Александр Александрович Формозов

Исследователи древностей Москвы и Подмосковья

Александр Александрович Формозов родился в 1928 г. в Москве. В 1951 г. окончил исторический факультет Московского университета. Более 50 лет проработал в Институте археологии Российской Академии наук. Опубликовал около 300 статей и 28 книг. Занимался первобытной археологией, первобытным искусством, историей науки. В данной книге автор рассказывает о людях, исследовавших археологические памятники Москвы и Подмосковья в XIX – первой половине XX вв. По сравнению с первым изданием 1988 г. в текст введено много не использованных ранее материалов.

Введение

В наши дни любой очерк истории Москвы или Подмосковья начинается с рассказа о древнейших обитателях этого края. Точно так же в Музее истории Москвы, в Областном краеведческом музее в городе Истре и во всех районных музеях области первые залы отведены для показа археологических находок.

Посетители, осматривающие эти экспонаты, и читатели, знакомящиеся с прошлым столицы по книгам, узнают, что центральные районы страны были освоены человеком еще в каменном веке. Особенно много здесь неолитических стоянок IV–III тысячелетий до нашей эры. Охотники и рыболовы, селившиеся в ту эпоху по берегам рек и озер, умели искусно обрабатывать кремень и кость и лепили от руки глиняные яйцевидные сосуды, украшая их стенки ямками и отпечатками покрытого зубчиками штампа.

Во II тысячелетии до нашей эры в Подмосковье появились первые скотоводы, пользовавшиеся наряду с камнем медью и бронзой. Об этих племенах мы знаем по раскопкам не стоянок, а могильников, называемых по месту первой находки фатьяновскими. В таких могильниках нередко встречаются тщательно отполированные и просверленные для крепления на рукояти каменные топоры, то простой клиновидной формы, то более сложных, даже вычурных очертаний – ладьевидные.

Начало железного века в Подмосковье – период с VII века до нашей эры по середину I тысячелетия нашей эры – характеризуется городищами «дьякова типа». Они названы так по Дьякову городищу у Коломенского – первому памятнику этого рода, изученному путем раскопок еще сто лет назад.

Городища представляют собой остатки укрепленных поселений. На них всегда можно различить следы оборонительных линий – валы и рвы. За земляным валом и стоявшим на нем деревянным тыном в минуту опасности люди прятались сами и укрывали от нападения иноплеменников главное свое богатство – скот. На дьяковских городищах каменные орудия попадаются сравнительно редко. Их заменили железные. Широко использовались и костяные изделия. Сосуды, по-прежнему лепные, покрыты отпечатками ткани. Находят тут и предметы из меди – в основном украшения, детали костюма и конской упряжи.

В науке нет единого мнения о том, на каких языках говорили люди, жившие на неолитических стоянках и дьяковских поселениях и похороненные на фатьяновских кладбищах. Зато совершенно бесспорно, что многочисленные курганы Подмосковья насыпаны над древнерусскими захоронениями XII–XIV веков. В это время на Руси уже распространилось христианство, но сохранялись старые языческие обряды. Над могилой сородича возводили земляной холм, а на тот свет покойника сопровождали сосуды с пищей, а порой и орудия труда. Женщин хоронили с украшениями – металлической гривной или бусами на шее, браслетами и перстнями на руках и своеобразными кольцами, вплетавшимися в волосы или закреплявшимися на ленте около висков. Глиняные горшки в курганах уже не лепные, а сделанные на гончарном круге мастерами-ремесленниками.

Установлено, что основная масса подмосковных курганов оставлена потомками упоминаемого в летописях древнерусского племени вятичей. Но в северной половине области находят вещи других типов, характерных для соседнего племени – летописных кривичей.

Наконец, археология может немало дать и для изучения самой древней Москвы, раскрывая слабо отраженные в письменных источниках особенности быта рядовых горожан. При всевозможных земляных работах в старых частях столицы и при специальных раскопках собраны богатые коллекции глиняных сосудов с черными, как бы прокопченными, а затем старательно пролощенными стенками, красивых печных изразцов с орнаментом и изображениями и другой средневековой утвари.[1]

Таким образом, благодаря археологии можно проследить и основные этапы в развитии культуры в Московском крае на протяжении, по меньшей мере, пяти тысячелетий, и прогресс древнего производства, и смену разных по происхождению племен и народов и т. д. Все это касается не только окрестностей столицы. На площади самого города, огромной по размеру (878,7 км^2, 40 км с севера на юг, 30 – с запада на восток) и связанной с наиболее удобными для поселения местами, обнаружены и неолитические стоянки, и могильники фатьяновского типа, и дьяковские городища, и курганы вятичей, и, конечно, остатки средневековья.

Бегло намеченная здесь периодизация сложилась в науке к началу XX века. Если мы раскроем первый том «Истории города Москвы» И. Е. Забелина, изданный при жизни автора в 1902 и 1905 годах, то мы еще не найдем там сведений ни о стоянках каменного века, ни о фатьяновских могильниках, ни о дьяковских городищах. Впервые эти материалы были введены в общий обзор истории нашего города в 1909 году в очерке академика Д. Н. Анучина, написанном для многотомного издания «Москва в ее прошлом и настоящем».

Ранние этапы истории Подмосковья восстанавливались по крупицам в ходе исследований нескольких поколений замечательных русских ученых. Имена их знают далеко не все из сегодняшних москвичей. О поисках, достижениях, заблуждениях деятелей отечественной науки, занимавшихся древностями Москвы и Подмосковья, я и хочу рассказать в этой книжке.

С какого момента мы вправе начать? Находки разных старинных вещей, безусловно, не раз и не два делали в самые отдаленные времена при рытье землянок и рвов, погребов и котлованов для фундаментов каменных построек, но поняли, что диковинные предметы, попадающиеся в грунте, заслуживают внимания, не очень скоро.

Первая стоянка эпохи палеолита в Подмосковье была открыта только в 1980 году. Между тем можно не сомневаться, что на следы ее люди натолкнулись несколькими столетиями раньше. Дело в том, что стоянка расположена не в каком-то глухом месте, а на том самом мысу, где стоит Зарайский кремль. Те, кто в 1531 году подготовляли закладку стен на мысу, не могли не увидеть в земле громадные кости мамонта и острые кремневые осколки. Вполне вероятно, что кто-нибудь из строителей вытащил из глины удивительные по размерам кости, вспомнил, разглядывая их, о легендарных великанах – волотах, а другой поднял кремневый резец или скребок и приспособил его для кресала. Но никто не счел нужным сохранить кремни и кости, описать, хотя бы кратко, столь необычную находку.

Первые известные нам археологические наблюдения в Московском Кремле относятся к 1838 году. А ведь какие-то древние вещи должны были находить здесь и раньше, при многочисленных строительных работах, например, при рытье котлована для неосуществленного баженовского дворца 1769–1770 годов. Не исключено, что отдельные встретившиеся там средневековые изделия заметили, но их не сберегли, не зарисовали, не описали.

Значит, наш рассказ следует начать с того момента, когда появились первые упоминания о древностях в печати и были сделаны попытки их научного истолкования. А отмечается это лишь в 1820-х годах, в пушкинскую эпоху. Археология Москвы как особая научная проблема возникла менее двух столетий тому назад.

Это не так уж мало. Но вспомним, что в Италии раскопки вели еще в период Ренессанса, да и в России в других районах к ним приступили уже в XVII–XVIII веках. В 1960 году академик А. П. Окладников выступил с докладом «Триста лет сибирской археологии». Действительно, для Сибири с середины XVII века есть сведения о раскопках курганов (правда, с кладоискательскими целями), о поисках древних горных разработок – чудских копей, о вызвавших любопытство у путешественников первобытных рисунках на скалах. В начале XVIII века некоторые сибиряки составляли коллекции древностей, а в 1722 году были проведены первые научные раскопки могильника у Абаканска.[2] На протяжении XVIII столетия экспедиции Петербургской Академии наук выявили много археологических памятников на Иртыше и Енисее, в Забайкалье, в Среднем и Нижнем Поволжье, на Урале и Кавказе. С конца этого века, когда в состав России вошли Крым, Северное Причерноморье, началось изучение руин античных городов Пантикапея и Херсонеса, скифских курганов в Поднепровье.

А вот под Москвой раскопок в те годы еще не было. Почему же? Причин можно назвать несколько. Людям вообще свойственно больше интересоваться далекими экзотическими краями, чем привычным, примелькавшимся с детских лет около дома. Каждый из нас знает москвичей, с удовольствием рассказывающих о своих поездках на Камчатку, Новую Землю или Памир, но ни разу не побывавших в Звенигороде, а то и в Коломенском.

Внешний вид археологических памятников Подмосковья и встречающихся в них находок неизмеримо скромней, чем у аналогичных объектов в Сибири или на Украине. Для всех трех районов типичны курганы. Но в Поднепровье и на Среднем Енисее они достигают колоссальных размеров – до 20 метров в высоту. Там при раскопках находят золотые вещи художественной работы, иногда привезенные из Греции или Передней Азии, иногда изготовленные местными мастерами. В Подмосковье ничего подобного нет. Насыпи здесь маленькие, не выше полутора—двух метров, находки же бедны. Тоненькое височное кольцо из низкопробного серебра не привлекает ни как материальная ценность, ни как яркий образец прикладного искусства.

Не забудем и еще одно обстоятельство: на сибирские и причерноморские курганы люди XVII–XVIII веков смотрели как на могилы неведомых народов – язычников, а на подмосковные, – если не как на гробницы предков, то, во всяком случае, как на что-то не совсем чужое. Тревожить прах мертвых казалось здесь кощунством.

Что касается других видов археологических памятников, то в Подмосковье никогда не было ни наскальных рисунков, ни каменных изваяний, ни горных разработок, обративших на себя внимание путешественников по Сибири в XVII–XVIII веках.

Остаются следы древних поселений. Из них особый интерес издавна вызывали руины заброшенных городов с каменными и кирпичными постройками. Уже в XVIII веке русские ученые издали описания нескольких запустевших городов: Болгара под Казанью, Аблаинкита на Иртыше, Сарая на Нижней Волге, Маджар на Северном Кавказе, Херсонеса и Пантикапея в Крыму. В Подмосковье таких развалин нет. Стоянки охотников и рыболовов каменного века, рядовые селища вятичей и кривичей не имеют никаких выраженных признаков на поверхности. Разыскать эти памятники прошлого сумели только специалисты-археологи в XX веке. Городища с их валами и рвами хорошо заметны, и в народе о них всегда знали, но в размывах на краю береговых укреплений можно увидеть лишь полусгнившие кости да черепки грубо слепленных горшков – на обывательский взгляд, вещи нестоящие. Это не Херсонес с его мраморными колоннами, находками расписных ваз и античных монет.

Наконец, раскопки в Сибири позволяли надеяться, что с их помощью проясняться какие-то темные места в истории Азии – материка для европейцев все еще малоизвестного. Об истории греческих городов в Причерноморье вполне можно было судить по книгам древних авторов. Но людей XVIII века, воспитанных на идеях классицизма, на преклонении перед античностью, занимало все, что говорило о высокой культуре того времени, – и глиняные светильники, и терракотовые статуэтки, и монеты, и детали каменных зданий. Ну а прошлое Центральной России ученые XVIII века рассчитывали с достаточной полнотой восстановить, используя одни летописи и грамоты.

Так и получилось, что археологические памятники Подмосковья на десятилетия выпали из круга внимания первых русских исследователей отечественной истории.

Положение изменилось в начале XIX века.

Глава 1

Первые исследователи подмосковных городищ Ходаковский и Калайдович

В конце 1819 года в Москве вышел очередной– двадцатый – номер популярнейшего русского журнала «Вестник Европы». Он был основан в 1802 году Николаем Михайловичем Карамзиным (1766–1826), а затем перешел в руки его литературного противника Михаила Трофимовича Каченовского (1775–1842). Новый редактор – профессор Московского университета по кафедре истории – в отличие от своего предшественника заполнял страницы журнала не столько произведениями поэтов и прозаиков, сколько специальными исследованиями, посвященными тем или иным явлениям древности и средневековья. Это вызывало нарекания читателей. Пушкин иронизировал, что «Вестник Европы» целиком ушел в обсуждение таких «животрепещущих» тем, как упомянутые в летописях «куньи мордки».[3]

И на этот раз в журнале была помещена большая статья, озаглавленная «Разыскания касательно русской истории», но вряд ли кто из подписчиков счел ее малоинтересной. Здесь поднимается вопрос, далеко не безразличный для русского общества в период национального подъема после Отечественной войны 1812 года и в начале движения декабристов. Вопрос состоит в том, была ли культура древнейших славян примитивной или она достигла высокого уровня. Рассматривались тут и пути решения этой проблемы.

Сказав несколько комплиментов «Истории государства Российского» Карамзина, изданной всего год назад и пользовавшейся огромным успехом, автор статьи упрекал историографа в малом внимании к истокам славянства, по сути дела в отказе от их поисков и характеристики (вероятно, это и привлекало в «Разысканиях» редактора Каченовского). Те, кто пользуется только летописями, составленными христианскими монахами, говорилось далее, неминуемо видят более ранний языческий период в искаженном свете, поскольку христиане намеренно изображали язычников грубыми, жалкими дикарями. Ученым надо обратиться к совсем другим материалам – к фольклору, топонимике, этнографии, покинуть кабинеты, «низойти под кровлю селянина», узнать его поверья и обычаи.

Особенно важны в этой связи своеобразные памятники прошлого – городища. «Мне удалось заметить…, – писал автор, – что, где они уцелели, везде сходствуют в главных чертах: имеют небольшие кругловатые валы, исключительно из черной земли насыпанные, имеют вход от востока, всегда находятся при реках или источниках на прекраснейших местоположениях, и посреди оных валов нередко примечаются ямки или котловища… Сии городища были святыми… приходскими местами, где свадьбы, венчания и другие обряды языческие совершались».[4] Городища сооружены не кем иным, как славянами, притом по строгой системе – в четырех – шести или восьми верстах друг от друга, так что по ним легко определить и область расселения славян, и устройство их общества в языческую эпоху. Более того: продолжая исследования, можно будет дойти до «Инда и Гангеса» и выявить корни всей европейской семьи народов (незадолго перед тем было установлено родство санскрита с европейскими языками).

Под статьей стояла незнакомая публике подпись: «Зориян Доленга-Ходаковский…, Гомель под Белицею, 20 липца 1819» («липец» – по-польски «июль»).

Менее чем через год увидала свет вторая работа Ходаковского: «Проект ученого путешествия по России для объяснения древней славянской истории». Она была напечатана в семи номерах петербургского журнала «Сын отечества» за 1820 год и содержала более развернутое обоснование тезисов, выдвинутых в «Вестнике Европы». Дан тут и список конкретных городищ, разбросанных по просторам России и требующих осмотра и изучения. Среди них названо несколько пунктов в Московской губернии: Вышгород в Верейском уезде (ныне Наро-Фоминский район), городища в Верее (Владимирово), Малом Ярославце и у села Ладонского в Тарусском уезде.[5] М. Т. Каченовский нашел нужным перепечатать эту статью с небольшими сокращениями в «Вестнике Европы».[6]

Постепенно до Москвы дошли рассказы о неизвестном русским читателям исследователе славянских древностей. Впервые он выступил в печати в 1818 году в западно-украинском городке Кременце, где находился центр польского просвещения – Лицей. Уже в этой ранней публикации намечена широкая программа сбора материалов о культуре славян-язычников: «Сбережем случайные, но довольно нередкие открытия, которые делаются в земле, – эти разные небольшие статуэтки, изображения, металлические орудия, посуду, горшки с пеплом. Сосчитаем и точно измерим все большие могилы… Охраним от уничтожения надписи, начертанные на подземных скалах… Снимем планы с положения местностей, пользующихся давней известностью. Узнаем все названия, какие деревенский люд и его лекарки дают растениям. Соберем, сколько возможно, песни и старые гербы. Опишем главнейшие обряды».[7]

Этот план исследований Ходаковский представил Варшавскому обществу друзей наук, но поддержки там не встретил. В его положениях усмотрели предосудительное восхваление язычества и очернение христианства. Тогда Ходаковский решил познакомить со своим проектом известного мецената графа Николая Петровича Румянцева (1754–1826). Сын фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского, видный дипломат, государственный канцлер, выйдя в отставку, погрузился в изучение русской старины, субсидировал издания исторических источников, поиски их в монастырях и архивах.[8] В его-то имение близ Гомеля и приехал Ходаковский из Западной Украины. Граф выслушал посетителя, снабдил его рекомендательным письмом в столицу, но от помощи в организации экспедиции уклонился.

Из Белоруссии Ходаковский направился в Петербург, где предложил «Проект ученого путешествия» министру народного просвещения А. Н. Голицыну. Тот запросил мнения Н. М. Карамзина. Николай Михайлович отозвался о проекте положительно, подчеркнув, в частности, что автор «окажет немалую услугу любителям нашей истории, если, осмотрев на месте ее памятники, в особенности городки, издаст их верное описание».[9] Проект, поданный министру, и был напечатан в «Сыне отечества».

Москвичи живо откликнулись на эту публикацию. В «Вестнике Европы» помещены четыре письма, сообщавшие о неучтенных в статье археологических памятниках. Один из корреспондентов– Михаил Николаевич Макаров (1785–1847) – интересовался этим кругом тем и раньше. В 1819 году он недоумевал, «почему наши любители древностей, занимаясь одной письменностью летописей, не хотят еще рассматривать и исследовать… немые, но самые любопытнейшие памятники временников, сохранившиеся в архивах самой природы».[10] Теперь он указывал Ходаковскому на Мячковский, или Боровский, курган в 30 километрах от Москвы и на несколько городищ, расположенных по дороге оттуда в Рязань.[11]

Имя Макарова давно позабыто, но в начале XIX века он пользовался известностью, много писал в стихах и прозе, собирал и публиковал русские песни и сказки, издавал журналы, знал Пушкина, оставил свои воспоминания о нем.[12]

Почему же весьма специальные статьи о древностях заинтересовали читателей? Труд Карамзина удовлетворил отнюдь не всех. Декабристы М. Ф. Орлов и Н. М. Муравьев обвиняли историографа в сознательном замалчивании периода «народоправства», т. е. республики в истории Руси, предшествовавшего «монархии» Рюрика. Объяснить, по каким материалам можно охарактеризовать загадочный период, они, однако, не сумели. Ходаковский отвечал как раз на этот вопрос.

Слово «городище» старинное русское. Означает оно место запустевшего города, как «селище» – место заброшенного села, а «кострище» – след прогоревшего костра. Под городом в данном контексте понимается не крупный населенный пункт с развитыми ремеслом и торговлей, а поселок, хотя бы небольшой, но непременно обнесенный оградой, укреплениями. Как покинутый укрепленный поселок расценивается городище уже в древнейших русских летописях: «Кий… приде к Дунаеви, возлюби место и сруби городок мал, хотяше сести с родом своим. И не даша ему ту близживущие. Еже и доныне наричают дунайцы городище Киевец».[13] Ходаковский, как мы видели, интерпретировал городища иначе – как языческие капища.

Сотни сел на Руси носили и носят названия типа «Городище», «Городня», «Городок». Много таких названий попало в «Словарь географический Российской империи», изданный в начале XIX века Афанасием Щекатовым. Ходаковский сделал десятки выписок из этого справочника. Немало древних земляных укреплений находятся в стороне от современных деревень, но и об этих памятниках можно разузнать. Валы и рвы на высоких береговых мысах хорошо заметны. Места, некогда удобные для обороны, позднее служили ориентирами при размежевании земель и т. д. Благодаря этому картотека городищ пополнялась путем расспросов, просмотра карт и планов.

В конце 1820 года Ходаковский получил от Министерства народного просвещения 3000 рублей на свое «ученое путешествие». Начал он с Новгорода Великого и его окрестностей. Обследовав Рюриково городище на правом берегу Волхова, в дальнейшем он сосредоточил силы на раскопках древних могил – сопок и жальников. Наблюдения, сделанные при этом, свидетельствуют о добросовестности и пытливости Ходаковского. К марту 1821 года он «издержал последний рубль из щедрот правительства» и, прервав поездки и раскопки, принялся за составление отчета о них для Министерства просвещения. Увы, эти донесения разочаровали чиновников. От экспедиции ждали сенсационных открытий, а результаты были скромными. На протяжении 1821–1823 годов Ходаковский послал в Петербург кучу писем с сообщениями о новых интересных урочищах. Ответы сначала были уклончивыми, потом совсем прекратились, деньги же не поступили ни разу. В марте 1823 года Министерство вынесло официальное решение – считать экспедицию законченной.

В этот критический для себя период Ходаковский и появился в Москве. Он приехал туда в самом конце 1821 года и прожил в старой столице до весны 1824. Москвичи знали его под именем Зорияна Яковлевича. Полунищий, живший на гроши, взятые в долг у знакомых, одержимый своими идеями, он производил на окружающих странное впечатление. Вот как обрисован он в мемуарах журналиста Ксенофонта Полевого: «всегдашний костюм его составляли серая куртка и серые шаровары, а на голове что-то вроде суконного колпака. В таком костюме являлся он всюду и обращал на себя внимание солдатскою откровенностью, близкою к грубости. Всех дам, без различия с простолюдинками, называл он „матушка“, всех мужчин – „батюшко“. Он обращался с расспросами ко всякому, нарочно ходил на Болотный рынок и умел выспрашивать у русских мужичков о городках». Там «принимали его то за вора, то за шпиона и таскали на съезжую». Не пренебрегал Ходаковский и посетителями дома Полевых, вплоть до барышень. «Происходили в глазах наших истинно комические сцены… Входит в комнату человек, вовсе ему не знакомый, и еще не успел этот человек сказать, зачем пришел, как Зориан начинает допрашивать его. Кое-как отделавшись от допросчика, он спрашивает – что это – помешанный что ли? – Другие принимали его за пьяного».[14]

Все это выглядит достаточно нелепо, но понять, в чем тут дело, нетрудно. Средствами на поездки по городищам Ходаковский не располагал, а желание пополнить список таких памятников было неодолимо. Приходилось довольствоваться сведениями, полученными от случайных собеседников.

Куда больше дало Ходаковскому знакомство с документами Московской межевой канцелярии. Просматривая планы имений, государственных и крестьянских земель, он постоянно встречал новые указания на городища. В письмах в Петербург увлеченный исследователь утверждал, будто количество их равно «числу звезд нашего неба», что их можно собирать «как грибы в благоприятствующую им осень», а после занятий в Межевой конторе удалось учесть 3000 памятников.[15] Итоги этих изысканий были подведены в очередном отчете для Министерства просвещения.

Общался Ходаковский и с московскими учеными и любителями старины – профессором университета Иваном Михайловичем Снегиревым (1793–1868), молодым историком, недавно защитившим магистерскую диссертацию Михаилом Петровичем Погодиным (1800–1875), журналистом Николаем Алексеевичем Полевым (1796–1846) – будущим издателем «Московского телеграфа» и автором «Истории русского народа». Видимо, люди этого круга помогли Ходаковскому осмотреть несколько городищ в окрестностях Москвы. В его письмах и неопубликованных при жизни работах упомянуты городища у села Дьякова, в Кунцеве[16] и Бородине.[17] Побывал он и в Рузе, Радонеже, Дмитрове, Звенигороде и Можайске. Отмечен в его записях Бабий городок в районе Воронова в Подольском уезде[18] (ныне районе). Известен также план, якобы снятый им с Дьякова городища.[19] Данных о том, что на каком-то из заинтересовавших его объектов Ходаковский пробовал вести раскопки, у нас нет.

Архив рос, карта пополнялась все новыми точками, а средств не было не только на экспедицию, но и на кусок хлеба. Это заставило Ходаковского взяться за управление имением одного из тверских помещиков. Весной 1824 года он покинул Москву, а уже в начале 1826 года газета «Северная пчела» сообщила: «Мы получили на сих днях известие, что почтенный изыскатель славянских древностей 3. Доленга-Ходаковский скончался в прошедшем ноябре месяце в Тверской губернии. Бумаги его находятся в Москве у одного приятеля. Желательно, чтобы они не были потеряны для нашей литературы».[20] Умер и похоронен Ходаковский в селе Петровском. В целом жизнь его сложилась трудно. Наукой вплотную он занимался всего пять лет (1818–1823), опубликовал за эти годы лишь пять статей и провел единственную экспедицию. Имена многих дилетантов XIX века, сделавших столько же, а то и больше, давно забыты. Тут получилось иначе.

Архив покойного был передан в распоряжение Н. А. Полевого, но тот, бегло проглядев рукописи, не счел их заслуживающими издания. В августе 1830 года А. С. Пушкин и П. А. Вяземский остановились по дороге из Петербурга в Москву в Твери и навестили жившего там в ссылке декабриста Ф. Н. Глинку. По свидетельству А. А. Шишкова, они «умоляли Глинку упросить» обосновавшуюся в той же Твери вдову Ходаковского Елену Матвеевну «уполномочить их на отнятие у Полевого» бумаг ее мужа, видя в них «золотой рудник» и «сокровище».[21] После долгих и неприятных объяснений архив перешел к М. П. Погодину. В 1838, 1839 и 1844 годах в издававшихся под его редакцией «Русских исторических сборниках» – органе Общества истории и древностей Российских при Московском университете – были напечатаны отчеты Ходаковского о раскопках в Новгородском округе, развернутое изложение созданной им «Исторической системы» и начало ответа критикам. Подробную карту городищ Европейской России, извлеченную из того же архива, Погодин опубликовал еще позже – в 1871 году, в атласе к своей «Русской истории до монгольского ига».

Итак, архив Ходаковского был спасен и введен в научный оборот при помощи самого Пушкина. Поэт приехал в Москву из ссылки в Михайловское, когда многие его знакомые хорошо помнили о «Зорияне Яковлевиче», особенно о его расспросах. В поэме о Езерском Пушкин писал о себе:

…Новый Ходаковский,

Люблю от бабушки московской

Я толки слушать о родне,

Об отдаленной старине.[22]

Гоголь внимательно изучал украинские песни, собранные Ходаковским.[23] Салтыков-Щедрин в 1861 году хлопотал через Литературный фонд о пенсии для вдовы археолога.[24] Чернышевский, узнав о «теории славянского городства» из лекций знаменитого филолога И. И. Срезневского в Петербургском университете, послал запрос в Саратов о городищах Нижней Волги своему учителю Г. С. Саблукову.[25] Увлекся идеей о городищах как славянских святилищах и известный историк Иван Егорович Забелин (1820–1908). Вместе со своим другом, впоследствии крупным искусствоведом Д. А. Ровинским, в молодые годы он много ходил по Подмосковью и разыскал несколько городищ, не попавших в поле зрения предшественников. Одно расположено у села Подушкина на речке Кобыленке в районе Барвихи, другое – у села Соколова на Сходне.[26] В своей книге «История русской жизни», вышедшей вторым изданием в 1908 году, Забелин все еще излагал построения Ходаковского без сколько-нибудь существенных поправок. Наконец, данью уважения одному из основоположников славяно-русской археологии стал выпуск в 1967 году в Польше сборника его избранных трудов и писем, подготовленного при содействии русских и украинских ученых. Таким образом, судьба творческого наследия неудачника Ходаковского сложилась на редкость счастливо.

Интерес к научным изысканиям Ходаковского породил любопытство и к его биографии. Ведь чем он занимался до 1818 года, никто толком не знал. Когда он вел переговоры с Министерством просвещения об организации своей экспедиции, его попросили сообщить основные сведения о себе. Копия этой записки с пометкой «не для печати» попала в руки Н. А. Полевого, и в 1839 году он опубликовал ее.[27] В жизнеописании сказано, что Доленга-Ходаковский родился 23 декабря 1784 года в местечке Комов в Австрии, окончил училище ксендзов-пиаров, а затем, в 1806–1810 годах, совершенствовался в науках в Кременецком лицее.

Вскоре «Варшавская газета» поместила реплику, озаглавленную: «Кто именно был Зориян Доленга-Ходаковский?». Там утверждалось, что автобиография содержит заведомо ложные данные. В 1850-х годах польские ученые разобрались в этом вопросе.

Подлинное имя «изыскателя славянских древностей» – Адам Чарноцкий. Родился он действительно в 1784 году, но не 23 декабря, а 4 апреля, и не в Австрии, а в России – в Минском воеводстве. Сын мелкого шляхтича получил не столь блестящее образование, как сказано в жизнеописании, а окончил всего-навсего Слуцкую уездную школу. С 1807 года служил помощником управляющего у новогрудского воеводы в Гродненской губернии. По рассказам друзей его юности, Адам рано увлекся историей, рылся в архивах, описывал народные обряды, собирал песни. В марте 1809 года Чарноцкого арестовали.

Польское общество не смирилось с гибелью своего независимого государства после разделов 1773 и 1795 годов. Это учитывал Наполеон, создавший марионеточное герцогство Варшавское и обещавший помочь полякам, если они поддержат его в войнах со странами, участвовавшими в разделах. Часть молодежи поверила Наполеону. Это не могло не беспокоить русское правительство, понимавшее, что Тильзитский мир не гарантирует от новых притязаний Наполеона. К следствию по делу молодых поляков, собиравшихся выступить на стороне Наполеона, и был привлечен Чарноцкий. Девять месяцев он просидел в тюрьме в Петербурге, потом его лишили дворянства, поверстали в солдаты и выслали в Омский гарнизон. Некоторое время он тянул солдатскую лямку, а потом скрылся. В войне 1812 года был в польском легионе армии Наполеона. Вновь появился в родной для себя среде польской интеллигенции в Западной Украине уже под именем Ходаковского.[28]

Многого мы не знаем. То, что известно о деятельности Чарноцкого в 1818–1825 годах, не свидетельствует ни о его национализме, ни об интересе к политике вообще. Он жил в мире своих идей, гипотез, фантазий. Так или иначе, положение Чарноцкого-Ходаковского оказалось неизмеримо более трудным, чем у тех поляков, кто в 1812 году служил в армии Наполеона. Александр I даровал им прощение, и польский легионер Фаддей Булгарин спокойно издавал затем в Петербурге официозные газеты и журналы. На Ходаковского амнистия не распространялась, поскольку он был не просто французским солдатом, а дезертиром из русской армии. Поразительно, что в сложнейшей ситуации, без гроша в кармане он напряженно работал и писал вовсе не о своих бедах, а о древнейшем прошлом славян, при этом на материалах России, а не Польши.

Среди чиновников и обывателей понимания он не встретил. Зато русские ученые и писатели его поддерживали. Насмешки московских барышень вряд ли задевали Ходаковского. Но его ждало и более серьезное испытание: критический разбор его построений, данный квалифицированным историком.

В 1822 году на месте запустевшей после нашествия Батыя столицы древнерусского Рязанского княжества – городища Старая Рязань – был найден клад ювелирных изделий, зарытый незадолго до гибели города кем-то из его жителей. Находка вызвала большой интерес, и Н. П. Румянцев решил послать в Рязанскую губернию одного из членов своего кружка, чтобы уточнить все обстоятельства открытия. А раз клад был связан с городищем, предполагалось заодно проверить, верна ли интерпретация подобных памятников, выдвинутая Ходаковским.

В июле 1822 года в поездку отправился снабженный 150 рублями Константин Федорович Калайдович.[29] Он был младше Ходаковского (родился в 1792 году в Ельце), обладал более солидной, чем он, научной подготовкой (окончил с отличием Московский университет), но было и что-то похожее в судьбе этих двух людей. Выходцы из мелкого дворянства, оба они жили не за счет крепостных, а должны были служить или обращаться за помощью к меценатам.

Обоим суждено было перенести два тяжелых испытания. Преодолев первый кризис, именно вслед за ним оба работали особенно успешно, после же второго, – пожалуй, менее острого, – оправиться не смогли, отошли от науки и быстро погибли.

Окончив университет в 1810 году, Калайдович преподавал в Московском благородном пансионе и увлеченно занимался науками. В печати он выступал с 1807 года, едва достигнув пятнадцати лет. Начал он со стихов и прозы, но, пройдя школу М. Т. Каченовского, сосредоточился на изучении русской старины, стал членом Общества истории и древностей Российских, прочел там ряд удачных докладов. Наполеон шел на Москву. Калайдович добровольно вступил в ополчение и в чине подпоручика участвовал в сражениях при Тарутине и Малоярославце. В Москву он вернулся «с одной только рубашкою и военным мундиром». Родительский дом «у Рождества в Палашах» на Тверской сгорел. Пожар не пощадил и библиотеку и первое собрание древних рукописей молодого ученого. Но победа над захватчиками окрыляла, сил было в избытке, и Калайдович с радостью вернулся к прерванным занятиям, готовился к магистерским экзаменам. И вдруг пришла беда.

В конце 1814 года в городке Коврове Владимирской губернии Калайдович был арестован за неподобающее дворянину поведение.

Что имелось в виду, мы не знаем. Человек молодой мог просто загулять, покутить, но отношение к таким грехам было тогда снисходительным («Великая беда, что выпьет лишнее мужчина!»). Приходит в голову догадка – а не позволил ли он себе какие-либо вольнолюбивые высказывания, столь опасные в аракчеевские времена? Фантазировать не стоит. Наказание, во всяком случае, было страшным. Отец поместил Константина на четыре с половиной месяца в дом умалишенных, а потом целый год ему велели предаваться церковному покаянию за крепкими стенами Николо-Песношского монастыря около Дмитрова. Все это не прошло бесследно для физического и душевного состояния юноши. С тех пор он страдал «нервическим расслаблением» и «ипохондрическими припадками». То были симптомы психического заболевания.

И все-таки, покинув монастырь, Калайдович сумел придти в себя и за восемь лет сделать очень много для развития русской исторической науки. В 1817 году он поступил на должность контр-корректора Комиссии печатания государственных грамот и договоров – издания, задуманного и финансировавшегося Н. П. Румянцевым. Работа была не техническая, а творческая. Требовалось отобрать из архивов заслуживающие публикации документы, прочесть и прокомментировать их, найти разумные принципы воспроизведения древних текстов в печати, где-то сохраняя старую орфографию, а где-то заменяя ее новой. Калайдовичу удалось создать передовые для того времени правила публикации русских средневековых исторических источников. Румянцев оценил заслуги контр-корректора, назначил его «смотрителем», т. е. редактором всего издания, ввел в группировавшийся вокруг него кружок любителей старины. В 1817 и 1820 годах на средства государственного канцлера Калайдович предпринял объезд монастырей Центральной России, разыскивая там древние рукописи. Успех превзошел все ожидания: были выявлены сотни манускриптов – государственных и частных актов и произведений древнерусской литературы. За 1818–1822 годы Калайдович выпустил ряд значительных научных трудов: сборник записей русских народных песен, составленный в XVIII веке Киршей Даниловым, книги о писателе XII столетия Кирилле Туровском и о судебнике Ивана III и около шестидесяти статей.

Вот этому-то человеку и была поручена Румянцевым поездка в Старую Рязань с осмотром встреченных по пути городищ. Небольшой опыт археологических исследований у Калайдовича был.

В ста километрах к северо-западу от Москвы на реке Шоше расположено село Микулино Городище (Лотошинский район). В центре его и сейчас видны валы, высотой до пяти метров, достигающие в окружности шестисот метров. Это остатки средневекового русского города, известного по письменным источникам с 1363 года. К XIV веку, вероятно, относятся и эти мощные укрепления. В XV веке существовало самостоятельное Микулинское удельное княжество, чеканившее даже собственную монету. В 1398 году в городе возвели первый каменный собор. Когда он обветшал, его заменили сохранившемся поныне величественным пятиглавым собором 1559 года. В дальнейшем город захирел, превратился в село. На пахоте вокруг поселка крестьяне часто находили разные старинные вещи.

Микулино Городище лежало на землях, составлявших собственность самого Румянцева. В августе 1821 года в сопровождении Калайдовича он поехал осмотреть это место.[30] В Михайловском соборе путешественники увидели «две княжеские гробницы по правой и шесть на левой стороне». Калайдович писал члену румянцевского кружка А. Ф. Малиновскому: «В надежде открыть что-либо достопамятное я по приказанию канцлера снял одну кирпичную гробницу с правой руки при входе в собор, в вышину аршина полтора, и, пробив разрушенный временем свод, спустился в могилу на глубину 2^1/2 аршина. В головах найдено 9 черепов, в ногах – прочие кости, кучею вместе сложенные. Видя неудачу, я не решился простирать далее испытаний и жалел, что попал на такую гробницу, которая при каких-либо перестройках собора была уже прежде нас разрыта». Можно не сомневаться, что усыпальница, раскрытая в 1821 году, сооружена в XVI веке и в нее перенесли останки князей, похороненных первоначально в старом соборе. «Другими открытиями канцлер более радовался…, – продолжает Калайдович. – В Микулине прежде было до 12 церквей. Я сам видел 4 погоста с остатками надгробных камней. На сих то могилах, в некоторых местах распахиваемых, находят поселяне медные кресты, образа, бляхи… с ушками и монеты, серебряные и медные. Первый Осип Архипов представил канцлеру 16 медных крестов, выпаханных на погосте… Благосклонный прием канцлера и награды имели сильное действие. Вслед за сим принесли еще кресты (которых всех приобретено 37), обломки от крестов (числом 8), образа (счетом 4), монеты (…3 серебряные и 2 медные), две гривенки (одна худого серебра, а другая медная) и одну печать».[31]

Это обследование Микулина Городища и можно считать началом археологических раскопок в Подмосковье.

По пути в Рязань Калайдович осмотрел двенадцать городищ (в частности по дороге из Коломны в Зарайск) и собрал сведения еще о ряде подобных урочищ в Рязанской и Московской губерниях. (Два из них – в Кашире и у села Синьково Клинского уезда (теперь в Дмитровском районе) – подверглись раскопкам уже в XX столетии.) Внимательно исследована была и Старая Рязань, в нескольких местах заложены небольшие раскопы-шурфы. Свои наблюдения Калайдович тщательно фиксировал, но сделать следующий шаг – перейти от внешнего осмотра памятников к их детальному изучению путем раскопок – не рискнул. Оказалось, что городища далеко не так однотипны, как уверял Ходаковский. Входы у них не всегда направлены на восток. Расстояния между аналогичными объектами – разные.

Сопоставив собранные материалы, Калайдович писал: «Не оспариваю… что места славянских жертвоприношений и кумиры были на возвышении, могли окружаться валами, что в числе городищ найдется несколько таковых мольбищ, но решительно утверждаю, что большую часть оных составляют ограждения городов, селений и крепостей».[32]

Историк подкрепил свой вывод филологическим анализом слова «городище» и контекста, в каком оно фигурирует в русских письменных источниках эпохи средневековья. Наконец, было отмечено, что городища есть и в тех районах, где славяне в древности не жили, – в Астраханской и Пермской губерниях.

Научные результаты своей поездки Калайдович изложил, как принято было в те годы, в виде писем к архивисту А. Ф. Малиновскому (между прочим хорошо знавшему Пушкина). Интерес этих сообщений для специалистов был таков, что Н. П. Румянцев выделил из своих средств необходимую сумму на издание этого сочинения. В 1823 году в университетской типографии в Москве была напечатана небольшая книга: «Письма к Алексею Федоровичу Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии с рисунками найденных там в 1822 году древностей». Это одна из первых русских археологических публикаций. Тираж ее 300 экземпляров.

Поездка Калайдовича в Рязань и отчет о ней вызвали страшное раздражение Ходаковского. Он понимал, что его оппонент – серьезный ученый, не раз использовал его труды, был с ним знаком (Дьяково городище показал ему именно Калайдович), но теперь готов был забыть об этом. Он говорил о «легкомысленном триумфе г. Калайдовича», который «думает, что можно одним мгновением уничтожить шестилетние наблюдения мои». Велика была обида и на Румянцева, организовавшего поездку в Рязань, а ранее отказавшего в помощи тому, кто первым обратил внимание на городища.[33] Ходаковский засел за подробный ответ Калайдовичу. Этот незавершенный текст М. П. Погодин опубликовал в 1838 году.

Соображения Калайдовича убедили многих читателей. Городища опять стали оценивать как остатки укрепленных поселков, а не как древние святилища. В альманахе «Полярная звезда», издававшемся в Петербурге декабристами К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым, в обзоре «Взгляд на русскую словесность в начале 1823 года» Бестужев писал: «К. Калайдович, почтенный археолог наш, посвятивший себя старине русской, напечатал".. Археологические изыскания в Рязанской губернии", где виден зоркий взгляд знатока и опытность ученого».[34] Бестужев лично знал историка. Вместе с ним он осматривал достопримечательности старой столицы при посещении Москвы в 1823 году.[35]

Последний отрезок жизни Калайдовича был столь же печальным, как и у Ходаковского. В 1826 году умер Румянцев. Кружок его распался. Смотритель издания «Государственных грамот и договоров» остался без средств. Скрепя сердце взялся он за мелкую чиновничью работу, а надежды свои связал с выпуском основанного им журнала. 3 ноября 1827 года он обратился к Пушкину: «Милостивый государь Александр Сергеевич! Извините безвестного любителя отечественной истории, который решился написать несколько строк к поэту, которого талант давно уже приводит в восторг современников, обещая в грядущем неувядаемую славу певцу, всеми любимому. Склонитесь на моление археолога-журналиста и украсьте первую книжку предполагаемого издания Вашим образцовым произведением – а что у Пушкина не образцовое? Содержание моего журнала, если знать желаете: историческое и литературное. Название: "Русский зритель. Журнал истории, археологии, словесности, критики и… мод».[36]

Странно выглядит сочетание истории и мод, но в начале XIX века специальный научный журнал не нашел бы подписчиков и не принес бы дохода редактору. Любопытно, что автор называет себя археологом, а археологии посвящает один из главных разделов журнала. Это слово только входило тогда в русский язык. Ходаковского обычно называли «изыскателем древностей». Известно, что Калайдовичу принадлежал утерянный ныне труд «Опыт русской археологии».

