она. Ну?

Он. Что?

Она. Леш, давай, не томи.

Он. Так прям сразу?

От его вопроса она захлебывается.

Она. В смысле? Я для чего вообще организовывала все?

Он (грустно улыбаясь). А я вот сижу, кофе пью, резину тяну.

Она (закатывая глаза). Мазохист. Почему?

Он. Не знаю. Решил при тебе.

Она (улыбаясь). Я-то думала, ты открыл, посмотрел давно.

Он. А я про тебя то же самое думал – что ты еще там, у себя на работе все узнала. Ну, до того, как эту бумажку в конверт запечатали.

Она. Не-е-ет. Это же все-таки конфиденциально. В случае чего – подсудное дело. Бац – и привлекут за то, что суешь нос в чужие секреты.

Он. Ммм, даже так?

Она. А ты думал.

Молчат. Потом синхронно берут в руки чашки с кофе и отпивают по глотку.

Она. Давай уже. Доставай.

Он вздыхает, достает из внутреннего кармана конверт и показывает ей. Она завороженно смотрит на извлеченный предмет.

Он. Вот. Плотно заклеен, видишь?..

Это же в вашей лаборатории делали? Никуда к другим не отправляли?

Она. В нашей, в нашей. У нас не ошибаются. Он. Не ошибаются? Прям никогда?

Она. Еще раз говорю. Если он не твой – покажет точно. Тест не врет, уж поверь мне. Мне-то ты веришь?

Он. Тебе верю.

Она. Откроешь сам? Или мне открыть?

Он. Давай лучше ты.

Она. Хорошо.

Он. Подожди!

Она. Что?

Он. Знаешь, сегодня смотрел на него, думал – это же я в детстве. Кудри такие же, глаза голубые. Он даже картавит, как я, представляешь?

Она. Леш, ему только пять. Он просто «р» не выговаривает.

Он. Хм, вполне возможно, но… Черт знает что… Мозг не верит.

Она. Леш, про нее ты тоже сначала не верил.

Он. Кать, восемь лет все-таки.

Душа в душу и все такое.

Она. Но ты же сам все читал.

Он. Черт дернул дневник этот открыть…

Она. Ну и правильно. Не открыл – не узнал бы.

Он. Это да. Но знаешь что – про ребенка-то она ничего не писала.

Она. Факты, Леш, факты! Сопоставь!

Все одно к одному. Я читала, что вообще тридцать процентов детей не от…

Он. Кать, не надо, а?

Она. Ладно, ладно, не буду! Молчу.

Он. Дай сюда.

Она. Наконец-то. На! Открывай на счет три! Ра-а-аз! Два-а-а! Три!

Он. Стоп!

Она. Что опять?

Он. Я не хочу знать.

Она. То есть как?

Он. Не хочу знать и все.

Она. Леш, ты дурак? Как это ты не хочешь?

Хочешь растить чужого сына?

Он. Кать, давай не будем, а?

Она (после паузы). Ты что, ее… любишь?

Он. Люблю.

Она. До сих пор?

Он. До сих пор.

Она. Она – сука.

Он. Да. И что?..

Она (резко встав из-за стола).

Рогоносец!

Она уходит, возвращается, швыряет конверт на стол и убегает.

Он берет конверт в руки и смотрит ей вслед.

Официантка подходит к стойке, за ней никого. Уставшая, сидит.

У нее звонит телефон.

Официантка. Алло… Привет, как дела?.. О, здорово, я рада… Да нормально, спать хочу…

В это время Бармен возвращается. Официантка его не видит.

Официантка. Да, я отработала, а Катя не вышла, менеджер попросил остаться еще и на ночную… А что делать? Зато побольше заплатят… Ой, не начинай, знаю я… Успеваю я делать домашки!.. На работе кормят, а в универе столовка хорошая, так что не волнуйся… Да, уже в пальто… Не, шапку пока рано… Ого, у нас не так холодно, где-то пять градусов… С Мишей?.. Да никак… Да ну, он безынициативный… Ну как, ему погулять еще охота, а для серьезного не готов, сложно слишком… Ты такая простая, куда съехаться?.. У него мама, кхм, терпеть меня не может… Не могу я так… (Слезы на глазах.) Люблю этого урода… Надеюсь… Ладно, давай, Маруське и папе привет, я завтра позвоню… Угу, давай.

Оборачивается и вздрагивает. Бармен стоит с лучезарной улыбкой.

Бармен. И я тебя. Официантка. Что ты меня? Бармен. Люблю.

Официантка (краснеет). Мм… Я… Это… ты подслушивал! Бессовестный, следишь за мной? Деловой какой, ходит тут невидимкой, телефонные разговоры подсекает…

Бармен. Лен, ну чего ты… (Накрывает ее руку своей.)

Официантка. Ничего… Устала.

Бармен. Потерпи немного, мы скоро собираемся квартиру разменивать, если все удачно сложится, то мы с тобой сможем жить вместе.

Официантка. Когда это еще будет… Бармен. Ну а какие наши годы…

Официантка. Ты к тому времени меня разлюбишь. Бармен. Не говори ерунды.

Официантка. Там пришли за столик, надо меню отнести.

Занавес

Василий Нацентов

Родился в 1998 году в Каменной Степ Воронежской области. Поэт, эссеист. Лауреат Международной премии имени В. Аксенова, Премии правительства Воронежской области, финалист и обладатель специального приза премии «Лицей» от журнала «Юность» и др.

Печатался в журналах «Юность», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Наш современник», «Москва», «Кольцо А», «Сибирские огни», в «Литературной газете» и др. Член Союза писателей России и Союза писателей Москвы.

Послесловие

Рай – это место, где Пушкин читает Толстого…

Александр Кушнер

* * *

Для начала определимся с главным: беда (и счастье) литературы в том, что она в конечном итоге – вотчина вкуса (если мы, конечно, говорим в горизонталях «Ахматова – Цветаева», а не в вертикалях «член Союза писателей N – Мандельштам»), а вкус до определенной степени чужд демократии. Как ласточка – петушку на палочке.

Иерархия вообще – явление безусловное. В том смысле, что никогда никуда не исчезает и во все времена самодостаточна. Цапля охотится на лягушку, лягушка – на комара.

С литературой, правда, сложнее.

Литературная иерархия подвижна и относительна. Странна, как удача. И глупа, как слава.

Но если определиться с тем, что такое литература, становится проще. Скажешь – Чухонцев, Седакова, Вершин – и все понятно. Услышишь незнакомое имя – в первую очередь спросишь, где печатался. «Москва» и «Наш современник» – одно. «Октябрь» и «Знамя» – другое. «Москва» и «Октябрь» – третье. Ребята, которые, как им кажется, имеют какое-то отношение к литературе, но не знают этого (и «Октябрь» уж поступил – для них не смешно) – пишут, как правило, откровенную ерунду. Про-фа-на-ция! «Таврида»! «Стихи, ру»! Называйте как хотите.

Интересно еще и вот что: кто ее, эту литературную иерархию, формирует. В идеале – критик. Которого не просто печатают и читают – к которому прислушиваются. Которого нет. Который нужен сегодня – как свадьба для баяна.

На деле публика. Не читательское сообщество, а именно публика с желанием хлеба и зрелищ…

Впрочем, в профессиональной среде (хотя она и порядочно сегментирована) все по-другому: благодатное и тихое время. На злобу дня пишут отчаянные графоманы. Шестидесантничество (словечко Евтушенко) прошло. К сожалению – для стихов. И к счастью – для поэзии.

А свобода, которую они, шестидесятники, продышали, нас ничему не учит. Только развращает. И мы, естественно, идем по пути наименьшего сопротивления: какие тайные ходы против цензуры? – все должно быть просто, понятно и желательно с матерком. В условиях, когда читатель равен покупателю, ничего другого и нельзя ожидать.

Поэзии же нужен собеседник (со-автор – по Цветаевой). Человек. Друг. Близкий и надежный.

Кто-то ясно видит даль, слышит шум охранной лесной полосы на горизонте. Кому-то нарочитость, эстетичность (взамен эстетики), показушность – застят глаза. Ничего. Это пройдет. Пусть наиграются. И в демократию. И в постмодернизм, который не вчера появился. Чем бы дитя ни тешилось…

Трагедия журналов, как оказалось, кроется не в интернете. Всему виной наш дикий капитализм. При нынешнем раскладе толстые литературные журналы не могут и не должны читать – слишком сложно, неконструктивно, скучно.

Настоящая литература, как это и было, становится делом избранных. Непонятных и непонятых. Чудных (ударение ставьте где хотите). И писатель вовсе не обязан опускаться до читателя. Наоборот – работать на пределе. Говорить о дереве, стрекозе и контуре географической карты – неизбежно (одной только интонацией!) выражая свое время.

Август 2019 года, Каменная Степь

* * *

Вчера утром на этом месте лежали вповалку заключенные. Как скот. Ждали, когда этапируют. К обеду появились бараки из человеческих костей. Вечером лагерники превратились в комсомольцев. И оказались по одну сторону временных баррикад. И замолчали.

Комсомольцы верили и, наверное, не понимали. Лагерники понимали и ненавидели. И тоже верили. В ветер. В свободу. В родных на другом конце нашей необъятной.

В 2005 году при демонтаже старого паркета в здании городской думы нашли письмо: «Стелил паркет. 23 июня 1955 года. Оставалось 105 дней до освобождения. Был судим по статье 182. Срок 5 лет».

Долгое время в нашей спальне висела большая репродукция «Богатырей» – подарок дальстройского художника своему охраннику, моему прадеду. Потом она перекочевала в сарай. К трехколесному велосипеду, детской шубе и прохудившимся кастрюлям. Прадед об этом уже не узнал. Сердце. Горячий был. Идейный. В позднесоветские годы – почти непредставимо. Незадолго до смерти, в 70-е, он положил партбилет на стол, что-то уже, похоже, понимая.

Я, наверное, оправдываю свое прошлое. Уже невыдуманное, но все-таки не-случившееся.

Впрочем, в оправдании оно не нуждается. Оглянешься: и дворяне, и бедняки. Все – одно. Враги народа.

Получается, один мой дед охранял какой-то народ от моего другого деда.

Так и жили.

Чтобы стать мной.

Здравствуйте, дорогие.

В этот приезд на Дальний Восток снова наведался в Китай. Благо рядом. И недорого. Снова пожалел, что не снимал на российско-китайской границе. В который раз.

На нашей стороне роль КПП выполняет деревянная будка, здание таможни заменяет железный ангар с пятью лампочками под потолком. На подъезде километровые пробки. Люди живут в машинах чуть ли не месяцами. Ничего не меняется.

Китайская граница в цветах. Все – красное и желтое. Таможня – трехэтажный стеклянный дворец.

Раньше китайцы учились у нас, теперь нам пора учиться у китайцев.

Представляете, что было бы, если бы коммунисты водили экскурсии по православным храмам? В Китае со значками Мао на лацканах пиджаков поднимаются к Будде.

И острова наши на Амуре забирают. И в спину нам плюют.

Простите меня, дорогие.

«Г. Находку строили заключенные. За четверть века в заключении мы создадим десятки городов для вашей светлой жизни…» Это послание нашли в бутылке, замурованной в стене жилого дома по улице Павлова. С надеждой. Со злостью. В послесталинском пятьдесят пятом году.

Когда международный автобус Владивосток – Хуньчунь проезжает мимо указателя «Вторая речка», вздрагиваю: здесь погиб Мандельштам. Не на самой реке, растянувшейся в приморских болотах, а в черте нынешнего города. Или не погиб, а превратился в комсомольца?

По отношению к Мандельштаму это кощунственно.

В итоге все – проиграли.

Сентябрь 2019 года, Находка

* * *

Сразу после университетской экспедиции на Кольский полуостров сел за стихи. От одиночества. Ничего, правда, кроме небольшого и незначительного «северного» цикла не вышло. Тоже – от одиночества. Казалось, прочитать-то некому. Так всегда, когда пишешь прямое и важное, думаешь: дорогим и немногочисленным близким от моего откровения теплее не станет, а многим далеким моя душа безынтересна.

«Нарисуй на бумаге простой кружок…»

Только – не забудь – сотри.

До Заполярья я шатался по Петербургу, искал знакомые места – ткнуться, чтобы было спокойно. В поезде, как обычно, спал плохо. Распивал сам с собою «Киновский» коньяк, бутылку которого на прощание предусмотрительно сунул мне в карман мой единственный друг. На трезвую не выдерживаю свое поколение: сначала смешно, потом странно, напоследок – противно.

В Петербурге, конечно, думал о Бродском. Помните знаменитую историю о том, как И. А. почувствовал себя поэтом? Раньше надеялся: кокетничает. Теперь – не знаю.

Прекрасен был на Мойке невесть откуда взявшийся в июне желтый листок: осенью – станет легче?

* * *

Когда подъезжали к полярному кругу, небо затянуло сплошняком. Заморосило. Свет стал мягким и вечным. На станциях притормаживали, но не останавливались. Незачем. Две-три деревянные будки и тонкий жалкий лес, упирающийся в болото.

За все время (кроме города Кеми) видел одного человека. В одинокой желтой байдарке на непривычно смирной для этих мест реке.

Пока не надвинулись тучи, дважды – ближе к полуночи – видел проступавшую из тумана радугу.

Белая ночь наступила бессмысленно и до отвращения тихо. Современники ели китайскую лапшу. А у меня не хватало мужества спуститься с верхней полки и тоже есть эту гадость. Но как было хорошо от гордости и одиночества. Столько воздуха!

* * *

Еще бы поменьше пил.

От долгого молчания?

Часами повторял:

За богом случается бог,

он тоже не может без бога.

И неба хватает на вдох

и даже на выдох немного.

О Казарине бережно и нежно сказал Курбатов: «…как раз на Господень вздох». Сам Казарин прокомментировал: «Ровно на выдох и вдох, и ничего от себя…»

Сейчас казаринская книга «Поэзия и литература» в машинописном (почти самиздатовском!) виде лежит передо мной на кухонном столе. Книга-вызов. Книга-манифест. Книга-ультиматум. Настольная для меня книга, без которой я не только до невыносимости одинок, но и поэтически – не-прав.

Сейчас неухоженная белая борода, торчащая в разные стороны, мятая, как утренняя простыня, кажется далеким прошлым. Даже табачный налет на зубах куда-то делся. Наступила осень.

И только не отпускает глаза грязный слежавшийся снег Северного Чорргора. Туман арктической пустыни. Камни. Дождь.

В долину! В долину!.. В березовое криволесье, в корявую и скупую Кольскую тайгу! Там, среди мха и болотных кочек, можно спрятаться. Переждать одиночество…

Я сам отодвинул от себя мир. Еще и заслонку поставил. Но даже если я прав (что вряд ли – такой идиот – не бывает прав, ибо он знает истину) – тошно от своей же души, так и не спустившейся на землю.

Еще в юности двоюродный брат сказал мне: «Ты не найдешь друга, может быть – такую же чудную (слово было, конечно, другим) бабу…»

К счастью, брат ошибался: чудных всегда хватает.

* * *

Лет с двенадцати – с эротических снов – я представлял себе ее. Всегда разную. К двадцати годам определился. Вот пахнущий стариной и периной и только что собранным чабрецом деревенский дом. Вот огромные мокрые глаза и частое еще совсем девичье сердечко…

Главное – не отождествлять ее с поэзией. Хорошую земную девчонку со страшным небесным счастьем. Никогда, никогда не поддавайся этому соблазну – и стихи не выйдут, и жизнь развалится!

Впрочем, еще ужасней, если жизнь валится, чтобы выходили стихи.

Я соглашусь – на это?

* * *

В особенную грусть, с сигаретой у приоткрытого балконного окна, забываю, что спустился. Думаю, что еще – там – за полярным кругом, в Хибинах. Один. В ледяных осколках – единственной, ослабшей от ветра птицей.

Октябрь 2019 года, Кандалакша – Воронеж

* * *

Из Москвы мы вылетели ранним утром. В жидких октябрьских сумерках. В начавшейся уже на посадке среднеазиатской толкотне. Рейс задержали минут на сорок. Очередь растянулась до тридцать седьмого выхода. От тридцать девятого. Рядом стоял хорошо одетый коренастый мужичок неопределенно-азиатской национальности. Вокруг него, то и дело наступая мне на ноги, бегали две маленькие девочки, похожие на только что оторвавшиеся от рубашки пуговицы. Папаша посматривал виновато, но ничего не говорил.

Там, среди мха и болотных кочек, можно спрятаться. Переждать одиночество…

Я сам отодвинул от себя мир. Еще и заслонку поставил.

Сумерки сохли. Обозначался контур горизонта. Когда совсем рассвело, мы наконец набились в самолет и взлетели.

Гордые и мягкие горы. Тихий вечерний свет (такой случается в опустевших приморских городках: смущенный, нелепый). Зеленые листья. Теплынь. После скользкой московской осени – восточная сказка…

Давно пытаюсь определиться с жанром своей писанины. На прозу в чистом виде не тяну: на недавнем писательском совещании меня с моими окололирическими опусами отправили к критикам. Им я тоже не приглянулся. Ушел к поэтам. Слушать про рифмы, которых у меня нет.

О чем я, собственно?

Давайте по порядку.

Как в школьном сочинении.

Первое. Второе. И компот.

Итак, дорога. В Алма-Ате у входа в аэропорт нас ждала машина. По-писательски. По-советски. Не хватало только лозунгов. О светлом будущем. Лживых и прекрасных лозунгов о земном рае.

Ложь, конечно, никуда не делась, а вот надежда (если таковая была – что я, небывший, могу знать об этом?) высохла слезинкой на детской щеке.

По-советски (читай: по-русски) жить расхотели, а по-своему разучились (или никогда и не умели?).

Наверное, поэтому на алма-атинском Арбате меня взяли менты. Курение – только предлог. На самом деле им моя европейская рожа не понравилась: готовились к предстоящим митингам, зачищали территорию (так это называется?).

Мой друг Амангельды Рахметов, на счастье оказавшийся рядом, вступился. На казахском. Назвал фамилию какого-то майора, номер части, в которой служит, что-то еще.

Менты разозлились: «Зачем ты за этого русского вступился? Он – чужак!»

Но отпустили.

Утром следующего дня, когда в городе начались митинги, у окон отеля простучал берцами целый взвод. С этими не договоришься: замяли бы, как собаки раненого зайца.

Поэт – это заяц. Непременно раненый.

«Крылом спасительным ложится власть государства и семьи…»

Отчего иногда так хочется из-под этого крыла вырваться? Простоять ночь под дождем. На ветру. Истончаясь. Убывая.

Да, главное-то я и забыл сказать: казахские (наверное, и не только казахские) менты похожи на скворцов. Не на наших – горделивых и строгих – на афганских. Здесь их называют майнушками: вороватые, крикливые, всегда держатся в стаях. Нашим, конечно, не чета. Наши скворцы другие. Ранней весной, когда еще не сошел снег, первым теплым мартовским вечером, прилетает скворец-разведчик. Одинокий и старый пионер. Садится на макушку засыхающей березы – тоже одинокой и старой – где-нибудь на оттаявшей дачной окраине. Влажные перья отливают на заходящем солнце. Острый клювик устремлен на юг: свистит. Протяжно, тоскливо. Ждет своих.

Впрочем, очень может быть, что в долинах Заилийского Алатау и афганские скворцы благородны и праведны. Если, конечно, они вообще в горах водятся. Моя юношеская орнитологическая страсть перетекла в спокойную любовь. После долгих лет совместной жизни так нежно, разминая мягкие на языке, произносишь: синица, малиновка, королек.

Но домой не спешишь. Любить лучше издалека. Особенно поздней, как слеза, осенью, когда листья уже облетели, а снег еще не выпал.

Безвременье.

Ноябрь 2019 года, Воронеж

Это нечестно. Нечестно не писать месяц, два, полгода…

Лиросфера с лихвой – и воздуха, и воды, и птиц – ничего не жаль, а ты уперся в небо широким лбом и молчишь.