В первом номере «Русского зрителя» Калайдович опубликовал письмо, полученное им некогда от Н. М. Карамзина с просьбой осмотреть место лагеря Лжедмитрия II под Москвой, и свой отчет о поездке в Тушино в начале сентября 1824 года. Здесь описаны следы укреплений и перечислены находки старинных вещей, сделанные крестьянами в этом районе.[37] Публикация показывает, как тщательно готовил «Историю государства Российского» Карамзин, и каким авторитетом пользовался Калайдович у своих коллег.

Увы, ни отдел «словесность», ни модные картинки не спасли журнал. Издатель прогорел. В этот трудный период душевная болезнь вновь завладела им. В 1828 году он получил отставку и жалкую пенсию, а в 1832 – в возрасте сорока лет скончался. Могила его на Ваганьковском кладбище затеряна, как и могила Ходаковского в Тверской губернии. Имя Калайдовича не забыто. Историки, особенно специалисты по источниковедению и археографии, всегда произносят его с большим уважением.

Читатели, интересующиеся прошлым Москвы, могут спросить: а где жили Ходаковский и Калайдович? Относительно первого ничего сказать не могу. Адреса второго указаны его биографом П. А. Бессоновым. После войны 1812 года молодой историк жил у своего учителя М. Т. Каченовского «у Пимена в Ратниках», в 1813–1814 годах – на Пятницкой улице в доме Матвеева, в 1814– в казенной квартире Университетского благородного пансиона на Тверской, после заточения в Николо-Песношском монастыре – сперва в отстроенном доме отца, «у Рождества в Палашах», потом на Мясницкой, против церкви Евпла, в доме купца Свешникова, затем на Глебовском подворье, на Плющихе в приходе Смоленской церкви и, наконец, вплоть до смерти – в Столовом переулке (на месте нынешнего дома № 5).[38]

Приведенными сведениями исчерпывается то, что мы знаем о начале археологического изучения Москвы и Подмосковья. Начало, как видим, весьма скромное. У Ходаковского – два года кратких экскурсий в окрестностях города и выездов в ближайшие уезды. У Калайдовича – недельная поездка с осмотром нескольких памятников по дороге из Москвы в Рязань и однодневные раскопки в Микулине. Да и вообще оба они занимались историей совсем недолго, менее десяти лет каждый.

Не исключаю, что все рассказанное вызовет у кого-нибудь недоуменные вопросы: а стоит ли изображать Ходаковского основоположником славяно-русской археологии? Ведь научная подготовка его была слабой, а построения оказались ошибочными. Городища вовсе не языческие святилища, и далеко не все они раннеславянские. Дьяковское и Кунцевское возникли в начале железного века, когда славяне в Подмосковье еще не жили. Валы и рвы в Звенигороде, Дмитрове, Радонеже, Микулине относятся, напротив, не к долетописной эпохе, а к развитому средневековью, времени русских феодальных княжеств. Калайдович, опровергая Ходаковского, тоже не сказал чего-либо существенного. В народе на городища искони смотрели как на остатки укрепленных поселков. Значит, после долгих споров ученые пришли к самоочевидному выводу, опрометчиво отвергнутому в начале. Круг замкнулся.

Нет, такое рассуждение было бы неправильным. Нужно различать эмпирические знания и научное исследование. В каком-либо глухом углу вы встретите порой неграмотного старика, помнящего десятки названий местных растений. Заезжий молодой биолог может не знать все эти виды, ошибиться при определении одного из них, но из этого не следует, что старик более эрудированный ботаник, чем еще неопытный специалист. Первый унаследовал от отцов и дедов только некоторый запас сведений о травах, растущих в окрестностях родной деревни, второму доступны не единичные факты, а целая система их, умение рассматривать любой из них в сложном контексте.

То же и с городищами. Да, в народе их помнили как приметные урочища, считали древними укреплениями, передавали о них какие-то легенды. Но лишь Ходаковский увидел в городищах своеобразный исторический источник, позволяющий восстановить начальные этапы отечественного прошлого. Такая формулировка принадлежит уже не обыденному сознанию, а науке. Ее вполне разделял и споривший с Ходаковским Калайдович, разделяют и современные историки. Ходаковский создал картотеку и карту городищ Европейской России, привлек к ним внимание ученых, снял планы некоторых памятников. Важен его призыв к комплексному исследованию прошлого, с использованием помимо летописей данных археологии, этнографии, топонимики, фольклористики. Верны были и его отдельные наблюдения. Среди городищ-поселений изредка встречаются и святилища. Размещены городища не на равных расстояниях друг от друга (этого и не могло быть, поскольку возникали они в разное время, и строителям очередной крепости не к чему было учитывать положение более старых, заброшенных), но все же не совсем бессистемно. Иногда они образуют гнезда, группы, отделенные от соседних скоплений пустыми участками. Это хорошо проследил на Верхней Волге наш выдающийся археолог П. Н. Третьяков. Он же дал принятое в науке объяснение этого явления: в каждом пункте обитала некогда отдельная родовая община. Роды объединялись в племена. Кусты городищ соответствуют древним племенным территориям.[39]

Значителен вклад Ходаковского в разработку истории самой Москвы. Он первым указал на то, что на ее площади находились городища, стертые позднейшей застройкой. Об одном упомянуто в губной грамоте XV века, цитированной в примечаниях к пятому тому «Истории государства Российского» И. М. Карамзина. Оно было на Яузе, недалеко от устья.[40] Другое фигурирует в грамоте митрополита Иоакима 1682 года, разысканной Ходаковским в церкви Николы на Драчах. Это урочище «на старом городище» было в районе Самотеки.[41]

В итоге мы вправе утверждать, что Ходаковскому русская археология обязана целым направлением исследований, успешно развивающимся до сих пор. Многие положения статей 1818–1820 годов не выдержали испытания временем, но намеченное там направление осталось. Это и есть самое ценное в науке. «Ученый – не тот, кто дает нужные ответы, а тот, кто ставит нужные вопросы» – удачно сказал однажды французский этнолог Клод Леви-Стросс. Ответы специалистов представляют собой абсолютную истину в последней инстанции лишь в случаях, касающихся сугубых частностей. Археологи могут раз и навсегда решить, что какой-то тип орудий раньше другого, а такие-то горшки характерны только для одного четко очерченного региона. Но большие проблемы – происхождение человека или происхождение славян – окончательно решены быть не могут. Над ними будут работать еще поколения наших преемников. В этой работе им пригодятся сотни мелких частных наблюдений, сделанных предшественниками, тысячи фактов, добытых ими, но важнее того и другого мысли – идеи, направления поисков. Ходаковский в этой сфере себя и проявил.

Могут возникнуть сомнения иного рода: а почему, собственно, мы говорим о Ходаковском как о представителе русской науки? Ведь по национальности он был поляк и первую статью напечатал на польском языке. В развитие русской культуры вносили свой вклад и люди, родившиеся за рубежом. Итальянцы Б. Растрелли, Д. Кваренги и О. Бове стали русскими архитекторами, немцы П. С. Паллас и К. М. Бэр – русскими учеными, французы Ш. Дидло и М. Петипа – классиками русской хореографии. Проблему раннего славянства Ходаковский исследовал в Центральной России, собирая материалы о древностях в Новгородской, Тверской, Московской губерниях, а не в Царстве Польском. Как мы помним, католическая Варшава оттолкнула его, возмутившись интересом историка к язычеству, а в Москве и Петербурге определенную поддержку он получил. Из пяти статей, вышедших при жизни автора, четыре написаны по-русски. На том же языке составлены и записи, изданные посмертно. Пополнялась картотека городищ с помощью многих любителей старины. По Псковской губернии сведения сообщал митрополит Евгений Болховитинов, по Харьковской – В. Н. Каразин. К сожалению, мы не знаем, кто указал Ходаковскому на городища Подмосковья (кроме случая с Дьяковым). Так или иначе, труд его в значительной мере коллективный, созданный в русле русской науки.

Но то, что археологические памятники ранних славян первым принялся искать именно поляк, было вполне закономерно. В конце XVIII – начале XIX века целая плеяда польской интеллигенции вдохновлялась идеей: «Наша родина лежит в могиле. Мы… должны трудиться над тем, чтобы сбросить наваленный над нею холм и извлечь лежащий под ним пепел Феникса – нашего отечества» (слова историка Иоахима Лелевеля, сказанные им еще студентом в 1800 году).[42] Передовые круги русского общества думали не столько о прошлом, сколько о будущем. Но они внимательно следили за открытиями и теориями ученых братского народа. Свидетельство тому – переводы всех основных публикаций Я. Потоцкого, И. Раковецкого, В. Суровецкого, И. Лелевеля. Благодарную аудиторию нашел в России и Ходаковский.

Не забудем еще одно обстоятельство. Движение Ренессанса затронуло Польшу в большей мере, чем Московскую Русь. В частности, коллекции древностей появились там уже в XVI веке, а книги с рисунками археологических находок – в XVII.[43] Поэтому за поисками Ходаковского стояла трехсотлетняя традиция, какой в России тогда еще не было.

И все же мы убедились, что «теория славянского городства» Ходаковского не была воспринята в Москве и Петербурге как что-то чужеродное. К ней близко подходил уже М. Н. Макаров. Поэтому она и смогла получить у нас такой отклик и такое развитие.

Глава 2

Первые исследователи подмосковных курганов

Исследовательский интерес к подмосковным курганам возник позже, чем к городищам. Разумеется, в народе знали и о тех, и о других. В Центральной России почти у каждого старого села есть свое древнее кладбище – курганная группа. Особенно высокие насыпи, как и городища, служили для окрестного населения ориентирами. Так, в писцовой книге XVII века упомянута «Великая могила» у села Чернева на Сходне.[44]

В научной литературе на подобные памятники первым обратил внимание петербургский академик ботаник Иоганн Петер Фальк (1727–1774), швед по происхождению, приглашенный на русскую службу по рекомендации его учителя – знаменитого Карла Линнея. Отправившись в 1768 году из Петербурга в Западную Сибирь, Фальк отметил в своем дневнике: «От прежних жителей сей страны и теперь еще видны по берегу реки Москвы рассеянные полукруглые могилы (курганы), вышиною до трех сажен. У Боровского переезда на правом берегу реки на холме, вышиною в шесть сажен, стоит столп, грубо выработанный из песчаного камня. Близ оного видны следы рва и вала укрепленного места».[45]

Об этой достопримечательности в окрестностях Москвы уже говорилось мельком в предшествующей главе. В 1820 году туда советовал съездить Ходаковскому М. Н. Макаров. В 1822 году там побывал К.Ф.Калайдович, а в 1824– другой знакомый Пушкина, первый ректор Киевского университета биолог и филолог Михаил Александрович Максимович (1804–1873).[46] Известность этого пункта связана с тем, что возвышение около села Мячково находилось у переезда через Москву-реку по дороге в Рязань, отчего запомнилось многим. Отсюда за тридцать верст была видна панорама Москвы.

В 1805 году этот памятник вдохновил видного поэта (автора песни «Среди долины ровныя…»), профессора Московского университета Алексея Федоровича Мерзлякова (1778–1830). В «Вестнике Европы» он напечатал тогда стихотворение «Мячковский курган». В примечании автор пояснял, что это братская могила россиян, павших при защите столицы от набегов татар, поныне почитаемая народом. Поэт восклицал:

Где ж те, которых кровь дала нам

жизнь и свет?

Где ж те, которых кровь нам славу искупила?

Мать нежная своих героев не забыла.

Се высится гора на месте их побед.

…Сюда приди, о Росс,

Свой сан и долг узнать…[47]

Пожалуй, это первое в нашей поэзии стихотворение об археологическом памятнике. Появление его в 1805 году не случайно. В те дни русские войска сражались с Наполеоном под Шенграбеном. Впереди был Аустерлиц. В обществе наметился патриотический подъем, подготовивший почву для триумфа в Отечественной войне 1812 года. С жадностью читали книги по истории России, вспоминали пережитые ею тяжкие испытания и светлые периоды. Сведения летописей хотелось дополнить впечатлениями о вещественных остатках старины. Их стали разыскивать и описывать. Вот тогда-то подмосковные курганы начали воспринимать как национальные реликвии.

Через десять лет после Мерзлякова, когда Наполеон уже пал, другой поэт, еще один знакомый Пушкина Николай Дмитриевич Иванчин-Писарев (1799–1849)[48] «всходил на этот холм, глядел на белеющуюся полосу, которую казала ему Москва, и посвятил следующие четыре стиха почившим тут праотцам:

В виду священных стен здесь храбрые легки.

Алтарь Отечества! Прославься над холмами,

Как славится оно сынами

Пред всеми царствами земли».

Но у Иванчина-Писарева зародились и сомнения: а на могиле ли он? «Не было ли это местом языческих торжеств или поклонения одному из важнейших кумиров, которые всегда стояли на холмах, не было ли тут капища, замененного христианским храмом».[49] Иными словами, не городище ли это (в том понимании, что предложил Ходаковский)?

Действительно, ни одна из насыпей в Подмосковье еще не была раскопана, и что они содержат, никто толком не знал. «Мячковский курган», например, вовсе не братская могила, а типичное городище с валами и рвами. В литературе начала XIX века мы все время встречаемся с такой путаницей. «Курганы, рассыпанные во множестве по ровным степям здешним, делались для передовых страж и сигналов», – писал о Молдавии издатель «Отечественных записок», знакомый Пушкина П. П. Свиньин.[50] Значит, на его взгляд, это не земляные надгробия, а сторожевые вышки. О том же районе у Пушкина сказано: «Чрез всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений, известный под названием Троянова вала».[51] И тут, следовательно, речь идет не о древних погребениях, а об укреплениях.

Путаница была порождена не только тем, что археологические раскопки в России еще не развернулись, но и неточным применением термина. «Курган» – слово тюркского, а не славянского происхождения, в современном значении употребляющееся в русской письменности лишь с XVI века.[52] Раньше вместо него пользовались словом «могила». У тюрок же «курган» означает не насыпь над захоронением, а именно крепость (отсюда названия нескольких среднеазиатских городов: Талды-Курган и т. п.). В начале XIX века этот смысл еще не забылся.

Русские крестьяне до недавнего времени слова «курган» не знали. К. Ф. Калайдович отмечал в 1821 году: «Верстах в двух от Микулина городища на правом нагорном берегу реки Шоши я осмотрел курганы, которых насчитал до двадцати, там называемые сопками. Они все принадлежат к могильным памятникам, насыпанным во времена польских и литовских набегов»[53] (на самом деле они гораздо древнее). В Тверской губернии, по свидетельству декабриста Федора Николаевича Глинки (1786–1880), в ходу были слова: «копны», «сопки», «западни», «бата~ реи».[54] Но батарея опять же ассоциировалась с укреплениями – путаница усугублялась. Раскопки самого Глинки в Бежецком уезде не дали четкой картины, и в 1837 году он признавал: «Первоначальная цель и назначение курганов… остаются тайною не разгаданною. Были ли они предметом защиты от неприятелей или предметом религии, теперь не известной».[55]

В «Очерках Бородинского сражения» участник его Ф. Н. Глинка писал в 1839 году: «Поле Бородинское… силится рассказать вам какую-то легенду заветную, древнее предание… Курганы Горецкий, Шевардинский и другие, встречаемые в каком-то симметричном порядке в этих окрестностях, были холмами священными, на которых совершались тризны. Народы, утомленные видом зачахшей гражданственности (может быть, дряхлевшей Индии), ведомые тайным влечением судьбы, покорно следовали за путеводного звездою и текли с дальнего Востока – колыбели рода человеческого – с семенами жизни на девственную почву нашего Севера, тогда еще пустынного, задернутого завесою неизвестности. На путях их великого шествия остались городища и курганы, на которых зажигались огни и сожигались жертвы. Но когда это было? Человек моложе истории. История моложе событий этого разряда».[56] Перед нами явный отголосок теорий Ходаковского. Бывавший в Бородине Лев Толстой верил Глинке и в черновиках «Войны и мира» говорил: «Большую часть сражения… Пьер провел… на кургане (тоже старинном, как и курган Горок, насыпном)».[57] Между тем, и Шевардинский редут, и Горки вовсе не искусственные сооружения, а естественные возвышенности.

Надо было провести раскопки значительного числа насыпей, чтобы понять, какие из них служили надгробиями, а какие – фортификационными сооружениями, где братские могилы, появившиеся после кровопролитных сражений, а где – холмы над обычными индивидуальными погребениями, а то и части природного рельефа.

В «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин несколько раз ссылался на подмосковные древности. Рассказав о разгроме войска Девлет-Гирея у Молодей 1 августа 1572 года, историограф заключал: русские «надолго уняли крымцев, наполнив их трупами недра земли между Лопаснею и Рожаем, где доныне стоят высокие курганы – памятник знаменитой победы и славы князя Михаила Воротынского». В следующем томе «Истории» повторено: «высокие курганы – славные памятники незабываемой победы 1572 года».[58] После раскопок абсолютно ясно, что эти насыпи скрывают древнерусские захоронения XIII, а не XVI века.[59]

С тех пор, как на Руси вышел из употребления обычай возводить земляные холмы над могилами, миновало около пятисот лет, и крестьяне, как правило, видели в таких холмах дело рук не собственных предков, а каких-то чужеземцев. В Молодях толковали о татарах, в Микулине – о Литве, а кое-где – даже о французах 1812 года.

В «Грозе» А. И. Островского (1859) обыватели города Калинова (не то Кострома, не то Кинешма) толкуют: «1-й. Что же это такое Литва? 2-й. Так она Литва и есть. 1-й. А говорят… она на нас с неба упала… Женщина… Все знают, что с неба; и где был какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны».[60]

Люди книжные думали иначе. Еще цитата из Карамзина: в последнем томе своей «Истории» он повествовал о сражении 1608 года под Зарайском: «Хованский… был наголову разбит паном Лисовским, который оставил там памятник своей победы, видимый и доныне, – высокий курган, насыпанный над могилою убитых в сем деле россиян».[61] В данном случае Карамзин не ошибся, но так же трактовали, как мы помним, и Боровское городище.

Даже в 1844 году Н. Д. Иванчин-Писарев повторил старое мнение: у погоста Боршевского «множество курганов: это следы несчастной битвы князя Масальского… От двух сел Троицких… до Покровского все поля уставлены множеством курганов… Местоположения самые побоищные: большие, но отлогие возвышения, а между ними узкие и глубокие овраги. Никто не описал имена героев, сложивших главы свои под этими холмами. Но Россия должна хранить от заступа и плуга эти священные насыпи, ей должно слышаться:

Здесь пали мы, к тебе любовью пламенея,

Здесь каждый холм есть гроб защитников твоих».[62]

Хотя древние сибирские кладбища пробовали раскапывать уже академические экспедиции в начале XVIII века, а в 1763 году генерал А. П. Мельгунов сделал интересные находки, разрыв скифскую Литую могилу в Приднепровье, до тридцатых годов XIX века земляные холмы, разбросанные по лесам и степям Европейской и Азиатской России, мало кто решался тревожить.

Мы не знаем, кем и когда был нарушен этот негласный запрет в Подмосковье. Тот, кто на это пошел, не обязательно вел записи о своих изысканиях. Наиболее ранняя попытка, нашедшая отражение в печати, связана с совершенно неожиданным, но дорогим для нас именем. Проводя лето 1827 года в селе Васильевском под Звенигородом, юный Александр Иванович Герцен (1812–1870) писал оттуда своей любимой «корчевской кузине» Татьяне Петровне Кучиной (в будущем Пассек): «Версты полторы за оврагом есть старые курганы, неизвестно кем и на чьих могилах насыпанные. На них растут высокие сосны и покрывают своей погребальной непроницаемой тенью. В народе ходит слух, что там находят ржавые вещи, которые принадлежали каком-то древнему воинственному народу. Я рылся в этих курганах и ничего не нашел. Народ уверяет меня, что страшно ходить мимо их, и без крайности никто не ходит… Что-то нечистое да есть тут».[63] Дальше пятнадцатилетний Герцен рассказывает, как он захотел преодолеть чувство страха и однажды ночью отправился на курганы.

Почему эти поиски оказались бесплодными, догадаться нетрудно. Неопытные раскопщики чаще всего вырывают в середине холма яму небольшого диаметра. Эту яму или не доводят до уровня захоронения, или она проходит где-то в стороне, не задев его. Копать курганы надо целиком, на снос.

В 1830 году на окраине Керчи в кургане Куль-оба были обнаружены золотые вещи, изготовленные в IV веке до нашей эры античными ювелирами для одного из скифских царей. С этого момента на Юге России началась настоящая золотая лихорадка. Украинские помещики наспех, без всяких записей и зарисовок принялись рыть землю около своих имений. Возникла опасность, что так могут быть утрачены ценные для истории материалы. Нужно было спасти курганы от грабительских раскопок, создать программу их научного исследования.

В этом направлении действовало двое ученых – петербургский академик Петр Иванович Кёппен (1793–1864) и молодой московский писатель, этнограф и статистик Вадим Васильевич Пассек (1808–1842).

Кёппен в 1837 году издал «Список известнейшим курганам в России», составлявшийся им с 1818 года. Учтены тут и подмосковные памятники, но помимо подлинных курганов в список попало и немало городищ. Раскопками сам Кёппен не занимался. Наиболее важен в его статье призыв к читателям: «сведения [о курганах. – А. Ф.] должны почитаться общественным имуществом, и оставлять их ненапечатанными почти столь же непростительно, как и раскапывать могилы по бессовестной корысти или по одному легкомысленному любопытству. Как дни минувшие, так и самые могилы принадлежат истории, и только достойные ее служители вправе обследовать прах, некогда одушевленный».[64]

В том же 1837 году друг Герцена В. В. Пассек предложил Обществу истории и древностей Российских план изучения курганов нашей страны, дабы «открыть новый путь для исторических исследований о тех веках, для которых не существуют и летописи».[65] Пассек имел определенное представление об археологических памятниках Харьковской губернии. В степной Украине насыпи над захоронениями возводили на протяжении очень долгого времени – с III тысячелетия до нашей эры по середину II тысячелетия нашей эры Поэтому рядом со скелетами здесь лежат вещи самого разного возраста – каменные и медные орудия первобытной эпохи, изделия из железа и драгоценных металлов, принадлежавшие скифам, уздечные наборы и костяные накладки на луки, использовавшиеся печенегами и половцами. Пассек стремился расчленить эти находки на несколько хронологических групп. С большим или меньшим успехом эту работу продолжали и позже. Вставал вопрос: аналогичны ли подмосковные курганы южным, степным, или по составу находок и характеру захоронений они образуют особую группу древних погребений? Даже в 1865 году археолог-дилетант Дмитрий Петрович Сонцов (1803–1875) писал, что около Москвы могут встретиться курганы каменного века и надмогильные изваяния, подобные приднепровским (ни тех, ни других тут никогда не было).[66]

Старались что-то узнать о курганах Восточной Европы и зарубежные ученые. Запросы относительно таких памятников поступили в Общество истории и древностей Российских из Дрездена в 1836 году и из Нью-Йорка – в 1841.[67]

Внести ясность во все вопросы могли только научные раскопки. Начал их в 1838 году Александр Дмитриевич Чертков (1789–1858). Сегодня это имя всплывает в печати лишь в связи с двумя письмами Пушкина. 11 мая 1836 года, в свой последний приезд в Москву, он сообщал жене: «недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. От роду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он, что жена его мне родня, и потому привез мне экземпляр своего „Путешествия в Сицилию“. Не побранить ли мне его en bon parent? [по родственному. – А. Ф.].[68] Визит надо было отдать, и 14 мая Пушкин писал Наталье Николаевне: «На днях звал меня обедать Чертков, приезжаю – а у него жена выкинула. Это нам не помешало отобедать очень скучно и очень дурно».[69] (Дом, где побывал поэт, сохранился, хотя и в сильно перестроенном виде. Он стоит на Мясницкой. Ныне это дом № 7).[70]

Сблизиться с Чертковым Пушкин не захотел. Не проявили к нему внимания и литературоведы, установившие только, что жена историка, урожденная Чернышева, была четвероюродной сестрой поэта.[71] Между тем, человек это был, безусловно, незаурядный.[72]

Он родился в Воронеже в родовитой и состоятельной дворянской семье. Первоначальное образование получил дома. При этом он не только в совершенстве овладел французским и немецким языками, но, что было редкостью по тем временам, занимался и русским, равно как и отечественной историей. Учителем Александра по этим предметам был будущий профессор Харьковского университета Г. П. Успенский, выпустивший позднее, в 1818 году, «Опыт повествования о древностях русских» – первую популярную книгу о быте средневековой Руси. Благодаря этому у Черткова уже в юности зародился интерес к родной старине. В 1808 году он приехал в Петербург и был зачислен в Министерство внутренних дел, но, захваченный патриотическим подъемом, вскоре перевелся в армию. Участвовал в Отечественной войне 1812 года и в последовавшем за ней походе русских войск во Францию, отличился в сражениях при Дрездене, Кульме, Лейпциге, Фершампенуазе.

Выйдя в отставку в 1822 году, Чертков два года странствовал по Западной Европе, подолгу жил в Австрии, Швейцарии, Италии, изучил итальянский и древние языки, всерьез увлекся археологией и античной культурой. С 1824 года он обосновался в Москве (правда, с перерывом в 1827 году, когда вновь поступил на военную службу, чтобы участвовать в турецкой кампании). Богатый, независимый, широко образованный человек, он теперь посвятил себя наукам. Сначала он отдавал предпочтение естественным дисциплинам. Под руководством директора Музея естественной истории и профессора университета, основателя и ныне существующего Московского общества испытателей природы Григория Ивановича Фишера фон Вальдгейма (1771–1853) им были составлены «минералогический кабинет», коллекция бабочек, гербарий. В Обществе сельского хозяйства Чертков разрабатывал вопрос о развитии овцеводства в России.

Постепенно полюбившаяся с детства история оттеснила биологию и геологию на второй план. Наряду с прочим Чертков собирал старинные монеты. Таких коллекций в дворянских и купеческих домах было немало и раньше, но впервые собиратель подошел к делу научно и создал классификацию привлекавших его предметов. Труд Черткова «Описание русских древних монет», вышедший в нескольких выпусках в 1834–1842 годах, заложил основы отечественной нумизматики и долго сохранял свое значение. Даже в 1896 году другой наш виднейший нумизмат А. В. Орешников строил свое классическое исследование «Русские монеты до 1542 года» как дополненный вариант чертковского каталога.

Библиотека Черткова тоже не была первой ни по времени возникновения, ни по количеству книг, но в отличие от других она имела четкий профиль. Приобреталась «Россика» – издания, касающиеся России. К 1863 году их накопилось более 4700 томов, и владелец напечатал каталог, сопроводив каждое название подробной аннотацией. Получился ценнейший библиографический справочник. После смерти Черткова его сын подарил библиотеку отца, содержавшую уже 17300 книг, городу Москве, построив для этого специальное здание. В 1870-х годах чертковское собрание передали Историческому музею, а уже в 1930-х оно легло в основу столичной Исторической библиотеки.

Коллекционировал Чертков и древности. Среди них особенно любопытна археологическая находка, сделанная в 1830-х годах и с тех пор в Подмосковье ни разу не повторившаяся. В 1825–1844 годах строился канал между Истрой и Сестрой, длиною 8 верст. Около Клина, у села Загорье на реке Сестре, в земле были обнаружены кости мамонта, два кремневых наконечника стрел и семь бронзовых изделий: топор-кельт и шесть наконечников стрел с шипами и втулками. Надзиравший за работами на канале лейтенант Ропп доставил эти вещи Г. И. Фишеру фон Вальдгейму. Тот описал их в двух изданиях, а потом передал Черткову.[73]

Бронзовые предметы, несомненно, относятся к одному времени. Может быть, они входили в комплекс клада, а может быть, были положены в качестве погребальных даров в могилу. В любом случае возраст их ясен – VII век до нашей эры, самое начало железного века. Вместе с ними могли зарыть и кремневые наконечники. Все же вероятнее, что они, как и кости мамонта, найдены в другом месте. Каменные орудия в Подмосковье с тех пор находили не раз, а вот бронзовые изделия тех же типов, что в Загорье, пока что не встретились здесь никому.

Чертков опубликовал несколько книг и десятка два статей по истории античного мира, ранних славян и древней Руси. За эти труды в 1842 году его избрали в Петербургскую Академию наук. В 1849–1857 годах он возглавлял Общество истории и древностей Российских при Московском университете. Способствовал он и созданию в Москве Училища живописи, ваяния и зодчества. Оценивая деятельность Черткова в целом, мы с полным правом можем сказать, что для русского просвещения она была очень полезной.

Подкрепляют эту характеристику и его раскопки подмосковных курганов. Они были начаты у села Верхогрязье, в 5 верстах от Звенигорода и 42 – от Москвы. Ныне это село Грязь Одинцовского района. Отсюда в 1941 году отправился на фронт А. Т. Твардовский, о чем рассказано в его книге «Родина и чужбина». А за сто три года до того в Верхогрязье – имении Н. А. Толстого – велись строительные работы. При этом были снесены пять насыпей в расположенной там группе из шестнадцати курганов. Попавшиеся в земле старинные металлические вещи были описаны в «Журнале Министерства внутренних дел» и присланы в Общество истории и древностей Российских.[74] Осмотрев их, Чертков решил раскопать оставшиеся курганы. Четыре из них удалось изучить уже в сентябре 1838 года. Сообщение о своих исследованиях и сделанных находках Чертков напечатал в третьем томе «Русского исторического сборника» в 1839 году. Остальные семь курганов подверглись раскопкам в 1845 году, а полный отчет за два полевых сезона увидел свет в Петербурге в «Записках Археолого-нумизматического общества» на русском и французском языках.[75] И к той, и к другой статье приложены гравированные рисунки – первые научные публикации древних предметов из Подмосковья.

Курганы у Верхогрязья – обычные древнерусские захоронения. В пяти – лежали только костяки. Скорее всего, это могилы мужчин. В шести других при скелетах нашли женские украшения: типичное для земли вятичей височное кольцо – серебряную пластинку с дужкой наверху и семью лопастями, отходящими по полукружию внизу, шейную гривну, перстни, бусы, браслеты, бубенчики. Были здесь и крестики. Все эти изделия Чертков подробно описал.

Исследования были проведены тщательно, промерены высота и диаметр холмов, указано, какова их структура, насыпь снимали целиком, а не рыли яму в ее центре. Это позволило заметить ровики, откуда брали глину при возведении кургана.

По существовавшему в царской России закону владелец той земли, где велись раскопки, имел право на часть находок. Жена Н. А. Толстого взяла себе один из найденных в могилах медных браслетов, вызолотила его и носила на руке. Все прочие вещи Чертков забрал и сдал в Оружейную палату – единственный в ту пору московский музей.

Очень важно, что при описании находок Чертков распределял их по погребениям, а не характеризовал суммарно. Для чего это нужно? На кладбище могли быть похоронены деды, сыновья и внуки, бабушки, дочери и внучки. Орудия и украшения, положенные в их могилы, не были тождественными. Смешав эти вещи в кучу, неопытные археологи теряют ценную информацию.

К обработке добытых материалов Чертков привлек специалистов по естественным наукам. Черепа он послал в Петербург знаменитому биологу академику Карлу Максимовичу Бэру (1792–1876), а металлические вещи передал на анализ профессору химии Московского университета Родиону Григорьевичу Гейману (1802–1865). Его заключение приведено в публикации. (Нам часто кажется, что применение точных методов в археологии– достижение середины XX века. Это не так. Уже в 1810-х годах известный физик Гемфри Дейви был приглашен на раскопки в Помпеях, чтобы найти способ развернуть обнаруженные там свитки папирусов и определить состав древних красок).[76]

Чертков пытался ответить и на два самых трудных вопроса – к какому времени относятся раскопанные курганы и какой народ их насыпал. В этой связи он отметил, что в могилах не было ни одного железного предмета, и на этом основании склонен был считать их очень древними. В сознании исследователя как-то не укладывался тот факт, что подмосковные крестьяне через много лет после крещения Руси все еще хоронили сородичей по языческому обряду – зарывали с ними всякие вещи, а потом насыпали высокий холм. Поэтому Чертков думал, что курганы не русские, эпохи христианства (хотя сам нашел медные крестики), а гораздо более ранние. В 1838 году он приписывал их упоминавшимся в летописях племенам мере и муроме, а в статье 1848 года говорил о «варяго-россах».

Вел ли Чертков раскопки в Подмосковье в более поздние годы, неизвестно, но в его коллекции были древности еще из одной курганной группы – у села Курово, Черкасово тож, Дмитровского уезда (ныне района).[77]

Таким образом, как полевой работник раскопщик Чертков стоял на большой высоте. В первой половине XIX века делал то, что не всегда делали его преемники сто лет спустя: описал находки по курганам, а не все в куче, выявил ровики, сохранил и послал специалистам черепа. Основная задача была им успешно решена. Стало ясно, что курганы – погребальные памятники, а не фортификационные сооружения, насыпи над индивидуальными захоронениями, а не братские могилы, погребения древних обитателей Подмосковья, а не татар, литвы или французов.

Материалы из раскопок под Звенигородом долго служили эталоном при определении древностей, найденных в Центральной России. В 1843 году у села Ворыпаевка Коломенского уезда (ныне района) были случайно снесены два кургана. При описании предметов, извлеченных из них, уже дана ссылка на находки в Верхогрязье.[78]

Как историк, стремившийся проникнуть в глубь веков с помощью раскопок, Чертков проявил себя слабее. Это неудивительно: средневековые археологические памятники в его время были изучены в России куда хуже античных. Раскопок было проведено мало, коллекции еще не накопились, и никто не смог бы подобрать новым находкам убедительные аналоги среди уже опубликованных. Методы сопоставления письменных и вещественных исторических источников тогда только нащупывались.

Первое сообщение Черткова вызвало отклик – «Некоторые замечания о курганах» – в петербургском журнале «Отечественные записки» за 1844 год. Под статьей стоят инициалы Н. У. Можно догадаться, что принадлежит она академику Николаю Герасимовичу Устрялову (1805–1870). Изложив наблюдения Черткова, в отличие от него автор связывал курганы со славянами «эпохи до Владимира Святого», т. е. до крещения Руси.[79]

Вслед за Чертковым принялись рыть могильные холмы около своих имений в Подмосковье и другие любители. На раскрашенной от руки таблице в роскошном альбоме «Древности, изданные Временною комиссиею для разбора древних актов, высочайше утвержденной при Киевском, Подольском и Волынском генерал-губернаторе» мы неожиданно видим изображение вещей из раскопок не на Украине, а у села Успенского под Звенигородом (ныне Одинцовский район). Объясняется это тем, что киевский губернатор, типичный представитель николаевской администрации Дмитрий Гаврилович Бибиков (1792–1870) – номинальный глава Комиссии для разбора древних актов, занимавшейся архивными и археологическими изысканиями, – был владельцем Успенского. В аннотации к таблице сказано, что в июне 1845 года здесь было вскрыто двенадцать насыпей. В шести оказались только скелеты, а в шести других – и металлические украшения. На таблице показаны шейная гривна и два семилопастных височных кольца.[80]

В 1867 году в книге о подмосковных курганах А. П. Богданов перечислил их исследователей. Д. Г. Бибикова в списке нет, но зато назван Н. Д. Иванишев.[81] Николай Дмитриевич Иванишев (1811–1874) – юрист, ректор Университета святого Владимира, жил в Киеве, где активно сотрудничал в Комиссии для разбора древних актов.[82] Представляется вероятным, что Бибиков пригласил своего подчиненного провести лето в Успенском и поручил ему последить за раскопками курганов около имения. Предполагать, что Иванишев сам изучал какие-то другие подмосковные курганы, нет оснований.

Более любопытны для нас раскопки Степана Дмитриевича Нечаева (1792–1860). И сам по себе он интересен, а главное – о своих находках он, как и Чертков, опубликовал вполне серьезную статью.

Нечаев был членом декабристского Союза Благоденствия, дружил с В. К. Кюхельбекером, А. А. Бестужевым, писал стихи, хорошо знал Пушкина. Сохранилось два письма поэта к нему. Первое, 1834 года, носит официальный характер, второе– более позднее – иное по тону, чисто дружеское послание.[83] В 1817–1823 годах, будучи директором училищ Тульской губернии, Нечаев не раз посещал место Куликовской битвы и собирал там выпаханные из земли древние вещи. Эти находки – бердыш, наконечник стрелы, крестики – он зарисовал и поместил рисунок вместе с рассказом о Куликовом поле в «Вестнике Европы». Пожалуй, это первое воспроизведение в печати памятников древнерусской материальной культуры.[84] Более того, именно Нечаев поднял вопрос о необходимости увековечить победу Дмитрия Донского. Чугунная колонна, возведенная по проекту А. П. Брюллова на поле Куликовом в 1848 году, построена на средства, собранные по инициативе Нечаева.[85]

Рано отошедший от декабристских организаций Нечаев не пострадал после разгрома восстания. Карьера его развивалась удачно. Он стал даже обер-прокурором Синода. Но занятия русской стариной не оставлял, был деятельным членом Общества истории и древностей Российских, участвовал в его изданиях.

Заметка «Известие о разрытии десяти курганов в Бронницком уезде» во «Временнике Общества» за 1855 год немногословна. На реке Северке у села Авдотьина (ныне Ногинский район), где провел последние годы жизни и похоронен великий русский просветитель Н. И. Новиков, автор раскопал десять насыпей. В каждом кургане было по скелету, обращенному головой на восток, и по глиняному горшку. Кроме того, встретились серебряные и медные шейные гривны, серебряные височные кольца, браслеты, перстни, двадцать две бусины из горного хрусталя и две редких для подмосковных курганов железных вещи – серп и наконечник стрелы. Еще несколько серпов было найдено при позднейших раскопках курганов, наконечники же не попались больше ни разу. Люди, хоронившие своих сородичей под земляными холмами, вообще не клали в могилы оружия. В данном случае стрела обнаружена вонзенной в череп одного из скелетов. Значит, это останки человека, убитого в каком-то сражении.

Нечаев отметил, что полученные материалы очень похожи на те, что выявлены в Верхогрязье, с чем нельзя не согласиться. К статье приложен рисунок серпа и ряда украшений. Недостаток этой публикации в том, что описания находок по курганам в ней нет.[86]

Так же как и Чертков, Нечаев передал металлические предметы из своих раскопок на химический анализ. На этот раз его провел в лаборатории аптеки Феррейна профессор химии Московского университета Николай Эрнестович Лясковский (1816–1871). Оказалось, что серебро украшений крайне низкопробное, с большой примесью меди. Как ни удивительно, на этот анализ А. В. Арциховский ссылался еще в 1930-х годах. За семьдесят пять лет, прошедших после определения Лясковского, новых анализов вещей из курганов не делал никто.[87]

В том же выпуске «Временника», где увидела свет заметка Нечаева, напечатана статья профессора истории Московского университета Ивана Дмитриевича Беляева (1810–1873) «Несколько слов о земледелии в древней Руси». Наряду с письменными источниками автор использовал и археологические, в частности, серп из Авдотьина. Беляев полагал, что он происходит из погребений славян-язычников и относится в X веку.[88]

Четвертый исследователь подмосковных курганов – Алексей Алексеевич Гатцук (1832–1891) вел раскопки уже в 1860-х годах, но по подходу к ним теснее связан с предшествующим периодом, чем с последующим.[89] Богатый украинский помещик Гатцук учился в гимназии и университете в Москве, потом служил на юге России, а выйдя в 1861 году в отставку, навсегда обосновался в первопрестольной. Тут он сблизился с А. Д. Чертковым, В. И. Далем, В. Ф. Одоевским, И. С. Аксаковым, М. П. Погодиным и занялся издательской деятельностью. Главной продукцией его были «Крестовые календари» и, как приложение к ним, «Газета Гатцука». В своих мемуарах «Жизнь для книги» И. Д. Сытин говорил, что для миллионов русских читателей долгое время календарь был единственным источником знаний, и помянул добрым словом двух своих предшественников в издании календарей – сподвижника Петра I Якова Брюса и А. А. Гатцука.[90] Действительно, в «Крестовых календарях» мы увидим не только справки о церковных праздниках, чинах, мерах веса, железных дорогах, судебных учреждениях и т. д., но и статьи научного характера. Составлять их помогали профессора университета О. М. Бодянский и М. П. Погодин. Что касается газеты, выходившей в 1875–1888 годах, то это первая русская иллюстрированная политическая газета. Интересны в ней биографические очерки примерно о семистах русских и зарубежных деятелях. Гатцук написал несколько научно-популярных брошюр. Одна посвящена Николаю Копернику, вторая – археологии. Эта книжка, «Старина Русской земли», подготовленная в 1866 году при горячей поддержке В. Ф. Одоевского, до революции переиздавалась еще восемь раз. Доступный для каждого рассказ о первобытной эпохе сопровождался более чем семьюдесятью рисунками разнообразных древних вещей. Ценно и то, что тут дан список научных учреждений, куда следует передавать археологические находки.