Послесловие (к книге стихов)

Это нечестно. Нечестно не писать месяц, два, полгода…

Лиросфера с лихвой – и воздуха, и воды, и птиц – ничего не жаль, а ты уперся в небо широким лбом и молчишь. Не мычишь даже. Кончилась – музыка. Кажется, никогда ее и не было: далекой, грустной.

He-писать – это нормально. Естественно. Правильно.

Пора привыкнуть.

* * *

Скользишь усталым взглядом по книжным полкам, проводишь огрубевшими за время разлуки пальцами по книжным корешкам. И не больше. Платоническая любовь.

На рукописи не смотришь.

* * *

Ноябрь. Света нет. Между листьями и снегом – вечность. Пустота. Что еще? Заброшенность, растерянность… Давно хочу купить словарь синонимов.

Провал.

Беспредметность.

Необитаемость.

О, наконец я совпал со временем!

Растворился.

Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье нас самих во всех других как бы им в даренье.

«Свадьба».

* * *

В саду синицы. По мокрым голым ветвям цепкими тонкими лапками. Воздух крыльями не сломать – тяжелый, холодный, как лезвие охотничьего ножа.

Засмотришься на какую-нибудь одну. Заметит. Начнет хвостом крутить. Даром что птица – натура все равно бабская.

Вдаль видно хорошо.

Гулко.

Но пойти куда глаза глядят не можешь.

Осенью уходить нельзя.

* * *

После книжки легко и бестолково.

Перечитывать не тянет – скучно. Новое писать незачем. Такое глупое и барственное ощущение того, что все сказал (не сказав ничего!).

Что же теперь?

Жить. Любить. И все-таки оглядываться: привязывать к осиротевшим веткам опавшие листья.

Ноябрь 2019 года, Воронеж

ЗОИЛ

Владимир Ермаков

Поэт, эссеист. Родился в 1949 году на станции Петушки Владимирской области. С 1967 года живет в Орле. Член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат Горьковской литературной премии в номинации «Несвоевременные мысли» (2011), лауреат Всероссийского конкурса СМИ «Золотой гонг» (2015). Автор двенадцати книг.

С 2001 года – постоянный участник Яснополянских международных писательских встреч. В 2007–2008 годах вел мастер-классы по прозе на Форуме молодых писателей в Липках (от журнала «Дружба народов»).

Откровение во мгле и вьюге

Новая книга Евгения Чижова

Евгений Чижов, прозаик из первого ряда современных авторов, пишет мало и хорошо. Не в смысле – хорошо, что мало; ровно наоборот. За четверть века творческой работы он опубликовал четыре романа и две повести. Всего лишь. Для нынешних мастеров пера, нарабатывающих библиографию в три-четыре года, такой сдержанный темп непосилен. Потому что он требует затрат смысла на каждое слово – а где ж столько взять… Чижов знает. Он не ищет своего в общем мнении – свое конденсируется в нем из неясного и ничейного, сущего между скрытым и явленным. Он не делит с модными авторами лакомые куски актуальной тематики; он всматривается в другое – мимо чего проходят другие. Чижов умеет рассеянное в общественном сознании смутное беспокойство сгустить в неясную тревожность, а тревогу осознать как заботу Заботу в хайдег-геровском плане выражения: надумать на ее счет ничего не удается, а не думать о ней уже не получается.

Пожалуй, точнее всего определил особенность его авторского почерка критик Лев Данилкин: Чижов – мастер выдумывать замечательные сюжеты, но держатся его романы на стиле: это почти тактильно ощущаемая, плотная, состоящая из меланхолии, иронии и тайны проза. Кто-нибудь из критиков, имеющих власть судить и рядить литературный процесс, непременно выскажется в том плане, что стиль в искусстве – понятие режимное, а кредо художника – свободное самовыражение. С этой модной лабудой к Чижову обращаться не стоит; как полагает персонаж его нового романа, стиль – это и есть свобода: самодостаточность и неслучайность. То есть все, что нужно.

В старом присловье «стиль – это человек», истершемся от цитирования, кроме высокопарной банальности есть некий неучтенный смысл: стиль – это колея, в которую стекает бесцельность жизни, обретая направление.

Авторский стиль писателя Евгения Чижова заявлен в повестях «Бесконечный праздник» и «Без имени», написанных в самом конце минувшего века, – так определилось направление его прозы. Потом вышли в свет романы «Темное прошлое человека будущего» и «Персонаж без роли»; они остались не то чтобы незамеченными, но как-то не очень привеченными критикой. Третий роман, «Перевод с подстрочника», открыл масштаб творчества: роман стал интеллектуальным бестселлером и перезагрузил читательский интерес к предыдущим книгам. Стало ясно, что в стороне от литературной тусовки и вне словесной суеты сложился писатель, которого недоставало.

Четвертый роман Евгения Чижова, «Собиратель рая», оправдал ожидания читателей, которые по достоинству оценили предыдущие книги. Это книга из тех немногих, о которых не только говорят, но над которыми думают. Грустная история странного антиквара действует на нервную скуку современников как старинный романс, исполненный напрасных сожалений, – не пробуждай воспоминаний… Сказать грубее – не будите спящих собак, а то, не дай бог, голодные псы ностальгической выучки начнут глодать непогребенные кости былого…

По всем формальным признакам изданный «Редакцией Елены Шубиной» (издательство «АСТ») текст отвечает понятиям мейнстрима: он содержателен и современен. Это традиционный роман – если традицией русской литературы считать мастерство повествования при важности содержания. Однако это отнюдь не классический роман; если педантично проверить содержащуюся в нем драму на каноны классицизма, придется признать новаторство автора.

Классическое триединство места, времени и действия нарушено по всем параметрам. Место вроде бы определено конкретно – от и до; как уточнил сам автор в интервью журналу «Москвич», с одной стороны, это глухая окраина, где главный герой Кирилл по прозвищу Король ищет зимней ночью свою потерявшуюся мать, забывшую дорогу домой, с другой – это центр, где мать ищет улицу и дом, где она выросла. Однако внутреннее пространство романа не тождественно тому городу план которого висит в кабинете столичного мэра. Москва в изображении Чижова похожа на заколдованное место, в котором все линии жизни заводят в тупики; пространство – лабиринт, минотавр – время.

Множественные персонажи романа, по ходу сюжета исчезая бесследно и вновь возникая из ничего, ищут в главном герое спасения от самих себя. То вместе, то поврозь они торопятся туда, не знаю куда, чтобы найти то, не знаю что. Окруженные действительностью, они стремятся вырваться из замкнутого круга. И тем не менее свой город они покидают лишь для того, чтобы выпасть из сюжета или умереть. Мир по Чижову – сфера Паскаля, вывернутая наизнанку: поверхность везде, а центр нигде. Это что касается места действия. С самим действием сложнее; ход событий лишен целенаправленности; содержание романа обусловлено не коллизиями, а иллюзиями.

Хотя основные события отнесены к последним годам минувшего века, время действия не ограничено этим периодом. Потому что течение времени как истечение жизни и есть та самая фабула, что определяет месседж чижовского текста. Так сказать, откровения во мгле и вьюге. Ключевой эпизод романа – скитания главных героев по лабиринту мегаполиса, завешенного ночным снегопадом до потери реальности; сын ищет пропавшую мать, а мать ищет утраченное время. Забота сына мотивирована сознанием вины, а в сознании матери происходит цепная реакция распада личности. Фрейд и Пруст оспаривают друг у друга права на скрытые тайны и сокровенные смыслы прошлого, но побеждает Альцгеймер. Ибо забвение сильнее любой заботы.

И вот что еще надо сказать о времени – как оно довлеет в пространстве романа. Модальность чижовского глагола – плюсквамперфект; согласно словарю, это глагольная форма, основным значением которой полагается предшествование по отношению к некоторой ситуации в прошедшем. Проще говоря – прошлое прошедшего. В ретроспективе восприятия внутреннему взору предстоит умозрительная иллюзия: все, что ни возьми, было раньше, чем обнаружилось его отсутствие. Таким образом, в анализе настоящего выявляется некий вялотекущий апокалипсис: перманентная потеря реальности, прогрессирующий склероз разума, осознается жертвой времени как пытка под наркозом – вроде нигде не больно, но страшно до потери сознания.

Болезнь Альцгеймера – диагноз эпохи, исчерпавший лимит здравого смысла. Чижов хочет понять – это про нас или все-таки нет? И возможно ли остановить распад памяти, склеив осколки воспоминаний любовью к прошлому?

Вектор нашего времени, ориентированный по злобе дня, присутствует в романе лишь опосредованно – как некий аргумент от обратного, который ничего не доказывает, но все опровергает. Свобода, которую Король находит в стиле, теряется в дискурсе. Особенно в политически ангажированном. Ну, о какой свободе вообще может быть речь, если каждый здесь стоит перед идиотским выбором: между левыми и правыми, черными и белыми, нашими и вашими, а если он хочет быть кем-то третьим, то будет врагом и тем и другим. Как говорили суровые римляне, tertium non datur (третьего не дано). Протагонисту романа противна данность, ограниченная по горизонту событий формальной логикой; Король обвиняет современников в духовной нищете. Вы думаете, ваши вкусы и интересы, ваши мнения и ценности в действительности ваши? Ха! Как бы не так!.. Вашего в них нет ни на грош! Все это принадлежит времени, которое вам досталось; живи вы в другую эпоху, все было бы совершенно иным! Он говорит это так убежденно, что всем, кто его слушает, нестерпимо хочется иного…

Главный герой чижовского романа – московский интеллигент, профессионально занимающийся антикварным промыслом. Ему удается на постоянной основе среди настоящего хлама (чутьем, наитием, божьим даром) находить стоящие (в прямом и переносном смысле) вещи. Тем он и живет, заполняя пустоту в доме коллекционными вещами. Так он и живет, заполняя пустоту в душе поисками смысла.