Все вместе взятое свидетельствует об определенном вкладе Гатцука в русское просвещение. Но есть и другая сторона дела. Это был человек крайне консервативный, и все, что он выпустил из печати, проникнуто духом охранительства. В сущности его брошюры для того и написаны, чтобы убедить читателей – ни теория Коперника, ни открытие каменного века не поколебали церковные догмы. Некоторое время Гатцук был ближайшим союзником М. Н. Каткова. Потом рассорился с ним. Вскоре разорился. Доживал свои дни в бедности. (Похоронен в Донском монастыре).

Увлечение историей привело Гатцука к разборке собрания древностей А. Д. Черткова[91] и к раскопкам курганов в Подмосковье. Исследовал он их в 1863 и 1864 годах в двух группах у деревни Потапово в Подольском уезде (ныне районе). В статьях об этих работах нет четкого описания курганов и находок, нет и рисунков. Неясно даже, сколько всего насыпей было вскрыто.[92] В этом отношении Чертков стоял гораздо выше своего преемника. Все же кое-какие полезные наблюдения были и у Гатцука. В 1947 году О. Н. Бадер соглашался с его тезисом, что к югу от Москвы-реки курганов много больше, чем к северу.[93] Вслед за Чертковым Гатцук считал курганы Подмосковья очень древними, принадлежащими «бронзовой старине», но, пожалуй, яснее, чем он, определил те два больших этнических массива, с которыми могли быть связаны эти памятники. Речь должна идти или о финноязычных мерянах (последнее упоминание о них в русских летописях под 907 годом), или о славянах. Не без колебаний он склонялся к тому, что «насыпало эти курганы племя чудское», т. е. меряне.[94] К решению волновавшего его вопроса он задумал привлечь антропологов, что послужило толчком к массовым раскопкам курганов в 1864–1865 годах, ставившим своей целью создание коллекции черепов.

Этого Гатцук совсем не хотел. Вместе с тринадцатью другими любителями древностей во главе с графом Алексеем Сергеевичем Уваровым (1825–1884) в 1864 году он участвовал в основании Московского археологического общества. Статья о раскопках у Потапова напечатана в приложении к первому тому трудов этого общества. На третьем археологическом съезде, созванном тем же обществом в Киеве в 1874 году, Гатцук прочел доклад о «сторожевых курганах», доказывая, что это миф и все холмы возведены над захоронениями.[95] Он ратовал за то, чтобы именно Археологическое общество, а не Общество любителей естествознания взяло на себя исследование подмосковных могильников. При его жизни этого не произошло. Раскопки вели в основном биологи, а их публикации очень раздражали Гатцука.

Уже отойдя от полевой работы, он поместил в «Чтениях Общества истории и древностей Российских» «Заметку о каменных бабах близ Москвы».[96] В ней говорилось об изваяниях, осмотренных автором в имении Нарышкиных у Кунцева и в имении графа С. П.Румянцева (брата государственного канцлера) в Зенино. Нет никаких сомнений, что обе статуи, типично половецкие, привезены в Подмосковье с юга для украшения помещичьих парков. Но Гатцук настаивал на том, что это местные московские древности, и добился того, что фигуру из Зенина перевезли во двор Румянцевского музея. Еще недавно она стояла в вестибюле нового здания Российской Государственной библиотеки.

В той же «Заметке» Гатцук подвел итоги своих занятий наукой и с явной, но не вполне оправданной гордостью писал: «мне первому в Москве человеку пришлось указать, что вся почва Московской губернии покрыта густо курганами, и они не случайные, не татарские, а курганы предшественников славян».

Знакомство со статьями Черткова, Нечаева, Гатцука и основными вехами их биографий дает нам представление об особом типе деятелей русской культуры, давно уже исчезнувшем, но когда-то игравшем большую роль. Это просвещенные дворяне – любители старины, образованные, начитанные, но не влившиеся в ряды профессиональных ученых, а оставшиеся дилетантами, в добром значении этого слова (от dilettare – доставлять удовольствие). Знание древних и новых языков, всесторонняя гуманитарная подготовка, полученная дома, поездки за рубеж с посещением университетских центров, музеев, раскопок позволяли этим людям рассматривать любое заинтересовавшее их явление русской жизни в широком контексте, что, как правило, было недоступно пришедшему им на смену поколению разночинцев. О куске хлеба этой плеяде думать не приходилось. Награжденный Демидовской премией Чертков тут же вернул ее Академии наук как пожертвование на издание ее трудов. Выпрашивать средства на раскопки у правительства или меценатов, к чему вынуждала жестокая бедность Ходаковского, ни Нечаеву, ни Гатцуку надобности не было.

Все это обеспечивало дворянам-дилетантам чувство какой-то легкости, свободы в их занятиях. А занимало их все – и бабочки, и минералы, и гербарии, и монеты, и инкунабулы, и курганы. Это и хорошо и плохо. Разбросанность неминуемо вела к поверхностности, ошибкам в трактовке тех или иных сложных вопросов, вызывая критику и насмешки из лагеря узких специалистов. Читая книги Черткова о Сицилии или о ранних славянах, сталкиваешься то с яркими мыслями, тонкими наблюдениями, прорывами к чем-то очень важному и для многих из нас сегодня недостижимому, то с поразительными заблуждениями и явными провалами. Заметка Гатцука о каменных бабах в Подмосковье – другой пример тех же слабостей.

Дворяне-дилетанты неизбежно должны были уступить место ученым с четко очерченным кругом исследований, с глубокой специальной подготовкой, строго выверенными методами работы. Так было во всем мире, и иначе быть не могло. Но любопытно одно место в переведенной у нас книге французского ученого Жана Клода Гардена «Теоретическая археология». Сторонник структурализма, призывающий коллег к математизации нашей науки, к созданию систем и незыблемого понятийного аппарата, вдруг неожиданно со вздохом вспоминает о «Путешествиях», оставленных нам дилетантами XVII – начала XIX века. С грустью признает он, что новая археология не возместит утрату той прелести, что заключена в этих старых наивных сочинениях.[97] Эту неувядаемую прелесть чистого незаинтересованного процесса познания сохранили и публикации русских археологов-любителей начала XIX века.

И последнее. Выше не раз упоминалось имя Пушкина, и в связи с Макаровым, Ходаковским и Калайдовичем, и в связи с Иванчиным-Писаревым, Чертковым и Нечаевым. Славянская археология родилась в пушкинскую эпоху. И это закономерно. Высший взлет русской дворянской культуры дал миру не только гениального поэта и замечательную архитектуру, но и науку об отечественных древностях. Поднять ее на современный уровень суждено было уже не дворянам, а разночинцам. В сущности, и Ходаковский, и Калайдович, дворяне по происхождению, предвосхищали по складу своему тип, вышедший на первый план в середине XIX века, – тип бедняка, живущего службой, но погруженного целиком в свои научные изыскания.

Все же этот этап в развитии русской культуры в начале XIX века был впереди. Основы археологии Москвы и Подмосковья закладывались в среде, близкой к пушкинскому кругу.

Глава 3

А. П. Богданов и широкие раскопки курганов в Подмосковье

Из пушкинской эпохи мы должны перенестись сразу в совершенно иное время – шестидесятые годы позапрошлого столетия. Несмотря на героизм русских солдат и матросов, оборонявших Севастополь, николаевская Россия потерпела поражение в Крымской войне. Новый царь Александр II вынужден был встать на путь реформ. Было отменено крепостное право. Разрабатывались и проводились в жизнь другие реформы – земская, судебная, военная. Ослаб цензурный гнет. На политическую арену выступило поколение «шестидесятников». Герцен и Огарев в «Колоколе» и «Полярной звезде» продолжали обличать крепостников, ретроградов и звали к коренным переменам. В самой России в легальной печати вели революционную пропаганду Чернышевский, Добролюбов, Писарев.

Именно в этот период общественного подъема началось массовое исследование подмосковных курганов. На первый взгляд, никакой связи между тем и другим нет. Можно скорее удивляться тому, что тогда нашлись люди, озабоченные не борьбой за справедливый социальный строй, а таким сугубо специальным делом, как раскопки древних могил. Но ни парадокса, ни случайности здесь нет. Была строгая закономерность.

К середине XIX века огромных успехов достигла биологическая наука, прежде всего эволюционная теория. В 1859 году вышла книга Чарлза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора». В 1856 году найдены костные останки неандертальца – нашего далекого предка, сохранившего в своем строении ряд примитивных, унаследованных от обезьяны, черт. Религиозная догма о сотворении человека Богом была поколеблена. Бурное развитие переживала молодая наука антропология, и тот ее раздел, что посвящен происхождению человека – антропогенезу, и тот, что именуется расоведением и исследует физические различия между населением разных районов и людьми разного времени.

События в мире биологии воспринимались революционными демократами не как что-то чужое, не имеющее значения для сегодняшних задач, а, напротив, как нечто чрезвычайно актуальное, как оружие борьбы с силами реакции. Об антропологии, ниспровергающей библейские мифы и показывающей неодолимую силу прогресса, в 1860-х годах много писали в русских журналах Н. Г. Чернышевский, Д. И. Писарев, П. Л. Лавров, Н. В. Шелгунов, А. П. Щапов и другие участники революционного движения тех лет. Одновременно печатались переводы английских, немецких и французских книг о древнем человеке, труды Ч. Дарвина, Т. Гексли, Ч. Лайелла, К. Фогта.

Надо было откликнуться на открытия мировой науки и профессуре русских университетов. Отклики были разными. Упоминавшийся выше профессор истории М. П. Погодин опубликовал в 1873 году рассчитанную на широкую публику книгу «Простая речь о мудреных вещах», где яростно, но неубедительно спорил с Дарвином, Писаревым и теми, кто разделял новые идеи о происхождении человека. Молодые биологи И. М. Сеченов, И. И. Мечников, К. А. Тимирязев популяризовали идеи Дарвина и сами внесли заметный вклад в развитие эволюционного учения. Судьба этих профессоров сложилась нелегко, особенно в те годы, когда период реформ закончился и реакция перешла в наступление на завоевания предшествующих лет. Труды Сеченова запрещала цензура. Мечникова вынудили покинуть Новороссийский университет и уехать за рубеж. Тимирязев ушел из Московского университета.

Была и третья группа ученых, пытавшихся согласовать официальные установки с новыми веяниями, не порывая со старым, ладя и с церковными кругами, и с чиновниками из Министерства просвещения, исподволь вводить в русскую науку то, что дала передовая биология. Положение таких людей тоже было непростым. Начальство смотрело на них с подозрением, молодежь презирала за приспособленчество. Противоречивые чувства вызывает их деятельность и сегодня. И все же эти люди в определенной мере способствовали прогрессу отечественной науки, помогли ей выстоять в годы реакции, накопили много новых фактов, наметили интересные направления исследований. К числу таких людей принадлежал Анатолий Петрович Богданов, с чьим именем как раз и связаны широкие раскопки подмосковных курганов.

Современники его не любили. «Никого так не ругают в Москве, как Богданова» – писал он сам о себе. Его ученик Д. Н. Анучин, рассказывая об учителе в некрологах и записях для себя, скрепя сердце признавал, что покойный резко выделялся из университетской среды, совершал порой сомнительные поступки, хотя в целом сделал много полезного.[98] В XX веке деятели такого типа, как Богданов, встречались чаще, чем в XIX столетии. Это не столько педагоги, не столько кабинетные исследователи, сколько организаторы, дельцы буржуазного склада (что не мешает им иметь учеников и солидные публикации).

Богданову посвящен большой и содержательный очерк в монументальном труде «Русские биологи-эволюционисты до Дарвина», созданном видным историком нашей науки Борисом Евгеньевичем Райковым.[99] По его мнению, решающую роль в формировании характера и жизненных принципов этого ученого сыграли происхождение и впечатления детских и юношеских лет. Действительно, история его жизни необычна.

В начале октября 1834 года в сторожке церкви села Богородицкого Воронежской губернии был найден подкидыш. Младенец лежал в красивой корзинке и в шелковом белье. Хозяйка соседнего имения – молодая вдова Е. Ф. Татаринова – взяла ребенка к себе в дом. Он рос как барчук в помещичьей семье. Большое участие в его воспитании приняла мать Татариновой, тоже вдова, княгиня Г. Н. Кейкуатова. Официально усыновлен мальчик не был. Под обычной для подкидышей фамилией – Богданов (Бог-дал) – его записали в крестьяне. Анатолий жил в холе и неге, как вдруг пришла беда. Татаринова неожиданно скончалась, и приемыш оказался крепостным ее наследников, родственников покойного мужа. Дворня принялась измываться над вчерашним барчонком. С большим трудом приемной бабушке удалось вызволить своего любимца.

Но сложности продолжались. Мальчика надо было учить, а устроить «крестьянина» в губернскую гимназию в николаевские времена было делом немыслимым. Помогло лишь ходатайство архиепископа Воронежского и Задонского Антония, почему-то заботившегося о судьбе Анатолия. В гимназии проявились большие способности подростка. Еще на ученической скамье он написал свою первую статью, напечатанную в «Воронежских губернских ведомостях». Все эти годы он чувствовал себя в ложном положении. Подкидыш, мужик, получавший в то же время изрядные суммы от бабушки, оставался чужаком для однокашников – детей из дворянских, но зачастую обедневших семей. Отсюда, по собственному признанию, развились те свойства характера, что всегда отталкивали от него людей, – скрытность, завистливость, мстительность, притворство.

Окончив гимназию, в 1851 году Богданов поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. И это прошло нелегко. До завершения курса со званием кандидата (в 1855 году) Анатолий числился крестьянином, и бабушка платила за него подати. Он жил теперь одной мыслью – выбиться в люди любой ценой. «Наболело бесправие подкидыша». Юноша стремился завоевать внимание и покровительство профессоров. Его студенческая работа «О признаках определения формаций осадочных пород» была рекомендована к печати крупным геологом профессором Г. Е. Щуровским и удостоена серебряной медали. Руководителем студента в университете стал профессор зоологии Карл Францевич Рулье – сторонник эволюционной теории, блестящий педагог, о чьих лекциях с восхищением писал Герцен. Дорожа своими взаимоотношениями с профессурой, Богданов и здесь не сумел сойтись со сверстниками. Они видели в нем лишь выскочку и подхалима.

С окончанием университета наметился перелом к лучшему. Для подготовки к профессорскому званию Богданова послали в командировку за рубеж. За 15000 рублей, данных бабушкой, он купил деревянный дом в Спасопесковском переулке. Посещение Германии, Бельгии, Франции позволило молодому ученому познакомиться с новейшими достижениями западноевропейской науки, малоизвестными в России, изолированной от Запада в годы николаевской реакции. Интересовался Богданов тогда преимущественно зоологией, в особенности проблемой акклиматизации животных, увлекавшей Рулье в конце его жизни. Возглавляемый Рулье Комитет по акклиматизации готовил Акклиматизационную выставку, состоявшуюся в 1858 году в манеже и предопределившую открытие Московского зоологического сада. Богданов вошел в этот Комитет и был одним из организаторов зоосада. Уже в эти молодые годы он занял несколько хорошо оплачиваемых должностей и с гордостью сообщал бабушке, что получает 1400 рублей в год.

Дальше опять пошли неприятности. Защита магистерской диссертации «О цветности пера птиц» в 1858 году едва не кончилась провалом. Работа была написана наспех, и оппоненты оценили ее невысоко. Только письмо тяжело больного Рулье ученому совету с добрыми словами о диссертанте спасло его. Вскоре Рулье умер. На факультете началась борьба за освободившееся место. В ней победил Богданов, искусно обойдя других претендентов, пожалуй, более заслуженных (вероятно, в предвидении этого он и спешил с защитой). С тех пор жизнь Богданова была навсегда связана с Московским университетом. В двадцать три года он адъюнкт, в двадцать девять лет, в 1863 году, – экстраординарный профессор, заведующий Зоологическим музеем.

В эти годы он похоронил свою приемную бабушку, оставившую ему приличное наследство, и узнал, наконец, кто же его родители. Матерью его была не кто иная, как эта самая «бабушка», а отцом – не кто иной, как архиепископ Антоний.

Не все шло гладко. Из Комитета акклиматизации Богданова выжили. Составленный им учебник естествознания для гимназий вызвал отрицательные отзывы специалистов. Большинство коллег считало молодого профессора не настоящим ученым, а ловким, беспринципным карьеристом. Но со временем его энергия, целеустремленность заставили многих признать, что он способен и на большие, полезные для науки и родины дела.

В 1863 году по инициативе Богданова было основано Общество любителей естествознания при Московском университете. Президентом избрали престарелого Г. Е. Щуровского, но фактически руководителем был Богданов. После смерти Щуровского он сменил его, но через три года передал этот пост своему ученику Д. Н. Анучину. Казалось бы, нужды в новом научном объединении не было. Ведь с 1805 года при университете успешно работало авторитетное Общество испытателей природы. Но постепенно определился совершенно разный профиль этих объединений. Общество испытателей было замкнутым кружком кастовых специалистов, изредка собиравшихся на закрытые заседания. В Общество любителей естествознания принимали всех желающих. Заседания были открытыми, приобретая порой характер лектория, публичных диспутов. В этом сказался дух эпохи, демократического движения шестидесятых годов. В 1864 году в Обществе любителей естествознания появились отделения антропологии и этнографии, отсутствовавшие в Обществе испытателей. Новая организация хотела откликнуться на достижения быстро развивавшейся за рубежом науки, стать пропагандистом ее в России.

Помня об успехе Акклиматизационной выставки, Богданов задумал новую выставку – антропологическую. Для сбора экспонатов понадобилось провести ряд командировок и экспедиций. Именно тогда Богданов и его помощники приступили к раскопкам подмосковных курганов, чтобы извлечь из них древние вещи и черепа. Материалов было собрано много, но выставка, открывшаяся в 1867 году, получила название не Антропологической, а Этнографической, что объяснялось, скорее всего, тактическими соображениями (как бы не испугать начальство). Экспозиция опять была развернута в манеже и пользовалась большой популярностью у москвичей. На основе ее возник Этнографический (Дашковский) музей, просуществовавший до 1941 года, когда он был слит с Музеем этнографии народов СССР в Ленинграде.

В манеже были показаны сотни археологических находок, в частности, из курганов в окрестностях Москвы. Изучению черепов из этих захоронений посвящены две работы Богданова – предварительное сообщение «Курганное племя Московской губернии» и монография «Материалы для антропологии курганного периода в Московской губернии».[100] За эту книгу в 1867 году ему без защиты диссертации присудили докторскую степень.

В 1876 году в Московском университете по предложению Богданова была выделена кафедра антропологии. Предназначалась она для его ученика Дмитрия Николаевича Анучина (1843–1923), по завершении курса посланного в зарубежную командировку. Но в условиях реакции, начавшейся после убийства Александра II народовольцами, в 1884 году кафедра была закрыта. Анучину пришлось перейти на кафедру физической географии, хотя параллельно и очень плодотворно он занимался и антропологией.[101]

В 1872 году состоялась следующая выставка– Политехническая, приуроченная к двухсотлетию со дня рождения Петра I. Размах ее был особенно велик. В Манеж она не поместилась, а раскинулась в шестидесяти двух павильонах, построенных в Александровском саду и вдоль кремлевской стены по берегу Москвы-реки. После закрытия выставки решено было создать в Москве Политехнический музей, куда и передали большую часть экспонатов.

В известной мере и Российский исторический музей обязан своим возникновением Политехнической выставке. Там был особый Севастопольский отдел, отражавший героизм русской армии и флота в Крымской войне. Организаторы отдела обратились к царю с ходатайством об открытии в Москве исторического музея и передаче туда собранных материалов. Разрешение на это было дано, и выделена правительственная субсидия. Начались строительство здания музея и сбор коллекций.

Давно задуманная Антропологическая выставка 1879 года была более камерной, чем предшествующая. Она находилась только в Манеже, но потребовала огромной подготовительной работы. Богданов, его сотрудники и добровольные помощники немало поездили по России в поисках разнообразных экспонатов. В ряде мест провели раскопки. На выставку пригласили ведущих иностранных ученых. Они, как и русские исследователи, выступали здесь с докладами, так что по сути дела это был международный антропологический конгресс. Он свидетельствовал о быстром развитии русской науки.

И на этой выставке материал из Подмосковья занял видное место. Помимо вещей из курганов демонстрировались макеты этих погребальных сооружений, сделанные в натуральную величину на основе раскопок у Сетуни и села Покров в Подольском уезде (ныне районе).[102]

Из выставки родился еще один московский музей – Антропологический. Он работает и сейчас в старом здании университета.

При организации всех трех выставок в полной мере проявились как положительные, так и отрицательные черты Богданова. Каждый шаг давался нелегко. Прежде всего, правительственных субсидий профессор не имел вовсе, или они сводились к жалким подачкам. Нужно было найти меценатов и использовать их капиталы в своих целях. Богданов умел с ними обращаться.

Создатель Музея изящных искусств в Москве И. В. Цветаев писал: «При всяком отказе я вспоминаю совет, данный мне… Богдановым… никогда не падать духом, встречая отказы, равнодушие и даже противодействие. „Не дают – подите к соседу“, – смеясь, говорил он».[103]

На Этнографическую выставку 10000 рублей пожертвовал помощник попечителя Московского учебного округа В. А. Дашков, на Политехническую особенно охотно раскошелились московские купцы-толстосумы. Железнодорожный магнат П. И. Губонин (в произведениях Щедрина он именуется «Губошлеповым» и «Забубониным») дал 20000 рублей. Фабрикант и владелец железных дорог К. Ф. фон Мекк подарил университету 25000 рублей на организацию кафедры антропологии.

Третьей выставке – Антропологической – не повезло. Предварительно от купцов Ф. А. Терещенко и Л. С. Полякова было получено 60000 рублей. Эти деньги истратили на поездки для сбора экспонатов, приобретение их и т. д. Несмотря на успех у публики, плата за входные билеты не покрыла расходов. Остались изрядные долги, и Богданов до самой смерти возмещал их из своего кармана.

Но к финансовым заботам трудности не сводились. Выставки вызывали и глухое сопротивление со стороны реакционеров. Когда Антропологическая выставка была в основном готова, в Петербург пришел донос о предосудительных замыслах, воплощенных в открываемой экспозиции. Министр просвещения Д. А. Толстой потребовал убрать ряд экспонатов. Богданов обратился тогда к митрополиту московскому Макарию. Тот побывал в Манеже и сообщил в столицу, что ничего вредного не увидел. Открытие сопровождалось молебном, после чего епископ Ростовский Амвросий благословил «труды русских ученных, веру оправдывающие и веру утверждающие», т. е. только те, что не входят в противоречие с Библией. Иностранные гости вместе с устроителями выставки ездили на прием в Троице-Сергиеву лавру, и у французских антропологов сложилось даже впечатление, что православное духовенство терпимее к науке, чем католическое.[104]

Без уступок, лжи, компромиссов, лести, рекламы выставки вряд ли состоялись бы вообще. Это не все одобряли. Ученые осуждали и другое: Богданов прекрасно понимал значение идей Дарвина, но в своих лекциях и статьях никогда не называл его имени, чтобы не раздражать властей предержащих. Это лавирование, умение столковаться и с купцами, и с попами, и с чиновниками (порою профессор находил поддержку и у генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, и у министров-ретроградов Д. А. Толстого и И. И. Делянова) отталкивало от Богданова передовые круги общества.

После Антропологической выставки Богданов уже не брался за предприятия такого рода. Может быть, он опасался нового финансового провала, но скорее дело было в изменении общей ситуации. Реакционные тенденции восторжествовали. Выставки, предназначенные для широкой публики, в верхах считали нежелательными. Свой организаторский талант Богданов проявлял отныне в Московском зоологическом саду, к руководству которым вернулся в 1880-х годах.

И этот этап его деятельности не всегда встречал одобрение у окружающих. Известны брошюра К. А. Тимирязева «Пародия науки» о ботанической лаборатории, открытой при Зоосаде, и фельетон А. П. Чехова «Фокусники» – об аналогичной зоологической лаборатории.[105] Напомню, что Чехов жил тогда на Кудринской и, конечно, не раз бывал в Зоосаде. Он писал, что звери там мрут с голода, а на дорожках гремит музыка, по вечерам устраивают фейерверки. Перед открытием лаборатории был молебен, а потом роскошный обед с музыкантами. Состоит же это учреждение из одного лаборанта, едва поспевающего вскрывать трупы подохших животных. Издания Зоосада читать скучно. Кому нужны эти фокусы?

Богдановскую страсть к шумихе и помпезности Чехов подметил верно, и все же он не совсем прав. Лаборатории Зоосаду были необходимы, а доказать это без рекламы может быть и не удалось бы. Публицисты обычно плохо представляют себе задачи науки и условия работы ученых. Так, в памфлете «Современные шарлатаны» нападал на Лавуазье, Кондорсе и всю Парижскую Академию «друг народа» Марат. Да и Пушкин перегибал палку, издеваясь над специальными занятиями М. Т. Каченовского.

В конце жизни к Богданову пришли чины. Он стал членом-корреспондентом Академии наук, статским генералом – тайным советником. Умер он в 1896 году, похоронен в Новодевичьем монастыре рядом с декабристами М. И. Муравьевым-Апостолом и С. П. Трубецким. И что любопытно: никаких палат каменных этот делец и карьерист не нажил. После его смерти семье остались только полуразвалившийся деревянный дом, купленный сорок лет назад на «бабушкины» деньги, и все еще не выплаченные долги за Антропологическую выставку. Дочь ученого рассказывала Б. Е. Райкову, что умиравший отец говорил ей: «Всю жизнь я служил одному кумиру – русской мысли». Да, он служил ей, читая лекции, работая над статьями и монографиями, подобно другим профессорам, по-своему служил ей и тогда, когда в интересах дела шел на компромиссы и сомнительные комбинации. След в науке он оставил. Три музея. Зоопарк. Около двухсот публикаций, и среди них несколько наметивших новые направления исследований. Помощь в организации экспедиции и издании трудов замечательного путешественника А. П. Федченко, проникшего в труднодоступные районы Средней Азии вскоре после ее вхождения в состав России. Такими итогами жизни и работы можно гордиться.

К числу бесспорных достижений Богданова принадлежат и труды об антропологическом типе древних обитателей Подмосковья. На этом нам надо остановиться подробнее.

5 сентября 1864 года А. А. Гатцук передал Богданову два человеческих черепа из курганов, раскопанных в Подольском уезде.[106] При первом взгляде на черепа Богданов поразился их своеобразию: они характеризовались резко выраженной долихокефалией – длинноголовостью, сильно отличаясь от обычных для современного населения Подмосковья брахикефальных – круглоголовых– черепов (такое деление было введено в 1844 году А. Ретциусом). Богданов хорошо знал монографию Поля Брока о черепах из Парижских кладбищ. Французский антрополог сравнил костные останки из старых захоронений, разрушавшихся при реконструкции Парижа, затеянной Наполеоном III в 1851 году (вспомним отклики на эту затею у Золя, Мопассана), с физическими особенностями парижан XIX века. Это позволило установить, в каких направлениях шли в течение нескольких столетий изменения физического облика французов. Подмосковные курганы обещали аналогичные и даже более интересные наблюдения. Ведь они древнее любого парижского кладбища и уже поэтому могут дать представление о ходе эволюции местного населения за значительно более долгий срок. Методика промера черепов, применявшаяся Брока, была изложена им в специальной инструкции. Перевод ее Богданов напечатал в «Известиях Общества любителей естествознания» с тем, чтобы ею воспользовались русские ученые. На первых порах руководствовался ею и он сам. Особых сложностей в раскопках курганов Богданов не видел – насыпи невелики, до костяков можно добраться без большой затраты средств и сил.

Надо было подумать о том, кто возьмется за изучение собственно археологических находок. Легко удалось договориться со специалистами-естественниками. Остатки дерева соглашался определять профессор Московского университета ботаник Николай Николаевич Кауфман (1834–1870). Химический анализ металлических предметов взял на себя ассистент Петровской сельскохозяйственной академии П. А. Григорьев (умер в 1891 году),[107] а кож и тканей – профессор университета Модест Яковлевич Киттары (1825–1880). Минералогическая характеристика бус и других камней поручалась профессору Петровской академии Ивану Богдановичу Ауэрбаху (1815–1867).

Особое значение имел выбор того, кто должен был интерпретировать с позиции исторической науки как полевые наблюдения, так и собранные коллекции. В Москве жило немало серьезных археологов, но, судя по некоторым намекам в публикациях Богданова, никто из них с ним дела иметь не захотел. Пришлось обратиться к профессору университета Ивану Дмитриевичу Беляеву, упоминавшемуся выше в связи с находками С. Д. Нечаева в Авдотьине. Это был немолодой уже человек, автор монографии «Крестьяне на Руси», многотомных «Рассказов из русской истории» и нескольких десятков статей, посвященных отечественному средневековью.[108] Авторитетом среди коллег он не пользовался. Крайне низко оценивали его ведущие московские историки С. М. Соловьев и И. Е. Забелин. К тому же археологией он никогда специально не занимался. Таким образом, самый важный консультант раскопок под Москвой был выбран неудачно, что проявилось достаточно скоро.

Раскопки начались в 1864 году у сел Речка и Никульское в Коломенском уезде (ныне районе). Руководил ими врач из Коломны Александр Михайлович Анастасьев (умер в 1877 году),[109] а участвовали два близких сотрудника Богданова – А. П. Федченко и Н. Г. Керцелли. Об Алексее Павловиче Федченко (1844–1873) как исследователе Тянь-Шаня и Памиро-Алая знают многие. Насыщенные фактами, добытыми в труднейших условиях, книги его недавно переизданы. Его именем назван ледник на Памире. Между тем это был совсем молодой ученый. Он погиб в возрасте двадцати девяти лет, осваивая в Альпах технику восхождения на ледники.[110] В 1864 году все у него было еще впереди. Он только что окончил университет, начал преподавать в Николаевском институте, мечтал о большой научной работе и охотно откликнулся на приглашение Богданова помочь в поисках древних черепов.

Николай Григорьевич Керцелли (1822–1882) – фигура иного рода. Сын обер-офицера, он смог получить гимназическое образование, но университетской подготовки не имел. Долго служил чиновником в Московском отделении Сената, с наукой соприкоснулся уже в зрелом возрасте. Аккуратный хранитель коллекций Общества любителей естествознания, Румянцевского и Дашковского музеев, составитель каталогов этих собраний, он был полезен как исполнитель и регистратор, но ученым в полном смысле этого слова так и не стал.[111]

Широко развернулись раскопки в 1865 и 1866 годах. Они шли в девяти уездах Московской губернии. Не охвачены были только два северных уезда – Дмитровский и Клинский.

Два могильника изучались на окраине города – в Сетуни и Черкизове. Ныне и то, и другое место – в черте Москвы. Раскопки в Сетуни вел сам Богданов при участии Федченко. Посмотреть на курганы приезжали И. Д. Беляев и профессор-медик Николай Дмитриевич Никитин (1823–1883). В Черкизове работал окончивший университет в 1862 году молодой биолог Николай Карлович Зенгер (умер в 1877 году).[112] Богданов руководил раскопками и вдали от Москвы – у Власьева в Можайском уезде (ныне районе), Обуховки, Петропавловского, Аниськина и Осеева – в Богородском (ныне два первых в Ногинском, два вторых в Щелковском районе), а также посетил раскопки в Верейском уезде у села Крымское (ныне Рузского района), в Звенигородском (Ябедино, ныне Истринского района) и Подольском (Дубровичи, Добрятино, Заболотье и Покров) уездах. В книге Богданова названо двенадцать человек, непосредственно проводивших раскопки в разных пунктах. Среди них мы найдем еще одного биолога, получившего в дальнейшем известность благодаря исследованиям в Средней Азии. Это Василий Федорович Ошанин (1844–1917).[113] Вместе со своим другом Федченко он копал курганы у сел Павловское в Звенигородском уезде (ныне в Истринском районе) и Авдотьино, Головино и Хальяново в Бронницком (ныне первое в Ногинском, остальные в Раменском районе). Имена других участников раскопок сегодня нам ничего не говорят. Вероятно, это студенты, недавние выпускники университета и местные деятели из земских учреждений.[114]

Оплачивалась работа землекопов, по словам Богданова, из его личных средств и из пожертвований. Руководитель экспедиции предпочитал вскрывать значительное число насыпей в одном могильнике, а не по два-три в нескольких,[115] но до конца этот план осуществлен не был. Копали курганы не на снос, а траншеями, прорезая холм посередине. Делались ли при этом какие-нибудь записки и чертежи, мы не знаем. Во всяком случае, ни те, ни другие до нас не дошли.

В итоговой монографии Богданова сказано, что изучены были 13 курганов в Звенигородском уезде, 15 – в Московском, 17– в Подольском, 5– в Можайском, 43– в Богородском, 22– в Верейском и 14– в Коломенском, итого 129.[116] Но ниже рассмотрено 145 черепов хорошей сохранности и 180 скелетов. Значит, погребений было вскрыто больше. Расхождение объясняется тем, что в список почему-то не попали данные по двум уездам – Бронницкому и Рузскому (курганы у Палашкина, ныне Рузский район, и Новицкого, ныне Наро-Фоминский район, исследованные А. П. Федченко).

Чертков, Иванишев, Нечаев и Гатцук раскопали примерно 40 курганов, Богданов и его сотрудники – около двухсот. Такой большой материал давал право на обобщенную характеристику курганов Подмосковья. Стало ясно, что они не похожи на южнорусские, содержащие под одной насыпью множество могил разного времени и типа. Земляные надгробия у подмосковных деревень скрывают единичные захоронения одной средневековой эпохи с довольно однообразным набором вещей.

Основные результаты исследований 1864–1866 годов нашли отражение в экспозиции Этнографической выставки 1867 года[117] и в монографии Богданова. В ней любопытен ряд моментов. В начале (на странице 17) указана дата изученных памятников: VIII–X века. Она появилась в литературе после массовых курганных раскопок, проходивших в 1850-х годах в соседних с Московской губерниях – Владимирской, Ярославской (А. С. Уваров, П. С. Савельев) и Тверской (Н. А. Ушаков). И тут всюду встречались средневековые захоронения, а не могилы бронзового века, столь многочисленные на Украине. В средней полосе России, вопреки прогнозам А. Д. Черткова, Д. П. Сонцова и А. А. Гатцука, они очень редки. С другой стороны, поверить в то, что население бассейна Оки и Верхней Волги хоронило сородичей по языческому обряду и после принятия христианства, археологи все еще не решались. Отсюда и крайний предел – X век.

Центральный вопрос, волновавший всех исследователей курганов, заключался в том, кому же принадлежат эти памятники – славянам или каким-либо другим народам. Из летописей известно, что до вятичей в бассейне Оки жили племена меря и мурома. Они говорили на языках финно-угорской группы, в которую входят и ныне живущие в нашей стране мордва-эрзя и мордва-мокша, коми-зыряне и коми-пермяки, марийцы и удмурты, карелы и эстонцы. Меряне и мурома, находившиеся в дружественных отношениях со славянами и испытавшие воздействие их культуры, постепенно растворились в более многочисленном массиве славянских племен. Именно мерянам приписывал владимирские курганы А. С. Уваров.

Пытался ответить на спорный вопрос и И. Д. Беляев в трех статьях, опубликованных в «Известиях Общества любителей естествознания». Он опирался и на сведения письменных источников, и на материалы раскопок Черткова и Нечаева. Беляев подчеркивал, что на протяжении веков в Подмосковье жили племена самого разного происхождения, между ними шло смешение и искать здесь чистый расовый тип совершенно безнадежно. Это верно, но дальнейшее утверждение, что курганы оставлены, скорее всего, древними финнами, было поспешным и необоснованным.[118]

Иначе подошел к тому же вопросу выдающийся биолог академик К. М. Бэр. Он тщательно промерил черепа из раскопок под Звенигородом, присланные в Петербург А. Д. Чертковым, и сравнил их с черепами современных финнов, хранившимися в Анатомическом кабинете Академии Наук. Разница бросалась в глаза, и вывод напрашивался сам собой: в Звенигородских курганах похоронены не древние финны, а представители какого-то другого народа.[119]

Так благодаря А. Д. Черткову и К. М. Бэру к решению археологического и исторического вопроса была подключена наука биологического цикла – антропология. Это верный шаг, но проблема решается не столь просто, как казалось вначале. Раса и народность – явления не одного порядка и путать их никак нельзя. Основные признаки народности – это язык и специфическая материальная и духовная культура, а отнюдь не расовые особенности. Многие народы, относящиеся к монголоидному типу (узбеки, киргизы, казахи, каракалпаки), говорят на языках тюркской группы, но заключение о тождестве тюрок и монголоидов ошибочно. Азербайджанцы, говорящие на тюркском языке, с антропологической точки зрения европеоиды. К монголоидному типу помимо тюрок принадлежат народы, пользующиеся языками палеоазиатской, тунгусо-маньчжурской, китайско-тибетской и других групп.

Поэтому нельзя просто объявить какой-то череп славянским или финским. Допустимо лишь гораздо более сложное построение: у населения некоего района, по археологическим, историческим, этнографическим или лингвистическим данным славянского, преобладали черепа с определенным комплексом признаков. Исходя из этого, черепа с теми же признаками можно считать славянскими, а не финскими, поскольку костные остатки из могил древних финнов характеризуются другими показателями. Прежде чем стали возможны выводы, полученные таким сложным путем и все равно требующие оговорок и осторожности, надо было провести огромную работу по сбору и анализу археологических и антропологических материалов, осмыслению письменных источников, наблюдений лингвистов, этнографов, топонимистов и т. д.

Богданов понимал, какие трудности стоят на пути антрополога к историческим выводам, и воздерживался от четких ответов. Проведя множество промеров черепов из подмосковных курганов, он склонен был согласиться не с Беляевым, а с Бэром, и все же предпочитал писать не о славянах, а о «курганном племени». Этот искусственный термин крайне возмущал Гатцука, добивавшегося полной определенности – славянские черепа или финские.

Но дело в том, что долихокефалы, похороненные в курганах, достаточно резко отличались не только от современных финнов, но и от русских – брахикефалов.

Позднейшие исследования показали, что процесс брахикефализации – увеличения круглоголовости – в течение тысячелетий шел повсеместно, вовсе не свидетельствуя о смене населения. Богданов в 1860-х годах этого еще не знал и уверенно отнести курганные черепа к славянам осмелился только тридцать лет спустя – в докладе на Международном конгрессе доисторической археологии и антропологии, состоявшемся в Москве в 1892 году.[120] К тому времени накопились большие коллекции черепов, в частности, из московских кладбищ. Костные остатки XVI–XVIII веков оказались по своим показателям стоящими где-то посередине между черепами из курганов и черепами москвичей конца XIX века. Значит, после того, как были насыпаны курганы, никакой новый народ в Центральную Россию не приходил. Изменения в физическом облике обитателей этих мест наступили в результате эволюции.

Таким образом, в разработке вопроса о народе, оставившем подмосковные курганы, Богданов двигался в верном направлении и проявлял вполне разумную осторожность. Не менее важно другое. Признание реальности расовых отличий ни в коей мере не ведет к идее неравноценности рас. Перед нами только следы приспособления предков современных народов к той специфической природной обстановке, где они жили в условиях то относительной изоляции, то, напротив, интенсивного расового смешения. Высших и низших рас не существует. В период возникновения антропологии кое-кто допускал, что, хотя превращение обезьяны в человека произошло в глубокой древности, среди современных народов сохранились представители типа, более близкого к обезьяне, чем к человеку. В таком духе высказывался, например, известный популяризатор науки Карл Фогт, друг Герцена и противник Маркса, посвятившего ему убийственный памфлет «Господин Фогт».[121] Книги Фогта многократно переводились в России и пользовались шумным успехом. Недаром персонаж «Бесов» Достоевского «выбросил… из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на трех подставках в виде трех налоев сочинения Фохта, Молешотта и Бюхнера и перед каждым налоем зажигал восковые свечки».[122]

Взгляды вульгарных материалистов оказали некоторое влияние на Д. И. Писарева, А. П. Щапова, говоривших в своих журнальных статьях о высших и низших расах. Позиция Богданова была иной. Его книга завершается словами: «Нам нет надобности делать из выводов науки ненаучные средства… о происхождении народонаселения Средней России. Не в русском характере, не в духе истинной русской науки ломать факты и ложно освещать их, да и нет в том надобности. Не брахикефалия или долихокефалия дает право народу на уважение, не курганные предки, каково бы ни было их происхождение, могут унизить или возвысить русский народ и ход его истории».[123] Выступив против построений расистов, Богданов показал себя с наилучшей стороны.

Основные, чисто биологические, разделы книги Богданова я разбирать не буду. Отмечу лишь главное. В ходе исследований он убедился, что принятая им методика Брока несовершенна, и создал собственную более точную и более детальную программу измерения черепов. Проведенные им сотни промеров, оригинальные приемы изучения костных остатков человека надолго стали образцом для наших антропологов.[124] Сосредоточив внимание на черепах, автор старался извлечь все, что возможно, и из других костей скелета. По его просьбе характеристику их подготовил упоминавшийся выше профессор медицины Н. Д. Никитин.

В заслугу Богданову надо поставить и то, что своими наблюдениями он делился не только с узким кружком специалистов, но в традициях демократической русской науки стремился познакомить с итогами проведенной работы самые широкие слои общества. Демонстрировавшиеся на Этнографической и Антропологической выставках археологические находки и черепа из курганов, макеты насыпей и захоронений дали тысячам посетителей наглядное представление о древностях Подмосковья.

Можно одобрить попытки Богданова получить заключения о материалах из раскопок от специалистов в области точных наук. Правда, его обширный план осуществлен не был, но технолог (в будущем профессор) Петр Петрович Петров (1850–1928) опубликовал две заметки о технологических особенностях кож, тканей и глиняных сосудов из курганов (сосудов им проанализировано 15 экземпляров).[125]

Достоинства трудов Богданова бесспорны, но для археологии значение их оказалось куда меньшим, чем можно было ожидать. Процесс раскопок, сами захоронения, встреченные в них предметы так и остались неописанными. Коллекции из разных мест, вовремя не приведенные в порядок и не заинвентаризированные должным образом, постепенно перепутались, потеряли этикетки и превратились в груду беспаспортных вещей. Понять, откуда, из какой курганной группы и какой могилы происходят те или иные предметы, сейчас уже невозможно.

Чертков и Нечаев делали на раскопках записи, включенные потом в текст их статей. Вели ли дневники все участники раскопок 1864–1866 годов, мы не знаем. Уже после завершения их доктор А. М. Анастасьев вскрыл в Коломенском уезде еще 73 кургана и в 1876 году напечатал о них добросовестную информацию.[126] Основываясь на ней, А. В. Арциховский в 1930 году смог использовать эти материалы в монографии «Курганы вятичей».[127] Другие сотрудники Богданова не оставили нам ни полевых дневников, ни публикаций. Всего через три года после смерти Богданова петербургский археолог А. А. Спицын осудил в печати его раскопки как бесплодные для археологии.[128] А. В. Арциховский, учитывавший в своей книге данные Черткова и Нечаева, решил просто обойти молчанием коллекции Богданова.

Находки 1864–1866 годов были совсем неплохими, но набор типов древних вещей ограничен. Это все те же семилопастные височные кольца, те же шейные гривны, бусы, перстни. Интерес к этим материалам неизмеримо возрос бы, если бы мы знали, какие вещи встречены вместе, где именно на костях лежали определенные украшения и т. д. В первом случае это позволило бы выделить группы бесспорно одновременных изделий – комплексы, а во втором – реконструировать детали костюма. Из-за того, что ни чертежей, ни полевых дневников, ни публикаций, отражающих массовые раскопки подмосковных курганов, у нас нет, итоги большой работы в значительной мере обесценены.

Кто же в этом виноват? И. Д. Беляев, взявшийся за разбор археологических коллекций, умер в 1873 году, и они перешли в ведение Н. Г. Керцелли. Но и он умер, не составив их научного описания. Причины вроде бы уважительные, но решительно ничто не указывает на то, что Беляев и Керцелли, не имевшие опыта археологических исследований, овладели новой для них областью знаний, а Богданов позднее искал других исполнителей начатого дела. Многое было упущено еще в процессе раскопок. Без дневников и чертежей находки оставались немыми. Безмерно жаль, что перед выездом в экспедицию Богданов не сумел договориться о сотрудничестве с такими признанными московскими археологами, как А. С. Уваров, И. Е. Забелин, Г. Д. Филимонов.

Совершенно непонятно, почему М. Д. Киттары, П. А. Григорьев, И. Б. Ауэрбах и Н. Н. Кауфман не провели анализы вещей из курганов, что было обещано в книге Богданова в 1867 году.

Все эти недочеты в работе Богданова были замечены уже его современниками. Филолог и историк культуры Александр Александрович Котляревский (1837–1881) в рецензии на «Материалы для антропологии курганного периода в Московской губернии» прямо говорил о пренебрежении к собственно археологической стороне исследований и зло высмеивал не справившегося с ней Беляева.[129]

И сегодня мы с горечью должны сказать, что в истории раскопок 1864–1866 годов, как в капле воды, отразились не только положительные, но и отрицательные особенности личности Богданова. Широкий замысел, организационный размах сочетались с отчуждением от ведущих специалистов, использованием малоквалифицированных помощников, что самым печальным образом повлияло на качество исследований.

Интерес к антропологическим материалам из раскопок сохранился у Богданова до конца дней. В томе «Известий Общества любителей естествознания», посвященном Антропологической выставке 1879 года, для нас любопытны две публикации. М. А. Саблин поместил здесь «Список курганов Московской губернии» – перечень сел, близ которых расположены насыпи над древними могилами, с указанием их числа.[130] Список явно неполон, но содержит сведения, полезные для археологов. Преподаватель географии, близкий к народническим кругам, Михаил Алексеевич Саблин (1842–1898) был секретарем Московского губернского и городского статистического комитета, организатором первой переписи Москвы 12 декабря 1871 года, гласным (депутатом) городской думы, сотрудником «Русских ведомостей». Ему принадлежат «Подворное описание селений Московской губернии», ценные статьи о кустарях и фабрично-заводских рабочих Москвы.[131] Изданный им список курганов, несомненно, составлен не в результате личного осмотра памятников, а путем обработки писем, полученных с мест в ответ на разосланные запросы. Инициатором этого начинания был, скорее всего, Богданов, также состоявший гласным городской думы и уже пытавшийся собрать данные о курганах с помощью анкет. Они были направлены им уездным исправникам и почти ничего не дали. В ответ пришли пустые отписки: «в Серпухове и уезде оного не существует никаких курганов», «в уезде курганов не имеется».[132] Саблин добился большего, поскольку обратился не к чиновникам, а к учителям, земским статистам и т. д.

В том же выпуске «Известий Общества» можно прочесть занятный рассказ о раскопках, проведенных под Москвой для иностранных гостей выставки. В четырех верстах от Царицына, на землях помещика Александра Никифоровича Дунаева (1850–1920), близкого знакомого Льва Толстого, у имения Тарычово, были подготовлены к демонстрации двенадцать курганов. Н. Г. Керцелли и ученик Богданова Николай Юрьевич Зограф (1852–1920), впоследствии профессор и организатор гидробиологической станции на озере Глубоком,[133] прорезали насыпи траншеями на глубину, чуть не достигавшую уровня захоронений. 3 августа 1879 года в Тарычово прибыло 58 участников выставки. Ехали, разумеется, на лошадях, четыре часа. Ученых встретил хлебом и солью А. Н. Дунаев и угостил их великолепным обедом. Потом приступили к раскопкам. Изучались одновременно семь курганов русскими учеными, и пять – иностранными. Им было обещано, что все находки они могут увезти для пополнения коллекций тех учреждений, какие они представляют на выставке. Один курган исследовали Жан Катрфаж и Гами – сотрудники Парижского музея естественной истории, второй – Поль Брока, Поль Топинар и Эмиль Мажито из Музея Парижского антропологического общества, третий – Феликс Канитц из Венского антропологического общества, четвертый – Герман Обет из Лейпцигского этнографического музея, пятый – Эрнест Шантр из Лионского антропологического музея. После завершения раскопок гости весело отужинали у Дунаева и поздно вечером очень довольные вернулись в Москву.[134] Во всех деталях этого «шоу» чувствуется опытная рука мастера рекламы Богданова.

После закрытия выставки в «Известиях Общества любителей естествознания» было напечатано еще несколько отчетных статей о новых раскопках курганов в Подмосковье.[135] Но в целом эти работы постепенно свертывались. Богданов был занят Зоосадом, стал болеть. Без энергичного руководителя замерла и деятельность его помощников. Но дело не только в этом. Увлечение биологией, и антропологией в частности, к концу XIX века в России спало, а интерес к отечественной истории возрос. С 1880-х годов изучение древностей Подмосковья перешло в руки Московского археологического общества и тесно связанного с ним Российского исторического музея.

Глава 4

Исследователь Дьякова городища Б. И. Сизов

Итак, хотя первыми из археологических памятников Подмосковья привлекли внимание не курганы, а городища, к семидесятым годам XIX века именно курганы оказались широко исследованными путем раскопок, тогда как ни к одному из древних укрепленных поселков не прикоснулась еще лопата археолога. Возродить интерес к этой категории памятников старины суждено было Дмитрию Яковлевичу Самоквасову (1843–1911).

Окончив юридический факультет Петербургского университета в 1868 году, он принялся за магистерскую диссертацию «Древние города России». Вопрос о том, существовали ли на Руси крупные административные центры до сложения Киевского государства, издавна вызывал споры. Видный немецкий историк Август Людвиг Шлёцер, работавший одно время в Петербурге и много сделавший для изучения нашего летописания, полагал, что до прихода варягов славяне были сущими варварами, обитавшими в лесах и болотах. Ему возражал чешский ученый Павел Шафарик, доказывавший, что уровень развития ранних славян был достаточно высок.

Самоквасов собрал воедино сведения о городах, рассеянные по русским историческим источникам и запискам иноземных путешественников, посещавших Восточную Европу, а, кроме того, постарался привлечь к осмыслению сложной проблемы и археологические материалы. Городища он рассматривал как остатки древнерусских городов. Тезис этот немногим более верен, чем гипотеза Ходаковского об окруженных валами языческих святилищах. Среди городищ немало дославянских. Далеко не всякий поселок, имевший земляные укрепления, был резиденцией князя, центром ремесла и торговли. Так или иначе, диссертация Самоквасова напомнила о любопытных археологических объектах, несколько позабытых после дискуссии Ходаковского и Калайдовича.

Диссертация была успешно защищена в 1873 году в Университете святого Владимира в Киеве и тогда же напечатана.[136] Автор получил кафедру истории русского права в Варшавском университете, где и преподавал на протяжении двадцати лет. В 1878 году ему присудили докторскую степень за книгу по истории русского права, но, как ни странно, археологией он всю жизнь занимался больше, чем прямой специальностью. Достаточно взглянуть на список его публикаций. С 1871 по 1891 год каждое лето он выезжал в экспедиции, чаще всего в родную для него Черниговскую губернию, но порою и на Кавказ и в другие места. Изучал он в основном древние кладбища, а не поселения. Захоронение русского князя X века – Черная могила в Чернигове, скифские курганы у Аксютинец и Гамарни принадлежат к числу важных открытий Самоквасова.

В 1892 году профессор переехал в Москву, заняв пост управляющего Архивом Министерства юстиции, жил в здании самого архива на Царицынской улице (ныне Большая Пироговская, дом № 17),[137] читал лекции в Московском университете. Свою богатую коллекцию древностей он подарил Историческому музею. Похоронен Самоквасов на Новодевичьем кладбище.[138]

Археологией Подмосковья в эти годы он не занимался, хотя между делом раскопал до десятка курганов в окрестностях города. Газета «Голос Москвы» сообщала в 1908 году о проведенных им в учебных целях, для показа студентам, раскопках у деревни Котлы, близ дачи Верещагина.[139] В Государственном историческом музее есть коллекция Самоквасова из курганов в районе Чертанова, у реки Волхонки, близ Поповой горы и Котлякова (ныне Домодедовский район).

Но нас сейчас интересует более ранний этап жизни ученого – период подготовки его магистерской диссертации. В литературе не раз повторялось, что еще в 1860-х годах он начал раскапывать Дьяково городище,[140] даже открыл его (хотя о нем знали Калайдович и Ходаковский)[141] и сразу сделал уникальную находку целого клада бронзовых предметов.[142] В действительности эти утверждения сомнительны.

В диссертации говорится лишь об осмотре городища при поездках в Москву в 1871 и 1872 годах, а вовсе не о раскопках.[143] В написанном незадолго до смерти обзоре своих работ Самоквасов упомянул о раскопках в Дьякове, но коллекции из них нет нигде. Хранящаяся в Историческом музее серия металлических вещей с городища числится купленной у окрестных крестьян, бравших землю из культурного слоя для удобрения своих полей.

В 1889 году археолог В. И. Сизов натолкнулся в Дьякове на заплывшие землей старые траншеи и опрометчиво связал их с работами Самоквасова.[144] Но за полтора десятка лет до Сизова раскопки в Дьякове вел Г. Д. Филимонов. Сизов мог об этом просто не знать, поскольку краткая информация о работах его предшественника затеряна в малоизвестном издании. Но, может быть, здесь сказались и личные взаимоотношения: с Филимоновым враждовал начальник Сизова по Историческому музею И. Е. Забелин. На то, что следы траншей, увиденные на Дьяковом городище Сизовым, остались не после посещения памятника Самоквасовым, а после специальных изысканий Филимонова, указывает такая деталь: и Филимонов, и Сизов нашли в земле изразцы, украшавшие беседку, построенную в Дьякове в XVII веке. Беседка была небольшой. Значит, оба археолога заложили раскопы совсем рядом.[145]

Итог ясен: сообщения о раскопках Д. Я. Самоквасова в Дьякове в 1860-х годах не соответствуют действительности. Подобно Калайдовичу и Ходаковскому, он в 1871 и 1872 годах ограничился лишь внешним осмотром городища, может быть, двумя-тремя шурфами. Никакого клада он здесь не нашел. Бронзовые вещи, хранящиеся в Историческом музее, изготовлены в разное время и, вероятно, найдены крестьянами не в одном, а в нескольких пунктах.

Начало исследованиям Дьякова городища путем раскопок было положено Георгием Дмитриевичем Филимоновым (1829–1898). Это был квалифицированный музейный работник.[146] По окончании историко-филологического факультета Московского университета с 1856 года он служил хранителем Оружейной палаты (жил у Спасских ворот). В изданиях Общества истории и древностей Российских напечатано несколько его статей о русской старине. Когда в 1861 году в Москву перевезли из Петербурга коллекции и библиотеку государственного канцлера Н. П. Румянцева, Филимонов перешел на должность хранителя в новый Румянцевский музей. В 1864 году вместе с выдающимся писателем, мыслителем, музыковедом В. Ф. Одоевским и крупным филологом Ф. И. Буслаевым он организовал при музее Общество древнерусского искусства. За 1874–1876 годы вышло двенадцать выпусков «Вестника» этого общества. Постепенно интересы Филимонова расширились. Он увлекся только складывавшейся тогда первобытной археологией, описал коллекцию каменных орудий, собранную в Тульской губернии, начал изучение могильника у села Кобан в Осетии, относящегося к рубежу бронзового и железного веков.

В 1873 году вышел составленный Филимоновым «Каталог отдела доисторических древностей Московского публичного музея». Там фигурируют и некоторые археологические находки в Москве и Подмосковье: предметы, найденные при строительстве в 1846 году Кремлевского дворца, материалы из курганов в Верхогрязье (переданные из Оружейной палаты) и у села Боборыкина в Подольском уезде.[147]

Для пополнения коллекций Румянцевского музея были предприняты и раскопки в Дьякове. Они продолжались недолго – с 9 по 25 сентября 1875 года. Получив от музея сто рублей, Филимонов нанял шесть рабочих. Сам на раскопках он присутствовал не всегда, поручая надзор за землекопами священнику церкви Казанской Божией Матери в селе Коломенском С. Понятскому. Сейчас подобное отношение к сложному делу мы сочли бы недопустимым, но в XIX веке так поступали многие археологи и у нас, и за рубежом.

На городище были заложены две пересекающиеся крестом траншеи. Исследователь не ставил перед собой задачу изучить планировку поселка, его жилища и оборонительные сооружения, а хотел только извлечь из земли некоторое количество древних вещей. Там, где живут люди, из сгнивших строительных и бытовых остатков образуется темный, насыщенный органическими веществами культурный слой. В Дьякове он очень мощный, до четырех метров толщины, что указывает на весьма долгую заселенность данного места. Как отметил Сизов, траншеи Филимонова затронули только верхнюю часть культурных отложений городища, далеко не дойдя до материковой глины.

Среди находок обращали на себя внимание фрагмент костяной скульптуры – головка кабана с бронзовыми колечками в ушах, глиняная погремушка, бронзовые поделки, костяные долота, шилья, иглы. Обломками глиняных сосудов Филимонов не заинтересовался, зато кости животных, встреченные в слое, пересмотрел и установил, что они принадлежат быку, овце и кабану. По мнению Филимонова, Дьяково городище представляло собой поселок древних финнов или славян VII–VIII веков нашей эры. Краткая, на двух страничках, информация о раскопках была напечатана в «Вестнике Общества древнерусского искусства» в 1876 году.[148]

Вот и все, что мы знаем об этих исследованиях. В жизни Филимонова они явно были лишь случайным эпизодом. Несколько полезных наблюдений он, тем не менее, сделал. Во-первых, понял, что Дьяково городище было некогда обычным поселением, а не языческим святилищем и не средневековым русским городом. Во-вторых, верно заметил, что обитали там люди, освоившие скотоводство. В третьих, указал на широкое использование в их быту всевозможных костяных изделий.

Гораздо больше для науки дали раскопки в Дьякове, проведенные четырнадцать лет спустя В. И. Сизовым.[149] Владимир Ильич Сизов родился в Москве в 1840 году. Еще в гимназии, где его учителем был замечательный филолог Н. С. Тихонравов, у юноши зародился интерес к отечественной старине. В Московском университете он занимался сначала на историко-филологическом, а потом на юридическом факультете, слушал лекции знаменитых профессоров С. М. Соловьева, Ф. И. Буслаева, Н. С. Тихонравова. Семья студента была бедной и, чтобы закончить образование, ему пришлось просить о стипендии. Бедность предопределила и дальнейшее. Выпускник университета не смог сразу посвятить себя научной работе, а вынужден был стать преподавателем гимназии. Сперва он служил в Кутаиси, затем вернулся в Москву и устроился в Николаевском женском институте. Жил он сначала на углу Глинищевского переулка и Большой Дмитровки, а потом его приютил в собственном доме на Земляном валу сотрудник Исторического музея А. В. Орешников.[150] В 1877 году Сизов вступил в члены Московского археологического общества, регулярно ходил на его заседания, нередко выступал на них сам. Выслужив скромную пенсию – 900 рублей в год – Владимир Ильич ушел из института. К этому его подтолкнуло увольнение оттуда его друга, видного русского педагога Владимира Яковлевича Стоюнина (1826–1898), чьи труды переизданы недавно Академией педагогических наук. Люди передовых убеждений, «шестидесятники», в период «контрреформ» оказались неугодными для чиновников из Министерства просвещения. Враги Стоюнина, реакционные министры Д. А. Толстой и И. И. Делянов, не позволили ему даже перенести свою деятельность в Петербург. Дружба со Стоюниным и уход вслед за ним из Николаевского института свидетельствуют о близости Сизова к прогрессивным кругам московской интеллигенции.

Пенсии на жизнь не хватало. Приходилось брать частные уроки, изготовлять наглядные пособия по истории. Сизов обладал художественными способностями, был знаком со многими деятелями искусства, в частности с В. В. Верещагиным и И. И. Левитаном, публиковал в «Русских ведомостях» рецензии на выставки картин. В апреле 1883 года Верещагин писал Д. В. Григоровичу, как дороги ему доброжелательные оценки его выставки в «Газете Гатцука» и в статье Сизова в «Русских ведомостях», особенно после всяческих поношений в суворинском «Новом времени».[151]

При организации Российского исторического музея возглавивший его А. С. Уваров в 1881 году пригласил Сизова поступить туда на должность ученого секретаря. Приняв это предложение, недавний преподаватель гимназии вскоре стал в музее совершенно незаменимым человеком. Он мастерил макеты для экспозиции, разбирал и инвентаризировал поступающие в фонды коллекции, составлял их научные описания. Когда в 1883–1885 годах Виктор Михайлович Васнецов писал для музея свой знаменитый фриз «Каменный век», Сизов был консультантом и подбирал необходимые материалы.[152]

В дважды издававшемся «Указателе памятников Российского Исторического музея» археологические разделы подготовлены Сизовым. Весь четвертый зал экспозиции был отведен «курганным древностям». Среди них немалое место занимали находки в подмосковных курганах. Экспонировались и вещи, временно предоставленные А. П. Богдановым, и предметы из других мест (Рузы, Волынщины и Палашкина Рузского района, Березок Домодедовского района, Суханова и Боброва Ленинского района, Сетуни, Косина, Черкизова, Потапова и т. д.).[153]

На средства музея для пополнения его фондов вел Сизов и археологические раскопки. Наибольшее значение имеет исследование им огромного древнерусского курганного могильника у деревни Гнездово под Смоленском. Меньшего масштаба, но тоже важные раскопки были проведены в Крыму, на Нижнем Дону и Северном Кавказе.

Даже работа в музее не давала сотрудникам необходимых средств к существованию. Свои научные занятия Сизов совмещал со службой в Конторе императорских театров. С 1888 года в училище при Малом театре он читал курс истории быта и костюма. У него учились прославленные артисты Евдокия Дмитриевна Турчанинова, Варвара Николаевна Рыжова, Пров Михайлович Садовский-младший, Александр Алексеевич Остужев и другие. В театральных мемуарах мы найдем рассказы об интересных лекциях Сизова и об экскурсиях вместе с ним в Исторический музей, где руководитель советовал будущим актерам рисовать старинные русские костюмы.[154]

В Большом театре археолог был консультантом при постановке многих спектаклей.[155] Свои обязанности он исполнял очень добросовестно. Д. Н. Анучин вспоминал, что перед постановкой оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» Сизов поехал на родину Ивана Сусанина, чтобы зарисовать крестьянские постройки, одежды, орнаменты, типичные именно для Костромского края.

Участвовал Сизов и в комиссиях, наблюдавших за реставрацией архитектурных памятников – Успенского и Архангельского соборов в Московском Кремле, Троицкой церкви Высоцкого монастыря в Серпухове.

Владимир Ильич умер в 1904 году. Все некрологи отличаются искренним тоном и глубоким уважением к покойному. Д. И. Анучин писал: «Художник в душе, любящий искусство, способный им восторгаться, смотревший на самую жизнь как художник, не искавший ни достатка, ни протекции, ни успехов по службе, ни знаков отличия, он оставался всегда… „непрактичным“ человеком… простым, добрым, отзывчивым…, мало думавшим о себе и относившимся как истинный философ ко всем невзгодам, терниям и разочарованиям жизни».[156] Товарищ Сизова по Историческому музею палеограф Вячеслав Николаевич Щепкин добавил к этой характеристике еще один штрих: «эстетический культ научной мысли и ее родного очага – Московского университета».[157]

В мемуарах первого библиотекаря Исторического музея Алексея Ивановича Станкевича о Сизове говорится: «Он… никогда не имел денег, не умел беречь их… любил хорошо поесть и выпить, но также помогал щедро всем бедным. Все, кто знал его, были сердечно расположены к нему и всегда рады встрече с ним. Он вносил большое оживление, куда бы он не являлся, и беседа с ним всегда была интересна, особенно когда он вспоминал 40–60 годы».[158]

В январе 1909 года после похорон Забелина на Ваганьковском кладбище сотрудники Исторического музея захотели навестить могилу умершего четырьмя годами раньше Сизова и едва разыскали холмик с простым крестом.[159] Теперь и того нет.

Боюсь, что образ Сизова получился у меня заметно более бледным, чем яркие фигуры археологов пушкинской поры. Гимназический учитель и хранитель музея не сражался с Наполеоном у Тарутина, не возвращался в одном мундире к сожженному родительскому дому в опустошенной неприятелем Москве, не совершал поход во Францию, получая награды за битву народов при Лейпциге и за подвиги в Фершампенуазе. Но, быть может, противостояние скромного педагога всевластным чиновникам из Министерства просвещения требует не меньше смелости. Гражданское мужество встречается реже, чем воинское. Да, Чертков или Калайдович – незаурядные личности, но это люди, давно ушедшей и уже не во всем для нас понятной эпохи. Рядовой русский интеллигент Сизов принадлежит к хорошо знакомому нам типу. Такими, как он, были лучшие из моих учителей и наставников.

К исследованию Дьякова городища Сизов обратился в 1889 году, когда в течение десяти дней провел здесь небольшие раскопки. В дальнейшем – в 1890 и 1896 годах – он продолжал их уже в значительных масштабах. О результатах экспедиции он несколько раз писал в органе Московского археологического общества – «Археологические известия и заметки» – и сделал два доклада на заседаниях VIII и IX археологических съездов. Первый доклад назывался «Дьяково городище под Москвой и его отношение к московским и смоленским курганам».[160] Уже это показывает, что автор стремился не просто получить еще одну коллекцию древних вещей для Исторического музея, а хотел решить важный научный вопрос. Ведь если принять датировку поселения в Дьякове, предложенную Г. Д. Филимоновым, оно оказывалось почти одновременным с подмосковными курганами согласно хронологическим выкладкам в тогдашней литературе. Надо было выяснить, жили на городище те же самые люди, что похоронены в окрестных курганах, или это памятники разных эпох.

Еще в начале раскопок Сизов увидел, что городище дает находки отнюдь не одного периода. Сразу под дерном залегали остатки кирпичей украшенной изразцами беседки, построенной в XVII веке для отдыха царя Алексея Михайловича при его прогулках около загородного дворца в Коломенском. Ниже в земле были обнаружены немногочисленные черепки сосудов, изготовленных на гончарном кругу и украшенных прочерченным линейным и волнистым орнаментом, вполне сходных с горшками из курганов. Дальше шел основной культурный слой, насыщенный осколками посуды, вылепленной от руки и покрытой отпечатками ткани. Тут же часто попадались костяные поделки и реже – медные и железные предметы. В отличие от Филимонова Сизов прорезал весь культурный слой и углубил раскоп до материковой глины.

Благодаря этим наблюдениям было установлено, что поселение в Дьякове возникло раньше, чем появились подмосковные курганы, и что оно отражает более древний этап развития культуры, чем эти захоронения. О том же косвенно свидетельствовали раскопки курганов у села Котлякова, неподалеку от городища, проведенные любителем археологии врачом Львом Константиновичем Ивановским (1845–1892). В могилах под земляными холмами лежали вещи, обычные для памятников данного типа в Подмосковье и совсем непохожие на находки в Дьякове.

Хорошо зная материалы из смоленских (Гнездово) и подмосковных курганов, Сизов не склонен был относить их к очень отдаленному языческому времени. По найденным там вещам он сперва датировал курганы X–XI веками. Исходя из этого, более раннее Дьяково городище он приурочил к VI–VII векам до нашей эры, допуская, что жизнь на нем продолжалась вплоть до IX–X веков.

Четырехметровый культурный слой в Дьякове не везде однороден, а разделен прослойками песка без каких-либо находок, указывающими на перерыв в заселении мыса на берегу реки. Сизов понял, что этот важный момент, и заметил, что обломки глиняных сосудов, встреченные выше и ниже песчаного слоя, не совсем одинаковы. В нижнем горизонте на поверхности всех черепков были отпечатки ткани, в верхнем же – немало и гладкостенной посуды. Тщательные наблюдения над последовательностью слоев – стратиграфией городища – позволяли ученому подойти к построению периодизации аналогичных памятников. Верен и его вывод, что укрепления в Дьякове возведены на втором этапе жизни поселения, поскольку нижний горизонт его залегал под позднее насыпанным валом.

Как видим, Сизов провел всесторонний анализ основных особенностей Дьякова городища. Привлек он к этой работе и консультантов-геологов: профессора Московского университета, будущего академика Алексея Петровича Павлова (1854–1929), Владимира Дмитриевича Соколова (1855–1917) и Николая Иосифовича Криштафовича (1866–1941).

Как и Филимонов, Сизов сам определял кости из раскопок. Преобладали остатки домашних животных, но попадались и части скелетов лося, медведя, бобра, рыб. Значит, обитавшие на городище скотоводы одновременно занимались охотой и рыболовством.

Филимонов нашел в Дьякове фрагмент костяной скульптуры кабана. Сизову посчастливилось выкопать целую костяную статуэтку зверя, которого называют то лошадкой, то волком. С тех пор начали накапливаться материалы о своеобразном искусстве дьяковской культуры.

Смущали Сизова находки каменных орудий: вроде бы в VI–VII веках они должны были выйти из употребления. Археолог предположил, что тут могли сохраниться и более древние отложения. Это не так. Изделия из камня относятся к той же эпохе, что и основные слои поселения, только существовало оно много раньше, чем думали его первые исследователи, – еще с VII века до нашей эры. (Согласно современным представлениям, нижний слой VII–III веков до нашей эры, верхний – II–I веков до нашей эры – VI–VII веков нашей эры.[161])

Предстояло, наконец, найти место Дьякову среди прочих разнородных археологических памятников Европейской России. Сизов, прекрасно ориентировавшийся в богатых фондах Исторического музея, рассматривал коллекцию из своих раскопок на широком историко-культурном фоне, ссылаясь на находки в Крыму, на Украине, на Кавказе, Урале и в Сибири. К концу XIX века было уже получено некоторое представление как о скифских городищах Украины, так и о камских, приуральских. Сизов писал о близости дьяковских материалов к северным – камским, а не к южным. На IX археологическом съезде этот тезис оспаривал основной исследователь прикамских городищ А. А. Спицын (о нем еще будет речь).[162] Действительно, и глиняные сосуды, и металлические предметы в Дьякове и на камских «костеносных» городищах не вполне тождественны. Это памятники разных древних народов. Но если взглянуть на факты обобщенней, то и построение Сизова нельзя счесть ошибочным. Дьяковские и камские городища ближе друг к другу, чем к южным укрепленным поселкам.

Итоговое сообщение Сизова о раскопках в Дьякове напечатано в «Трудах IX археологического съезда».[163] Первое, что бросается в глаза при знакомстве со статьей, это восемь больших таблиц на меловой бумаге с изображением находок. Здесь запечатлены не только бронзовые украшения и железные орудия, но и невзрачные костяные изделия – острия, иглы, гарпуны, наконечники стрел и совсем уж неказистые черепки лепных «сетчатых» сосудов. В изданиях, увидевших свет за предшествующие шестьдесят-семьдесят лет, мы таких иллюстраций не найдем. Это показатель того, что археология поднялась на новый этап, четко определив круг своих интересов. Со старым антикварным подходом к древностям, когда раскопки вели в поисках уникальных художественных изделий, было покончено. В научный оборот вводился рядовой массовый материал, воспринимавшийся уже как полноценный исторический источник.

Вплоть до революции Дьяково оставалось единственным городищем Подмосковья, изученным на большой площади путем раскопок и детально описанным квалифицированным специалистом. Благодаря этой характеристике стало ясно, какими у обитателей подобных укрепленных поселков были железные и костяные орудия труда, бронзовые украшения, глиняная посуда и прочая утварь. После работ Сизова никто уже не считал древнейшие московские городища одновременными курганам той же губернии. Большинство коллег согласилось и с другим его выводом: городища связаны с дославянским аборигенным населением этих мест.

В начале XX века небольшие раскопки были проведены еще на трех городищах в Подмосковье, но в печати отражения они почти не нашли. В 1900–1902 годах на Пирожной горе на реке Воре копала первая русская женщина-археолог Юлия Густавовна Гендуне (1863–1909). Информации об этих раскопках нет. В 1902–1903 годах пробовал копать два недалеко расположенных городища в Клинском уезде Н. А. Смирнов. Одно – у Синькова (ныне Дмитровский район) – знал еще К. Ф. Калайдович, второе – Попелковское (ныне Клинский район) – обнаружил Я. И. Смирнов.[164] Н. А. Смирнов был преподавателем физики офицерского минного класса Кронштадского училища и, вероятно, местным клинским помещиком. Яков Иванович Смирнов (1869–1918), видимо, родственник первого, лицо достаточно известное, петербургский академик, блестящий знаток византийского и восточного искусства.[165] О раскопках Н. А. Смирнова и его находках краткое сообщение опубликовал А. А. Спицын.

Заинтересовали они и жившего неподалеку, в Шахматове, Александра Александровича Блока. Летом 1902 года он записал в свой дневник: «Недавно около Боблова и еще в другом месте, к Дмитрову, найдены древние городища, а одно из них разрыто и найдены черепки, стрела, два скелета».[166]

Наконец, надо сказать о коллекции, собранной в ближайших окрестностях Москвы упомянутым выше Н. И. Криштафовичем. Это всего-навсего кучка не слишком выразительных черепков, но в истории исследования нашего края она заняла свое место.

Курганы и городища – памятники разного типа: первые – погребальные, вторые – бытовые, но у них есть и нечто общее: искусственные насыпи, позволяющие заметить их любому внимательному человеку. Иного рода археологические объекты, без выраженных признаков на поверхности – стоянки, селища, могильники – найти гораздо труднее. Их-то и открыл в Подмосковье Криштафович.

Он получил военное образование, был офицером Двенадцатого Астраханского лейб-гвардии гренадерского полка, а в 1888–1892 годах слушал лекции на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета, сосредоточившись в основном на геологии и палеонтологии. Получив диплом, он вышел в отставку и с 1893 до 1914 года преподавал в Новоалександрийском институте сельского хозяйства и лесоводства, размещавшемся в бывшем имении Чарторыжских Пулавах (ныне в пределах Польши). Там он выпускал пользовавшийся большим авторитетом «Ежегодник по геологии и минералогии России» (вышло 154 выпуска). После революции Н. И. Криштафович был профессором Харьковского университета.[167]

Криштафович одним из первых у нас начал исследовать наиболее молодые четвертичные отложения и заключенные в них остатки флоры и фауны, первым написал о следах трех оледенений. В 1890 году при экскурсиях под Москвой он выявил ранее неизвестные межледниковые слои с остатками флоры у Троицкого. В тот же период сделал он интересующие нас археологические находки. При осмотре дюн между Щукиным и Троицким (теперь в черте города) и на старицах Москвы-реки между деревней Луки и Павшином геологом были отмечены культурные напластования со следами кострищ, насыщенные черепками лепных сосудов. Нашел Криштафович и несколько городищ – у Нижних Котлов, Капотни, Краскова, Болшева.[168] Первое было затем стерто растущим городом, и археологи не успели им заняться. На двух других я побывал в 1948 году. Перекрытое деревенским кладбищем городище у Капотни оказалось дьяковским по типу, а Красковское – средневековым.

Небольшие и предельно кратко описанные сборы Н. И. Криштафовича добавили к двум давно известным категориям подмосковных археологических памятников – курганам и городищам – третью – неукрепленные селища. Изучение поселений этого вида, как и более древних стоянок, расположенных на дюнных всхолмлениях по берегам рек, развернулось уже в послереволюционный период.

Но вернемся к Сизову. В познание древностей Москвы и Подмосковья он внес свой вклад не только раскопками в Дьякове. Он постоянно вел наблюдения за земляными работами в городе, часто выезжал на обследования в разные уголки губернии, откуда поступали сведения о каких-нибудь находках или любительских раскопках.

Д. Н. Анучин вспоминал о двух случаях. Около Спасских ворот Кремля землекопы наткнулись на каменную гробницу. Сизов по первому сигналу отправился ее доследовать. Судя по краткой заметке в трудах Московского археологического общества – «Древности», это было захоронение женщины в шапочке из тонкой узорчатой ткани, видимо, конца XVII столетия. В тот же год было обнаружено еще одно древнее захоронение – на Большой Дмитровке. И туда поспешил Сизов, составив научное описание могилы.[169]

В другой раз, в 1904 году, кто-то рассказал Анучину о каменном кресте, стоявшем в поле недалеко от станции Удельной. Дмитрий Николаевич сообщил об этом Сизову, и тот сейчас же поехал на указанное место. Памятник оказался любопытным и достаточно ранним – XV века.

Хроника в «Археологических известиях и заметках», протоколы заседаний Московского археологического общества, помещенные в «Древностях», пестрят упоминаниями о выездах Сизова в те или иные районы Подмосковья. Чаще всего он наблюдал за любительскими раскопками курганов.

После того, как А. П. Богданов и его ученики отошли от этих исследований, могильники Подмосковья стали активно раскапывать члены Московского археологического общества. Первым после Гатцука этим занялся барон Дмитрий Оттович Шеппинг (1822–1895) – барин-дилетант, интересовавшийся славянской мифологией. В 1869 году он вскрыл шесть насыпей у Конькова. Побудил его к этому сам Гатцук, из-за отсутствия средств уже потерявший возможность вести раскопки, но мечтавший вырвать это дело у Общества любителей естествознания.[170]

В 1883 году шесть курганов раскопал у деревни Митиной (ныне Красногорский район) в 15 верстах к северо-западу от Москвы Александр Михайлович Кельсиев (умер в 1885 году). Статья об этих памятниках, напечатанная в «Древностях», написана на хорошем профессиональном уровне. Помимо рисунков вещей и характеристики отдельных курганов здесь впервые в литературе по археологии Подмосковья опубликованы чертежи и планы захоронений.[171] А. В. Арциховский отмечал в 1930 году, что этот отчет позволяет современным археологам получить достаточно полное представление о картине, выявленной в процессе раскопок.[172]

В дальнейшем почти все исследования проходили при непосредственном участии Сизова. В 1889 году курганы у села Троицкое-Кайнарджи (ныне Балашихинский район) изучал известный русский филолог академик Всеволод Федорович Миллер (1848–1913).[173] Его информацию о раскопках А. А. Спицин считал образцовой,[174] но составлена она с помощью Сизова.

В 1893 году Владимира Ильича пригласил в свое имение Городище в Бронницком уезде (ныне районе) профессор нервных и душевных болезней Московского университета Алексей Яковлевич Кожевников (1836–1902). Его заинтересовали здешние курганы. Гость консультировал эти раскопки,[175] а попутно осмотрел древнее укрепление, давшее название селу.[176]

В 1893 году, навестив жившего на даче в Царицыне руководителя Исторического музея И. Е. Забелина, Сизов вместе с ним раскопал один курган в окрестностях поселка.[177]

Мы не знаем, как использовали специалистов во время экспедиции в село Чернево на Сходне (ныне Красногорский район), проведенной в 1889 году под эгидой генерал-губернатора Москвы, брата Александра III, великого князя Сергея Александровича (1857–1905),[178] но, думается, без опытных археологов там не обошлось, и в числе их должен был быть Сизов.

Сам Сергей Александрович интересовался древностями, осматривал их при поездках с А. С. Уваровым, был основателем Русско-Палестинского общества, посещал заседания Московского археологического общества и археологических съездов.

Нет прямых данных об участии Сизова и в выезде членов Московского археологического общества в село Спас-Тушино в 1894 году, когда было вскрыто 15 курганов, но наблюдения, сделанные при этих работах, использованы в одной статье Сизова. Очевидно, он тут побывал.

Через руки хранителя Исторического музея прошли материалы и тех раскопок, на которых он сам не присутствовал, но приложенные им усилия к разборке коллекций, тщательной регистрации находок по комплексам могил, реставрации поврежденных временем предметов значили для науки едва ли не больше, чем простое извлечение древних вещей из земли. То, что в шестидесятых годах упустили А. П. Богданов и его сотрудники, Сизов старался теперь фиксировать в максимальном объеме. Пришедшие на смену поколения археологов должны быть за это очень благодарны.

Так, в 1900–1903 годах Ю. Г. Гендуне вскрыла значительное число курганов у Болшева (ныне Пушкинский район) и деревни Михайловская в Дмитровском уезде (ныне районе). Ни те, ни другие материалы она не издала, но коллекции поступили в Исторический музей, были приведены в порядок и с тех пор пригодны для любого исследования.

К рубежу XIX и XX столетий подмосковные курганы оказались одними из наиболее полно изученных археологических памятников России. В 1885 году А. М. Кельсиев говорил, что их раскопано 370 в 45 пунктах.[179] В 1930 году А. В. Арциховский писал уже о тысяче курганов (правда, в это число вошли и захоронения, исследованные после смерти Сизова, и могилы вятичей, находящиеся в соседних с Московской областях).[180] Так или иначе, огромный материал, сконцентрированный прежде всего в Историческом музее, давно пора было привести в некую систему. Сизов исподволь занимался этим из год в год. Солидную монографию на эту тему написать он не успел, но одну статью, сыгравшую немалую роль в развитии славяно-русской археологии, напечатал.

Очерк «О происхождении и характере курганных височных колец и преимущественно так называемого московского типа» помещен в «Археологических известиях и заметках» в 1895 году.[181] В появлявшихся до того сообщениях о подмосковных курганах в лучшем случае описывалось, где какие вещи лежали в могиле и как они выглядели, но никогда не делались попытки реконструировать одежду, головной убор погребенных, сравнить и классифицировать похожие, но все-таки не тождественные предметы. Сизов попробовал решить обе задачи. Серебряные изделия, называвшиеся раскопщиками то «серьгами», то «рясами» и нередко находимые около черепов, были интерпретированы им как особый вид женских украшений – височные кольца. Их попарно вплетали в волосы или закрепляли на висках с помощью ленты. Реконструкция основана, с одной стороны, на наблюдениях при раскопках у села Спас-Тушина под Москвой и в самом городе в Ипатьевском переулке у Старой площади, а с другой – на изображениях в древних рукописях. Сизов ссылался, в частности, на миниатюры в чешских манускриптах XII века, говоря о сходстве женских головных уборов у всех славянских народов в средние века. Этот вывод принят и в современной науке. (Сизов знал и использовал труды ведущих чешских археологов – Любора Нидерле и Иозефа Пича, бывал за границей и знакомился с коллекциями зарубежных музеев).