Кто же он такой – Кирилл Король, харизматический московский фрик, персонаж без ясно очерченной роли? Бог весть… Автор назвал героя аллегорически: собиратель рая: поскольку герой любит примерять к себе разные образы, можно присвоить ему другие подходящие по размеру титулования: стяжатель прошлого; хранитель древностей; ревнитель старины; спасатель мира — все будет ему к лицу… но ничто не впору. Девушка, которая любит короля окраины с усталой верностью нерадостной страсти, любит его за то, что он самый свободный человек, которого она видела в своей жизни, – в отличие от всех прочих не стесненный обстоятельствами места и времени. Хронический псих из свиты Короля, прикладной мистик, помешанный на конспирологии, подозревает своего сюзерена в том, что тот не человек вовсе, а нечто безличное, просачивающееся сквозь времена с целью неясной и недоброй. А если проникнуться космологическим бредом одного из полоумных обитателей барахолки, можно предположить, что этот харизматический маргинал – ангел внутреннего неба, сорвавшийся с края вечности на окраину времени.

Смыслопорождающее пространство романа заполняет атмосфера блошиного рынка (барахолки, толкучки). Маргинальная среда представлена в авторском обобщении как охватывающая метафора постмодерна: никчемные люди и ненужные вещи соединяются в случайном порядке, пытаясь из неустойчивой совокупности вывести свое непреходящее значение. Навязчивая идея опустошенного сознания – реконструкция утраченного времени из остановленных мгновений – базируется на представлении о внутренних связях пространственно-временного континуума: если допустить, что конфигурация вещей и констелляция событий взаимообусловлены, то воссоздание забытого контекста должно повлечь за собой возвращение утраченного смысла. Своего рода симпатическая магия.

У книги Чижова тонкий вкус и долгое послевкусие. Хочется вернуться в текст и еще раз, вдумчиво и вглядчиво, пройти по тропе сюжета, уже зная, к чему ведет логика событий. Лейтмотив фабулы – забытая мелодия для флейты. Под эту невесомую музыку думается о том, что безотчетное счастье молодости распознается только в воспоминаниях, а молодым оно неведомо – их внутренний взор застят обиды, ревность, любовь и прочая чепуха. Образы былого – вещи памяти; склероз, постепенно опустошающий сферу разума, погружает сознание в неведение – почти что небытие. Как сказал матери Нирилла, потерявшей дорогу к дому, безумный физик, выдвинувший гипотезу о дырявости времени, все куда-то девается… не успеешь оглянуться – хлоп, и нету ничего! Придет же в голову такое! Но если ученый хмырь прав – логично предположить, что то, что куда-то девается, где-то находится? Скорее всего, в собственном прошлом. Если так, тогда дорога жизни, прошедшая через темпоральную каверну, превращается в кольцо Мебиуса – одностороннюю поверхность, где будущим странника становится его прошлое…

У ностальгического гения Рэя Брэдбери есть рассказ «Запах сарсапарели»; старин, не изживший в себе радости детства, собирает на чердаке своего дома атрибуты прекрасной эпохи, из которой вышла его жизнь. Аура старых вещей создает в его воображении умозрительный мираж былого. Его жену, смирившуюся со своей старостью, раздражает чудачество старика. Однако между чудачеством и чудотворством нет точно очерченной границы; однажды старик, одевшийся в праздничный костюм своей юности, выходит из чердачного окна на дорогу, вымощенную воспоминаниями, – обратную жизненному пути… Глазами жены, оставшейся в настоящем, захваченном мглой и вьюгой, мы смотрим в открытую ретроспективу, где на стогнах памяти пребывает наше счастливое лето, и, не в силах поверить в обратимость времени, сглатываем комок в горле.

Чижов не Брэдбери; он другой. Чижов не собиратель рая, а смотритель мира. Трезво смотрящий на сущие вещи, он не навевает золотых снов в нашу хроническую бессонницу. Среди античных богов только Хронос неподвластен Гипносу. Древняя мудрость сформулировала аксиому о необратимости времени: сами боги не могут бывшее сделать не бывшим. Воистину так. Однако в логической последовательности данной сентенции есть семантическое отклонение, из которого следует, что бывшее неким чудесным образом существует в настоящем. Этот парадокс, может быть, отмычка к запертым райским вратам. Виртуальная реальность утраченного времени оставляет возможность возвращения скорбного сознания в райское состояние.

Среди сюжетного множества психологических коллизий в романе есть тема, о которой надо сказать отдельно: повторяющиеся сны героев, в которых они видят себя голыми среди одетых. Эти стыдные наваждения, как они полагают, индуцированы сомнением в своей аутентичности. Королю с пугающей частотностью снится его нагота. Видимо, в визуальной идиоме «голый король» содержится месседж, исходящий из подсознания: имидж – мираж; каждый из нас не тот, за кого себя выдает. И вся наша грешная жизнь – гибельная иллюзия. Нагая истина, заблудившаяся во мгле и вьюге, ищет дорогу в утраченный рай, где всегда весна и древо познания в полном цвету… Найдет ли?

Людям эпохи постмодерна, изъеденным сомнениями в смысле своего существования, трудно надеяться на чудо. Но и отказаться от надежды невозможно. Так вот и живем, изводя свои дни печалью о том, что могли бы жить иначе, и собирая вокруг себя вещи, в которых находим нечто, умеряющее нашу печаль.

Проясняя свою философскую систему, Король барахолки сравнивает становление личности с собранием вещей. Каждый человек сам по себе коллекция… [Он] состоит из того, что им в случайном порядке скоплено за жизнь: встреч, событий, идей, принципов. Из прочитанных книг, увиденных фильмов и так далее… Согласно убеждениям героя романа, ценность коллекции в ее осмысленности; овеществление и одушевление суть две стороны одного жизненного процесса. Соглашаясь с этим тезисом, я включаю в свой духовный обиход книгу Евгения Чижова «Собиратель рая» как одно из новых ценных приобретений – чтобы время от времени размышлять над заключенной в ней печалью о преходящем, незаметно для меня слившейся с моей ностальгией.

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе.

Руководила PR-отделом издательства «Вагриус» работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Старший преподаватель Российского государственного гуманитарного университета, сотрудник «Российской газеты».

Понарошку настоящем

Пожалуй, главное достижение детской литературы последних десятилетий состоит в том, что с детьми стали говорить на темы, которые еще совсем недавно считались для них неподходящими: или слишком «тяжелыми», или неинтересными. На деле же за «тяжелым» и неинтересным, за всеми этими «тебе рано еще» и «подрастешь – узнаешь» скрывается всего лишь взрослое неумение и нежелание говорить об этом, психологический барьер, выстраиваемый между миром и детьми, а по сути – между миром и самими собой. Но в последние десятилетия мировая детская и подростковая литература только тем, кажется, и занимается, что рушит эти барьеры, поминутно выходит из зоны комфорта и ведет за собой читателей.

Сегодня детская литература подхватывает отдельные – самые яркие – тренды литературы взрослой и не то чтобы идет по ее стопам, однако из поля зрения не выпускает.

К ироническим текстам самых разных жанров (детектив, триллер, сентиментальный подростковый роман) с двойной адресацией – детям и взрослым одновременно – читатели уже успели привыкнуть, а теперь, вслед за мировым «взрослым» всплеском интереса к литературе нон-фикшен, начинают появляться заметные и важные новинки аналогичного направления, рассчитанные на юную аудиторию. Пару лет назад настоящий фурор вызвала изданная «Самокатом» книга «История старой квартиры», которую написала Александра Литвина, а проиллюстрировала Анна Десницкая. А до этого они же выпустили альбом «Метро на земле и под землей». Создатели «Истории старой квартиры» совершили невозможное несколько раз. Во-первых, они уместили целый век жизни огромной страны на трех десятках книжных разворотов. Во-вторых, они показали историю России через историю одной квартиры – и одной семьи и ее окружения, причем семьи не выдуманной, не типизированной, не подогнанной под художественные задачи, а вполне реальной. Это настоящие документальные свидетельства, изложенные в понятной и приятной детям форме. В-третьих, они соединили в одном издании рассказ о весьма непростом историческом периоде (Гражданская, Первая мировая и Великая Отечественная войны, годы после Революции, «Дело врачей» и т. д.) и игровое начало: детям предлагается проследить по книге историю предметов мебели, найти на страницах какие-то элементы, рассмотреть приметы времени. А если некоторые из изображенных в «Истории старой квартиры» вещей потом вдруг находятся на дачных чердаках или бабушкиных антресолях, книга и вовсе оживает, выходит в сознании ребенка за собственные пределы. Эпиграф из Николая Глазкова ставит в центр повествования ребенка, отводя ему особую роль на фоне сложного века. «Маленький человек» в самом прямом, нелитературоведческом, смысле этого слова не противопоставлен эпохе, но вписан в нее:

Я на мир взираю из-под столика.

Век двадцатый – век необычайный:

Чем столетье интересней для историка,

Тем для современника печальней.

Теперь – спустя два года после «Истории старой квартиры» – этот же творческий тандем выпустил еще одну книгу – «Транссиб. Поезд отправляется». Объект выбран неслучайно. Если «История старой квартиры» была запечатленным в книге временем, то «Транссиб» – это пространство. Страница за страницей перед глазами читателей проносятся 9288 километров железной дороги, связавшей западную и восточную части России, наглядно показывая, какая она огромная и разная.

«Транссиб изменил все: через крупнейшие реки Сибири были переброшены мосты, на месте деревушек возникли большие города, на земли, как будто заново открытые, хлынули переселенцы-ходоки из центральной России, Белоруссии и других частей Российской империи. Транссиб и сегодня – самая длинная железная дорога в мире, строительство такого пути по тем временам можно сравнить с полетом в космос, а путешествие по Транссибу стало для многих людей настоящим открытием России», – говорится в предисловии авторов, и с ними трудно не согласиться. А во втором предисловии – от партнера проекта ОАО «РЖД» (они здесь по понятным причинам не могли остаться в стороне) – вспомнили слова Валентина Распутина об одном из самых красивых участков Транссиба – Кругобайкальской железной дороге: «Она, такое впечатление, была здесь всегда, от сотворения мира, так она вписана в окружающую природу». «Транссиб» тоже основан на документальном материале – это снова художественно (во всех смыслах этого слова) обработанный нон-фикшен: на реальных письмах и историях детей и взрослых, живущих на Транссибе – в крупных и совсем маленьких городах. Дети здесь – и герои, и рассказчики, и читатели.