Исходные формы самих украшений автор искал на арабском Востоке, что достаточно спорно, но признавал, что позже их изготовляли на месте русские мастера.

Наиболее важны собственно археологические выводы, касающиеся возраста изучаемых предметов и племен, их использовавших. В Гнездове под Смоленском Сизов исследовал большое число курганов. Ни в одном из них височных колец не было. В могилах попадались арабские монеты X века. Под большей частью насыпей выявлены следы сожжения покойников. В подмосковных курганах остатки трупосожжений исключительно редки (они встретились в нескольких пунктах Богданову и его сотрудникам). Сопровождающие их вещи моложе X века. Показательны хотя бы орнаменты на одном перстне, напоминающие узоры на суздальских храмах. Значит, височные кольца возникли после X века, скорее всего в XI столетии, продолжая существовать и в XII, и в XIII. Курганы в окрестностях Москвы, как следует из всего этого, – отнюдь не языческие памятники, а кладбища эпохи христианства. Оставили же их не финноязычные племена, как городища Дьякова типа, а славяне, потомки людей, похороненных в могильниках с трупосожжениями, подобных Гнездову.

Статья иллюстрирована рисунками автора. В них, да, пожалуй, и в тексте, явно чувствуется его художественная натура.

Завершая обзор деятельности Сизова по изучению археологии Москвы и Подмосковья, мы можем сказать, что это был не одаренный дилетант вроде А. Д. Черткова, С. Д. Нечаева или А. А. Гатцука, а вполне профессиональный ученый. К середине XIX века археология уже сложилась как особая наука со своими методами полевой и камеральной работы и весьма значительным запасом фактов. Любители волей или неволей должны были отступать на второй план, предоставив разработку сложных научных вопросов специалистам. Одним из таких первых специалистов-археологов и был скромный сотрудник Российского исторического музея Владимир Ильич Сизов.

Глава 5

Археологические находки в Москве. Первые обобщения

До сих пор речь шла об археологических исследованиях в окрестностях Москвы. В самом городе специальных раскопок не было до рубежа XIX и XX столетий. Но еще за полвека до этого при разнообразных земляных работах были сделаны отдельные наблюдения и небезынтересные находки, попавшие, наконец, в поле зрение историков.

В составленной в 1817 году для императрицы Марии Федоровны «Записке о московских достопамятностях» Н. М. Карамзин писал: «Во многих местах Кремля в земле видны остатки кирпичных сводов: это были погреба князей и бояр, имевших там свои домы».[182] К раскопкам их автор не призывал.

В царствование Николая I в Кремле была произведена реконструкция. Палач Пушкина и декабристов, душитель свободной мысли считал нужным демонстрировать свою заботу об отечественных реликвиях. Даже в письме В. А. Жуковского, извещавшем С. Л. Пушкина о гибели его сына, подчеркивалось, что государь «любит все русское, он ставит новые памятники и бережет старые».[183] Проявлялась эта любовь весьма своеобразно: некоторые архитектурные сооружения были отреставрированы, другие же, нисколько не менее ценные, – безжалостно уничтожены. Так, когда в Кремле в 1830—1840-х годах возводился колоссальный дворец К. А. Тона, была разрушена первая по времени постройки московская церковь – храм Иоанна Предтечи, переведенный в камень Алевизом Новым в 1509 году.[184]

При рытье котлованов для зданий николаевской эпохи и были отмечены некоторые немаловажные для истории города объекты. В 1838 году на юго-западной оконечности Кремля строители обратили внимание на следы уже в древности заплывшего землею рва. Он отрезал мыс при впадении Неглинной в Москву-реку. Этот факт был мельком упомянут в четырех строчках давно забытой и ставшей библиографической редкостью книги Михаила Степановича Гастева (1801–1883) «Материалы для полной и сравнительной статистики Москвы» (М., 1841. Ч. 1. Объяснение планов. С. 4). В 1902 году известный историк И. Е. Забелин напомнил об этом сообщении. Он думал, что ров представлял собой часть языческого еще городища – святилища, предшествовавшего возникновению княжеского села Москвы, фигурировавшего в летописи в 1147 году.[185] Раскопки, проведенные в Кремле в 1959–1960 годах, выявили другой участок того же рва и позволили определить, что это остатки укреплений, созданных не ранее X и не позднее первой половины XI века (во второй половине XII столетия ров был уже засыпан). Иными словами, это древнейшее ограждение Москвы – в ту пору совсем еще маленького городка.[186]

В 1843 году напротив кремлевской Константино-Еленинской церкви в земле были найдены два сосуда. Один – глиняная фляга – оказался наполненным ртутью, во втором – медном – неожиданно были обнаружены восемнадцать пергаментных и два бумажных свитка, снабженных печатями. К сожалению, влага разрушила надписи. Обрывки текстов уцелели только на грамотах, попавших в центр засунутого в кувшин рулона. По этим записям ясно, что перед нами документы, относящиеся ко второй половине XIV века, к княжению Дмитрия Донского, и связанные с деятельностью наместника Новоторжского.

Писатель пушкинского круга Александр Фомич Вельтман (1800–1870), служивший в Оружейной палате и опубликовавший несколько книг о старой Москве, доложил о находке в Петербург. Николай I велел переслать рукописи в Академию наук. Адъюнкт, в будущем академик, Яков Иванович Бередников (1793–1854) напечатал статью об этом открытии. Он подумал, нельзя ли восстановить утраченные тексты с помощью методов точных наук. Химик Герман Иванович Гесс (1802–1850) провел по его просьбе соответствующую обработку бумаги и пергамента. Некоторые поблекшие строки стали видны и поддались прочтению.[187]

В настоящий момент грамоты, найденные в Кремле полтораста лет назад, вернулись с берегов Невы в Москву и хранятся в Центральном государственном архиве древних актов. Там собираются реставрировать их с применением современных научных методов.

В 1846 году при строительстве нового здания для Оружейной палаты, в районе разрушенной церкви Иоанна Предтечи, была сделана еще одна интересная находка – два серебряных семилопастных височных кольца и две серебряные же шейные гривны. Эти вещи ближайшим образом напоминали украшения из курганов у Верхогрязья, раскопанных А. Д. Чертковым. Может быть, это предметы из древнего захоронения или клада, зарытого на площади поселка, а может быть, просто потерянные вещи, случайно попавшие в культурный слой.[188]

В книге А. Ф. Вельтмана «Описание нового императорского дворца в Кремле Московском» (М., 1851. С. V) упомянуты и такие археологические открытия, как «дубовые дерева, лежащие одно на другом, стеною до 22 аршин в земле…. фундаменты с цоколями нескольких древних зданий, свинцовые трубы, служившие проводниками воды, которыя от Водовзводной башни поднимались некогда для снабжения дворцов, и, вероятно, для орошения верхнего сада». Находки в Кремле поступили сперва в Оружейную палату, потом были переданы в Румянцевский музей,[189] а теперь хранятся в Государственном Историческом музее.

В 1880-х годах в Кремле был поставлен памятник Александру II. Это было монументальное архитектурное сооружение, потребовавшее мощных фундаментов и, следовательно, большой выемки земли. Автор проекта – профессор Института гражданских инженеров Николай Владимирович Султанов (1850–1908)[190] – позаботился о том, чтобы не пропали попадавшиеся в земле археологические материалы, а в своей статье о памятнике дал суммарную, но все же достаточно содержательную характеристику культурных отложений этой части Кремля.

В середине века здесь стояли здания приказов, затем какое-то время существовало кладбище. При рытье котлована были отмечены остатки построек, следы пожарищ, многочисленные захоронения. Часто встречались бронзовые чернильницы. В одной даже уцелело воткнутое в нее гусиное перо. Землекопы передали архитектору обломки изразцов, глиняные игрушки – лошадку и человечка, железный наконечник стрелы и другой специфический вид оружия – «чеснок» – железные желваки с несколькими остриями. Их разбрасывали по земле, чтобы вражеские кони, поранив ноги, выходили из строя.

Удивила находка кремневого неолитического наконечника копья. Скорее всего, он оказался тут не после посещения кремлевского холма первобытными охотниками, а был использован вторично как колдовское средство средневековыми лекарями. Целебные «Громовые стрелы» не раз упоминаются в русской письменности XVI–XVII веков. (Позднее, в 1928 году, в Кремле на месте церкви Гермогена был найден сверленый каменный топор.[191] Вероятно и он, зарытый в могилу бронзового века где-то в другом месте, был принесен в Москву через три с лишним тысячи лет для лечения больных).[192]

Все перечисленные вещи Н. В. Султанов не только описал, но и поместил их фотографии в журнале «Строитель» в статье о памятнике царю-освободителю. Особый очерк посвятил он красным печным изразцам.[193]

Вне Кремля при земляных работах тоже бывали интересные открытия. В 1823–1838 годах огромный котлован был вырыт на месте упраздненного Алексеевского женского монастыря для спроектированного К. А. Тоном мемориала Отечественной войны 1812 года– храма Христа Спасителя. В самом низу, в слое песка, на глубине девяти аршин, были обнаружены кости мамонта. Выше – на уровне семи аршин – нашли целый клад арабских монет X века – свидетельство торговых связей древних обитателей этих мест с Востоком. На глубине пяти аршин лежали каменные надгробия XVI столетия (одно – с датой 1582 год), еще выше – мелкие серебряные копеечки XV–XVII веков, и, наконец, на самом верху – могилы монастырского кладбища около 1700 года. Обо всем этом рассказал на страницах «Журнала Министерства народного просвещения» нумизмат и археолог Павел Степанович Савельев (1814–1859).[194] Прочитав его статью, московский историк профессор университета М. П. Погодин сделал для себя верный вывод: слои земли имеют разный возраст и, изучая их один за другим, как бы листаешь летопись давно минувшей эпохи.[195]

В 1867 году в Москве проводили газовое освещение. Приглядываясь к стенкам вырытых для этого канав, Иван Егорович Забелин заметил перерезанные ими бревенчатые настилы, еще в древности затянутые землей и проложенные вновь на тех же самых местах. Историк догадался, что это следы средневековой уличной сети, указывающие на достаточно раннее благоустройство столицы. Упоминание об этом в рецензии Забелина на книгу И. М. Снегирева о Москве как-то прошло мимо внимания археологов.[196] Между тем это важное наблюдение: первые мостовые, выявленные в средневековом русском городе вообще (обычно считают, что открыли их лишь в 1930-х годах в Новгороде Великом).

Если просмотреть московские газеты и журналы конца XIX – начала XX века, то там можно разыскать немало сообщений и о других археологических находках в пределах города.

В 1883 году молодой Чехов (еще «Антоша Чехонте») писал в «Осколках»: «Москва… занялась в последнее время науками: археологией и антропологией. В Теплых рядах гроб выкопали. На Тверской в доме Толмачева выкопали целую Помпею». Комментаторы полагают, что речь идет о двух находках, сделанных в июле—августе этого года и отраженных в газетах «Новости дня» и «Русские ведомости». В первом случае при земляных работах наткнулись на единичное захоронение, во втором – на углу Тверской и Газетного переулка – на остатки целого кладбища XV века.[197]

В 1895 году на Ильинке при прокладке канализационных труб был найден склад оружия XVI века: несколько шлемов, пять кольчуг, двенадцать копий, наборы конской упряжи, медный сосуд с изображением оленя, серебряные монеты.[198]

В 1906 году в двух точках при земляных работах были потревожены древние могилы: на Лубянке, у церкви Введения Богородицы, и у Троицы на Капельках. Как известно, до 1771 года, когда Москву опустошила чума и пришлось создать загородные кладбища, люди хоронили своих близких неподалеку от дома, у приходских церквей. Из погребений, случайно вскрытых, на заброшенных кладбищах, извлекли остатки одежды, нательные кресты и т. д.[199]

Специальные археологические раскопки в Москве до революции провели только раз. В 1894 году в Россию приехал страсбургский профессор Эдуард Тремер. Он поднял вопрос о поисках библиотеки Ивана Грозного, содержавшей некогда уникальные греческие и славянские рукописи. Русские ученые – А. И. Соболевский, С. А. Белокуров, А. И. Зерцалов, И. Е. Забелин – живо обсуждали, было ли такое книжное собрание вообще и могло ли оно как-нибудь сохраниться.[200] В статье «Подземные хранилища Московского Кремля» И. Е. Забелин привел сведения о тайниках и ходах под дворцовыми зданиями, виденных отдельными людьми в XVII–XVIII веках.[201] Решено было отыскать эти подземелья. Вдруг там и спрятана библиотека.

Раскопками 1894 и 1895 годов руководил чиновник особых поручений при управлении Российским историческим музеем князь Николай Сергеевич Щербатов (1853–1926). Хотя после смерти И. Е. Забелина он занял его пост – товарища председателя музея (председателем был брат царя великий князь Михаил Александрович, так что «товарищ» – заместитель – фактически возглавлял учреждение), а после революции недолго был даже директором музея, к науке он имел отдаленное отношение. В молодости служил во флоте, а потом его сестра П. С. Уварова – вдова А. С. Уварова и председатель Московского археологического общества – пристроила братца на солидное место.

Щербатов искал следы древних тайников под Троицкой, Водовзводной, Боровицкой и Арсенальной башнями Кремля. У двух последних входные части каких-то лазов ему удалось нащупать. Продолжить исследования он однако не рискнул, боясь повредить фундаменты соседних зданий. Никаких старинных вещей – черепков сосудов или железных поделок, несомненно попадавшихся в земле, Щербатов не зафиксировал и не сохранил.[202]

Наблюдения и находки, делавшиеся с 1838 года при земляных работах на территории Кремля и окружавшего его посада, показали то, что и так нетрудно было предположить: в культурном слое города можно найти остатки древних построек и немало разнообразных предметов. Целеустремленные археологические исследования, как и использование вещественных исторических источников при восстановлении ранних этапов прошлого нашей столицы начались только после революции.

Так или иначе, к рубежу XIX и XX веков материалов о московских древностях накопилось уже много. Пришла пора для обобщений. Первая попытка в этом направлении принадлежала И. Е. Забелину.

Петербургский издатель Маврикий Осипович Вольф выпускал в 1881–1901 годах многотомную серию книг «Живописная Россия». Научное руководство изданием осуществлял знаменитый географ Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский. Для шестого тома – «Москва и Московская промышленная область» – статьи о развитии старой столицы были заказаны в конце 1890-х годов Забелину. Великий знаток средневековой Москвы был уже дряхл, ему шел семьдесят восьмой год. В разделах, посвященных XVI–XVII векам, – эпохе, занимавшей его на протяжении всей жизни, он еще сумел дать живые картины быта давно ушедшего времени. Но первый археологический очерк получился неудачным.

Больше всего здесь говорилось о курганах. Автор называл их мерянскими и относил к IX–X векам. Опирался он при этом не на работы о подмосковных могильниках и коллекции вещей из них, хранившиеся у него под боком в Историческом музее, а на монографию А. С. Уварова «Меряне и их быт по курганным раскопкам» (1872), основанную на давних исследованиях во Владимирской и Костромской губерниях. Таким образом, представление о древнерусских курганах Подмосковья из очерка Забелина читатели по сути дела не получали. Мельком упоминал он о находках каменных орудий и о городищах, трактуя их как поселения тех же людей, что похоронены в курганах.[203]

Как ни печально писать такие вещи, но очерк почтенного историка отражал оставшийся уже позади, а не современный ему этап развития науки. Хорошо аргументированные выводы собственного сотрудника по Историческому музею В. И. Сизова Забелин не учел совершенно. Значение этой публикации лишь в том, что здесь впервые археологические памятники Центральной России были использованы на равных правах с письменными источниками для воссоздания начальной истории этой области.

Иной характер имели обзоры московских древностей, изданные в 1890—1900-х годах Александром Андреевичем Спицыным (1858–1931). Эти работы, рассчитанные не на широкого читателя, а на специалистов, наряду со статьями В. И. Сизова, заложили основы современных представлений об археологии нашего края.

Спицын не был москвичом. Он родился в Яранске, учился в Вятской гимназии и Петербургском университете. Вернувшись на родину, около десяти лет преподавал в губернской женской гимназии, увлеченно занимаясь краеведческой работой. Его исследования прикамских городищ обратили на себя внимание столичных ученых, и талантливого провинциала пригласили в Петербург. Там с 1892 года он служил в Императорской археологической комиссии. После Октябрьской революции Спицын стал действительным членом Государственной академии истории материальной культуры (созданной на базе Комиссии) и профессором Ленинградского университета, был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР.

На первый взгляд кажется странным, что в развитие археологии Москвы и Подмосковья весомый вклад внес петербуржец. Это будет выглядеть еще более странным, если я скажу, что в раскопках под Москвой Спицын не участвовал ни разу. Но расхожее представление об археологе как о человеке, роющемся в земле в поисках всяческих редкостей, неверно. Археолог – это знаток вещественных исторических источников, умеющий, анализируя их, получать надежные выводы о далеком прошлом. При этом безразлично, добыты эти материалы в ходе раскопок им самим или кем-то другим, извлечены из земли или дошли до нас как-то иначе.

В Археологическую комиссию, основанную в 1859 году, со всех концов страны поступали находки древностей, как случайные, так и сделанные при раскопках, проведенных по выданным Комиссией «открытым листам», обязывавшим получателей присылать в Петербург свои находки и отчеты о полевых исследованиях. В задачу сотрудников Комиссии входили разбор, систематизация и публикация этих материалов, распределение их по музеям. За четверть века через руки Спицына прошли сотни каменных, бронзовых, костяных и железных орудий, украшений, частей конской упряжи, глиняных сосудов и т. д. Он не только до мельчайших деталей узнал особенности этих не похожих друг на друга вещей и умел найти для каждой место в создаваемой им самим хронологической системе. Он всей душой любил эти «чудесные стрелочки» и «удивительные скребочки», как говаривал порой на лекциях студентам. Тщательно собирая сведения об условиях находок – обряде захоронений, последовательности слоев на селищах и городищах, ученый шаг за шагом продвигался к построению классификации всех археологических памятников, представленных на территории нашей страны. Постепенно становилось яснее, какие типы изделий, могил, поселений свойственны определенному времени, той или иной конкретной области, что им предшествовало, что их сменило. Спицын мечтал завершить труд жизни «Общим курсом отечественных древностей». Подготовить его он не успел, но десяток опубликованных им книг, триста статей, богатейший архив с тысячами записей и зарисовок вывели археологическую науку в России на принципиально новый этап.

Первая заметка, касающаяся Подмосковья, напечатана Спицыным в 1898 году. Она занимает всего две странички, скромно подписана инициалами А. С. и характеризует всего несколько предметов, переданных автору Ю. Г. Гендуне. При строительстве шоссе у села Болшева были разрушены курганы. Кое-что из находок удалось спасти. О них и рассказал Спицын, но не ограничился этим. Тип вещей, знакомый ему по другим раскопкам, указывал на дату курганов – не VIII–X века, как у А. П. Богданова, не IX–X, как у И. Е. Забелина, даже не XI–XII, как у В. И. Сизова, а XIII–XIV.[204] Короче говоря, Спицын утверждал, что в центре России над прахом умерших возводили насыпи, а в могилы клали вещи и в тот период, когда существовало уже Московское феодальное княжество.

В 1873 году Археологической комиссии были переданы сведения о древностях, собиравшихся по инициативе Д. Я. Самоквасова уездными статистическими комитетами. Спицын решил опубликовать эти материалы, дополнив их архивными данными, ссылками на музейные коллекции и сообщениями, попавшими в печать. Так в нескольких выпусках «Записок Русского археологического общества» появилась серия статей без подписи (Спицын нередко так делал) «Обозрение некоторых губерний и областей России в археологическом отношении». В 1899 году издан обзор, посвященный Московской губернии. В нем всего девять страниц, но они насыщены фактами. Перечислены все находки каменных орудий в Подмосковье, учтена коллекция бронзовых вещей из Загорья, рассмотрены городища в Дьякове и Нижних Котлах (автор по традиции датировал их VII–VIII веками нашей эры), кратко охарактеризованы все крупные курганные группы, раскопанные к тому времени в пределах губернии.[205]

В 1903 году Спицын (снова без подписи) напечатал две ценные сводки – о «городищах Дьякова типа» и о «медном веке в Верхнем Поволжье».[206] Смысл первой статьи в том, что городище, исследованное В. И. Сизовым, перестало быть уникальным или, напротив, подобным прикамским укрепленным поселениям, а превратилось в один из памятников, типичных для бассейна Оки и Верхней Волги. Городища, изученные Ю. Г. Гендуне в Тверской, а Н. И. Булычовым в Калужской губернии, содержали глиняную посуду, покрытую отпечатками ткани, костяные и железные предметы, вполне сходные с теми, что найдены в Дьякове. Возраст поселений Дьякова типа в этой статье определен как VI–VIII века.

К медному веку Спицын отнес Фатьяновский бескурганный могильник в Ярославской губернии, открытый в 1873 году. И он оказался не единичным. В Верхнем Поволжье есть и другие захоронения с тем же составом находок и теми же чертами погребального обряда. В Московской губернии могильники фатьяновского типа тогда не были известны, но после революции их выявили и тут, притом в очень большом числе. Так что и эта работа самым непосредственным образом связана с московскими сюжетами.

Наиболее важной, не утратившей своего значения до сих пор, через целое столетие – редчайший случай в археологии – была статья Спицына «Расселение древнерусских племен по археологическим данным», опубликованная в 1899 году в «Журнале Министерства народного просвещения».[207]

Многие, вероятно, помнят, что наша начальная летопись открывается рассказом о том, как размещались славянские племена, кто где «сидел»: поляне – на Днепре под Киевом, радимичи – в болотистых районах Верхнего Поднепровья, словене новгородские – вокруг Ильменя, вятичи – на Оке и т. д. По этим указаниям можно составить историко-географическую карту, что неоднократно и делалось. Но результаты у разных ученых получались неодинаковыми, поскольку сведения летописцев кратки и не слишком определенны.

К концу XIX века накопился большой материал о древнерусских курганах. По внешнему облику, особенностям могил и находкам они похожи, но все-таки не тождественны. Спицын попробовал выделить из общей массы средневековых курганов Восточной Европы несколько своеобразных групп, картографировать их и наложить эту археологическую карту на те, что составлялись после анализа летописей. Попытка дала впечатляющий результат. Ареалы на сравниваемых картах в основном совпали, а это открывало перед археологами и историками новые перспективы. Во-первых, границы расселения древнерусских племен были очерчены гораздо точнее, чем раньше. Во-вторых, отныне курганы стали для исследователей не просто средневековыми или славянскими, а захоронениями именно вятичей, радимичей, кривичей… В третьих, обогатились наши представления о культуре отдельных племен. Если из летописей можно узнать только о походе на вятичей некоего князя, то раскопки позволяют судить об их верованиях, костюмах, ремеслах и т. д.

Спицын пришел к выводу, что «христианство и курганы идут рука об руку». Мало того, что новая религия не привела русских к отказу от старых языческих обычаев. Некоторые обряды в эпоху христианства особенно четко оформились и вошли в быт. У вятичей, например, курганы появились в XI веке, позже, чем у других племен. Христианство отменило лишь обычай сжигать тела умерших, господствовавший на Руси в X веке. Но в глухом лесном краю – у тех же вятичей – он сохранялся порой и в более позднее время.

Спицын перечислил общие для всех русских курганов типы вещей – сердоликовые бусы, металлические подвески-лунницы, крестики, витые и пластинчатые браслеты, бубенчики, глиняные сосуды с линейным и волнистым орнаментом. Типами, распространенными в более узких регионах и, вероятно, специфическими для отдельных племен, оказались предметы, связанные с головным убором. У каждого племени он обладал некогда своеобразными чертами. Семилопастные височные кольца, известные со времен раскопок А. Д. Черткова в Верхогрязье, встречаются исключительно в южной половине Подмосковья и бассейнов Оки – в области, занятой вятичами. Севернее Москвы-реки курганы дают иного вида височные кольца – браслетообразные. Согласно летописи тут жили кривичи. Для них-то и была свойственна данная разновидность женских украшений.

О кривичах как древнейших обитателях Центральной России писал еще в 1819 году Ходаковский, но, где обитали вятичи, он тогда не решил. В очерке, помещенном в «Живописной России», И. Е. Забелин утверждал, что на смену мерянам в Подмосковье пришли кривичи, северяне, радимичи, словене Новгородские, а вятичей даже не назвал. Не говорил о них и В. И. Сизов. Теперь стало ясно: основным населением бассейна Оки и Москвы-реки в средневековье были как раз вятичи.

Итоговые выводы статьи Спицына таковы: «курганы – наилучшее пособие для определения границ древнерусских племен». «Все показания летописи… вполне совпадают с археологическими наблюдениями». Под этими словами могли бы подписаться и современные археологи.

Спицын обращался к московским древностям и позднее. Я упоминал его информацию о Синьковском и Попелковском городищах. Он издал также сообщения о раскопках народного учителя, председателя Мглинского общества сельского хозяйства и члена Черниговского статистического комитета Семена Андроновича Гатцука (родился в 1880-х– умер в начале 1920-х), родственника Алексея Алексеевича, в Волоколамском и Каширском уездах и о курганах, вскрытых А. А. Смирновым в Дмитровском уезде.[208]

Серия статей Спицына внесла систему в груду археологических находок, добытых за семьдесят лет в Подмосковье. Отныне определять их возраст и соотношение во времени с другими памятниками стало значительно легче. Наметились и возможности использования вещественных источников в исторических исследованиях.

Это положительно сказалось при подготовке последней обзорной статьи, увидевшей свет за восемь лет до революции – очерка Дмитрия Николаевича Анучина «Доисторическое прошлое Москвы». Он напечатан в первом томе монументального многотомного издания «Москва в ее прошлом и настоящем».[209] В объемистом фолианте большого формата, с красивым крупным шрифтом – десятки таблиц на меловой бумаге с изображениями разного рода достопримечательностей.

Анучин был подлинным эрудитом. Регулярно участвуя в заседаниях научных обществ, как Археологического, так и Любителей естествознания, антропологии и этнографии, он знакомился там со всеми новыми коллекциями из подмосковных курганов и городищ, слушал споры ученых разных специальностей об этих открытиях. Опытный лектор, университетский профессор, он умел излагать факты четко, логично, доступно. Не удивительно, что его очерк неизмеримо удачней появившегося одиннадцатью годами раньше раздела Забелина в «Живописной России». И самые последние находки, и новые идеи были здесь учтены.

На примере Дьякова автор охарактеризовал подмосковные городища, относя их, как тогда было принято, к V–X векам нашей эры. Напротив, курганы описаны уже не по А. П. Богданову, а в соответствии с изысканиями В. И. Сизова и А. А. Спицына и датированы XI–XIII веками. Подробно рассмотрен вопрос, с какими племенами связаны эти памятники. Ссылаясь на летописи, материалы раскопок, данные языкознания и топонимики, Анучин сделал правильный вывод: курганы принадлежали славянам, а городища – более раннему дославянскому населению этих мест.

Не верны зато замечания о первобытной эпохе. Следы ее под Москвой в те годы почти не были известны, и Анучин счел отсутствие данных показателем того, что люди заселили эти края очень поздно. Он говорил о конце неолита, приурочив этот период к рубежу старой и новой эры, когда на юге жили уже скифы. Через полтора десятка лет ученики Анучина Б. С. Жуков и Б. А. Куфтин доказали, что в Подмосковье есть стоянки, по крайней мере, III тысячелетия до нашей эры, а неолитическую стадию население бассейна Оки прошло немногим позже, чем обитатели Украины.

Археологическая часть очерка Анучина иллюстрирована пятью таблицами с видами Дьяковского и Синьковского городищ и изображениями вещей, найденных в Дьякове и при раскопках курганов.

Естественно, что автор, занимавшийся антропологией больше, чем археологией, много внимания уделил костным остаткам древних жителей Подмосковья. Он сам обрабатывал эти материалы из курганов, исследованных Ю. Г. Гендуне и И. К. Линдеманом в Дмитровском уезде, и, благодаря этому, смог добавить кое-что новое к характеристике внешнего облика «курганного племени» по сравнению с книгой своего учителя А. П. Богданова. Гораздо определеннее его он и в выводах. То, что черепа из подмосковных курганов долихокефальные, а не брахикефальные, как у современного населения губернии, вовсе не означает, что под земляными холмами похоронены не славяне, а финны. Бесспорно славянские черепа из могильников под Киевом и Черниговом тоже долихокефальны, а коллекции костных остатков из московских кладбищ XVI–XVIII веков показывают, как постепенно от столетия к столетию возрастал процент брахикефалов среди жителей Центральной России.

Значение статьи Д. Н. Анучина в истории изучения нашего края велико. Она познакомила широкие слои читателей с основными материалами о древнейшем прошлом Подмосковья, ввела археологические данные в общую схему развития старой русской столицы.

Анучин написал еще ряд статей на близкие темы. Одна из них посвящена черепам из раскопок И. К. Линдемана.[210] Иосиф Карлович Линдеман (род. в 1860) был преподавателем Пятой Московской гимназии. Человек живой, интересующийся самыми разными вещами (в советскую эпоху он был активным членом Российского общества друзей книги),[211] он одновременно учился в Московском археологическом институте. Для получения диплома ему надо было подготовить работу о расселении кривичей, а чтобы собрать необходимый материал, – предпринять самостоятельные раскопки. Они были проведены в 1907 году у сел Муромцево и Путилово в Дмитровском уезде (ныне Пушкинский район), не попавшем в поле деятельности А. П. Богданова и его сотрудников. Позднее, в 1912–1914 годах, копал Линдеман и в Подольском уезде у села Горки (ныне Ленинский район).[212] Собранные им черепа, тщательно промеренные Анучиным, и дали право на те выводы, что изложены в многотомнике «Москва в ее прошлом и настоящем».

Завершая рассказ об археологических исследованиях в Москве и Подмосковье в дореволюционный период, нужно остановиться еще на одном вопросе. В Московском университете работали не только выдающиеся естествоиспытатели, такие как А. П. Богданов и Д. Н. Анучин, но и крупные историки. У читателя может возникнуть недоумение – неужели никто из них не оставил никакого следа в изучении начальных этапов жизни родного города?

В первой половине XIX века некоторый интерес к московским древностям проявляли упоминавшиеся выше профессора И. М. Снегирев, М. П. Погодин, И. Д. Беляев. Но во второй половине того же столетия их более знаменитые преемники С. М. Соловьев и В. О. Ключевский строили свои курсы истории России, совсем не используя археологические данные.

В 1874 году молодой Ключевский отправился в Киев на очередной археологический съезд. Для его делегатов была устроена экскурсия на раскопки курганов в селе Гатном. Василий Осипович посмотрел на раскрытые могилы, послушал, как трактуют их киевляне, москвичи и петербуржцы, и записал в свой дневник: «фантазии археологов».[213] Ключевского не убедили смелые гипотезы, исходившие из добытых на его глазах скудных фактов. Переход от картины, выявившейся в процессе раскопок, от обломков и осколков древних вещей, вынутых из земли, к заключениям о народе, оставившем исследуемые памятники, его социальном строе и духовной жизни – очень и очень не прост. Если фактов мало, возникает соблазн восполнить пробелы в материале домыслами и догадками. Многие вступают на этот скользкий путь, что и отталкивает строгих ученых от подобного рода штудий.

Но время шло. Раскопки разворачивались. У руководивших ими людей накопился немалый опыт, выработались оправдывавшие себя методические установки. Находки становились все обильнее, а интерпретация их надежнее, чем раньше.

И более чем через четверть века после первой записи об археологии Ключевский счел нужным подчеркнуть в одном обзоре: «захватив уже значительные районы изыскания, достигнув замечательных успехов в развитии техники приемов, эта трудная отрасль русского исторического изучения все более выясняет те таинственные связи и влияния, под действие которых становились предки русского народа, когда усаживались в пределах Восточно-Европейской равнины».[214]

Преемник Ключевского по кафедре русской истории в Московском университете Матвей Кузьмич Любавский (1860–1936) свой общий курс начинал уже не со сложения Киевской Руси, а с палеолита, последовательно рассматривая основные этапы древнейшего прошлого нашей страны.[215]

Еще при жизни Ключевского несколько его учеников всерьез занялось археологическими раскопками и разведками.

Первым был Павел Николаевич Милюков (1859–1943), вскрывший в 1896 году больше тридцати курганов в пограничном с Московской губернией Зарайском уезде Рязанской губернии.[216] Через четыре года непосредственно к Подмосковью обратились Юрий Владимирович Готье (1873–1943)[217] и Сергей Константинович Богоявленский (1872–1947).[218] Оба оставили добрую память в истории отечественной науки. После революции первый стал академиком, второй – членом-корреспондентом Академии наук СССР. Обоих на протяжении долгих лет привлекала московская тематика. Магистерская диссертация Готье называлась «Замосковный край в XVII веке». Богоявленский был автором ряда больших статей в многотомнике «Москва в ее прошлом и настоящем»: о театре при царях Алексее Михайловиче и Петре I, об управлении городом в XVI–XVII столетиях, о войске в тот же период, о народных движениях в столице и «бунташном» XVII веке. Друзья и однокурсники были очень разными. Готье – потомок обрусевших французов, владельцев московской типографии (там, в частности, печатались книги А. А. Гатцука) – тяготел к синтезу, обобщениям. Богоявленский – сын священника – всем построениям и выводам предпочитал скрупулезный анализ архивных документов, составление справочников.

Но в начале века оба были еще молоды, все у них было впереди, область интересов не вполне определилась. В 1900 году вдвоем они провели раскопки Елизаровского могильника в Волоколамском уезде (ныне Шаховской район), в 1902 – осматривали и выбирали для будущих раскопок курганы в Подольском уезде. В следующем году курганы этого уезда изучал Готье у Полевшины на Истре (ныне Истринский район), Ордынца на Пахре (ныне Подольский район), Листвяна на Уче (ныне Пушкинский район). Тогда же он пытался разыскать стоянки у Щукина, обнаруженные Н. И. Криштафовичем. Богоявленский за 1903 год вскрыл много курганов у Бисерова, Вишнякова (ныне Ногинский район), Блошина в Богородском уезде (ныне Раменский район) и Руднева в Подольском (ныне Наро-Фоминский район). В 1904 году он взялся за раскопки курганов у сел Дятлово и Милетино (ныне Балашихинский район), а в 1907 – прошел разведочный маршрут по течению Клязьмы от линии Николаевской (ныне Октябрьской) железной дороги до Богородска (позднее Ногинска). В хронике трудов Московского археологического общества – «Древности» – упомянуто, кроме того, о пяти курганах, исследованных С. К. Богоявленским в 1900 году у Покровской психиатрической больницы в Подольском уезде (ныне районе), и о его докладе о раскопках в Спас-Тушине в 1897 году.[219]

Наибольшее значение имела совместная публикация двух авторов, посвященная Елизаровскому могильнику. В ней не просто аккуратно описаны курганы, захоронения и находки. Здесь впервые в литературе по археологии Подмосковья широко использованы письменные источники. Сведения об истории Волока Ламского и района на водоразделе Ламы и Рузы и оживляли мертвый раскопочный материал, и, что куда важнее, вводили его в нужный контекст.[220] Именно такому комплексному подходу к памятникам средневековья принадлежало будущее.

В 1916 году Ю. В. Готье выпустил статью, озаглавленную «Что дала археологическая наука для понимания древнейшего периода русской истории». В этой работе уже намечены получившие полное развитие в послереволюционный период принципы параллельного исследования вещественных и письменных источников о ранних этапах истории нашего Отечества.[221]

Подведем же итог всему, что сделано по археологии Москвы и Подмосковья до революции, без малого за сто лет (с 1821 по 1917 год). Больше всего данных удалось собрать о курганах. Было понято, что они не мерянские, а славянские, что часть из них связана с племенем вятичей, а часть – кривичей. Из городищ с должной полнотой и тщательностью было раскопано только Дьяково. Характеристику его культуры можно признать правильной, но возраст памятников этого типа долгое время определяли ошибочно. Первобытная эпоха – каменный и бронзовый века – оставалась совершенно неясной из-за отсутствия фактов. В самой Москве целенаправленные раскопки не производили. Отмечены лишь разрозненные случайные находки в Кремле и на посаде. Другие древнерусские города губернии – Звенигород, Дмитров, Верея, Коломна, Серпухов, Можайск, Волоколамск – совсем не привлекали внимания археологов. Решительный сдвиг в осмыслении всех этих проблем произошел уже после революции.

Глава 6

Первое послереволюционное десятилетие

В октябре 1917 года перевернулась страница российской истории. Изменения чувствовались во всем – ив большом, и в малом. Очень заметны новые явления и в той ограниченной области, что нас сейчас интересует, – в изучении археологических памятников Москвы и Подмосковья.

Революция разбудила творческую инициативу народа. Интеллигенция в немалой мере хотела принять участие в строительстве нового мира и стремилась открыть трудящимся доступ к сокровищам культуры. Одним из путей к этому стало создание музеев и развитие краеведения. Если за десятилетие с 1901 по 1910 год в России открылось 16 музеев, то в первое четырехлетие после Октября ежегодно их возникало вдвое—втрое больше: в РСФСР в 1918 году – 49, в 1919 – 43, в 1920 – 36, в 1921 – еще 36.[222] К 1917 году в стране насчитывалось 160 краеведческих объединений. В 1923 году их было уже 516 (в том числе краеведческих обществ – 231), в 1927–1765 (обществ 1112).[223]

Краеведы сохранили множество памятников культуры, оказавшихся под угрозой в период разгрома дворянских усадеб, закрытия церквей и монастырей. Картины, скульптуру, иконы, ценную мебель, фарфор брали на учет и выставляли для всеобщего обозрения в бывших церковных и монастырских зданиях, помещичьих и купеческих домах.

Благодаря краеведам уцелело и немало случайных археологических находок, ранее не доходивших до столичных и редких губернских музеев. Общества изучения местного края располагали определенными средствами и, наряду с прочими научными исследованиями, вели раскопки древних поселений и могильников.

Все это касается как страны в целом, так и собственно Подмосковья. В 1918 году основаны музеи в Бронницах и Дмитрове, в 1919 – в Кашире, в 1920 – в Коломне, Талдоме и упраздненном Новоиерусалимском монастыре, в 1921 – в Волоколамске, Воскресенске (Истре), Звенигороде (в Саввино-Сторожевском монастыре), в 1923 – в Богородске (Ногинске), в 1925 – на станции Сходня (Ульяновский волостной краеведческий музей), в 1926 – в Можайске и Сергиевом Посаде.[224] Некоторые из этих музеев успешно работают и сегодня, другие утратили свой коллекционный фонд в дни фашистской оккупации, третьи признаны нерентабельными, и их собрания переданы в другие хранилища. При музеях или независимо от них существовали и краеведческие общества – в Дмитрове, Звенигороде, Можайске, Кашире, Орехово-Зуеве.

Бурные события последних пятидесяти-шестидесяти лет – большевистские репрессии, фашистское нашествие – заслонили от нас скромный труд подмосковных краеведов, и при всем желании сколько-нибудь подробно рассказать об их деятельности я не смогу. Как ни парадоксально, об археологах 1820-х годов – Ходаковском и Калайдовиче – я знаю больше, чем о людях, занимавшихся древностями столетие спустя– в 1920-х годах, сверстниках моих родителей.

В Журнале «Московский краевед» за 1928 год наталкиваюсь на статью Н. Власьева «Археологические раскопки в Можайском уезде».[225] Кто это такой? В справочнике 1928 года «Наука и научные работники СССР» нахожу Николая Ивановича Власьева, родившегося в 1887 году, заведовавшего Можайской библиотекой, главу правления и руководителя историко-археологическои секции Можайского общества изучения местного края.[226] В более поздних публикациях имя его уже не встречается (репрессирован?). Сейчас музей в Можайске организуется заново. Все фонды старого погибли при фашистском наступлении на Москву в 1941 году. А в двадцатых годах в этом небольшом городе был не только музей, но и Общество изучения местного края.

Ряд обществ имел печатные органы. Вот в моих руках «Бюллетень Звенигородского общества изучения местного края». Тоненькие тетрадочки, но тираж их довольно велик – 500 экземпляров, бумага хорошая, шрифт аккуратный, статьи на самые разные темы – и по геологии, и по биологии, и по истории. В номере 3–4 за 1926 год – небольшая публикация (С. 5, 6) с длинным названием: «О курганных раскопках Звенигородского у. Из дневника археологических раскопок на берегу р. Разводни (правый берег реки Сторожки) между селом Карауловым и деревней Дюдьково на земле бывшего имения графа Граббе, произведенных сотрудником отдела Главнауки К. Я. Виноградовым 14 июня 1925 года». Вскрыто было пять курганов. По находкам они типично вятические, XI–XII веков.

Соотношение краеведческих организаций и Главнауки требует пояснения. Столичные ученые понимали, что энтузиазм провинциальных любителей надо разумно направлять и контролировать. Раскопки ведь дело совсем непростое. Неопытный человек может невольно испортить ценный памятник старины, не зная, как к нему подойти. Вот почему в 1922 году Академия наук создала Центральное бюро краеведения (ЦКБ), в дальнейшем переданное в Народный комиссариат просвещения. Деятельным членом этого бюро был старейший русский археолог Александр Андреевич Спицын. Те же задачи решал Музейный отдел Главнауки, входивший в 1921–1930 годах в Наркомпрос.

Там и служил Константин Яковлевич Виноградов (1884–1942). Историк по образованию, до революции учившийся в Казанском университете, в двадцатые годы он занялся прошлым Подмосковья. Чтобы пополнить экспозицию недавно возникших Волоколамского, Звенигородского, Истринского музеев, на выделенные ими средства раскапывал славянские курганы, дьяковские и древнерусские городища, памятники первобытной эпохи. В «Известиях Центрального бюро краеведения» есть информация о недолго просуществовавшем Ульяновском волостном музее местного края на станции Сходня. Даже этот миниатюрный музей финансировал раскопки курганов у Новоселок (Черкизово) на Клязьме и Подрезкова на Сходне (Химкинский район).[227] О проведенных исследованиях публиковались отчеты, иногда в сборниках статей, иногда отдельными книжками, то в Москве, то в районных центрах.[228] В 1935 году Виноградов возобновил раскопки Дьякова городища.

Наибольшее значение среди работ, организованных краеведческими учреждениями и курировавшихся Главнаукой, имели те, что привели к открытию фатьяновских могильников бронзового века. До революции они были известны только в Ярославском Поволжье. В 1920-х годах такие захоронения удалось выявить и около Москвы. И прежде в окрестностях города при добыче гравия на моренных грядах, где чаще всего размещаются кладбища II тысячелетия до нашей эры в Центральной России, землекопам попадались сверленые каменные топоры, круглые глиняные горшки, человеческие кости. Кое-что из этих вещей скупали коллекционеры. В доме Петра Ильича Чайковского в Клину на письменном столе композитора лежат два каменных топора.

Сейчас, получив сведения о находках подобного рода, археологи немедленно выезжают на место, чтобы изучить еще не разрушенные карьером могилы. Раньше эту возможность упускали. Так, в начале века из села Спас-Тушино (ныне Красногорский район) в Российский Исторический музей доставили два каменных топора, сообщив, что они встречены в земле с костями и глиняными горшками. Возглавлявший музей в те годы князь Н. С. Щербатов велел принять топоры в дар, но не счел нужным послать в недалеко расположенное село сотрудников проверить, не уцелели ли там другие захоронения.[229]

Обнаружены каменные топоры и на территории самой Москвы: на Софийской набережной, на углу Моховой и Воздвиженки, на Русаковской улице, у Дорогомиловской заставы, на Сивцевом вражке, в Сокольниках, на Воробьевых горах и Перовом поле.[230] Благодаря развитию краеведения в двадцатые годы все сигналы о случайных археологических находках тотчас проверяли. И уже тогда были открыты пять могильников фатьяновского типа – Буланинский на реке Озерне у выхода из Тростенского озера (Рузский район), Иваногородский на Рузе, Давыдковский в Кунцевском районе, Трусовский под Истрой и Верейский.[231] Напомню, что курганных насыпей или других признаков на поверхности у фатьяновских могильников нет, так что отыскать их нелегкая задача. Это бесспорная заслуга московских краеведов перед отечественной археологией.

В первое послереволюционное десятилетие возникли краеведческие организации и в самой Москве: Музей Центрально-промышленной области, основанный в 1920 году, позднее слитый с Истринским и получивший имя Московского областного краеведческого музея, и Общество изучения Московской губернии (области), открытое 1 апреля 1925 года и работавшее до 1930. С этим обществом связано продолжение одного важного начинания. Еще в 1900-х годах знакомый нам Сергей Константинович Богоявленский принялся собирать материалы к археологической карте Московской губернии. Теперь он решил завершить свой труд. Как и несколько аналогичных изданий, появившихся до революции, рукопись Богоявленского состояла из вводной части с характеристикой археологических памятников края, списка курганов, городищ и других объектов по уездам и из самой карты. К сожалению, полностью этот справочник опубликован не был. Мешала мания секретности. В 1947 году увидел свет лишь список памятников, и то не целиком.[232] Но и этот отрывок представляет большую ценность. Ведь помимо литературных данных автор использовал дневники собственных разведок в Подмосковье и сведения многочисленных информаторов.

Очень оживилась в двадцатых годах деятельность Общества «Старая Москва». Оно возникло еще в 1909 году, но за второе – послереволюционное – десятилетие своего существования сделало неизмеримо больше, чем за первое.

С марта 1919 года председателем Общества был выдающийся русский художник Аполлинарий Михайлович Васнецов (1856–1933), известный прежде всего живописными и графическими произведениями, воссоздающими облик древней Москвы. Васнецов часто выступал на заседаниях Общества – то с воспоминаниями о мастерах русского искусства, то с рассказами об отдельных интересных зданиях и урочищах в нашем городе.[233] Несколько докладов было посвящено наблюдениям за земляными работами в столице. Васнецов следил за ними изо дня в день. При этом, что особенно важно, он не просто фиксировал замеченное, а всегда сопоставлял то, что удалось увидеть, с древними планами Москвы. Анализом их он целеустремленно занимался на протяжении многих лет. Благодаря такому методическому приему даже обрывки каменных кладок или полусгнившие бревна надежно увязывались с конкретными сооружениями эпохи средневековья.

В 1922 году художник обнаружил остатки укреплений Белого города у Сретенских ворот и Трубной площади и зарисовал следы деревянного моста на Ленивке. В 1924 году у Троицкой башни Кремля он изучил белокаменную облицовку плотины Неглинного пруда. При строительстве телеграфа на Тверской Васнецов отметил пять ярусов древних мостовых. Близ Боровицких ворот Кремля в Александровском саду он обратил внимание на засыпанные землей в 1817 году арки Воскресенского моста 1687 года через Неглинную.[234] Не забудем, что исследователю этих памятников было уже около семидесяти лет.

Руководство Обществом отвлекало Васнецова от живописи, и в 1923 году он передал пост председателя Петру Николаевичу Миллеру (1867–1943), получив титул почетного председателя. Большой знаток прошлого Москвы, автор ряда книг и статей о ее улицах, П. Н. Миллер интересовался и древностями.[235] В 1928 году он напечатал статью со странным названием «Московский мусор». В ней шла речь о разных любопытных находках (изразцы, глиняные подсвечники, трубки, помадные банки), сделанных в городе при земляных работах, и ставился вопрос о необходимости систематического надзора за такими работами, чтобы не упустить важные материалы по ранней истории нашей столицы. Находки демонстрировались на выставке к III краеведческой конференции РСФСР в декабре 1927 года.[236]

Активными участниками краеведческого движения двадцатых годов были В. А. Гиляровский, И. К. Линдеман и представители следующих поколений П. В. Сытин, С. В. Киселев и другие.[237]

Созданный в 1896 году Московский коммунальный музей – ныне Музей истории Москвы– в 1920—1930-х годах археологических исследований еще не вел, но некоторые случайные находки туда приносили. В послевоенный период музей организовал собственные экспедиции, успешно изучавшие археологические памятники как в самом городе, так и в его округе.

С 1922 года в течение ряда лет параллельно существовал музей «Старая Москва», занимавший несколько залов в бывшем особняке Английского клуба, где теперь развернута экспозиция Музея современной истории. Инициаторами создания этого музея были Д. Н. Анучин, А. М. Васнецов, П. Н. Миллер.

Второе принципиально новое явление в послереволюционной истории изучения древностей Подмосковья – это возникновение двух университетских центров подготовки археологов и научных исследований в этой области. В старой России курсы археологии в университетах вообще не читали (так называемые «археологические институты» выпускали в основном архивистов). Только в 1922 году на факультете общественных наук Московского университета было открыто отделение археологии.[238]

Преподавали на нем два профессора – Юрий Владимирович Готье и Василий Алексеевич Городцов (1860–1945). Они удачно дополняли друг друга. Готье – историк по образованию и по призванию – с 1919 года читал на факультете курсы, содержавшие характеристику материальной культуры древних племен, обитавших на территории нашей страны, сопоставлял эти данные со сведениями письменных источников, пытался найти в глубине веков предков современных народов. В написанной на основе этих лекций книге «Железный век в Восточной Европе» он говорил и о дьяковских городищах и о подмосковных курганах.[239] В 1921 году Готье со студентами провел небольшие разведки по берегу Москвы-реки, выявил новые памятники дьяковской культуры.[240]

Городцов был человеком иного склада. Музейный работник, полевой исследователь, он в своих лекциях и практических занятиях главное внимание уделял вещам, обнаруженным в ходе раскопок, их особенностям, зависящим от возраста и территориального положения.

Сын священника из рязанского села Дубровичи, Городцов не захотел пойти по стопам отца, окончил офицерское училище и более четверти века прослужил в армии. Еще в молодости, в 1888 году, нашел несколько неолитических стоянок около своего родного села, увлекся поисками древностей, вступил в Московское археологическое общество, принимал участие в экспедициях и в работе археологических съездов. Затем он перешел к самостоятельным раскопкам на Украине, в Верхнем Поволжье и в других районах. К 1906 году, когда он вышел в отставку, у него было около шестидесяти публикаций, и он пользовался авторитетом у специалистов. Забелин пригласил его в Исторический музей на место умершего Сизова, поручив новому сотруднику огромный археологический отдел. С 1906 по 1929 год, пока Городцов работал в музее, он заметно обогатил его фонды коллекциями, добытыми им самим, а кроме того принял на хранение, должным образом зарегистрировал и осмыслил тысячи предметов из случайных находок и чужих раскопок. Он был наблюдателен, трудолюбив и много сделал для систематизации древностей России, главным образом относящихся к бронзовому и железному векам.[241]

Как человека без высшего образования, Городцова до революции к преподаванию в университете не допускали. Но с 1907 года он читал лекции в Московском археологическом институте, одновременно слушая чужие курсы и получив там диплом. В 1922 году институт закрыли, и Василий Алексеевич перешел в МГУ. Там он с полной отдачей готовил молодую смену. Из первого поколения советских археологов большинство москвичей прошло школу у Городцова. До революции памятниками Подмосковья профессор почти не занимался. Только в 1914 году со студентами Археологического института исследовал курганы у Немчиновки (Одинцовский район), Саввина и Барыбина (Подольский уезд, ныне район).

В двадцатых годах положение изменилось. В условиях послереволюционной разрухи средств на изучение экспедициям не хватало, организовать их вдали от крупных центров было трудно. Между тем, краеведческие общества охотно выделяли известные суммы столичным археологам, а подмосковные городища и курганы оказались очень удобны для обучения студентов методике полевых исследований. Объем земляных работ тут обычно невелик, структура насыпей проста. Уже в 1919–1923 годах Город цов и его ученики заложили шурфы и траншеи на Кунцевском, Сетунском, Мамоновом и Мячковском городищах дьякова типа, раскопали значительное число курганов у Асеева (Щелковский район), Болшева (Пушкинский район), Балятина (Октябрьский район), Филей, Чашникова (Солнечногорский район), Чертанова.[242]

Когда сейчас в Историческом музее просматриваешь картотеки коллекций из Подмосковья, с удивлением встречаешь имена наших видных археологов, начинавших свою деятельность с раскопок в этом районе, а в дальнейшем получивших известность благодаря открытиям в совсем иных краях и трудам по совсем другой проблематике.

В 1925 и 1926 годах курганы у Пушкина изучал Евгений Артемович Байбуртян (1898–1938). Окончив Московский университет, он уехал на родину, где его чтут как одного из основоположников археологической науки в Армении.

Вятические курганы у сел Никитское и Ушмары в Подольском уезде (ныне Домодедовский район) в 1924 году раскопала Мария Евгеньевна Фосс (1899–1955) – крупнейший знаток неолита лесной зоны Европейской части СССР. В конце жизни она интересовалась и неолитом Подмосковья, исследовала в 1951 году стоянку этого времени на Бисеровом озере у Купавны.[243]

Сын Городцова Мстислав Васильевич (1896–1968) вскрыл немало курганов в Мякинине (Одинцовский район) и Черкизове (Пушкинский район), опубликовал статью о первом могильнике, но потом ушел из археологии и до конца дней заведовал реставрационной лабораторией Исторического музея.[244]

Александр Федорович Дубынин (1903–1992) начал заниматься древностями Подмосковья в студенческие и аспирантские годы. В 1927–1929 годах копал курганы у станции Клязьма и в Черкизове (Пушкинский район), Каргашине и Звягине (Мытищинский район). Напечатал несколько статей об этих памятниках.[245] Потом он более двадцати лет преподавал в Ивановском педагогическом институте. Участвовал в Отечественной войне. С 1953 года Дубынин возглавлял Московскую экспедицию Института археологии Академии наук СССР, работавшую и в городе, в Зарядье, и в области, где было полностью раскопано Троицкое городище дьякова типа.

Лидию Алексеевну Евтюхову (1903–1974) в студенческие времена привлекали дьяковские городища. Об исследовании двух из них, около Барвихи и деревни Прислон, она издала серьезные статьи.[246] В 1924 году копала она и курганы у Иславского в Звенигородском уезде (ныне Одинцовский район). Вскоре судьба распорядилась по-другому. Л. А. Евтюхина вышла замуж за С. В. Киселева, посвятившего себя прежде всего археологии Азии. Вместе с ним она ездила в экспедиции на Енисей, в Забайкалье и в Монголию и зарекомендовала себя как хороший знаток сибирских древностей.

А вот самого Сергея Владимировича Киселева (1905–1962) хватало на все.[247] Человек неуемной энергии, огромной жизненной силы, он не только в юности, но и в зрелые годы интересовался очень широким кругом тем. Сын железнодорожника из поселка Мытищи окончил московскую школу и археологическое отделение МГУ. Еще аспирантом на собственный счет отправился в Минусинскую котловину и провел свои первые раскопки, открывшие длинную цепь экспедиций, сыгравших большую роль в развитии нашей науки. Но этого молодому ученому было мало. Весной и осенью то один, то со своим однокурсником А. Ф. Дубыниным он бродил по Подмосковью, разыскивал курганы и городища. Он первым обследовал могильник фатьяновского типа у станции Икша[248] и Сетунское городище, собственными руками раскопал курганы XI–XII веков у села Кузнецова в Мытищинском районе, оставленные кривичами.[249] При разведках в Подольском районе в 1925 году С. В. Киселев и А. Ф. Дубынин осмотрели средневековое городище напротив села Татарское Сатино и сумели отождествить этот памятник с упоминавшимся в древнерусских источниках городом Перемышлем.[250] В 1930-х годах С. В. Киселев с увлечением участвовал в археологическом надзоре за строительством метрополитена.

Я учился у профессора Киселева на кафедре археологии МГУ в конце сороковых годов, а затем работал под его руководством в Академии наук СССР. В эти годы Сергей Владимирович стал одним из ведущих советских археологов, за книгу «Древняя история Южной Сибири» получил премию, был избран членом-корреспондентом Академии наук. Дел у него было много. Но интереса к старой Москве он не утратил. Помню, с каким живым любопытством знакомился он с новыми находками в Зарядье, привезенными в лабораторию Института, с каким знанием темы выступал при обсуждении докладов о раскопках в столице и ее окрестностях.

В 1928 году к шестидесятилетию В. А. Городцова вышло два сборника статей, составленных в его честь коллегами и учениками. В одном, изданном типографски, преобладали работы дипломированных археологов, во втором – ротапринтном – студентов кафедры. И там, и тут мы найдем статьи о подмосковных древностях. В студенческом сборнике увидел свет первый печатный труд Бориса Александровича Рыбакова (1908–2001), в будущем академика и многолетнего директора Института археологии Академии наук СССР. Это отчет «О раскопках вятических курганов в Мякине и Кременье в 1927 году».[251]

Я называл только часть учеников Городцова, исследовавших ранние этапы истории Москвы и Подмосковья. Еще об одном – А. В. Арциховском – пойдет речь в следующей главе.

Что касается самого Василия Алексеевича, то его достижения в интересующей нас области многообразны. Он описал неолитические каменные орудия, найденные при строительстве гидроэлектростанции в торфянике у Павлова Посада,[252] и выявил несколько стоянок той же эпохи у села Кременье в Коломенском уезде.[253] При раскопках вятических курганов он обратил внимание на единичные могилы, где встречались вещи не XI–XIII, а XIV–XV веков (Боброво и Горки Ленинского района, Судаково Можайского района).[254] Значит, кое-где в Центральной России курганный обряд не исчез в XIV столетии, а сохранялся и позже.

Самым важным в цикле работ В. А. Городцова о Подмосковье надо признать его исследования памятников дьякова типа. Помимо перечисленных выше, он изучил еще два городища в Каширском уезде (ныне районе) – Кропотовское[255] и Старшее Каширское. Первым из археологов побывал он на том Мячковском, или Боровском, «кургане», о котором писали в конце XVIII века И. Фальк, а в начале XIX – М. Н. Макаров и А. Ф. Мерзляков. Оказалось, что это вовсе не насыпь над захоронениями, а типичное городище с двумя слоями – дьяковским и средневековым, связанным с русским монастырем XV века.[256]

Небольшая книжка, освещающая раскопки Городцова на Каширском городище в 1925–1926 годах,[257] содержит два принципиально новых наблюдения.

И Филимонов, и Сизов, и Гендуне и Н. А. Смирнов копали городища в первую очередь для того, чтобы выбрать из земли древние вещи. Городцов ставил перед собой другую задачу – отыскать на поселениях следы жилищ. Иначе говоря, он смотрел на стоянки и городища не как на случайные скопления каких-то остатков, подобные палеонтологическим местонахождениям, а как на жилые комплексы – ценные исторические источники. Еще в конце XIX века Городцов сумел заметить в стенках траншей, заложенных им на неолитических окских стоянках, заплывшие землею западины и понял, что это котлованы землянок. Используя этот опыт, он и на Каширском городище зафиксировал следы восемнадцати круглых землянок, диаметром около шести метров. Открытие дьяковских жилищ было значительным событием в археологии. Но в развитии методики раскопок Городцов как бы остановился на полпути. Он по-прежнему резал культурный слой отдельными узкими траншеями, а не закладывал крупные раскопы, вскрывая сразу широкую площадь, как это принято сейчас в нашей науке (об этом прямо говорил в рецензии на книгу Городцова молодой ленинградский археолог П. Н. Третьяков).[258]

Второй важный момент – уточнение возраста дьяковских памятников. На Каширском городище было найдено несколько костяных наконечников стрел с выделенными с одной стороны черешка изогнутыми шипами. Городцов вспомнил старую находку у Загорья под Клином, где были обнаружены очень похожие бронзовые предметы, и сделал вывод, что люди, изготовлявшие костяные наконечники, подражали существовавшим одновременно бронзовым скифским стрелам. Возраст этого типа оружия установлен – VII–VI века до нашей эры. А если так, то дьяковские поселения гораздо древнее, чем думали раньше. На них обитали современники скифов, заселявших степную полосу к югу от бассейна Оки. Аргументы Городцова были столь убедительны, что А. А. Спицын должен был признать свою ошибку в определении даты дьяковских городищ. В результате история Подмосковья была удревнена сразу на целое тысячелетие. Ранний железный век этого края, период с VII века до нашей эры до середины I тысячелетия нашей эры, характеризовался теперь не по материалам одного памятника – Дьякова, а по раскопкам целой группы городищ: Каширского, Мамонова, Сетунского, Барвихинского, Кунцевского, Кропотовского, Мячковского и других.

В изучение далекого прошлого Подмосковья, в особенности каменного века, большой вклад внесла и другая археологическая школа, сложившаяся в Московском университете параллельно с городцовской, – школа кафедры антропологии естественного отделения физико-математического факультета. Как уже говорилось, основанная А. П. Богдановым и предназначенная для Д. Н. Анучина кафедра антропологии была закрыта в 1884 году при наступлении реакции на завоевания шестидесятых годов. После революции Анучин поднял вопрос о восстановлении кафедры. Дмитрию Николаевичу было уже под восемьдесят, но он продолжал активно работать, входил во многие комитеты Наркомпроса, читал лекции, писал популярные книги для народа.[259]

В 1918 году кафедра была открыта. Возглавил ее Анучин, а преподавали там три его ученика – Виктор Валерьянович Бунак (1891–1979), Борис Алексеевич Куфтин (1892–1953)[260] и Борис Сергеевич Жуков (1892–1933).[261] Анучин занимался одновременно и географией, и антропологией, и археологией, и этнографией. К началу XX века объем фактов в каждой из этих областей знания настолько вырос, наука настолько дифференцировалась, что подробный энциклопедизм был уже недоступен для следующего поколения. Бунак сосредоточил свои силы на антропологии, Жуков – на археологии. Куфтин начинал как этнограф, но не чуждался и раскопок, а в зрелые годы целиком посвятил себя им.

В 1923 году Д. Н. Анучин скончался. Заведование кафедрой перешло к В. В. Бунаку. В середине и конце двадцатых годов и развернулась успешная экспедиционная деятельность этой кафедры и тесно связанных с ней Музея и Научно-исследовательского института антропологии МГУ. Сотрудники этих учреждений вели раскопки и в Крыму, и на Кавказе, но чаще всего – в центральных районах страны – в бассейне Оки, Приветлужье, в Верхнем Поволжье. Может быть, так получилось потому, что и Куфтин и Жуков – оба были волжане (Куфтин родился в Самаре, Жуков – в Нижнем Новгороде, его дед и отец издавали популярную газету «Волгарь»).

Ровесники и близкие товарищи мало походили друг на друга. Куфтин до старости оставался человеком напористым, целеустремленным. Поступив в 1909 году в Московский университет, он принимал участие в студенческих революционных кружках, за что вскоре был исключен. Закончить высшее образование ему удалось только в 1917 году. Жуков, напротив, отличался мягкостью характера. Помимо науки увлекался театром и другими видами искусства. Он славился как талантливый лектор. На его занятия тайком ходили и студенты Городцова, не выносившего никаких конкурентов.

Уже в двадцатых годах среди учеников Жукова выдвинулись Михаил Ваплавович Воеводский (1903–1948),[262] Отто Николаевич Бадер (1903–1979)[263] и Екатерина Ивановна Горюнова (1902–1995),[264] в дальнейшем немало сделавшие для развития отечественной археологии вообще и для познания московских древностей в частности.

Представители антропологической школы МГУ, как и питомцы Городцова, тоже занимались раскопками под Москвой, иногда в учебных целях, а иногда для пополнения коллекций Музея центрально-промышленной области, созданного при их консультациях и поддержке. Археологическим отделом музея заведовал с 1924 года О. Н. Бадер.

В 1919 году Б. А. Куфтин изучал неолитическую стоянку на озере Святом у Шатуры, в 1921 – курганы под Немчиновкой (Одинцовский район), а в 1923–1924 – Синьковское городище. За 1922–1926 годы Б. С. Жуков вскрыл ряд курганов у подмосковных сел Псарево (Загорский район), Льялово, Никольское, Болхашино, Букарово (Солнечногорский район). Вместе с О. Н. Бадером и М. В. Воеводским он начал раскопки курганной группы у села Черемушки, вошедшего теперь в черту города.

Наибольшее значение имело исследование Льяловской неолитической стоянки. В 1922 году специалист по луговодству и торфу Диодор Павлович Мещеряков (1892 – после 1962) нашел на Льяловском торфянике у станции Битца кремневые орудия и черепки. Он принес их в Музей антропологии. На следующее лето Жуков и Куфтин заложили на месте находок пробный раскоп. Им помогали студенты Бадер, Воеводский и Горюнова. Потом между недавними друзьями возник конфликт. По завершении первого же сезона раскопок Куфтин поспешил напечатать две информации о них. Одну – подробную – он выпустил в Рязани,[265] второю – краткую, на восьми страницах, сам набрал по-французски тиражом 200 экземпляров в типографии «Тайнинский печатник».[266] Жуков был уязвлен этими действиями и отстранил Куфтина от участия в экспедиции. Он продолжал раскопки в 1924–1927 годах и в свою очередь опубликовал о них большую статью.[267]

В понимании памятника исследователи разошлись. Жуков связывал его с древней культурой Прибалтики, а не Окского бассейна, как Куфтин, и относил его к гораздо более ранней эпохе, чем тот. Куфтин счел нужным ответить,[268] а Жуков – возразить на его реплику.[269] В результате два археолога, раскапывавшие одну стоянку, посвятили ей пять статей, перегруженных взаимными упреками в ошибках и неточностях.

Увы, так нередко бывает в мире науки. Читая эти статьи через восемьдесят лет, недоумеваешь, стоило ли двум почтенным ученным горячиться из-за сущих пустяков. Но разве и мне самому не случалось расстраиваться из-за событий не более крупных?

Жуков, безусловно, преувеличил ценность находок в Льялове. Он утверждал, что это самый древний неолитический памятник во всей Восточной Европе, позволяющий наметить пути ее заселения после освобождения от ледника. В действительности стоянка эта вполне обычная, скорее даже бедная, чем богатая. В Центральной России немало поселений того же возраста, да и более ранних. В этом Куфтин был прав. В остальном спор шел о мелочах.

Так или иначе, значение раскопок Льяловской стоянки (а не ее самой) очень велико. Во-первых, она оказалась древнейшим поселением, открытым в тот момент в Московской области. Во-вторых, хотя десятки неолитических стоянок были обнаружены в России еще до революции – в Карелии, на Ладожском и Онежском озерах, на Оке, в районе Казани, – все эти памятники исследованы методически крайне несовершенно. А Жуков провел раскопки в Льялове на высоком методическом уровне. Он вскрыл не такую уж большую площадь – около 300 квадратных метров, но это был единый раскоп, а не разрозненные шурфы и траншеи, бессистемно вырытые в разных местах. Тщательно зафиксировал он и перекрывающие друг друга разнохарактерные отложения, прослеженные в стенках раскопов. В-третьих, Жуков привлек к обработке материалов экспедиции группу квалифицированных биологов. Льяловский торфяник охарактеризовал первооткрыватель стоянки Д. П. Мещеряков.[270] Он же определил древесину из раскопок. Пыльцу из торфа изучил крупный ботаник Владимир Семенович Доктуровский (1884–1935) – пионер болотоведения в России, высказав на основе этих анализов свои соображения о возрасте поселения.[271] Раковины моллюсков, встреченные в культурном слое, описал ленинградский зоолог Василий Адольфович Линдгольм (1847–1935).[272] Кости животных, убитых первобытными охотниками, определяли сперва два академика – Мария Васильевна Павлова (1854–1938) и Михаил Александрович Мензбир (1855–1935), а затем молодой зоолог Александр Николаевич Формозов (1899–1973) – в будущем профессор Московского университета, отец автора этих строк. Больше всего среди костей было остатков медведя, бобра и барсука.

Наконец, статьи самого Жукова дали достаточно ясное представление о поселении неолитического человека, о его орудиях труда – каменных наконечниках стрел, скребках, проколках, роговом гарпуне и о глиняной посуде. Основной тип ее, яйцевидный горшок, сверху донизу покрытый ямками, бесспорно, выглядел более архаично, чем формы и узоры сосудов, найденных до того в Европейской России.

Широкие исследования памятников эпохи неолита, развернувшиеся в Волго-Окском бассейне в 1930—1990-х годах, опирались на опыт работы Б. С. Жукова в Льялове.

В 1924 году кремневые и глиняные изделия льяловского типа были обнаружены Б. А. Куфтиным и М. В. Воеводским еще ближе к Москве – в Щукине, теперь вошедшем в черту города,[273] а в 1936 – Воеводским, у Кускова.[274] В 1928 году Жуков начал раскопки еще одной важной для понимания неолита стоянки – у села Сущево Дмитровского уезда в урочище Николо-Перевоз (ныне Талдомский район).[275] Завершены они были десятилетия спустя уже другими людьми.

В 1930 году научная деятельность Б. С. Жукова оборвалась. Он был репрессирован и три года провел в концлагере на Алтае. Отбыв срок, вернулся в Нижний Новгород и скоро умер. По рассказам, выкупался в холодной Волге, началось воспаление легких, и истощенный организм не справился с болезнью.

Одновременно арестовали и Куфтина. Он был более жизнестоек. После высылки в Вологду в 1933 году переехал в Тбилиси и приступил к раскопкам в Грузии. Открытые им богатейшие захоронения бронзового века в районе Триалети вызвали большой интерес и у нас, и за рубежом. Борис Алексеевич Куфтин первым из наших археологов получил государственную премию. Он был избран действительным членом Академии наук Грузинской ССР и до конца дней вел раскопки в Закавказье и в Туркмении. Его именем названа улица в Тбилиси.

Главным продолжателем археологических исследований кафедры и Института антропологии МГУ стал в 1930-х годах О. Н. Бадер. Со студентами кафедры и слушателями Высших музейных курсов, где он также преподавал, он часто выезжал на ту или иную курганную группу под Москвой, на Мамоново городище и другие объекты. Учил молодежь снимать планы, закладывать раскопы, вести дневники наблюдений. Так, в 1937 году Бадер раскопал со студентами курганы у Сабурова в Коломенском районе. Результаты разведок около столицы легли в основу опубликованного в 1947 году его труда «Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей», содержащего перечень и характеристику большого числа памятников, осмотренных автором и его учениками.[276] Эта работа не потеряла значения до сих пор.

Сам О. Н. Бадер исследовал в Подмосковье несколько фатьяновских могильников (Икшанский в Дмитровском районе, Протасовский и Мытищинский в Мытищинском районе, Кузьминский – в Сергиевском)[277] и дьяковских городищ. Продолжив в 1928 году раскопки Б. А. Куфтина в Синькове, он применил там методику своего учителя Жукова. Если Городцов закладывал на поселениях только шурфы и траншеи, то Жуков изучал городища Приветлужья широкими площадями. Этот опыт Бадер перенес в Подмосковье, что позволило выявить в Синькове следы жилищ, оборонительных сооружений и т. д.[278] В 1932–1934 годах Бадер возглавлял экспедицию, осуществлявшую археологический надзор на строительстве канала Москва-Волга.[279]

Отто Николаевич был прежде всего полевой работник, а не кабинетный ученый. Даже за несколько месяцев до смерти, на восьмом десятке лет, он отправился в очередную экспедицию, кажется, не пропустив за всю свою жизнь ни одного полевого сезона и успевая побывать за лето в двух-трех районах. Это имело двоякие последствия. Было открыто большое число важных археологических памятников в Прикамье и Зауралье, на Верхней и Средней Волге, в Крыму и Подмосковье. Но далеко не все добытые им коллекции археолог успел разобрать, описать и ввести в научный оборот. Более чем за полвека он так и не удосужился подготовить публикацию материалов Синьковского городища. Список печатных трудов О. Н. Бадера выглядит внушительно – более трехсот названий, но это в основном мелкие заметки, предварительные сообщения, отражающие первые полевые впечатления от раскопок, а не их углубленное осмысление. Была у Бадера еще слабость: он любил сенсации и порой приписывал каким-нибудь второстепенным, а то и сомнительным данным исключительное значение. Случалось такое и в Подмосковье. Во время разведок в зоне строительства канала имени Москвы Бадер узнал, что на реке Сходне у Тушина была найдена часть черепа человека. Кости отличались массивностью. Это характерно для неандертальцев, но не так уж редко и для современных людей. На черепе заметен отпечаток ткани, что явно говорит против глубокой древности находки. Тем не менее, Бадер объявил сходненскую черепную крышку палеолитической и посвятил ей минимум десяток статей, хотя специалисты их всерьез не принимали.[280]

Свойственна была ему и нетерпимость. Он не хотел, чтобы в интересовавший его район заглядывали другие археологи. И это случалось в Подмосковье, особенно в период соперничества учеников Городцова и Жукова. Стоило С. В. Киселеву и А. Ф. Дубынину опубликовать в 1929 году в журнале «Московский краевед» информацию о разведках на Пахре, как в следующем же номере этого издания появилась статья Бадера о тех же самых объектах.[281] Любопытно ее название: «К материалам о палеоэтнологических памятниках р. Пахры». Школа кафедры антропологии МГУ в противовес городцовской предпочитала термин «палеоэтнология», а не «археология». К 1930-м годам соперничество двух школ сгладилось. В экспедициях на Волгоканале и на Метрострое «жуковцы» и «городцовцы» работали уже вместе.

Бадер был главным консультантом краеведов Подмосковья. На грани 1920-х и 1930-х годов в этом деле, как и во многом другом в жизни нашей страны, произошли большие и печальные изменения. Сеть музеев была сильно сокращена, краеведческие общества и ЦБК ликвидировали. Взамен казавшихся опасными добровольных объединений интеллигенции в 1937 году был создан Научно-исследовательский институт краеведческой и музейной работы. Бадер охотно принял участие в его организации. В «Трудах» этого института помещена статья Г. М. Коняшина «Материалы к археологической карте среднего течения Москвы-реки». Из предисловия редакции мы узнаем, что автор – колхозник из села Еганова Раменского района Московской области. В окрестностях села он осматривал обнажения берега реки, а порой закладывал кое-где небольшие раскопы. Им найдены неолитические, дьяковские и вятические древности, продолжены раскопки Городцова на Боровском, или Мячковском, «кургане».[282] В те годы в моде были выдвиженцы. Бадер нашел такового в лице Коняшина и составил за него эту статью.

Надо назвать еще одного энергичного исследователя – Николая Петровича Милонова (1896–1975). В 1920—1930-х годах он вел раскопки в Дмитрове, Коломне, Радонеже, на Микулином городище.[283] Масштаб их был невелик, но до него все занимались городищами начала железного века – дьяковскими, а не средневековыми, древнерусскими.

Так в новых, гораздо менее благоприятных, условиях не прекращалось успешно развивавшееся в первое послереволюционное десятилетие изучение археологических памятников в Подмосковье. Центральную роль в этой области играл в 1930– 1940-х годах ученик Городцова А. В. Арциховский. О нем особый разговор в следующей главе.

Глава 7

А. Б. Арциховский и сложение современных представлений об археологии Москвы и Подмосковья

Артемий Владимирович Арциховский родился в 1902 году в Петербурге, но жил в этом городе только в раннем детстве, а в зрелом возрасте бывал там редко и без особой охоты. Он не раз повторял: «Я ленинградец по рожденью и москвич по убежденью». Действительно, приехав в Москву в 1922 году, он уже не покидал ее более полувека и был типичным представителем московской исторической и археологической школы.

Отец будущего археолога Владимир Мартынович (1876–1931), ботаник по специальности, был человеком передовых убеждений, в частности, отстаивал крамольную в царской России идею женского высшего образования. Это делало его фигурой, мало приемлемой для официального чиновничьего Петербурга. Единственным местом, где ему удалось найти работу, оказался Новочеркасский политехнический институт.[284]

В столице донского казачества прошли отрочество и юность Артемия Владимировича.

В гимназии он сблизился с преподавателем истории М. П. Богаевским. В 1918 году, при штурме Новочеркасска большевиками, с группой одноклассников, возглавляемой Богаевским, оборонял город, но не ушел с белыми в эмиграцию, а остался. Видимо, с тех пор в его душе поселился страх. Ведь Богаевского поймали и расстреляли.

В 1920 году Арциховский окончил среднюю школу, а затем два года проучился в Политехникуме. Вскоре он понял, что ему ближе иной круг наук, оставил институт и поступил на факультет общественных наук Московского университета. Все же знакомство с точными науками принесло пользу молодому ученому. Еще в 1920-х годах он пытался применить методы аналитической геометрии к классификации древностей. Словами невозможно передать степень изгиба бронзовых или железных серпов. Арциховский предложил заменить описания математическими формулами, предельно точно выражающими, какую линию образует лезвие орудия.

В университете Артемий Владимирович учился у Ю. В. Готье и В. А. Городцова и избрал своей специальностью славяно-русскую археологию. Слушал он и курс С. К. Богоявленского «Археология и топография Москвы».[285] Еще студентом произвел раскопки ряда подмосковных курганов около сел Никоново и Тупичино в Подольском уезде (ныне Чеховский район).[286] В 1925 году выпускник университета стал сотрудником Исторического музея и был принят в аспирантуру существовашего в 1920-х годах учреждения, сокращенно называвшегося РАНИОН, а полностью – Российская ассоциация научных институтов общественных наук. С 1927 года преподавал Арциховский и в университете, получив два года спустя звание доцента.

Секцией археологии в РАНИОНе ведал Городцов, в другую секцию входил Готье, так что аспирантура естественно продолжала студенческие занятия. Но времена изменились. Если МГУ начала двадцатых годов сохранял еще многие черты старого дореволюционного университета, то во второй половине того же десятилетия перед молодым поколением ставилась задача овладеть основами марксизма, научиться прилагать идеи диалектического и исторического материализма к своей специфической области. Для этого в помощь аспирантам создали семинар по марксизму в РАНИОНе под руководством Владимира Максимовича Фриче (1870–1929) – литературного критика, с начала века связанного с социал-демократической партией. Арциховский и его однокурсники и друзья С. В. Киселев и А. П. Смирнов были активными участниками этого семинара, выступали там с докладами, спорили, искали новые пути в археологии.

Если к занятиям в семинаре Фриче я отношусь снисходительно, то менее простительно, на мой взгляд, тяготение Арциховского к Обществу историков-марксистов, возглавлявшемуся Михаилом Николаевичем Покровским (1868–1932).[287] Там не просто призывали учитывать реальные достижения марксизма, а развертывали «борьбу с классовым врагом на историческом фронте», приведшую к чудовищному разгрому науки в начале 1930-х годов.

В 1926 и 1927 годах появились первые статьи Арциховского. Названия их показательны: одна озаглавлена «Сердоликовые бипирамидальные бусы», вторая – «Социологическое значение эволюции земледельческих орудий». Общее у этих публикаций то, что обе посвящены древним вещам, в остальном же они различны. Исследование определенной, но не слишком обширной группы украшений уточняет вопросы, важные только для археологов. Во второй статье интерпретируется с марксистских позиций развитие большого числа орудий производства на протяжении нескольких тысячелетий. На археологическом материале сделана попытка решить чисто исторические проблемы.

Тема аспирантской работы Артемия Владимировича – «Курганы вятичей». Готовя ее, он пересмотрел тысячи вещей в фондах Исторического музея и сам вел раскопки под Москвой. Он изучал курганы у сел Савино в Рузском уезде (ныне районе), Воронцово, Красный стан, Шишимрово в Можайском и Митяево в Верейском (ныне Наро-Фоминский район). Попутно интересовался он и городищами. На одном из них – в знаменитом Бородине был выявлен культурный слой с находками дьякова типа I–III веков нашей эры. В земле попались и четыре поздние вещи, точно датированные 26 августа 1812 года, – две картечины и две запальные трубки. За холмом городища скрывался резерв русской армии – части Ф. А. Уварова и М. И. Платова, и по ним стреляла французская артиллерия.[288]

Диссертация была защищена в 1929 году в РАНИОНе. В качестве официальных оппонентов выступили Ю. В. Готье и В. А. Городцов, среди неофициальных– С. В. Киселев. В 1930 году эта работа вышла отдельной книжкой. На обложке маленького по формату, но толстого (220 страниц) томика помещено изображение вятического семилопастного височного кольца. Этот рисунок навсегда стал чем-то вроде герба Арциховского, украшал переплет его учебника «Основы археологии», обложки журнала «Советская археология», редактором которого Артемий Владимирович был в 1957–1978 годах, и двух сборников, выпущенных учениками и коллегами к его шестидесяти– и семидесятилетию.

К концу двадцатых годов вятических курганов было раскопано уже более тысячи, но этот огромный материал не был классифицирован. Прежде чем использовать находки в курганах как исторический источник, надо было проделать трудоемкую работу по разбору, сопоставлению, описанию коллекций, приведению их в систему. Этим и занялся Арциховский. В основе его монографии лежит типологический метод, созданный в конце XIX века замечательным шведским археологом Оскаром Монтелиусом (1843–1921). Он был знатоком древностей не одной Скандинавии, а всей Европы, бывал в Египте и на Ближнем Востоке, в 1878 году посетил Россию. (Специально для него А. П. Богданов организовал раскопки курганов около Волынщины под Москвой). Метод Монтелиуса развивала большая плеяда ученых. У нас пропагандистом его был В. А. Городцов.

Суть типологического метода вкратце такова: древние вещи, извлеченные из земли в ходе раскопок, очень разнообразны. Это связано с рядом обстоятельств. Предметы имеют разное назначение, изготовлены из разных материалов. Но весьма существенно и то, что на протяжении веков изделия совершенствовались. Люди искали и находили наиболее удобную и целесообразную форму своих орудий. Менялись в соответствии с модой и украшения – браслеты, серьги, бусы и т. д. С другой стороны, в каждом районе возникали свои специфические варианты вещей. Поэтому встреченные археологами предметы вооружения или быта могут отличаться друг от друга как потому, что они относятся не к одному времени, так и потому, что их делали представители разных племен и народов.