И «Транссиб», и «История старой квартиры» – это та самая новая искренность, которая необходима в разговоре с ребенком на важные и сложные темы. Здесь особенно важно, чтобы ребенок не почувствовал фальши, не наткнулся на стену отговорок и нежелания говорить.

«Транссиб» лишен покровительственных интонаций, он говорит с ребенком взрослым и серьезным, но доступным ему языком. Почти энциклопедическая статья об Уральских горах и европейской части России содержит в том числе и упоминания об экологических проблемах: сокращении ареалов обитания животных, загрязнении водоемов, промышленном освоении природных массивов. Можно называть это синдромом Греты Тунберг, но на деле – поздно учить взрослых задумываться об экологии, о каких-то вещах нужно говорить гораздо раньше.

На каждый из городов, попавших в книгу, отводится страница или разворот – как на каждый год в «Истории старой квартиры». И в этот разворот автор текста и художник вмещают огромное количество самых разных сведений, цепляющих внимание и побуждающих ребенка поискать информацию дальше или – в зависимости от возраста – спросить родителей. И вот в этом постоянном создании повода для разговора ребенка со взрослым – очень важное свойство книги. Здесь и исторические данные, и привычки горожан, и особенности говора. «Транссиб» очень наглядно – без надрыва и пафоса – показывает, насколько велика наша страна: она не ограничивается привычными для ребенка маршрутами, а чтобы увидеть что-нибудь интересное, необязательно ехать в крупные города – маленькие могут оставить не менее яркое впечатление. Читатель, держащий в руках «Историю старой квартиры» и «Транссиб», по сути, держит в руках Россию – и рассматривает ее в приятном, удобном, слегка игрушечном масштабе. Но от этой – честной и серьезной – игрушечности впечатления только ярче, как от мастерски сделанной анимации, потому что благодаря этим книгам такую огромную и многоликую страну удается без труда уместить у себя в руках, голове и сердце.

Винтор Хрулёв

Доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Башкирского государственного университета (г. Уфа). Публиковался в журналах «Наш современник», «Москва», «Литературная учеба», «Бельские просторы».

В кругу А. Чехова (М. Горький, А. Куприн, И. Гунин)[1] К 160-летию А. П. Чехова

…Чехов… один из лучших друзей России, друг умный, беспристрастный, правдивый, – друг, любящий ее, сострадающий ей во всем, и Россия… долго не забудет его, долго будет учиться понимать жизнь по его писаниям.

М. Горький

1.

А. Чехов стал открытием и загадкой не только для современников, но и для последующих поколений[2]. «Неуловимый», «ускользающий», он вызывал пристальный интерес Д. Григоровича, М. Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, М. Горького, И. Бунина. Его способность изобразить все, что нас окружает: природу, животных, людей, так, словно сам это пережил, – обескураживает. Когда он успел все это постичь, запомнить в деталях и затем передать с такой точностью и естественностью? Л. Толстой ценил то, что Чехов с большим искусством в таких малых размерах умел сказать так много[3].

Нынешний юбилей классика ставит перед читателями неизбежный вопрос: «В чем причина популярности художника, его востребованности в мире? Что делает Чехова современником XXI века?» Отметим несколько положений, которые, на наш взгляд, определяют притягательность Чехова, потребность в нем сегодня.

Первое. Чехов – бесстрашный р е а л и с т, не боящийся правды жизни, как бы ни была она горька или неприглядна. Именно правда является для него ключевым положением литературы. Ни романтическая идеализация, ни натуралистическая приземленность, ни декадентская изощренность и эпатирование публики не привлекали Чехова. Он считал, что подлинная жизнь сложнее и интереснее любых способов ее поэтической деформации. Более того, передать богатство и многоликость реальности, сплетение жизненных судеб и отношений неизмеримо труднее, чем втиснуть их в очередную художественную доктрину и выдать за новое слово в литературе.

Реализм Чехова опирался на опыт классиков его времени (И. Тургенев, И. Гончаров, Ф. Достоевский, М. Салтыков-Щедрин, Л. Толстой). Писатель учитывал их достижения в изображении действительности и тайн человеческой души, в поиске новых средств. И потому в его арсенале использовались символика, подтекст, смешение трагического и комического, тонкая печаль о несовершенстве нашего существования. М. Горький отмечал принципиальную особенность дарования писателя: «В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя…»[4].

Искусство Чехова покоряет естественностью и достоверностью. Писатель повысил содержательность малого жанра, обновил драму. Насыщенность его рассказа заключается в том, что он охватывает ключевые или знаковые события жизни («Учитель словесности», «Дом с мезонином», «Дама с собачкой» и др.). Но рассказ может вбирать историю целой жизни («Человек в футляре», «Душечка», «Архиерей»). Эта значительность и объемность использованного материала позволяют достичь высокого обобщения.

Писатель не позволял себе упрощения реальности. Он умел сохранить баланс разных граней действительности и не допустить их перекоса. Высокое и низкое, серьезное и смешное, поэтическое и бытовое существуют в его произведениях, как в самой реальности. Его персонажи социально достоверны, их отношения психологически убедительны, точны в деталях. Писатель не допускает идеализации или фальши. И потому в рассказе «Человек в футляре» монолог о Беликове завершается комическим впечатлением внешнего вида учителя Буркина. Беликов – это шарж, а беликовщина – реальность, которая таится в каждом из нас. Она многолика и прочна. В рассказе «Дама с собачкой» Гуров – далеко не положительный персонаж. Он проходит эволюцию от пренебрежительного отношения к женщине как к «низшей расе» до осознания значимости ее в жизни мужчины. Герои претерпевают эволюцию от банального курортного романа к драматической безысходности, к надвигающейся катастрофе семейной жизни. В одном из самых поэтических произведений «Дом с мезонином» исповедь художника о первой любви сочетается с удивительной смиренностью и безволием героя, не желающего побороться за свое счастье.

Последние рассказы Чехова [ «Архиерей» (1902) и «Невеста» (1903)] – наглядное подтверждение взвешенности позиции автора. Они как бы уравнивают на чаше весов две всеобъемлющие категории: жизнь и смерть. «Архиерей» – рассказ о завершении пути человека. «Невеста» – об открытии самостоятельного пути. Бессилие старости и эйфория молодости, страх смерти и расцвет жизни, начало и конец единого цикла. Одно манит своей перспективой, другое – отталкивает исчерпанностью, одно поднимает ввысь, другое – тянет вниз. Чехов выстраивает два звена реальности как неизбежный переход одного в другое, как процесс завершения и обновления. Писатель не нагнетает ужас неизбежного, а показывает медленное угасание и погружение в забвение. И напротив, осознание молодой девушкой своих возможностей, радость обретенной свободы, окрыляет ее и поддерживает читателей. Жизнь преодолевает и поглощает смерть. Рассказом «Невеста» Чехов утверждает очистительную силу жизни, спасительность надежд, которые она порождает.

Второе. Чехов был сторонником объективности. Он отвергал тенденциозность автора, навязываемую читателям. Подобная идея могла быть предвзятой, схоластичной, временной и даже ошибочной. В утверждении ее как некоей истины писатель видел насилие над своим сознанием и внутренней свободой. И потому любой диктат чужой воли Чехов отвергал.

Писатель не скрывал свое отношение к общественной жизни, к тому идеологическому противостоянию, которое складывалось в среде интеллигенции. Чехов был противником конфронтации и подчинения личности господствующим тенденциям. И заявлял об этом определенно в общении с теми, кого уважал и ценил. В 28 лет в письме А. Плещееву он так декларировал свое отношение к борющимся партиям: «Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и – только, и жалею, что бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах… Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Поэтому я одинаково не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к ученым, ни к писателям, ни к молодежи. Фирму и ярлык я считаю предрассудком»[5].

И далее писатель четко и образно определяет ценности, которые для него особенно значимы: «Моя святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником» (А. И. Плещееву, 4 октября 1888 года. П. III, 11).

Чехов проявлял терпимость там, где дело касалось политических или религиозных предпочтений. Он исходил из права человека на свое личное мнение и убеждение, если это не ограничивало права других людей, не расходилось с нравственными нормами. Человек мог быть социалистом или антисоциалистом, революционером или монархистом. Для Чехова важно одно: человека нельзя судить за убеждения и веру. Это положение было определяющим как защита свободы личности. Сдержанность в отношении к разным идеологическим позициям обеспечивала равноудаленность от противоборствующих течений.

Объективность и беспристрастность писателя не означали его отстраненности от злободневных вопросов современности. Чехов был натурой деятельной, стремящейся улучшить то, что было в его силах. И не случайно образцом активной и результативной жизни для него был знаменитый путешественник и исследователь И. Пржевальский. При всей отданности литературной работе и проблеме со здоровьем Чехов многое сделал для блага людей. Он принимал участие в помощи голодающим крестьянам, в строительстве трех современных школ в деревнях, в борьбе с холерой. Его поездка на о. Сахалин и исследование жизни каторжан, как и написание книги об этом, – пример личного участия в судьбе заключенных. Писатель привлек внимание общества к положению поселенцев и их детей, что побудило правительство принять ряд смягчающих мер.

Объективность позволяла быть беспристрастным и независимым от личного отношения к происходящему. А. Куприн очень верно отмечает в воспоминаниях: «В своей удивительной объективности стоя выше частных горестей и радостей, он все знал и видел. Но ничто личное не мешало его проникновению. Он мог быть добрым и щедрым не любя, ласковым и участливым – без привязанности, благодетелем – не рассчитывая на благодарность. И в этих чертах, которые всегда оставались неясными для его окружающих, кроется, может быть, главная разгадка его личности»[6].

Третье. Неотъемлемым качеством Чехова-художника является сочувствие переживаниям и страданиям людей. Чехов не делит их на богатых и бедных, образованных и неразвитых, простых и знатных. Все – люди, и у всех свои проблемы, муки и беды. Каждый, кто страдает, независимо от его статуса и положения, заслуживает сочувствия. Восьмилетний мальчик Егорушка («Степь»), которого отрывают от матери и везут в город учиться, одинокий старый извозчик Иона («Тоска»), потерявший сына и рассказывающий о своем горе лошади, молодая женщина, открывшая власть любви («Дама с собачкой»), старый слуга Фире, «забытый в доме» («Вишневый сад»), – все они нуждаются в сострадании.