Иначе говоря, археологические находки содержат в себе в скрытом виде большой запас информации. Они позволяют определить возраст раскопанного кургана или поселения, место, где некогда были изготовлены обнаруженные там вещи. Путь к этим заключениям непрост. Уверенно сказать, к какому столетию относится тот или иной топор, та или иная серьга, ученые смогут лишь по завершении очень долгой и кропотливой работы. Нужно учесть все находки данного вида изделий в достаточно обширном районе, картографировать их, установить, какие из них, судя по условиям залегания, более ранние, а какие – более поздние. Очень важно выделить надежные комплексы находок, то есть вещи, безусловно одновременные: предметы, зарытые в составе кладов или положенные в одну могилу. Благодаря комплексам мы узнаем, что некий тип ножа или топора характерен для той эпохи, когда употребляли определенные типы сосудов или украшений. Сами типы должны быть четко вычленены. Речь идет не просто о топоре, сосуде, браслете (это категории вещей), а о топоре с особым соотношением рабочей части и насада, о сосуде именно такой формы, такого-то профиля и т. д.

Классификационно-типологические исследования требуют большого трудолюбия, методической четкости, логического склада ума. Это отпугивает многих археологов, любящих прежде всего полевую экспедиционную работу и тяготящихся разбором коллекций, сличением и сопоставлением сотен вещей. Артемий Владимирович справился с поставленной задачей блестяще. Его книга, увидевшая свет более семидесяти лет назад, не утратила своего значения до сих пор.

В монографии шесть глав. Первая называется «Типология». Здесь подробнейшим образом рассмотрены пять категорий вещей, чаще всего сопровождавших курганные захоронения в Средней России: браслеты, бусы, височные кольца, гривны и перстни, выяснено, какие разновидности этих украшений можно считать более древними, а какие – более поздними. В этой главе автор сознательно избегает дат, определяющих возраст находок, откладывая обсуждение хронологии памятников до конца книги.

Во второй главе говорится обо всех других находках – глиняных сосудах, пряжках, железных ножах, топорах и серпах. Они охарактеризованы сравнительно кратко, поскольку некоторые категории изделий известны в небольшом числе экземпляров, а остальные состоят из предметов, мало отличающихся друг от друга. Это, по выражению Монтелиуса, «нечувствительные категории». Пример тому – глиняные горшки, сделанные на гончарном кругу. Затронут в этой главе и погребальный обряд. Установлено, что захоронениям покойников под земляными холмами предшествовали трупосожжения, также покрывавшиеся насыпями, а еще ранее, видимо, бескурганные.

В третьей главе «Археологическая территория» очерчена область, где в курганах представлен описанный в книге набор вещей. Особенно показательны для изученной области пять типов предметов: семилопастные височные кольца, решетчатые перстни, пластинчатые браслеты с загнутыми концами, хрустальные и желтые стеклянные шарообразные бусы. Карта в работе Арциховского гораздо детальнее и точнее, чем карта А. А. Спицына 1899 года. Курганы, содержавшие находки пяти названных выше типов украшений, занимают всю Калужскую, почти всю Тульскую, большую часть Московской, значительную часть Орловской, половину Рязанской и небольшой кусок Смоленской областей.

В четвертой главе «Историческая территория» археологические данные дополнены сведениями летописей о расселении вятичей и границах древнерусских феодальных княжеств. Широко привлечены здесь и выводы специалистов по топонимике и исторической географии.

В пятой главе «Даты» выделены группы вятических курганов – XII, XIII и XIV веков. В каждой – типы украшений несколько иные, чем в прочих. Для того, чтобы точно привязать ту или другую группу к определенному столетию, потребовалось сравнение с десятками вещей, найденных в разных областях Восточной Европы вместе с монетами или какими-либо датированными предметами.

Наконец, в шестой главе «История вятичей» автор свел воедино все летописные упоминания об этом племени и сопоставил их с материалами раскопок. Он использовал труды многих историков, как дореволюционных (В. О. Ключевский, М. К. Любавский, А. А. Шахматов), так и тех, кто встал на путь марксизма (М. Н. Покровский, Н. А. Рожков). Любой читатель видел, что диссертант не только профессионально подготовленный археолог, но и серьезный историк средневековья Руси.

Летописцы подчеркивали обособленность вятичей, живших в глухом лесном краю, от других племен, свойственные им весьма архаичные черты быта. С этим согласуются наблюдения археологов. Курганы в бассейне Оки появились позже, чем в остальных русских землях, как раз тогда, когда эта территория прочно вошла в состав Древнерусского государства. До того тут был, видимо, распространен более ранний обряд захоронения – «на путях, на столпах», отмеченный в летописи. Прах сожженного покойника выставляли на деревянном возвышении около дороги. Естественно, что от таких погребений до археологов ничего не дошло.

В приложении к книге дано описание находок в 229 женских могилах – 229 четких и надежных комплексов.

Монография «Курганы вятичей» выдвинула молодого ученого. На него стали смотреть как на восходящее светило исторической науки. Успех книги развила статья Арциховского 1934 года «Археологические данные о возникновении феодализма в Суздальской и Смоленской землях».[289]

Анализируя материалы из раскопок дьяковских городищ и древнерусских курганов, автор показал, что различия в составе находок свидетельствуют о важных переменах в хозяйстве и социальном строе людей, оставивших эти памятники.

На поселениях дьякова типа обитали скотоводы. Восемьдесят процентов костей, найденных на Бородинском городище, принадлежит домашним животным. Люди жили оседло, предпочитая возвышенности близ заливных лугов – пастбищ для скота. Земледелие было развито слабо. В коллекциях из раскопок совсем нет топоров.

Картина, восстановленная с помощью курганов и немногих одновременных им средневековых городищ, – другая. И здесь преобладают остатки домашних животных, но есть и земледельческие орудия. Много топоров, служивших для расчистки пашен от леса. Глиняные сосуды уже не лепные, а изготовлены на гончарном кругу. Это не предметы домашнего производства, а настоящая ремесленная продукция. С ремеслом связаны и литейные формы для украшений из исследованных автором курганов у Митяева на реке Протве.[290] Появились замки и ключи, указывающие на возникновение частной собственности. Среди поселений отмечен неизвестный ранее тип – замок. Площадь, окруженная валами и рвами, столь мала, что внутри могло стоять лишь одно здание – дворец феодала.

Важен в статье еще один вывод. Историк Н. А. Рожков писал в эти годы, что основным занятием русского народа в эпоху Киевской Руси была охота, а земледелие не вышло тогда из зачаточного состояния. Археологический материал полностью опроверг это утверждение. Производящее хозяйство в лесной зоне Восточной Европы сложилось, во всяком случае, в начале железного века, а в средневековье уже господствовало.

Статья Арциховского 1934 года была большим шагом вперед по сравнению с его диссертацией. Тут подняты, рассмотрены, а частично и решены исторические проблемы, не затронутые в предшествующей работе. Но в одном отношении в этой статье Артемий Владимирович изменил себе. Если в книге он четко различал славянские курганы и археологические памятники, принадлежавшие более раннему финно-язычному населению, то теперь заявлял, что никакой разницы между славянами и финнами нет, и прямо выводил людей, насыпавших вятические курганы, от тех, кто похоронен в мордовских могильниках на Оке и жил на городищах дьякова типа.

Этот отказ от прежних правильных исходных позиций не был случайностью. Между 1930 и 1934 годами произошли события, пагубно сказавшиеся на судьбах нашей науки. По так называемому «Академическому делу» репрессировали десятки историков. В 1929 году были закрыты и факультет общественных наук МГУ, и РАНИОН. Секция археологии этого учреждения была подчинена существовавшей с 1919 по 1937 год Государственной Академии истории материальной культуры в Ленинграде (ГАИМК). Там развивалась своя археологическая школа с установками, весьма отличавшимися от принятых в Москве. Городнов и его ученики подвергались ожесточенной критике. В частности, про книгу Арциховского сразу же после ее выхода ленинградцы писали, что она производит «тяжелое впечатление», что это «городцовщина», «голое вещеведение фетишистского типа». Изучаются не орудия производства, а какие-то бусы и браслеты, племена, а не социальные группы. Избегая классового анализа, автор толкует об этнических различных финнов и славян.[291]

В этой критике чувствуется тот отрыв от фактов, то абстрактное социологизирование, которые наложили отпечаток на многие публикации советских историков конца 1920-х– начала 1930-х годов и были изжиты очень не скоро. Но с теоретиками ГАИМКа приходилось считаться. Президент Академии Н. Я. Марр декларировал, что этнические образования, вроде славян и финнов – чистая фикция. Вот почему Арциховский отступил тогда от недавно высказанных верных положений. В 1950-х годах он признавался, что со стыдом читает некоторые абзацы в этой своей статье.[292]

Период между 1931 и 1934 годами оказался для Артемия Владимировича нелегким. Ему нравилось преподавание, но его педагогическая работа оборвалась в самом начале. Продолжать раскопки вятических курганов не хотелось – слишком хорошо известно, что в них можно найти. С 1929 года Арциховский приступил к раскопкам в Новгороде Великом, но средства на них сперва отпускали небольшие, и результаты были незначительными. От Городцова его ученики в трудный для него период отреклись, да того и не было в Москве. Потеряв службу и в университете, и в Историческом музее, он уехал в Ленинград, где его приютили в Музее антропологии и этнографии Академии наук СССР. Не было рядом и Готье. Его сослали в Самару, где он переводил для издательства Academia сочинения Сирано де Бержерака. В Новосибирской ссылке томился С. К. Богоявленский. Общего языка с ленинградскими археологами Арциховскому найти не удавалось.

И вдруг в 1933–1934 годах наступил перелом к лучшему. Перед Артемием Владимировичем была поставлена неожиданная и увлекательная задача, побудившая его вернуться к старым московским темам. Ему предложили возглавить археологический надзор за строительством метрополитена.

Проекты подземных путей под Москвой выдвигались еще до революции, но ни один из них даже не пробовали осуществить. В июне 1931 года пленум ЦК ВКП(б) принял решение о строительстве метрополитена в столице советского государства. В марте 1932 года земляные работы начались. 15 мая 1935 года открылось движение поездов по первому радиусу: Парк культуры – Сокольники.

Сейчас трудно представить себе, какое значение имело это событие не только для москвичей, но и для всей страны. Сегодня появление новых линий и станций метро волнует в основном тех, чей путь на работу после этого заметно сократится, то жителей Выхина, то обитателей Орехова-Борисова. Не так было в начале тридцатых годов. Метрополитен воспринимался как символ новой жизни всего народа. Девушки-работницы в красных косынках распевали на улицах частушку:

И взамен митрополита

Будет метрополитен.

Страна дала для строительства 80 000 тонн металла, 581 000 кубометров леса, 236 000 тонн цемента. На стройке трудилось 75 000 человек. Работа шла ударными темпами.

Этот трудовой пафос не мог не захватить и московских историков. Их просили помочь, а это так много значило в тот момент, когда большинство исторических учреждений было закрыто. Люди почувствовали, что они, их знания нужны Родине, и радостно откликнулись на призыв.

Обращение руководства метрополитена к историкам и археологам диктовалось двумя обстоятельствами. Во-первых, для инженеров отнюдь не безразлично, с каким грунтом им предстоит иметь дело на том или ином участке проходки – с тяжелыми материковыми глинами или с рыхлым культурным слоем, включающим пустоты на месте засыпанных рвов и подземелий. На трассе встретилось более ста старых колодцев. Котлован, вырытый на Лубянской площади, стремительно заполнился водой – стал бить давно закупоренный источник, скрытый в подземной камере Владимирской башни Китай-города. Все особенности застройки разных районов следовало заранее учесть, и помочь в этом могли только знатоки старой Москвы.

Во-вторых, 10 февраля 1934 года вышло постановление ВЦИК и СНК СССР «Об охране археологических памятников». Оно обязывало все новостройки выделять определенный процент своих средств на организацию в отведенной им зоне охранных археологических исследований. Метрополитена это касалось в такой же мере, как и проектировщиков гидроэлектростанций.

7 мая 1933 года был заключен договор между Управлением строительства метрополитена и Государственной Академией истории материальной культуры. Его подписали начальник Метростроя Павел Павлович Ротерт (1880–1954) и представитель ГАИМК Татьяна Сергеевна Пассек (1903–1968). В договоре предусматривались повседневный надзор археологов за земляными работами, постоянный обмен информацией между договаривающимися сторонами, чтение лекций учеными перед рабочими и инженерами и т. д. 2 ноября 1933 года был издан приказ по ударному строительству метрополитена, требовавший от всех участников стройки следить за находками древних вещей в земле и назначавший нескольких археологов ответственными лицами за надзор на отдельных отрезках трассы.

Фамилия Пассек уже промелькнула на предшествующих страницах этой книги. Татьяна Сергеевна была прямым потомком друга Герцена Вадима Пассека. Она родилась в Петербурге, где окончила университет и училась у А. А. Спицына. Ее диссертация о расписной глиняной посуде ранних земледельцев Правобережья Украины (трипольская культура IV тысячелетия до нашей эры), вышедшая в Ленинграде на французском языке, принесла известность автору среди археологов и у нас, и за рубежом. В 1930 году Татьяна Сергеевна вышла замуж за видного деятеля театрального искусства художника-постановщика МХАТа Ивана Яковлевича Гремиславского и переехала в Москву.

Должно быть, думая о работах на Метрострое, руководители ГАИМКа хотели сперва доверить их недавнему ленинградскому сотруднику, «своему человеку», а не кому-нибудь из представителей чужой московской школы. Но вскоре пришлось изменить это решение – ведь нужен был ученый, прежде всего, хорошо знающий прошлое Москвы. И здесь выбора не было: начальником экспедиции мог стать только Арциховский. Пассек отошла на второй план, заняв пост ученого секретаря экспедиции. Отношения с Артемием Владимировичем у нее сложились хорошие и остались такими до конца дней.

С середины тридцатых годов Татьяна Сергеевна целиком посвятила себя исследованию трипольской культуры на Украине и в Молдавии. Ее монография и докторская диссертация «Периодизация трипольских поселений» была удостоена государственной премии. Но мы не должны забывать и о вкладе Т. С. Пассек в изучение московских древностей. Она участвовала не только в надзоре за строительством метро, но и в разведках в зоне канала имени Москвы.[293]

Красивая, прекрасно воспитанная женщина, Татьяна Сергеевна умела произвести впечатление в любом месте и, благодаря этому, добиваться нужных для дела средств и иного рода помощи. Назначение ее на пост ученного секретаря было поэтому очень удачным.

ГАИМК создал для работы на Метрострое две бригады – историко-архивную и археологическую. (Вспомним, что это годы увлечения бригадным методом). В первую вошли П. Н. Миллер, директор Коммунального музея Петр Васильевич Сытин (1885–1968),[294] сотрудник Литературного музея Николай Петрович Чулков (1870–1940) и сотрудники Исторического музея Николай Григорьевич Тарасов (1866–1942) и Иван Мемнонович Тарабрин (1876–1942). Это были уже весьма немолодые люди, начавшие свой путь в дореволюционный период. Тарабрин был ученым секретарем Исторического музея еще при И. Е. Забелине. Колоритный портрет Н. П. Чулкова читатели, наверное, помнят по рассказу Ираклия Андроникова «Загадка И. Ф. И.».[295] Все они взялись за дело с большим увлечением. Ими подготовлены подробнейшие, сопровождавшиеся планами и чертежами справки о старой застройке по трассе метрополитена, оказавшиеся очень полезными для проектировщиков и инженеров.

Археологическая бригада состояла главным образом из молодежи. В предшествующей главе говорилось о том, как повлияла на решение научных вопросов ссора двух хороших археологов, недавних товарищей. Здесь уместно вспомнить о дружбе, выдержавшей испытание в течение десятилетий. Однокурсниками Арциховского были С. В. Киселев и А. П. Смирнов. Свою дружбу они пронесли через всю жизнь. Годы, когда они определяли лицо Института археологии Академии наук СССР, были лучшими в истории этого учреждения.

Киселева я бегло охарактеризовал выше. Алексей Петрович Смирнов (1899–1974) был крупнейшим специалистом по археологии железного века Поволжья. Главная его заслуга перед наукой – изучение городов древних болгар под Казанью.[296] Но он занимался и многими другими темами, студентом копал курганы вятичей под Москвой, хорошо знал прошлое своего родного города. Киселев и Смирнов стали активнейшими сотрудниками археологической службы Метростроя. Первый ведал отрезком трассы от Смоленского рынка до Манежа, второй – от Каланчевки до Русаковской улицы.

Много сделал для экспедиции историк Николай Михайлович Коробков (1897–1947). Ему был поручен участок от Кропоткинской площади до Каланчевской. Помимо серии статей Коробков опубликовал книгу «Метро и прошлое Москвы», выдержавшую два издания (1935 и 1938). Работали в экспедиции и другие известные археологи.

Какие вопросы встали перед учеными при строительстве метро? В XVI веке Москва была обведена стеной Белого города. Возвел ее выдающийся русский зодчий Федор Савельев по прозвищу Конь. Другое его фортификационное сооружение – Смоленская крепость – дошло до нас и до сих пор поражает своей мощью всех ее видящих. Белому городу не повезло. Он был разобран в 1783 году «за ветхостью и ненадобностью». О том, как он выглядел, можно судить лишь по рисункам XVII–XVIII веков. При прокладке метрополитена возникли уникальные условия для изучения этого памятника. Участки стены Белого города обследовали А. П. Смирнов у Чистых прудов (Мясницкие ворота) и С. В. Киселев у Арбатских ворот. Специальную статью о Белом городе написал Н. М. Коробков.[297]

Не был изучен и более поздний Земляной город – укрепления XVII века, шедшие по линии Садового кольца. Участки их проследили Н. М. Коробков и С. В. Киселев.

В районе площадей Лубянской, Революции и Театральной археологи провели обмеры фундаментов Китай-города. Тут в скрытом в стене тайнике была найдена одежда XVII века – кем-то спрятанный туда шелковый охабень.

Работы на метрострое шли в быстром темпе. Вырытые траншеи тотчас бетонировали. Не могло быть и речи о том, чтобы остановить землекопов и тщательно расчистить и зафиксировать остатки средневековых домов. Все же некоторые детали застройки удалось отметить и интерпретировать. Опричник Генрих Штаден писал, что перед возведением Опричного двора был насыпан толстый слой песка. Этот слой вскрыли котлованы метро на углу Моховой и Воздвиженки. В Александровском саду были найдены следы царской аптеки XVII столетия с многочисленными склянками для лекарств.

Еще перед началом археологического надзора на метрострое была поставлена задача: собрать материалы о жизни рядовых москвичей XVI–XVII веков. Предметы царского и боярского быта дошли до нас в значительном количестве. Их можно увидеть в Оружейной палате, Историческом и других музеях. Какой была утварь ремесленников и прочих горожан, известно мало. Не могут восполнить этот пробел и письменные источники. При строительстве метро археологи и их помощники составили внушительную по объему коллекцию обычных рядовых вещей XVI–XVIII столетий.

На Моховой при прокладке трассы были задеты два старых колодца глубиной до 14 метров. Инженер В. Ф. Невраев сразу же вызвал на место Арциховского. Из одного колодца извлекли одиннадцать глиняных кувшинов, три железных топора с рукоятками, стальной клинок шпаги XVII века и медный ковш, из второго – два глиняных сосуда и два топора. Арциховский описал все эти вещи, а топоры передал для изучения профессору механики, в будущем академику ВАСХНИЛ Владиславу Александровичу Желиговскому (1891–1974). Тот рассчитал, каков был коэффициент полезного действия орудий.[298]

Характеристику бесчисленных обломков глиняных сосудов, попадавшихся в земле по всей трассе, дал М. В. Воеводский, много занимавшийся наряду с каменным веком и историей гончарства. Это первое исследование самого массового археологического материала средневековой Москвы – чернолощеной посуды XVI–XVIII веков.[299]

Находки были бы невозможны, если бы не помощь инженеров и землекопов. К ним была обращена листовка, подписанная Н. Я. Марром и А. В. Арциховским: «Товарищи рабочие, техники, инженеры! Товарищи ударники и комсомольцы Метростроя! Почва Москвы хранит в себе огромное количество очень ценных для науки находок. Остатки древних построек, мостовых, древние могилы, орудия и оружие, каменные плиты с надписями, древняя посуда и обломки ее, изразцы, монеты и т. п. имеют большое научное значение и помогают узнать историю нашей социалистической столицы – Москвы, существующей уже много сотен лет. Земляные работы Метростроя постоянно обнаруживают такие находки древностей. Необходимо принять все меры к их сохранению, тщательно собирать их для передачи в наши музеи, где они станут доступными для изучения и обозрения… Внимательно и бережно относитесь ко всем находкам древних остатков в почвенных слоях Москвы. Обнаружив остатки древних сооружений или древние предметы, не уничтожайте и не ломайте их. О всем найденном немедленно сообщайте через начальников участков уполномоченным Академии».[300] Когда один рабочий разбил надгробную плиту XVIII века, ему объявили выговор «за некультурное отношение к историческим памятникам». (Между тем для облицовки метро разобрали целый кремль XVI века в Серпухове.) Инженер А. С. Серебренников передал археологам пятьдесят древних предметов. Известны имена и других добровольных помощников: двадцати инженеров, пятнадцати рабочих, двух начальников шахты, двух начальников движения, прораба-технолога, десятчика.

После открытия первой очереди метрополитена 21 сентября 1935 года А. В. Арциховский и Т. С. Пассек были награждены почетными знаками Моссовета. В 1972 году в день семидесятилетия Артемия Владимировича ему присвоили звание «Почетный метростроевец».

О наблюдениях ученых при прокладке метро регулярно писали газеты и журналы. На страницах «Вечерней Москвы» эту тему не раз освещал молодой журналист Александр Вениаминович Храбровицкий (1912–1989), ставший позднее литературоведом. Сам А. В. Арциховский поместил несколько кратких информации о достижениях экспедиции в журналах «Историк-марксист», «Сообщения ГАИМК», «Проблемы истории докапиталистических обществ», в «Известиях ГАИМК». В Историческом музее была развернута выставка историко-археологических работ на метро, вызвавшая большой интерес у москвичей.[301]

Итоговая публикация вышла в 1936 году. Это том большого формата, озаглавленный «По трассе первой очереди Московского метрополитена. Архивно-исторические и археологические работы в 1934 г.» (Известия ГАИМК, выпуск 132). Том открывается предисловием П. П. Ротерта, где сказано, что договор ГАИМК и Метростроя – «это документ, на котором лежит печать сотрудничества инженера и историка, работающих над одним объектом и ради одной общей цели – строительства социалистической Москвы, мировой пролетарской столицы» (С. 5). Далее идут статьи историков П. В. Сытина, Н. Г. Тарасова, И. М. Тарабрина, Н. П. Чулкова, П. Н. Миллера, а потом публикации археологов.

Т. С. Пассек охарактеризовала «Культурный слой древней Москвы» (С. 92—100). Промеры в котлованах метро показали, что в среднем он достигает 2 метров, а наиболее мощен на Волхонке – 4 метра. Арциховскому принадлежат статьи о находках в колодцах на Моховой и о надгробных плитах с надписями XVI–XVII веков. А. П. Смирнов описал гидротехнические сооружения, Н. М. Коробков – пушечные ядра XVI–XVII столетий и аптекарскую посуду, С. В. Киселев – остатки одежд. О металлических вещах рассказал один из самых молодых сотрудников экспедиции Б. А. Рыбаков. Есть здесь и другие статьи отчетного характера.

В книге дан оптимистический прогноз: новые очереди метро обогатят археологию еще больше. Этот прогноз не оправдался. Во-первых, новые линии прошли уже не по историческому центру города, а по окраинам, где нет средневекового культурного слоя или он очень тонок. Во-вторых, шахты стали закладывать гораздо глубже, чем раньше, и они не затрагивали культурных напластований. Все же кое-какие находки и наблюдения были сделаны и при строительстве второй очереди метро в 1935–1936 годах. И здесь вели надзор А. В. Арциховский, С. В. Киселев и А. П. Смирнов. Обобщающий отчет экспедиции был издан Е. И. Горюновой уже после войны, в 1947 году.[302]

Значение археологической службы Метростроя в истории изучения прошлого Москвы велико. Выяснилось, что культурный слой города достаточно мощен и содержит многочисленные строительные и бытовые остатки. Значит, можно и должно изучать их путем раскопок и пора уже переходить от пассивного надзора за вырытыми то тут, то там котлованами и траншеями к планомерным исследованиям с применением всех выработанных наукой методов. Надо, кроме того, найти и более древние слои, чем те, что были выявлены на трассе метро, относящиеся не к XVI–XVIII векам, а к XII–XV столетиям.

После завершения экспедиции на Метрострое Артемий Владимирович вернулся к раскопкам в Новгороде. Он опять счел московскую тематику для себя исчерпанной и опять ошибся.

Молодой и очень талантливый ленинградский археолог Петр Николаевич Третьяков (1909–1976) выступил в середине тридцатых годов с докладом, дерзко озаглавленным так же, как за 35 лет до того назвал свое классическое исследование А. А. Спицын: «Расселение древнерусских племен по археологическим данным». Третьяков заявил, что утвердившиеся в науке выводы Спицына ошибочны, и пытался опровергнуть их как раз на материалах, рассмотренных в книге Арциховского «Курганы вятичей». Да, соглашался докладчик, эти курганы насыпаны в XII–XIV веках. Но разве в такое позднее время существовали племена? Племя свойственно эпохе родового строя, а XII–XIV века – это период развитого феодализма. Скорее всего, области, очерченные археологами, соответствуют не территориям отдельных племен, а границам недавно сложившихся феодальных княжеств. Нарисованная летописью картина расселения кривичей, вятичей, радимичей и т. д. могла найти отражение не в памятниках XII–XIV веков, а в материалах VIII–X столетий.[303] Обоснования этого тезиса Третьяков опубликовал в 1940-х годах, и эти его труды представляют бесспорный интерес. Доклад Третьякова задел Арциховского, и в ответ он написал темпераментную статью «В защиту летописей и курганов». Она была напечатана рядом со статьей Третьякова в четвертом томе сборников «Советская археология» в 1937 году. Арциховский подчеркнул, что упоминания вятичей в летописях нередки и в XII веке, вплоть до конца этого столетия (1197 год). Речь идет, конечно, не о племени в точном социологическом понимании этого слова, а об определенной этнографической группе. Этнография свидетельствует о чрезвычайной устойчивости специфических типов костюма, сформировавшихся в глубокой древности и по традиции сохранявшихся на протяжении очень долгого времени. Именно это и видим мы на примере головного убора, характерного для земли вятичей. Границы феодальных княжеств, напротив, не отличались стабильностью. «Если бы древнерусские крестьянки захотели одеваться по указаниям П. Н. Третьякова, руководствуясь своей политической зависимостью, – саркастически замечал его оппонент, – моды менялись бы быстро, как в XX в. Автор явно переоценил верноподданность этих крестьянок. Они не сообразовывали свои одежды с принадлежностью тем или иным князьям».[304] Ответ прозвучал убедительно. Выводы Спицына и Арциховского остались в силе.

Полемика с Третьяковым была в сущности лишь эпизодом в научной деятельности Артемия Владимировича. Продолжение его занятий археологией Московского края предопределило совсем другое. В 1934 году после решений Коммунистической партии и Советского правительства об исторической науке возродился исторический факультет Московского университета. Арциховского пригласили читать там общий курс археологии для историков всех специальностей. В 1939 году на факультете выделили кафедру археологии для подготовки специалистов в этой области. Арциховский возглавил кафедру. В 1937 году он получил ученое звание профессора, а в 1940– защитил докторскую диссертацию.

До 1960 года Артемий Владимирович работал в созданном на базе ГАИМК Институте археологии Академии наук СССР. Он был редактором журнала «Советская археология», консультантом «Большой советской энциклопедии», занимал ряд других постов. Но кафедра всегда оставалась для него главной заботой и любимым детищем. На седьмом десятке лет, когда здоровье начало сдавать, он отказался от многих обязанностей, отошел даже от руководства раскопками в Новгороде, но покинуть кафедру не нашел в себе сил. Он заведовал ею около сорока лет до самой смерти (умер 17 февраля 1978 года).

Автор этой книжки – выпускник кафедры археологии МГУ. С Артемием Владимировичем я познакомился еще школьником, лет двадцать довольно часто с ним общался и до сих пор вспоминаю его в числе интереснейших людей, встреченных на жизненном пути.

Чем привлекал нас, студентов, Артемий Владимирович? Прежде всего, вниманием и уважительным отношением к юным коллегам. Он обладал феноменальной, почти патологической памятью и без особого напряжения запоминал имена, отчества и фамилии всех студентов Истфака, сдававших экзамен по археологии на первом курсе. Уже тогда он составлял о каждом определенное представление (надо признать, – не всегда верное). К тем, кто поступал на его кафедру специализироваться по археологии, внимание было, конечно, еще большим. Он расспрашивал нас не только о том, какие коллекции мы смотрим в музеях, на каких раскопках побывали летом, какую тему выбрали для курсовых или дипломных работ, но и о том, что мы читаем, любим ли стихи, живопись, архитектуру.

Чарлз Сноу заметил в одном из своих романов, что холостякам свойствен повышенный интерес к людям. Артемий Владимирович служил подтверждением этому наблюдению. Ему хотелось понять, кто придет на смену его поколению, и он не жалел времени на беседы с молодежью. Он приглашал нас к себе на какой-нибудь вечер, сначала в забитую книгами комнатку в коммунальной квартире в Кречетниковском переулке, а потом в большую отдельную квартиру в новом здании МГУ на Ленинских горах, и мы часами разговаривали. Он увлекательно рассказывал о своих учителях, о поездках по древнерусским городам или за границу, делился мыслями о тех или иных исторических событиях, произведениях литературы и искусства, людях и книгах. С ним можно было не соглашаться, спорить, недоумевать по поводу каких-то его парадоксальных суждений, но встречи никогда не были пустыми и формальными.

Как-то Артемий Владимирович обмолвился: «Я ведь не люблю работать. Я люблю лежать на диване и читать». Разумеется, в этой фразе была доля кокетства, но была и откровенность. Арциховский не написал фундаментальных трудов ни о Новгороде Великом, которых все от него ждали, ни о древней Москве. Вообще он писал меньше, чем многие его коллеги. Но он все время читал самые разные книги – и художественную литературу, и научную – по очень широкому кругу тем, вплоть до биологии и математики. Все прочтенное как-то откладывалось в его невероятной памяти, и он мог дать достаточно точную справку по весьма неожиданному вопросу, высказать о нем вполне компетентное мнение. Пожалуй, это свойство даже мешало ему. Он знал так много, что не видел особого смысла в умножении запаса фактов, в новых и новых изысканиях. По печатной продукции Арциховского наши преемники вряд ли смогут представить себе и объем его знаний, и его неповторимый облик.

Как исследователь он иногда проигрывал рядом с некоторыми ярко-творческими натурами своих сверстников. Но как педагог, профессор, наставник молодежи, стоял на большой высоте. Я застал блестящую плеяду профессоров Истфака: С. В. Бахрушина, К. В. Базилевича, С. П. Толстова, Е. В. Тарле. Превосходные преподаватели были и на кафедре археологии. И все же, как начинающий научный работник в студенческие годы я больше всего получил именно от Арциховского, хотя занимался далекой от его основных интересов первобытной эпохой. В области истории науки я его прямой ученик. От него я впервые услышал о Ходаковском, Черткове и Сизове.

И на лекциях, и в статьях Артемий Владимирович стремился и умел говорить небанально, своим индивидуальным языком, что в те времена было уже большой редкостью. Стиль его отличался лаконизмом, афористичностью. Его фразы не спутаешь с чьими-то ни было.

Наконец, для Арциховского была характерна особая весомость, категоричность суждений. Он не склонен был сомневаться в том, что когда-то решил и где-то высказал. На мой взгляд, для деятеля науки это скорее недостаток, чем достоинство. Но молодежь, жаждавшую найти авторитетного учителя, такая убежденность в своей правоте подкупала.

После того, как на Истфаке началась подготовка археологов, надо было подумать об организации полевой практики. Помня об опыте кафедры во времена Городцова, Артемий Владимирович избрал объектом этой практики подмосковные курганы. В конце 1930-х – начале 1940-х годов под руководством Арциховского, а затем и самостоятельно студенты-археологи изучили несколько курганных групп в окрестностях столицы. В 1937 году копали курганы в Поваровке (Солнечногорский район), в 1938 – в Черемушках (тогда еще загородном селе), в 1939 – в Салтыковке (Балашихинский район), в 1940 – в трех группах под Звенигородом.

Описания этих памятников и сделанных находок публиковали выпускники кафедры предвоенных лет. О Черемушках написал Игорь Владимирович Савков (1918–1942). Это образцовая по тщательности и по полноте использования литературных данных работа – первый и последний труд автора.[305] Вместе с тысячами москвичей в 1941 году он пошел добровольцем на фронт и не вернулся с войны.

Судьба его несколько прояснилась лишь в 1990 году. Он попал в плен, стал переводчиком у немцев, связался с Ржевским партизанским подпольем. При передаче секретных материалов партизанам был схвачен и расстрелян фашистами.[306]

Поваровские курганы рассмотрены в статье студента Михаила Григорьевича Рабиновича (1916–2000).[307] Прошлое Москвы– одна из основных тем в его научном творчестве. В 1946 году он провел первые раскопки в городе – в устье Яузы – и продолжал эти исследования до 1960 года в Зарядье и в Кремле. В 1964 году М. Г. Рабинович напечатал ценную монографию «О древней Москве», защитив ее как докторскую диссертацию. Ему принадлежит, кроме того, много статей и научно-популярных книг по ранней истории города.

Прожил он долго, но и его судьба не баловала. Сын очень популярного в Москве детского врача, он всей душой любил родной город. Но в период «борьбы с космополитизмом» властям не нравилось, что статьи о советской столице пишет какой-то еврей. В 1951 году Рабиновича уволили из Академии. Вернулся в нее он после XX съезда КПСС, и не в Институт археологии, а в Институт этнографии. В восьмидесятилетнем возрасте эмигрировал и вскоре умер в США.

Салтыковским курганам посвящена статья Александра Львовича Монгайта (1915–1974). Старший научный сотрудник Института археологии Академии наук СССР, доктор исторических наук, он на протяжении всей жизни изучал замечательный памятник древнерусской культуры домонгольского времени – городище Старая Рязань. А. Л. Монгайт написал также целую серию научно-популярных книг об археологии, ее истории, методах и достижениях.[308]

О Звенигородских курганах рассказано в статье Гайды Андреевны Авдусиной (1921–1984) – лаборанта кафедры археологии, многолетнего помощника Артемия Владимировича при его раскопках в Новгороде.[309]

Таковы были первые выпускники кафедры археологии МГУ, ученики А. В. Арциховского. Все они умели и работать лопатой в поле, и усидчиво заниматься разборкой и классификацией коллекций в музеях и лабораториях. В 1938 году вместе со своим учителем они провели научную конференцию, приуроченную к столетию с начала раскопок подмосковных курганов.

А потом пришла война. А. В. Арциховский, А. П. Смирнов, А. Л. Монгайт, О. Н. Бадер, как и многие другие археологи, в рядах народного ополчения обороняли столицу от нависшей над ней угрозы фашистского вторжения. Вскоре Арциховского, как профессора, демобилизовали, и он вновь читал лекции в МГУ, эвакуированном в Ашхабад и Свердловск.

В 1944 году университет вернулся в Москву. Опять возник вопрос о полевой практике студентов, и опять объектом ее стали подмосковные курганы. В 1944 году эти памятники раскапывали у Царицына, в 1945–1947 – возле расположенного в 10 километрах от него села Беседы (Ленинский район). Копали студенты, а контролировали ход работы по очереди все профессора кафедры. Так, в выездах в Царицыно приняли участие не только Арциховский, но и Сергей Владимирович Киселев, антрополог Георгий Францевич Дебец (1905–1969), специалист по античной археологии, архитектуре и искусству Владимир Дмитриевич Блаватский (1899–1980), исследователь скифских древностей и греческой эпиграфики Борис Николаевич Граков (1899–1970).

Если курганы в Черемушках, Поваровке, Салтыковке и Царицыне дали материалы, вполне обычные для захоронений вятичей, то могильник в Беседах порадовал ученых настоящим открытием. Среди небольших насыпей, высотой полтора-два метра, здесь возвышался холм, достигающий четырех метров. В нем не было ни женских украшений, ни железных орудий, ни вообще каких-либо вещевых находок, но он крайне интересен в иных отношениях. Под насыпью были обнаружены следы сгоревшего древнего сооружения, точно такого, какие выявлены на Верхнем Дону в курганах, надежно датированных VIII–X веками. Значит, этот необычный памятник предшествует основной массе подмосковных курганов и отражает ранний этап жизни славян на данной территории. Погребальный обряд у них был другой, чем в XII–XIV веках, примерно тот, что предположительно описан Арциховским в 1930 году. Бревенчатый сруб, где помещали, а потом сжигали тело покойника, вероятно, и есть упоминаемый в летописях «столп».

Арциховский напечатал отчет о раскопках в Царицыне[310] и статью о Большом Беседском кургане.[311] Это последняя его публикация по археологии Подмосковья.

Первокурсником Истфака в мае 1947 года я еще успел побывать на раскопках в Беседах. Кажется, то была последняя насыпь оставшаяся не изученной в уже исследованной группе. Кое-где еще лежал снег. Вздувшаяся Москва-река не вошла в свое русло. Земля была влажной. Я и мои однокурсники рьяно бросали землю лопатами – мы приобщались к науке, которой собирались посвятить свою жизнь.

Этот день памятен мне и потому, что тогда я познакомился с рядом выпускников кафедры из первых послевоенных выпусков, с теми, с кем на протяжении полувека мне суждено было работать, спорить, ссориться, дружить… Через два года после конца войны они еще носили шинели. У одного не было руки, у другого после контузии нервно подергивалось лицо. Сейчас все они профессора, доктора наук. Кто-то ведет раскопки в Новгороде, кто-то – в Смоленске, а кто – ив Сибири или даже в Ираке, но для всех несложные исследования маленьких подмосковных курганов дороги как незабываемая школа.

С московской археологией связала себя только Тамара Владимировна Равдина (1919–1991) – старшина первой статьи Ладожской военной флотилии и Рижского укрепленного района. За годы войны она выходила сотни раненых. Став сотрудником Института археологии Академии наук СССР, в 1975 году Т. А. Равдина защитила кандидатскую диссертацию о курганах вятичей, где пересмотрела некоторые выводы, сделанные полвека назад в книге Арциховского.[312]

Раскопки последнего Беседского кургана близились к концу. Артемий Владимирович явно скучал. Какой по счету был этот курган в его жизни? Сотый? Двухсотый? Профессор заранее знал, что и где там может лежать. Чтобы мы не слишком разочаровались, он предупреждал нас, что захоронение может оказаться мужским и не даст ничего, кроме «голого костяка». Но погребение было женским с типичными семилопастными височными кольцами и сердоликовыми бусами. Арциховский взглянул на него мельком, полностью доверяя своим ученикам, составлявшим чертежи и описания, фотографировавшим могилу, бережно паковавшим находки. Он часто уходил на берег Москвы-реки, любуясь с разных точек замечательным шатровым храмом села Беседы, построенным в 1590-х годах (Артемий Владимирович был тонким ценителем старой архитектуры, в особенности русской).

Чувствовалось, что для автора «Курганов вятичей» археология Московского края – тема, оставшаяся далеко позади. Впереди были широкие раскопки в Новгороде, открытие нового вида исторических источников – берестяных грамот, поездки с докладами об этом в разные страны мира, избрание членом-корреспондентом Академии наук, награждение Государственной премией… О проблемах, волновавших ученого в первую половину жизни, можно было не беспокоиться. Современные представления об археологии Москвы и Подмосковья Арциховский уже создал, а развивать их будет следующее поколение археологов.

Заключение

Рассказ об истории исследования археологических памятников Подмосковья я начал с 1819 года, а закончу 1947-м. Этот год без оговорок об условности всякой принятой границы можно считать рубежом в процессе познания древностей нашей столицы и ее окрестностей.

Осенью 1947 года праздновалось восьмисотлетие Москвы. К этой дате был выпущен седьмой том непериодической серии «Материалы и исследования по археологии СССР» с тематически подобранными статьями. Сборник открывался предисловием редактора – А. В. Арциховского «Основные вопросы археологии Москвы».[313] Далее шли публикации О. Н. Бадера и С. К. Богоявленского, содержавшие ценные для составителей археологической карты сведения о десятках городищ и могильников Подмосковья, отчет Е. И. Горюновой о наблюдениях, сделанных при строительстве второй очереди метрополитена, описания раскопок Царицынских и Салтыковских курганов и статья М. Г. Рабиновича «Гончарная слобода XVI–XVIII веков».[314] Это информация о раскопках в устье Яузы на том месте, где в средние века жили ремесленники-гончары, в интересах пожарной безопасности вынесшие свои постройки подальше от центра города. Тут в 1946–1947 годах археологи впервые получили возможность не поспешно выбирать из-под лопаты строителей разбитые древние вещи, а тщательно изучить комплексы жилых и производственных сооружений, где концентрировались многочисленные бытовые остатки.