Сочувствие органично для Чехова. Оно вызвано не только близостью писателя народной среде, знанием того, как трудна, а подчас и безотрадна жизнь простых людей. Сочувствие вызвано и пониманием скоротечности жизни человека, неустроенности ее уклада, нарастанием общих проблем и усложнением всех отношений.

Это милосердие выражается не в авторской расположенности к персонажам или в солидарности с их рассуждениями. Здесь Чехов беспристрастен и отстранен от изображаемого. Сочувствие персонажам, их попыткам изменить свою жизнь проявляется объективно, в том, как писатель открывает их душевную сторону, скрытую боль, внутреннее страдание от унижения, несправедливости, неспособности изменить свое положение. И этот дискомфорт персонажей вызывает ответный отклик читателей. Таковы переживания жалкой, униженной Любови Осиповны о своих сыновьях («Печенег»). Муж – тиран, равнодушный к семье, превратил ее в приживалку, а она хочет отдать детей учиться и не может добиться этого, мучается от беспомощности. Таков рассудительный Шамохин («Ариадна»), который осознает, что его очаровательная хитрая любовница равнодушна к нему и живет с ним из страха перед одиночеством, что он лишь временное пристанище ее чувственной натуры.

Сочувствие рождают горькие переживания сельской учительницы («На подводе»). Ее жизнь проходит в безотрадном труде, неустроенном быте и осознании, что все лучшее «прошло как длинный, тяжелый сон» (С. IX, 342), а теперь осталась безысходность. Таковы переживания Ольги, Маши и даже Ирины («Три сестры»), с их неустроенными судьбами и крушением семейного гнезда.

Сочувствие вызывается душевной солидарностью с персонажами, сознанием того, что и в твоей жизни подобное могло быть или уже есть сейчас. И ты тоже испытываешь смятение, мучаешься вопросами, которые не в силах разрешить. Милосердие писателя неотделимо от стоицизма, внутреннего смирения и готовности переносить испытания, выпавшие на твою долю. Для писателя важно, чтобы его персонажи не озлобились на мир, не утратили потребности в добре.

Чехов – художник и личность – обладал обаянием, которое притягивало людей и благотворно влияло на них. В профессиональном и человеческом планах это испытали на себе и молодые литераторы, тесно общавшиеся с ним. Пожизненную благодарность Чехову пронесли М. Горький, А. Куприн, И. Бунин.

2.

В профессиональном плане Чехов не делал уступок никому: оценивал строго и классиков (И. Тургенев, И. Гончаров, Ф. Достоевский, Л. Толстой), и современников. Что же касается начинающих сочинителей, то он давал им советы, актуальность которых не ослабла со временем. Ведь писатель говорил о вечных критериях художественности, о емкости повествования, об искусстве создания образов. Его советы не носили частный смысл, а характеризовали культуру и технологию литературной работы.

Рекомендации Чехова пусть не прямо, но косвенно содержались и в тех оценках, которые он давал младшим собратьям по перу (М. Горький, А. Куприн, И. Бунин, Л. Андреев и др.). Эти беллетристы становились надеждой русской литературы на рубеже веков и были благодарны за поддержку и критические замечания. Тем более что Чехов делал это деликатно, с учетом возможностей и индивидуальности каждого литератора. Он благотворно повлиял на М. Горького (1868–1936), на развитие его дарования и расширение кругозора.

Чехова и Горького объединяло то, что оба вышли из мещанской среды и видели в пошлости врага жизни. Оба были одержимы стремлением к знаниям и культуре. Но была и существенная разница. Горький считал себя самоучкой, а Чехов получил профессиональную подготовку в Императорском Московском университете, прошел практику врача. Его естественно-научный подход к проблемам общества давал определенные преимущества.

Оба сделали себя личностями мирового уровня и обогатили литературу современным творчеством. Для Горького Чехов был классиком-новатором, примером обновления искусства новыми, более тонкими и емкими формами.

Чехов всегда помнил, как в 1886 году, в трудный для него период сомнений и материальной зависимости, он неожиданно получил письмо от авторитетного писателя Д. Григоровича, который не только поддержал молодого беллетриста, но и предрек ему большое будущее. Эта моральная, а затем и профессиональная поддержка сыграла решающую роль в его самоопределении. Она буквально окрылила молодого художника и определила цель его жизни – быть не врачом, а писателем. Чехов знал, что 40 лет назад Д. Григорович радостно приветствовал появление в литературе Достоевского. И теперь сам Чехов становился поддержкой начинающих художников и своими советами укреплял в них веру в себя.

Знакомство Горького и Чехова началось с переписки в конце 1898 года и продолжалось до смерти Чехова. Известны 39 писем Чехова к Горькому и 51 письмо Горького к Чехову. Чехов был одним из самых дружественных и значимых критиков Горького. Когда в ноябре 1898 года Горький посмотрел в Нижегородском драматическом театре «Дядю Ваню», он был поражен пьесой: «Для меня – это страшная вещь. Ваш “Дядя Ваня”, это совершенно новый вид драматического искусства, молот, которым Вы бьете по пустым башкам публики. <…> В последнем акте “Вани”, когда доктор, после долгой паузы, говорит о жаре в Африке, – я задрожал от восхищения перед Вашим талантом и от страха за людей, за нашу бесцветную нищенскую жизнь. Как Вы здорово ударили тут по душе и как метко!» (П. VII, 678).

Эта искренняя и горячая поддержка творческих проектов Чехова и их результатов, конечно, порадовала писателя и вызвала его признательность. Со своей стороны, он внимательно отнесся к публикациям молодого автора.

Советы и суждения Чехова стали школой профессионального мастерства для самобытного сочинителя из народной среды. Чехов деликатно, но честно обнажал слабые места его стиля, помогал избавиться от неизбежных погрешностей. В ответ на просьбу Горького высказать мнение о его рассказах Чехов, прежде всего, поддержал беллетриста и прозорливо отметил: «Талант несомненный, и притом настоящий, большой талант. Например, в рассказе “В степи” он выразился с необыкновенной силой, и меня даже зависть взяла, что это не я написал. Вы художник, умный человек, Вы чувствуете превосходно, Вы пластичны, т. е. когда изображаете вещь, то видите ее и ощупываете руками. Это настоящее искусство» (П. VII, 352).

Вслед за тем следуют профессиональные замечания. «Начну с того, что у Вас, по моему мнению, нет сдержанности. Вы как зритель в театре, который выражает свои восторги так несдержанно, что мешает слушать себе и другим. Особенно эта несдержанность чувствуется в описаниях природы, которыми Вы прерываете диалоги; когда читаешь их, эти описания, то хочется, чтобы они были компактнее, короче, этак в 2–3 строчки. Частые упоминания о неге, шепоте, бархатности и проч, придают этим описаниям некоторую риторичность, однообразие – и расхолаживают, почти утомляют. Несдержанность чувствуется и в изображении женщин (“Мальва”, “На плотах”), и любовных сцен. Это не размах, не широта кисти, а именно несдержанность» (П. VII, 352).

Далее Чехов обращает внимание на «частое употребление слов, совсем неудобных для рассказа Вашего типа. Аккомпанемент, диск, гармония – такие слова мешают» (П. VII, 352). И еще одно замечание должно было поколебать Горького в его уверенности в себе: «В изображении интеллигентных людей чувствуется напряжение, как будто осторожность; это не потому, что Вы мало наблюдали интеллигентных людей. Вы знаете их, но точно не знаете, с какой стороны подойти к ним» (П. VII, 352).

По сути, Чехов выявляет слабые места не только стиля, но и самого знания Горьким общественной жизни. И они будут проявляться на протяжении всего творчества писателя вплоть до незавершенного романа «Жизнь Клима Самгина». Конечно, классик литературы будет бороться с ними, обогащать свою художественную палитру, находить более емкие способы самовыражения. Но то, что отметил Чехов, останется его ахиллесовой пятой до конца. Право Горького вершить суд над русской интеллигенцией начала XX века и представлять ее в типе Клима Самгина вызвало упреки в ошибочности обобщения, в поверхностном знании ее изнутри. Горький, по сути, переоценил свои возможности в понимании 40 лет русской жизни и представил ее в опрощенном виде, а интеллигенцию – в негативном свете.

В ответном письме Горький признал, что Чехов метко определил его просчеты. Касаясь вычурности слов, он заметил: «Никак я не могу изгнать их из своего лексикона, и еще этому мешает моя боязнь быть грубым. А потом – всегда я тороплюсь куда-то, плохо отделываю свои вещи, самое же худшее – я живу исключительно на литературный заработок. Больше ничего не умею делать» (П. VII, 679).

Возникшая переписка двух писателей переросла в дружбу, и Чехов мог давать доверительные советы своему младшему коллеге. В частности, в письме от 3 января 1899 года он обратил внимание на неудобство иностранных, некоренных русских или редкоупотребительных слов. «У других авторов такие слова, как, например, “фаталистически”, проходят незаметно, но Ваши вещи музыкальны, стройны, в них каждая шероховатая черточка кричит благим матом. <…> Я мирюсь в описаниях с “коллежским асессором” и “капитаном второго ранга”, но “флирт” и “чемпион” возбуждают (когда они в описаниях) во мне отвращение» (П. VIII, 11).

Чехов выделяет лучшие вещи Горького – «В степи», «На плотах» – как образцовые: «…в них виден художник, прошедший очень хорошую школу» (П. VIII, 11).

И одновременно советует быть лаконичнее и сдержаннее в пейзажных зарисовках: «Только частое уподобление человеку (антропоморфизм), когда море дышит, небо глядит, степь нежится, природа шепчет, говорит, грустит и т.п. – такие уподобления делают описания несколько однотонными, иногда слащавыми, иногда неясными; красочность и выразительность в описаниях природы достигаются только простотой, такими простыми фразами, как “зашло солнце”, “стало темно”, “пошел дождь” и т. д. – и эта простота свойственна Вам в сильной степени, как редко кому из беллетристов» (П. VIII, 11–12).

Горький, который считал себя самоучкой, сомневался, что сможет писать лучше, чем сейчас. Но расположение Чехова и его советы дали толчок для более строгого отношения к своей прозе. И Горький был признателен за внимание и тщательность, с которыми Чехов прочитывал его произведения. В письмах Чехов делился впечатлениями от прочитанных книг последнего времени, не делая скидок даже близким знакомым: «Вересаев талантлив, но груб – и кажется, умышленно. Груб зря, без всякой надобности. Но, конечно, он гораздо талантливее и интереснее Чирикова» [А.М. Пешкову (М. Горькому), 18 января 1899 года. П. VIII, 25].

Интерес к Горькому сказался и в том, что Чехов рекомендовал знакомым рассказы молодого беллетриста: «Прочтите Горького “В степи” и “На плотах”. По-видимому, это большой талант, грубый, рудиментарный, но все же большой. Если нет времени, то прочтите только “В степи”» (П. Гнедичу, 4 февраля 1899 года. П. VIII, 70). Аналогичное предложение Чехов делает А. С. Суворину: «Читаете ли Вы беллетриста Горького? Это несомненный талант. Если не читали, то потребуйте его сборник и прочтите для первого знакомства два рассказа “В степи” и “На плотах”. Рассказ “В степи” сделан образцово; это тузовая вещь, как говорит Стасов» (А.С. Суворину, 27 января 1899 года. П. VIII, 52).

Знакомство с молодым сочинителем перешло в более тесные отношения. Горький стал часто бывать у Чехова и беседовать с ним о новинках литературы. Чехов сообщал В. В. Розанову в письме от 30 марта 1899 года: «Он простой человек, бродяга, и книги стал читать, будучи уже взрослым – и точно родился он во второй раз, теперь с жадностью читает все, что печатается, читает без предубеждений, душевно. В последний раз мы говорили о Вашем фельетоне в Нов<ом> времени насчет плотской любви и брака (по поводу статей Меньшикова). Эта статья превосходна, и ссылки на ветхий завет чрезвычайно поэтичны и выразительны – кстати сказать» (П. VIII, 141). Сообщая своим знакомым о Горьком, Чехов дает лаконичные, но проницательные оценки его: «В Ялте Горький. По внешности это босяк, но внутри это довольно изящный человек – и я очень рад. Хочу знакомить его с женщинами, находя это полезным для него, но он топорщится» (Л. А. Авиловой, 23 марта 1899 года. П. VIII, 134).

Для Горького внимание и беседы с Чеховым стали открытиеми внутренней потребностью. Общение с ним окрыляло молодого беллетриста. Горький писал Е.П. Пешковой 22 марта 1899 года: «Чехов – человек на редкость. Добрый, мягкий, вдумчивый. Публика страшно любит его и надоедает ему. Знакомых у него здесь – конца нет. Говорить с ним в высокой степени приятно, и давно уже я не говорил с таким удовольствием, с каким говорю с ним…» (П. VIII, 458).

Чехов настраивал Горького на ровное длительное состояние творчества без неуместной эйфории или удрученности. В ответ на сетования беллетриста о спаде настроения и усталости от работы над «Фомой Гордеевым» он писал: «Зачем Вы браните неистово своего “Фому Гордеева”? Тут, мне кажется, кроме всего прочего… две причины. Вы начали с успеха, начали шумно, и теперь все, что представляется Вам обыденным и заурядным, не удовлетворяет и томит Вас» (П. VIII, 206). Чехов дает совет – быть в центре творческой жизни: «…литератору нельзя безнаказанно проживать в провинции. Что бы Вы там ни говорили, Вы вкусили от литературы, Вы отравлены уже безнадежно. Вы литератор, литератором и останетесь. Естественное же состояние литератора – это всегда держаться близко к литературным сферам, жить возле пишущих, дышать литературой. Не боритесь же с естеством, покоритесь раз навсегда – и переезжайте в Петербург или Москву. Бранитесь с литераторами, не признавайте их, половину из них презирайте, но живите с ними» (П. VIII, 206).

На новые произведения молодого писателя он отзывался оперативно и без скидок: «“Трое” Горького в январск<ой> книжке мне чрезвычайно понравились по тону письма. Девки неверны, таких нет, и разговоров таких никогда не бывает, но все же приятно читать. В декабрьск<ой> книжке мне не так понравилось, чувствовалось напряжение. И напрасно Горький с таким серьезным лицом творит (не пишет, а именно творит), надо бы полегче, немножко бы свысока» (В. А. Поссе, 3 марта 1901 года. П. IX, 115).

Нашумевшая пьеса «На дне» с ее девизом «Правда – бог свободного человека» вызвала особый интерес писателя. В письме Ф.Д. Батюшкову он замечает: «“На дне” пьеса хорошая; она, как говорят, измарана цензурой, но все же пойдет, и скоро начнутся правильные репетиции; к тому же есть надежда, что цензор сменит гнев на милость и кое-что возвратит пьесе» (П. XI, 70). Для Чехова постановка «На дне» была принципиально важна. Во-первых, он хотел поддержать Горького и поднять его статус как писателя. Во-вторых, победа автора пьесы в тяжбе с цензурой являлась и моральной победой Чехова над цензорами, которые «правили» и его произведения. Поэтому Чехов следил за ситуацией с пьесой. В письме к жене он интересуется, позволят ли им поставить «На дне». «Мне кажется, что цензура объявила Горькому войну не на живот, а на смерть, и не из страха, а просто из ненависти к нему. Ведь Зверев, начальник цензуры, рассчитывал на неуспех, о чем и говорил Немировичу, а тут вдруг шум, да еще какой!» (П. XI, 144).

Подчас Чехову приходилось вступаться в письмах за Горького, который подвергался критической хуле в газетах или журналах, опровергать несправедливые упреки. В письме Е.П. Гославскому он пишет: «…Горький человек добрейший, мягкий, деликатнейший и во всяком случае не такой уж мелкий, чтобы сердиться на Вас из-за чистейшего пустяка. Это подсказал Вам не Л. Андреев, а Ваша мнительность, уверяю Вас!» (П. XI, 119).

В защиту своего коллеги по перу Чехов выступает в письме жене от 14 января 1903 года: «Получаю газету “Гражданин”; в последнем номере Горький именуется неврастеником и успех пьесы объясняется неврастенией. Вот уж от кого даже не пахнет неврастенией! Горькому после успеха придется выдержать или выдерживать в течение долгого времени напор ненависти и зависти. Он начал с успехов – это не прощается на сем свете» (П. XI, 124).

В суждениях Чехова были прозрения, которые потом развертывались критиками как ключевые положения. Так, в письме А. Сумбатову (Южину) он дает беспристрастную оценку Горького, определяет главную тему писателя и ее значение в литературе: «…заслуга Горького не в том, что он понравился, а в том, что он первый в России и вообще в свете заговорил с презрением и отвращением о мещанстве, и заговорил именно как раз в то время, когда общество было подготовлено к этому протесту» (П. XI, 164).

И далее Чехов формулирует образное представление о мещанстве и значении Горького в жизни на долгие времена: «И с христианской, и с экономической, и с какой хочешь точки зрения мещанство большое зло, оно, как плотина на реке, всегда служило только для застоя, и вот босяки, хотя и не изящное, хотя и пьяное, но все же надежное средство, по крайней мере оказалось таковым, и плотина если и не прорвана, то дала сильную и опасную течь. Не знаю, понятно ли я выражаюсь. По-моему, будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва ли будет забыт даже через тысячу лет. Так я думаю, или так мне кажется, а быть может я и ошибаюсь» (П. XI, 164).

По сути, переписка с Чеховым и его советы стали для Горького школой мастерства; они повлияли на определение его стиля, более строгое отношение к своим произведениям, способствовали развитию яркого самобытного дарования.

3.

Благотворное влияние Чехова испытал и А. Куприн (1870–1938). Они познакомились в 1901 году. Так случилось, что в апреле-мае этого года молодой литератор стал постоянным посетителем ялтинского дома Чехова, где работал над рассказом «В цирке». В воспоминаниях объяснял это следующим образом: «Один начинающий писатель (имеется в виду сам Куприн. – В. X.) приехал в Ялту и основался где-то за Ауткой, на окраине города, наняв комнатушку в шумной и многочисленной греческой семье. Как-то он пожаловался Чехову, что в такой обстановке трудно писать, – и вот Чехов настоял на том, чтобы писатель непременно приходил к нему с утра и занимался у него внизу, рядом со столовой. “Вы будете писать внизу, а я вверху, – говорил он со своей очаровательной улыбкой. – И обедать будете также у меня. А когда кончите, непременно прочтите мне, или, если уедете, пришлите хотя бы в корректуре”»[7].

Впечатление от полученного рассказа Куприна было положительным: «“В цирке” – это свободная, наивная, талантливая вещь, притом написанная несомненно знающим человеком» (О.Л. Книппер-Чеховой, 31 января 1902 года. П. X, 182). Чехов неоднократно встречался с Буниным и Куприным на литературных мероприятиях. В начале 1902 года он сообщил Куприну очень приятную для него новость: «…сим извещаю Вас, что Вашу повесть “В цирке” читал Л.Н. Толстой и что она ему очень понравилась. Будьте добры, пошлите ему Вашу книжку… и в заглавии подчеркните рассказы, которые Вы находите лучшими, чтобы он, читая, начал с них» (П. X, 177).

Знакомство с произведениями двух близких ему писателей позволяло Чехову видеть просчеты одного и другого: «“Осенью” Бунина сделано несвободной, напряженной рукой, во всяком случае купринское “В цирке” гораздо выше» (О.Л. Книппер Чеховой, 31 января 1902 года. П. X, 182).

Куприн был очень признателен Чехову за поддержку и внимание. В воспоминаниях он обстоятельно размышляет о природе дарования Чехова и его значении в судьбе молодых литераторов, отмечает редкую отзывчивость Антона Павловича: «К молодым начинающим писателям Чехов был неизменно участлив, внимателен и ласков. Никто от него не уходил подавленным его огромным талантом и собственной малозначительностью. Никому никогда не сказал он: “Делайте, как я, смотрите, как я поступаю”. Если кто-нибудь в отчаянии жаловался ему: “Разве стоит писать, если на всю жизнь останешься “нашим молодым” и “подающим надежды”, – он отвечал спокойно и серьезно:

– Не всем же, батенька, писать, как Толстой»[8].

Особо доверительные отношения сложились у Чехова с И. Буниным (1870–1953). Разница почти в 11 лет не стала препятствием. Оба писателя чувствовали симпатию друг к другу. Чехов желал встречи с ним, и это была не только творческая, но и личная привязанность. В 1900 году на обороте любительской фотографии Чехов сделал надпись: «Ивану Алексеевичу Бунину с восторгом и благоговением. Антон Чехов. 900, XI, 29».

Вряд ли кто-нибудь из близкого круга молодых литераторов Чехова удостаивался такого открытого признания. А в начале следующего года он писал матери из Ниццы: «Очень радуюсь тому, что Бунин гостит у нас, жалею, что меня нет дома» (П. IX, 178). Бунин заботливо относился к Евгении Яковлевне – матери Чехова. Он оставался с ней в доме, когда Чехов уезжал в Москву. В письмах матери и сестре Чехов неизменно передавал Бунину «поклон, самый нижайший» (П. IX, 188). А вернувшись в Ялту, сообщал в письме: «Здесь Бунин, который, к счастью, бывает у меня каждый день» (О.Л. Книппер, 20 февраля 1901 года. П. IX, 204).

Чехов неизменно приглашал Бунина в Ялту пожить со своими близкими, а потом признавался: «О Вас мы, ялтинские знакомые, вспоминаем с большим удовольствием и долго жалеем, что Вы от нас уехали» (П. IX, 228). Ему, одному из немногих, Чехов сообщил, что собирается жениться, но сказал об этом как бы между прочим, в шуточной форме: «Поживаю я недурно, так себе, чувствую старость. Впрочем, хочу жениться» (П. IX, 228). Правда, через 10 дней делает отступной жест: «Приезжайте, сделайте такую милость! Жениться я раздумал, не желаю, но все же, если Вам покажется в Ялте скучно, то я, так и быть уж, пожалуй, женюсь» (П. IX, 235).

Чехов в письмах обращался к Бунину со словами «Милый Иван Алексеевич» и подчеркивал, что ждет его приезда с нетерпением. Иногда Чехов называл его «Господин Букишон». Бунин вспоминал, что это прозвище возникло, когда Чехов в какой-то газете увидел портрет маркиза, похожего на него.

Чехова привлекала в Бунине и способность артистически представлять сценки, вызывать смех у окружающих. К. Станиславский вспоминает, как во время гастролей МХТ в Крыму артисты завтракали у Чехова и развлекались: «В одном углу литературный спор, в саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей кучке И. А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где Бунин, непременно стоит Антон Павлович и хохочет, помирает от смеха. Никто так не умел смешить Антона Павловича, как И. А. Бунин, когда он был в хорошем настроении»[9].

В это время в Ялте находились М. Горький, А. Куприн, Д. Мамин-Сибиряк, И. Бунин. Они собирались на даче у Чехова и вели интересные незабываемые разговоры о литературе и искусстве. Сам Бунин вспоминал о встречах с Чеховым в 1901 году: «Он настаивал, чтобы я бывал у него ежедневно с самого утра. И в эти дни мы особенно сблизились, хотя и не переходили какой-то черты, – оба были сдержанны, но уже крепко любили друг друга. У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым. За все время ни разу ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной сдержанно нежен, приветлив, заботился как старший…»[10].

И вот итоговое заключение Бунина: «Я вижу Чехова чаще бодрым и улыбающимся, чем хмурым, раздраженным, несмотря на то, что я знавал его в течение четырех лет наших близких отношений в плохие периоды его болезни. Там, где находился больной Чехов, царили шутка, смех и даже шалость»[11]. Чехов мог послать Бунину шутливую телеграмму: «Милый Жан! Укрой свои бледные ноги!» (П. XI, 65). Это обыгрывание стихотворения В. Брюсова, состоящего из одной строки: «О, закрой свои бледные ноги». Чехов неоднократно вышучивал русских символистов: В. Брюсова, К. Бальмонта.

Он хорошо понимал, что Бунин – художник новой эпохи, который фактически продолжал его путь к обновлению прежней формы и достижению более емкого и лаконичного повествования. Он ввел эпизодичность изображения, физиологические детали, трагическую интерпретацию любви. Но одновременно сохранил лирическую тональность. Бунин еще больше уплотнил повествование, усилил фактурность детали. Зоркость его взгляда поразительна. И Чехов чувствовал в нем своего преемника, с удовольствием читал рассказы и стихи Бунина. Когда тот прислал оттиск рассказа «Сосны», Чехов ответил следующее: «Во-первых, большое спасибо за присланный оттиск, во-вторых, “Сосны” – это очень ново, очень свежо и очень хорошо, только слишком компактно, вроде сгущенного бульона» (П. X, 169).

Чехов до конца жизни с особой теплотой относился к Бунину, следил за его публикациями: «Пишу я теперь мало, читаю много. Читаю и “Русь”, которую выписываю. Сегодня читал “Сборник” изд. “Знания”, между прочим горьковского “Человека”, очень напомнившего мне проповедь молодого попа, безбородого, говорящего басом, на 0, прочел великолепный рассказ Бунина “Чернозем”. Это в самом деле превосходный рассказ, есть места просто на удивление, и я рекомендую его Вашему вниманию» (А. В. Амфитеатрову, 13 апреля 1904 года. П. XII, 85). Чехов был рад, что рассказ Бунина произвел впечатление на его знакомых: «Сегодня получил письмо от Амфитеатрова: он в восторге от Бунинского рассказа, а также от Леонидо-Андреевского. Мне тоже первая книжка сборника очень понравилась. Второй еще не читал» (К.П. Пятницкому, 27 апреля 1904 года. П. XII, 96).

И. Бунин вспоминал о встрече с Чеховым в конце декабря 1903 года в Москве: «…как всегда уверял, что я проживу до глубокой старости, так как я “здоровенный мужчина”, и опять в который раз уговаривал писать ежедневно, бросить “дилетантство”, а нужно относиться к писанию “профессионально”…

И не думал я в те дни, что они – наше последнее свидание»[12].

Н.Д. Телешов рассказывает подробно о последней встрече с Чеховым перед его отъездом в Германию. Писатель понимал, что положение его безнадежно: «Тихая сознательная покорность отражалась в его глазах.

– А Бунину передайте, чтобы писал и писал. Из него большой писатель выйдет.

Так и скажите ему от меня. Не забудьте» (П. XII, 359).

Покровительство А. Чехова, его профессиональные советы благотворно повлияли на формирование творческой индивидуальности каждого из молодых писателей. Личное общение с классиком стало предметом их пожизненного осмысления; оно зафиксировано в воспоминаниях и письменных свидетельствах М. Горького, А. Куприна, И. Бунина. Так, связующая нить прозрений Чехова, его опыта и художественных исканий протягивалась к новым поколениям литераторов XX века, служила поддержкой их самоопределению.

Примечания

1

Публикуется в сокращении.

2

Жизнь и творческая эволюция Чехова представлены в следующих работах: Чехова М. П. Из далекого прошлого. М., 1960; Малюгин Л., Гитович И. Чехов. М., 1983; Кузичева А. Чехов. Жизнь «отдельного человека». М., 2010; Анри Труайя. Антон Чехов. СПб., 2015; Pro et contra. СПб., 2002; Чудаков А. П. Поэтика Чехова. М., 1970; Катаев В. Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979; Турков А. Чехов и его время. М., 1980; Громов М.П. Книга о Чехове. М., 1989; Кройчик Л.Е. Неуловимый Чехов: этюды о творчестве писателя. Воронеж, 2007; и др.

3

Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников: в 2 т. М., 1960. Т. II. С. 22.

4

Горький М. По поводу нового рассказа А. П. Чехова «В овраге» // Нижегородский листок. 1900.

30 января.

5

Чехов А.П. Полное собр. соч. и писем в 30 т. М., 1975–1977. Письма. Т. III. С. 11. Далее ссылки на это издание даны в скобках, где П. – письма, С. – сочинения, римская цифра – том, арабская – страница.

6

Куприн А. И. Памяти Чехова // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 532.

7

Там же. С. 527.

8

Там же. С. 526–527.

9

Станиславский К. С. А. П. Чехов в художественном театре // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 389.

10

И. А. Бунин. Чехов <Дополнения> // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. С. 500.

11

Там же. С. 502.

12

Там же. С. 505.

Content

Журнал «Юность» № 01/2020

Новый год

Дмитрий Воденников

Мы очень хрупкие

Арина Обух

Дед Мороз есть!

Екатерина Петрикова

Розы Новогодний рассказ

Максим Шикалёв

Сервант

Первый день Года

Камилла Ибраева

Святочная дилогия

Проза

Анастасия Фрыгина

Мария

Аня

Елена Прокопова

Белый слон Повесть

Поэзия

Владимир Алейников

Рождение гармонии

К юности

Полнолуние

Есть состояние души

Мне ясек сон

День Хлебникова

Дмитрий мельников

«Квинтилий, бесполезно говорить…»

«Уже окаменели липы…»

«Я мерз, моя рука болела…»

«Бог ставит свет, холодный и нагой…»

«Не поднимай холодных век…»

«Я мог бы рассказать тебе подробно…»

Игорь Караулов

Ямбы

Неформат

Столики Пьеса

История первая. Любовник (Марина Пескова)

История вторая. Бред сивой кобылы (Елизавета Мартынова)

История третья. Барсик (Александр Тюжин)

История четвертая. Планы на пятницу (Иван Шипнигов)

История пятая. Сервис (Дмитрий Ретих)

История шестая. Переезд (Наталья Рубцова)

История седьмая. Третий раз (Алексей Шнейдер)

История восьмая. Мазохист (Камилла Ибраева)

Василий Нацентов

Послесловие

ЗОИЛ

Владимир Ермаков

Откровение во мгле и вьюге Новая книга Евгения Чижова

Татьяна Соловьева

Понарошку настоящем

Винтор Хрулёв

В кругу А. Чехова (М. Горький, А. Куприн, И. Гунин) К 160-летию А. П. Чехова

Примечания