Вот эти два события – выход книги, подводившей итоги изучения древностей Московской земли более чем за сто лет, и начало планомерных раскопок в самой столице – позволяют говорить о том, что именно тогда завершился большой этап этой работы. На новом этапе ее я здесь останавливаться не буду. Во-первых, уже есть научно-популярные книги, посвященные послевоенным изысканиям в Москве и ее округе. Во-вторых, большинство из тех, кто в 1950—1990-х годах занимался московской археологией, успешно трудятся и сейчас. Давать оценку их деятельности и преждевременно и неуместно.

Много ли нового внес в науку этот пятидесятилетний послевоенный период раскопок? Не исчерпана ли была проблематика за предшествовавшие сто лет, когда в окрестностях столицы вели поиски четыре поколения незаурядных русских ученых? Нет. Последние десятилетия обогатили нас важными открытиями.

На территории области впервые выявлен палеолит. Стоянка охотников на мамонта в Зарайске существовала не менее двадцати тысяч лет назад. Среди сотен древнерусских курганов неожиданно встретились и могилы бронзового века у села Коренец Шатурского района и у Пушкина. Начались раскопки в Звенигороде, Верее, Волоколамске, Тушкове, Радонеже, а в самой Москве, в Кремле, наконец-то нащупаны слои домонгольского времени, отражающие самый ранний этап жизни нашей столицы.

Очень важно издание в 1994–1997 годах трех выпусков «Археологической карты России», посвященных Московской области и содержащих сведения более чем о двух тысячах памятников древности. Как видим, Московская земля не исчерпана для археологов. Каждый год дарит нам те или иные ценные находки, приоткрывающие завесу над далеким прошлым нашего края. Несомненно, немало открытий ждет и идущие нам на смену поколения исследователей.

Это не означает, что все сделанное в XIX и первой половине XX века уже сдано в архив истории науки. Археологические коллекции не устаревают. Ученые могут сотни раз перечитывать тексты летописей и грамот, но второй раз раскопать Большой Беседенский курган или Дьяково городище невозможно. Информация, полученная некогда при раскопках, на взгляд археологов, работавших позднее, будет неполной, но она неповторима. Вот почему археологи вновь и вновь обращаются к материалам, добытым сто и более лет назад. Так, разбирая запутанные коллекции А. П. Богданова, Т. В. Равдина сумела добавить к надежным 229-ти комплексам вятических могил, выделенным А. В. Арциховским, еще несколько комплексов, вполне пригодных для научного анализа.[315]

Исторические выводы менее долговечны, чем факты. Построения Ходаковского и Черткова, Сизова и Городцова уже не удовлетворяют их преемников. Но мысль, живая исследовательская мысль, пронизывающая страницы, казалось бы, во всем устаревших книг и статей, невольно привлекает нас и сегодня. Она-то и заставляет возвращаться к сочинениям фантазера Ходаковского и дилетанта Черткова, не говоря уже о трудах Сизова и Городцова. Об этой ищущей, то блуждающей в потемках, то прорывающейся вперед, то отступающей назад мысли я и хотел рассказать в прочтенной Вами книге.

Иллюстрации

3. Я. Ходаковскии

К. Ф. Калайдович

Синьковское городище

А. Д. Чертков

Г. Д. Филимонов

В. И. Сизов

А. П. Богданов

Д. Н. Анучин

В. А. Городцов

Находки в курганах вятичей. Таблица к статье Д. Н. Анучина

Ю. В. Готье

А. А. Спицын

Находки у села Грязь. Рисунок к статье А. Д. Черткова

С. К. Богоявленский

Курганы у села Покров

Находки на Дьяковом городище

А. В. Арциховский

Б. С. Жуков

Находки на Дьяковом городище

Т. С. Пассек

С. В. Киселев

О. Н. Бадер

Находки на Дьяковом городище

Примечания

1

Популярный очерк московских древностей см.: Латышева Г. П., Рабинович М. Г. Москва и Московский край в прошлом. М., 1973.

2

Общую характеристику начального этапа в развитии археологии в России см.: Формозов А. А. Страницы истории русской археологии. М., 1986.

3

Пушкин А. С. Отрывок из литературных летописей // Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1949. Т. 11. С. 77–81.

4

Доленга-Ходаковский 3. Разыскания касательно русской истории // Вестник Европы. 1819. Ч. 107. № 20. С. 280.

5

Ходаковский 3. Проект ученого путешествия по России для объяснения древней славянской истории // Сын отечества. 1820. Ч. 64. № 38. С. 195, 196.

6

Доленга-Ходаковский 3. Извлечение из плана путешествия по России для описания древностей славянских // Вестник Европы. 1820. Ч. 113. № 17. С. 30–56; № 18. С. 99—118.

7

Цит. по: Пыпин А. Н. История русской этнографии. СПб., 1891. Т. 3. С. 76.

8

О нем см.: Козлов В. П. Российская археография конца XVIII – первой четверти XIX веков. М., 1999. С. 167–230.

9

Архив Академии наук СССР. Ф. 30. Оп. 1. № 74. Л. 7.

10

Макаров М. Н. Краткая записка о некоторых достопамятностях Рязанских и Пронских // Труды Общества любителей российской словесности. 1819. Ч. 16. С. 122.

11

Макаров М.Н. Письмо к редактору // Вестник Европы. 1820. Ч. 113. № 20. С. 306, 307.

12

О нем см.: Степанов В. П. Макаров Михаил Николаевич. Русские писатели. 1800–1917. М., 1994. Т. 3. С. 468–470; Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1976. С. 233; Добролюбов И. В. Библиография писателей, ученых и художников уроженцев (преимущественно) Рязанской губернии. Рязань, 1910. С. 133–135.

13

Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. 1. С. 10.

14

Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики 30-х годов. Л., 1934. С. 138–140.

15

Dolqga-Chodakowski Z. О Slawianszcyznie przed chrzescijanstwem oraz inne pisma i listy. Warszawa, 1967. S. 328, 351.

16

Там же. S. 352; Историческая система Ходаковского // Русский исторический сборник. 1838. Т. 1. Кн. 3. С. 29, 30.

17

Донесение о первых успехах путешествия по России Зорияна Долуга-Ходаковского // Русский исторический сборник. 1844. Т. 7. С. 6, 43, 265 и др.

18

Dolecga-Chodakowski Z. Op. cit. S. 374; Историческая система Ходаковского. С. 37.

19

Погодин М. П. Древняя русская история до монгольского ига. М., 1872. Т. III. С. 7.

20

Северная пчела. 1826. 6 марта. № 28. С. 1.

21

Письмо А. А. Шишкова к С. Т. Аксакову // Летописи Гос. Литературного музея. М., 1936. Кн. 1. С. 482.

22

Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1948. Т. 5. С. 100. Подробнее см: Формозов А. А. Пушкин и древности. Наблюдения археолога. М., 2000. С. 87–96.

23

Украшсью народт nicHi в записях 3opiaHa Доленги Ходаковського (3 Галичини, Волит, Под1\ля, Подншрянщини i Полкхя). Кит, 1971. С. 35.

24

Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч.: В 20 т. М., 1975. Т. XVIII. Кн. 1. С. 248 (письмо к П. В. Анненкову от 23 ноября 1861 года).

25

Ильинский Л. К. Страничка из истории археологии Поволжья // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1929. Т. 34. Вып. 3–4. С. 10–16.

26

Забелин И. Е. Кунцово и древний Сетунский стан. М., 1873. С. 224–249; Формозов А. А. Историк Москвы И. Е. Забелин. М., 1984. С. 70–76.

27

Полевой П. А. Записка о жизни Зорияна Долуги-Ходаковского // Сын отечества. СПб., 1839. Т. 8. Отд. 6. С. 89, 90.

28

РовняковаЛ. И. Русско-польский этнограф и фольклорист 3. Доленга-Ходаковский и его архив // Из истории русско-славянских литературных связей XIX в. М; Л., 1963. С. 90–94.

29

О нем: Бессонов П. А. К. Ф. Калайдович // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1862. Кн. 3. С. 1—208; Козлов В. П. К. Ф. Калайдович и развитие источниковедения и вспомогательных (специальных) исторических дисциплин в первой трети XIX в. М., 1976 (рукопись канд. дисс); Он же. Российская археография… По указателю.

30

Необходимо остановиться на вопросе о датах двух рассмотренных в этой главе поездок К. Ф. Калайдовича. В его книге «Письма к А. Ф. Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии» (М., 1823) говорится о поездке в Рязань в июле 1822 г. Письмо о поездке в Микулино городище датировано при публикации 7 сентября 1822 г. и отражает впечатления августа (Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1882. Кн. 1. С. 233). Однако в книге о рязанских древностях сказано о посещении Микулина в «предшествовавшем году» (С. 62), а городища, попавшиеся по дороге туда, для автора, судя по письму, явная новинка, тогда как по пути в Рязань он побывал на двенадцати городищах. Скорее всего, письмо в публикации датировано ошибочно и относится к 1821 г. Есть все же и другая возможность: П. А. Бессонов цитирует письма Калайдовича из Рязани от 3 и 24 ноября 1822 г. (С. 69). Значит, Калайдович мог поехать в Рязань не в июле, а в октябре 1822 г., а в книге зачем-то указал неверную дату своей поездки.

31

Переписка государственного канцлера графа Н. П. Румянцева с московскими учеными // Чтения в Обществе истории и древностей Российских, 1882. Кн. 1. С. 234 (письмо К. Ф. Калайдовича А. Ф. Малиновскому от 7 сентября 1822 г.). См. также: Филимонов Г. Д. Граф Н. П. Румянцев как археолог-собиратель // Сборник материалов для истории Румянцевского музея. М., 1882. Вып. 1. С. 194–196.

32

Калайдович К. Ф. Письма к А. Ф. Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии. С. 61, 62.

33

Dolqga-Chodakowski. Op. cit. S. 61, 62.

34

Полярная звезда, издаваемая А. Бестужевым и К. Рылеевым. М.; Л., 1960. С. 267.

35

Измайлов Н. В. А. А. Бестужев до 14 декабря 1825 года // Памяти декабристов. Л., 1926. 1. С. 57, 58.

36

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1959. Справочный том. С. 68.

37

Письмо историографа Карамзина о Тушинском стане второго Лжедмитрия и ответ на оное // Русский зритель. 1828. № 1. С. 29–34. Сведения Калайдовича о Тушине Н. М. Карамзин использовал в XII томе своей «Истории государства Российского», вышедшем посмертно в 1829 году (Примечания. С. 83).

38

Бессонов П. А. К. Ф. Калайдович. С. 35. Сорокин В. В. В земляном городе у старой Новгородской дороги // Наука и жизнь. 1986. № 11. С. 84.

39

Третьяков П.Н. К истории доклассового общества Верхнего Поволжья // Известия Государственной Академии истории материальной культуры. 1935. Вып. 106. С. 154–157. Рис. 12.

40

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1819. Т. 5. Примечания. С. 264.

41

Донесение о первых успехах путешествия по России… С. 42.

42

Кеневич С. Лелевель. М., 1970. С. 10, 11.

43

Abramowicz A. Urny i ceramnie // Acta archaeologica Lodzienzia. Lodz, 1979. № 27.

44

Забелин И. E. История города Москвы. М., 1905. Т. 1. С. 15.

45

Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорской Академией наук по предложению ее президента. Т. 6. Записки путешествия академика Фалька. СПб., 1824. С. 15.

46

Максимович М.А. Отрывки из путешественных записок о Московской губернии в отношении преимущественно естественных ее произведений // Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических, издаваемый Иваном Двигубским. М., 1825. Ч. 1.№ 3. С. 156, 157.

47

Мерзляков А. Ф. Мячковский курган // Вестник Европы. 1805. Ч. 22. С. 56–59. То же в его кн.: Стихотворения. М., 1958. С. 236–238.

48

О нем: Зорин А. Л. Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич // Русские писатели. 1800–1917. М.1992. Т. 3. С. 391–392.

49

Прогулка по древнему Коломенскому уезду. Сочинение Николая Иванчина-Писарева. М., 1844. С. 10, 13.

50

Свиньин П. П. Воспоминания в степях Бессарабских // Отечественные записки. СПб., 1821. № 9. С. 6, 7.

51

Пушкин А. С. Песнь о полку Игореве // Полн. собр. соч.: В 16 т. М., 1949. Т. 12. С. 151.

52

Шипова Е. Н. Словарь тюркизмов в русском языке. Алма-Ата, 1976. С. 211; Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1981. Т. 8. С. 136.

53

Переписка государственного канцлера графа Н. П. Румянцева с московскими учеными // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1882. Кн. 1. С. 236.

54

О курганах. Предварительное разыскание академика П. И. Кеппена // Известия Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1908. № 42. С. 17.

55

Глинка Ф. Н. Мои замечания о признаках древнего быта и камнях, найденных в Тверской Карелии, в Бежецком уезде // Русский исторический сборник. 1837. Т. 1. Кн. 1. С. 10.

56

Глинка Ф. Н. Очерки Бородинского сражения. М., 1839. С. 14.

57

Толстой Л. Н. Война и мир // Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1953. С. 207.

58

Карамзин Н.И. История государства Российского. СПб., 1821. Т. 9. С. 204; 1824. Т. 10. С. 148.

59

Розенфельдт Р. Л. Курганы у бывшего Серафимо-Знаменского скита на р. Рожае в Московской обл. // Краткие сообщения Института археологии Академии наук СССР. 1973. Вып. 135. С. 62–65.

60

Островский А. Н. Гроза. Собр. соч.: В 10 т. М., 1959. Т. 2. С. 267. См. Топоров В. Н. К проблеме северорусской литвы (миф и реальность) // Проблемы первобытной археологии Евразии. М., 2004. С. 77–89.

61

Карамзин Н. М. История государства Российского. 1829. Т. 12. С. 78.

62

Иванчин-Писарев Н. Д. Прогулка… С. 18, 48.

63

Пассек Т. П. Из дальних лет. М.; Л., 1983. Т. 1. С. 257. Ср.: Герцен А. И. Разговоры с детьми. Собр. соч.: В 30 т. М., 1958. Т. 14. С. 209.

64

Кеппен П. И. Список известнейшим курганам в России. СПб., 1837. С. 33, 34. (Первоначально в «Северной пчеле» за 2, 4, 5 января 1837 г. С. 3, 4, 7, 8, 10–12).

65

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1892. Кн. 5. С. 71, 72.

66

Сонцов Д. П. Что можно ожидать от раскопок наших курганов // Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. 1865. Т. 2. С. 14–17.

67

Забелин И. Е. Список и указатель трудов и материалов, напечатанных в повременных изданиях Императорского общества истории и древностей Российских при Московском университете за 1815–1888 годы. М., 1889. С. XXIV, XXVI.

68

Пушкин А. С. Поли. собр. соч. 1949. Т. 16. С. 114.

69

Там же. С. 116.

70

Шикман А. П. Улица Кирова, 7. М., 1989.

71

Телешова Н. Н. Забытые родственные связи Пушкина. Л., 1981. С. 57.

72

Горский В. Чертков Александр Дмитриевич // Русский биографический словарь. Т. Чаадаев—Швитков [22]. СПб., 1905. С. 346–354; Немировский А. И. Александр Дмитриевич Чертков (опыт научной биографии) // Вопросы истории. 1988. № 10. С. 44–59.

73

Гатцук А. А. Еще древние вещи Чертковского собрания // Русский архив. М., 1864. № 11–12. Стб. 1255–1257. Труды I археологического съезда. М., 1871. Хроника. С. LXVIII.

74

Забелин И. Е. Список и указатель С. XXVI. О древностях, найденных в курганах сельца Верхогрязье, принадлежащего помещику Звенигородского уезда Толстому // Журнал Министерства внутренних дел. 1839. Ч. 33. № 9. С. 84–90.

75

Чертков А. Д. О древних вещах, найденных в 1838 году в имении Н. А. Толстого // Русский исторический сборник. 1839. Т. 3. Кн. 3. С. 284–292. Рис. 1–4; Он же. Описание найденных в Звенигородском уезде древностей // Записки Археолого-нумизматического общества в Санкт-Петербурге. 1848. Т. 1. Вып. 3. С. 234–250. Рис. 25; Tchertkoff. Description du quelques objets antiques, trouves dans le district de Zwenigorod // Memoires de la Societe d'Archeologie et de Numisma-tique de St. Petersbourg. 1849. Vol. III. P. 197–212. PI. V.

76

Оствальд В. Великие люди. СПб., 1910. С. 38.

77

ГатцукА. А. Еще древние вещи… Стб. 1256–1257.

78

Остатки древностей, найденные в Московской губернии // Журнал Министерства внутренних дел. СПб., 1843. Ч. 3. № 8. С. 293–297. См. также: Московские ведомости 26 июня 1843. № 75. С. 450; Мазуров А. Б. Одна из первых находок вятических древностей // Российская археология. 1999. № 4. С. 221–224.

79

Н. У. Несколько замечаний о курганах // Отечественные записки. СПб., 1844. Т. 34. Смесь. С. 84.

80

Древности, изданные Временною Комиссиею для разбора древних актов. Киев, 1846. С. 19–21. Таб. 10.

81

Богданов А. П. Материалы для антропологии курганного периода в Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания… 1867. Т. 4. С. 6.

82

Романович-Славатинский А. В. Жизнь и деятельность Н. Д. Иванишева. СПб., 1876; Михальченко С. В. Киевская школа в российской историографии. М. 1996. С. 17–30.

83

Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1948. Т. 15. С. 109; 1961. Т. 16. С. 88.

84

Нечаев С. Некоторые замечания о месте Мамаева побоища // Вестник Европы. 1821. Ч. 69. № 14. С. 125–129; С. Н. Описание вещей, найденных на Куликовом поле // Вестник Европы. 1821. Ч. 71. № 24. С. 348–357.

85

Мухина С. Н. Безвестные декабристы (П. Д. Черевин и С. Д. Нечаев) // Исторические записки. 1975. 96. С. 242–249; Поэты 1820—1830-х годов. Л., 1972. Т. 1. С. 97—116.

86

Нечаев С. Д. Известие о раскрытии десяти курганов в Бронницком уезде // Временник Общества истории и древностей Российских. М., 1855. Т. 22. Смесь. С. 7–8.

87

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 46.

88

Беляев И. Д. Несколько слов о земледелии в древней Руси // Временник общества истории и древностей Российских. Т. 22. С. 38, 39.

89

О нем: Ельницкий А. Гатцук Алексей Алексеевич // Русский биографический словарь. СПб., 1914. Гааг—Гербель [Т. 4]. С. 270–273; Слуцкий С. С. Алексей Алексеевич Гатцук // Памяти отца-наместника Леонида, А. А. Гатцука, Н. А. Попова и А. А. Котляревского. М., 1893. С. 360–367; Лепехин М. П. Гатцук Алексей Алексеевич // Русские писатели. 1800–1917. М., 1989. Т. 1. С. 531.

90

Сытин И. Д. Жизнь для книги. М., 1960. С. 68.

91

Гатцук А. А. А. Д. Чертков и его библиотека // Русский Архив. 1863. Вып. 1. Стб. 1—10; Он же. Еще древние вещи Чертковского собрания // Русский архив. 1864. № 11–12. Стб. 1255–1258.

92

Гатцук А. А. Исследования курганов Московской губернии в 1863 и 1864 годах. М., 1865 (приложение к тому 1 «Древностей» – Трудов Московского Археологического общества).

93

Бадер О. Н. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 160.

94

Гатцук А. А. О курганах, господствующих в Московской губернии // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1863. Кн. 4. С. 141–156.

95

Гатцук А. А. О сторожевых курганах // Труды III археологического съезда. Киев, 1878. Т. 1. С. XXV, XXVI.

96

Гатцук А. А. Заметка о каменных бабах близ Москвы // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1870. Кн. 3. С. 123–129.

97

Гарден Ж. К. Теоретическая археология. М., 1983. С. 264, 265.

98

Анучин Д. Н. О людях русской науки и культуры. М., 1952. С. 237–275.

99

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. М.; Л., 1959. Т. 4. С. 203–467. Из этого издания заимствованы и цитаты из неопубликованных мемуаров А. П. Богданова (С. 215, 432).

100

Богданов А. П. Курганное племя Московской губернии // Московские университетские известия. М., 1865. № 1. С. 123–144 и отдельно; Он же. Материалы для антропологии курганного периода в Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания… 1867. Т. 4.

101

О нем: Карпов Г. В. Путь ученого. М, 1958; Алымов С. С. Дмитрий Николаевич Анучин: «Естественная история человека в обратном смысле этого слова» // Выдающиеся отечественные этнологи и антропологи. М., 2004. С. 7—49.

102

Анучин Д. Н. Антропологическая выставка 1879 г. Описание предметов выставки. Отдел доисторический // Известия Общества любителей естествознания… 1879. Т. 35. С. 12.

103

И. В. Цветаев создает музей. М., 1995. С. 101.

104

Формозов А. А. Начало изучения каменного века в России. М., 1983. С. 29, 30.

105

Тимирязев К. А. Пародия науки // Собр. соч.: В 10 т. М., 1937. Т. 3. С. 379–386. Чехов А. П. Фокусники // Поли. собр. соч.: В 30 т. М., 1979. Т. 16. С. 246–251.

106

Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1865. Т. 3. Вып. 1.С. 28.

107

В кн.: Блох М.А. Биографический справочник. Выдающиеся химики и ученые XIX и XX столетий, работавшие в смежных с химиею областях. (Л., 1929. Т. 1. С. 259) – упомянут без указания имени и отчества П. А. Григорьев – ассистент Петровской академии, а в дальнейшем директор реального училища в Иваново-Вознесенске. Приведены даты его жизни: 1865–1891, но дата рождения явно ошибочна.

108

См.: Клочков М. В. Беляев Иван Дмитриевич // Русский биографический словарь. СПб., 1908. Т. Бетанкур—Бякстер [3]. С. 580–585.

109

Богданов А. П. Некролог А. М. Анастасьева // Известия Общества любителей естествознания… 1878–1879. Т. 31. С. 116, 117 приложений.

110

Леонов Н. И. Алексей Павлович Федченко. М., 1972.

111

О нем см.: Московское археологическое общество за первое пятидесятилетие его существования. М., 1915. Т. 1. С. 154, 155.

112

Богданов А. П. Некролог Н. К. Зенгера // Известия Общества любителей естествознания… 1881. Т. 37. Вып. 1. С. 69–71.

113

О нем см.: Ошанин Л. В., Азатьян А. А. Василий Федорович Ошанин. М., 1961.

114

Богданов А. П. Материалы… С. 5, 12, 24, 55, 70, 85, 115, 118, 128. Вот эти имена: И. Н. Вениаминов, М. Г. Виноградов, И. И. Ильин, Н. И. Куликовский, А. В. Павловский, Н. Ф. Петровский.

115

В дневнике И. Е. Забелина записан разговор на эту тему с А. П. Богдановым 20 января 1865 года (Отдел письменных источников Гос. Ист. музея. Ф. 440. Ед. хр. 5. Л. 318 об.).

116

Богданов А. П. Материалы… С. 12.

117

Каталог антропологического и археологического отделения Русской этнографической выставки, устроенной Обществом любителей естествознания, состоящим при Московском университете. М., 1867. С. 4, 5.

118

Беляев И. Д. Как образовалось великорусское племя и какое сословие принять представителем великорусского племенного типа // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1865. Т. 2. С. 32–43; Он же. Краткая записка о племенах, в разное время населявших нынешние губернии Московского учебного округа // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1865. Т. 3. Вып. 1. С. 34–45; Он же. О раскопках курганов в Московской губернии, произведенных в 1838 и 1854 гг. // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1876. Т. 20. С. 3–5.

119

Бэр К. М. Человек в естественно-историческом отношении // Русская фауна или описание и изображение животных, водящихся в империи Российской, составленное Юлием Симашко. СПб., 1850. Т. 1. С. 512.

120

Bogdanov A. Quelle est la raca la plus ancienne en Russie // Congres international d'archeologie prehistorique et d'anthropologic, 11 session a Moscou. Moscou, 1892. T. 1. P. 1—24.

121

Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: В 50 т. М., 1959. Т. 14. С. 305–691.

122

Достоевский Ф. М. Бесы // Поли. собр. соч.: В 30 т. М., 1974. Т. 10. С. 269.

123

Богданов А. П. Материалы… С. 176.

124

Дебец Г. Ф. Палеоантропология СССР // Труды Института этнографии Академии наук СССР. М., 1948. Т. 4. С. 10, 11, 231, 232; Левин М. Г. Очерки по истории русской антропологии. М., 1960. С. 80– 105.

125

Петров П. П. Исследование курганных горшков Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1878–1879. Т. 31. С. 4–6; Он же. Исследование над тканями и кожами, добываемыми при раскопках в Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1881. Т. 37. Вып. 1. С. 7–9.

126

Анастасьев А. М. Донесения о раскопках курганов Коломенского у. // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1876. Т. 20. С. 12–16.

127

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 125.

128

[Спицын А. А.] Обозрение некоторых губерний и областей России в археологическом отношении // Записки Русского археологического общества. 1899. 11. Вып. 1–2. С. 201.

129

А. К. [Котляревский А. А.] Реи.: Материалы для антропологии курганного периода (?) в Московской губернии. Сочинение А. Богданова. М., 1867 // Древности. Археологический вестник. М., 1867. Т. 1.С. 170–178.

130

Саблин М.А. Список курганов Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1879. Т. 35. Вып. 1. С. 185–188.

131

О нем см.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. 1898. Т. 28. С. 18.

132

Известия Общества любителей естествознания, антропологии… Т. 31. С. 22, 23.

133

О нем: Коровчинский Н. М. Николай Юрьевич Зограф // Природа. 1991. № 7. С. 121–128.

134

Известия Общества любителей естествознания, антропологии… Т. 35. Вып. 1. С. 251.

135

Керцелли Н. Г. Отчет о раскопках курганов в Рузском и Подольском уездах Московской губернии // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1878–1879. Т. 31. С. 9—12 приложений; Лыжин Н. И. Курганы села Косина // Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1890. Т. 99. Вып. 5. С. 735–738. Информация о раскопках Н. Ю. Зографа см.: Известия Общества любителей естествознания, антропологии… 1890. Т. 118. Вып. 8. С. 322.

136

Самоквасов Д. Я. Древние города России. Историко-юридическое исследование. СПб., 1873.

137

Вся Москва. М., 1900. С. 281.

138

Щавелев С. П. Историк русской земли. Жизнь и труды Д. Я. Самоквасова. Курск, 1998; Он же. Д. Я. Самоквасов – археолог, архивист // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 177–183.

139

Голос Москвы, 13 сентября 1908.

140

Бадер О. Н. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 164.

141

[Спицын А. А.] Городища Дьякова типа // Записки отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества, 1903. Т. 5. Вып. 1. С. 128. Рядом, в противоречии с текстом, помещен план городища, снятый 3. Ходаковским (рис. 4).

142

Векслер А. Г., Мельникова А. С. Российская история в московских кладах. М., 1988. С. 23, 24.

143

Самоквасов Д. Я. Древние города России. С. 109, 110.

144

Самоквасов Д. Я. Северянская земля и северяне по городищам и могилам. М., 1908. С. 3.

145

Сизов В. И. Дьяково городище под Москвой и его отношение к московским и смоленским курганам // Труды VIII археологического съезда. М., 1897. Т. 4. С. 194–196.

146

Анучин Д. Н. Памяти Г. Д. Филимонова // Известия Общества любителей естествознания… 1899. Т. 45. С. 232–234; Вздорное Г. И. История открытия и изучения русской средневековой живописи. М., 1986. С. 103–115.

147

Каталог отдела доисторических древностей Московского публичного музея. Составлен хранителем музея Г. Д. Филимоновым. М., 1873. С. 92, 93.

148

Г. Ф. [Филимонов]. Краткое известие о раскопке Чертова городища под Москвой // Вестник Общества древнерусского искусства при Московском публичном музее. 1876. № 11–12. С. 106, 107.

149

О нем см.: Анучин Д. Н. О людях русской науки и культуры. М., 1952. С. 260–272.

150

Адрес-календарь разных учреждений города Москвы на 1871 год. М., 1871. С. 507; Вся Москва. М., 1900. С. 289.

151

Верещагин В. В. Избранные письма. М., 1981. С. 134.

152

Виктор Михайлович Васнецов. Письма, дневники, воспоминания, суждения современников. М., 1987. С. 153 (письмо В. М. Васнецова В. В. Стасову от 30 сентября 1898 г.).

153

Императорский Исторический музей. Указатель памятников. М., 1883. С. 255–283.

154

Кирова Е. И. Сорок лет в театре. М.; Л., 1931. С. 24.

155

Теляковский В.А. Воспоминания. Л.; М., 1965. С. 146, 147, 161.

156

Анучин Д. Н. О людях русской науки… С. 272.

157

Щепкин В. Н. Памяти В. И. Сизова // Отчет Российского исторического музея за 1883–1908 годы. М., 1912. С. 53.

158

Станкевич А. И. Музей. Из воспоминаний первого библиотекаря // И за строкой воспоминаний большая жизнь. М., 1997. С. 52.

159

Городцов В. А. Музей, события, люди // И за строкой… С. 120.

160

Сизов В. И. Дьяково городище под Москвой и его отношение к московским и смоленским курганам // Труды VIII археологического съезда. М., 1897. Т. 4. С. 194–196.

161

Кренке Н. А. Дьяково городище. Методы исследования (по материалам раскопок 1981–1987 гг.) // Восточная Европа в средневековье. М., 2004. С. 172–192; Кренке И. А., Сулержицкий Л. Д. Радиоуглеродная и археологическая хронология Дьякова городища // Краткие сообщения Института археологии Академии наук СССР. 1988. Вып. 194. С. 39–44.

162

Труды IX археологического съезда. М., 1897. Т. 2. Протоколы. С. 84.

163

Сизов В. И. Дьяково городище близ Москвы // Труды IX археологического съезда. Т. 2. С. 256–268.

164

[Спицын А. А.] Раскопки Н. А. Смирнова в Клинском у. (1902 г.)//Записки Отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества. 1903. Т. 5. С. 143–148; Спицын А. А. Новые сведения о городищах Дьякова типа // Записки Отделения… 1905. Т. 7. Вып. 1. С. 85–90; Анучин Д. Н. Доисторическое прошлое Москвы// Москва в ее прошлом и настоящем. М., 1909. Т. 1. С. 36. Сведения о Н. А. Смирнове взяты из Архива Института истории материальной культуры Российской Академии наук. Ф. 1. Д. 1901 г. № 101. 1902 г. № 111.

165

Жебелев С. А. Яков Иванович Смирнов // Seminarium Kondakowianum. Прага, 1928. Т. 2. С. 18. П.

166

Блок А. А. Дневник. М., 1989. С. 48.

167

См. о нем: Русские ботаники. Биографическо-библиографический словарь. М., 1952. Т. 4. С. 508; Вернадский В. И. Дневники 1926–1934 гг. М., 2001. С.151–153, 165, 167.

168

Археологические известия и заметки. 1893. № 11. С. 418–421.

169

Древности. 1906. Т. 21. Вып. 1. Протоколы. С. 53.

170

Шеппинг Д. О. Курганы села Конькова// Древности. 1900. Т. 17. Протоколы. С. 149–151. О нем см.: Московское археологическое общество за первое пятидесятилетие его существования. М., 1915. Т. 2. С. 406.

171

Кельсиев А. М. Подмосковное курганное кладбище при деревне Митине // Древности. 1885. Т. 10. С. 30–45. О нем: Московское археологическое общество. Т. 1. С. 152.

172

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 125.

173

Миллер В. Ф. Курганный могильник близ с. Троицкое-Кайнарджи // Известия Общества любителей естествознания… 1890. Т. 68. Вып. 5. С. 182–186. Литературу о нем см.: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография. М., 1965. С. 329, 330.

174

[Спицын А. А.] Обозрение некоторых губерний и областей России в археологическом отношении // Записки Русского археологического общества. 1899. Т. 11. Вып. 1–2. С. 203.

175

Кожевников А. Я. Раскопка нескольких курганов в Бронницком у. Московской губ. // Археологические известия и заметки. 1894. № 3–4. С. 100–105. О нем: Лисицын Ю. П. А. Я. Кожевников и московская неврологическая школа. М., 1961.

176

Древности. 1900. Т. 16. Протоколы. С. 20.

177

Коллекция в Государственном Историческом музее.

178

Раскопки в Московской губернии, произведенные летом 1889 года его императорским высочеством великим князем Сергеем Александровичем // Древности. 1894. Т. 15. Вып. 1. С. 199–201; Стрижова Н. Б. Граф А. С. Уваров и Великий князь Сергей Александрович //Санкт-Петербургский фонд культуры. Программа «Храм». СПб., 1996. Вып. 9. С. 201–206.

179

Кельсиев А. М. Подмосковное курганное кладбище… С. 31.

180

Арциховский А. В. Курганы вятичей. С. 107.

181

Сизов В. И. О происхождении и характере курганных височных колец и преимущественно так называемого московского типа // Археологические известия и заметки. 1895. № 6. С. 177–188.

182

Карамзин Н. М. Записка о Московских достопамятностях. Соч.: В 9 т. СПб., 1833. Т. 9. С. 252.

183

Жуковский В. А. Письмо к С. Л.Пушкину // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 2. С. 351.

184

Успенский А. И. Судьба первой церкви на Москве. М., 1901.

185

Забелин И. Е. История города Москвы. М. 1902. Ч. 1. С. 62.

186

Рабинович М. Г. О древней Москве. М., 1964. С. 17–19.

187

Записка об открытых в Московском Кремле древностях, представленная второму отделению Академии наук адъюнктом Я. Бередниковым // Bulletin de la classe des sciences historiques, philologiques et poli-tiques de FAcademie imperiale des sciences de Saint-Petersbourg. 1845. T. II (4–5). P. 53–59.

188

Рабинович M. Г. О древней Москве. С. 76, 77.

189

Каталог отделения доисторических древностей Московского публичного музея / Сост. Г. Д. Филимоновым. М., 1873. С. 93.

190

О нем см.: Славина Т. А. Исследователи русского зодчества. Л., 1983. С. 110, 111; Кириченко Е. И. Архитектурные теории XIX века в России. М., 1986. С. 249–256.

191

Бадер О. Н. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 129, 130.

192

Об этом см.: Формозов А. А. Начало изучения каменного века в России. М., 1983. С. 5, 6.

193

Султанов Н. В. Памятник императору Александру II в Кремле Московском. СПб., 1888 (Строитель. № 15–18). С. 605–609. Рис. на с. 608; Он же. Древнерусские красные изразцы // Археологические известия и заметки. 1894. № 12. С. 369–387.

194

Савельев П. С. О важности изучения восточной нумизматики и археологии в России // Журнал Министерства народного просвещения. 1847. Т. 53. № 3. С. 267.

195

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1896. Кн. 10. С. 56.

196

Забелин И. Е. Опыты изучения русских древностей и истории. М., 1873. 4.2. С. 178.

197

Чехов А. П. Осколки московской жизни // Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1979. Т. 16. С. 45; Новости дня. 26 июля 1883. № 26; 27 июля 1883 г. № 27; Русские ведомости. 27 июля 1883. № 204; Новости дня. 1883. № 32, 33.

198

Русские ведомости. 11 мая 1895. № 128; Археологические известия и заметки. 1895, № 6. С. 223, 224.

199

Московский листок. 15 и 22 июня 1906. № 110 и 152 (цитирую по хронике в «Известиях Археологической комиссии». СПб., 1907. Вып. 22. С. 19, 20).

200

Зарубин Н. Н. Библиотека Ивана Грозного. Л., 1982.

201

Забелин И. Е. Подземные хранилища Московского Кремля // Археологические известия и заметки. 1894. № 2. С. 33–34.

202

К[нязъ] Щ[ербатов Н. С] К раскопкам в Московском Кремле // Археологические известия и заметки. 1895. № 12. С. 394–400. М. И.П[ыляев]. Кремлевские тайники и подземелья // Новое время. 9 июня 1894. № 6564. Газетная литература по поводу статьи И. Е. Забелина «Подземные хранилища Московского Кремля» и раскопки в Кремле //Археологические известия и заметки. 1894. № 6–7. С. 212–219.

203

Забелин И. Е. Первобытные обитатели Московской промышленной области // Живописная Россия. Отечество наше в земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом отношении / Под ред. П. П. Семенова – вице-председателя Русского географического общества. СПб., 1898. Т. 6. Ч. 1. Москва и Московская промышленная область. С. 1—10.

204

А. С. [Спицын А. А.] Находки 1896 г. близ с. Болыпева Московского у. // Вестник археологии и истории. СПб., 1898. Т. 16. С. 116–117. Авторство этой и других статей определяется «Списком ученых трудов А. А. Спицына// Советская археология. 1948. Т. 10. С. 15, 16.

205

[Спицын А. А.] Обозрение некоторых губерний и областей России в археологическом отношении // Записки Русского археологического общества. 1899. Т. 11. Вып. 1–2. С. 199–207.

206

[Спицын А. А.] О городищах Дьякова типа // Записки Отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества. 1903. Т. 5. Вып. 1. С. 111–148; С[пицын]А.А. Медный век в Верхнем Поволжье // Там же. С. 77–93.

207

Спицын А. А. Расселение древнерусских племен по археологическим данным // Журнал Министерства народного просвещения 1899. № 8. С. 301–340. Цитирую с. 316, 317, 338.

208

А. С. [Спицын А. А.] Отчет о раскопках С. А. Гатцука в Смоленской, Московской и Тульской губерниях // Записки Отделения русской и славянской археологии. 1905. Т. 7. Вып. 1. С. 120–135; [Спицын А. А.] О раскопках А. А. Смирнова в Дмитровском у. // Записки Отделения… 1915. Т. 6. Вып. 1. С. 94–96. Данные о С. А. Гатцуке взяты из Архива Института истории материальной культуры Российской Академии наук. Ф. 1. Д. 1902. № 96. 1904. № 94. См. также: Ясновська Л. В., Коваленко О. Е. «Археологические журналы» Семена Гатцука // Слов'янорусыа старожитности Швшчного Л1вобережжя. Чернтв, 1995. С. 109–111. Коваленко О.Е., Ясновська Л. В. Листи С. Гатцука до В. Модзалевського // Скарбница Украшьской культури. Чершгш, 2003. Вып. 3. С. 154–166.

209

Анучин Д. Н. Доисторическое прошлое Москвы // Москва в ее прошлом и настоящем. М., 1909. Т. 1. С. 16–53.

210

Анучин Д. Н. О черепах из курганов Дмитровского у. Московской губ. // Древности. 1907. Т. 22. Вып. 1. С. 169–171. О нем: Соловей Т.Д. Институализация науки в Московском университете. Жизнь и труды Д. Н. Анучина // Вестник МГУ. Серия 8. История. 2004. № 6. С. 3—38.

211

См.: сб.: И. К. Линдеман. К сорокалетию научной и литературной деятельности. М., 1928.

212

Линдеман И. К. Раскопки курганов летом 1907 г. // Древности. Т. 22. Вып. 1. С. 167–169. Коллекции Государственного Исторического музея.

213

Ключевский В. О. Письма, дневники, афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 257.

214

Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 185.

215

Любавский М. К. Древняя русская история до конца XVI века. М., 1911. Ч. 1.

216

Милюков П. Н. Отчет о раскопках рязанских курганов летом 1896 г. // Труды X археологического съезда. М., 1899. Т. 1. С. 14–37; Формозов А. А. П. Н. Милюков и археология // Российская археология. 1995. № 2. С. 209–216.

217

О нем см.: Асафова М. Н. Ю. В. Готье. М., 1941. (Список его работ); Богоявленский С. К. Юрий Владимирович Готье // Известия Академии наук СССР. Серия ист. и философ. 1944. № 3. С. 109–111; Арциховский А. В. Ю. В. Готье как археолог // Доклады и сообщения исторического факультета МГУ. 1945. Вып. 1. С. 21–24; Черепнин Л. В. К 100-летию со дня рождения академика Ю. В. Готье // Черепнин Л. В. Отечественные историки XVIII–XX вв. М., 1984. С. 315–320.

218

О нем см.: Черепнин Л. В. С. К. Богоявленский как историк // Черепнин Л. В. Отечественные историки… С. 132–144; Станиславский А. Л. Личный фонд С. К. Богоявленского в Архиве Академии наук СССР (с приложением списка печатных трудов С. К. Богоявленского) // Археографический ежегодник за 1972 год. М., 1973. С. 296–299.

219

Древности. 1901. Т. 18. Вып. 1. Протоколы. С. 158–159; 1902. Т. 19. Вып. 3. Протоколы. С. 61; 1906. Т. 21. Вып. 1. Протоколы. С. 45–46. Коллекция в Государственном Историческом музее.

220

Богоявленский С. К., Готье Ю. В. Отчет о раскопках Елизаровского могильника Волоколамского у. Московской губ. в 1900 г. // Древности. 1901. Т. 19. Вып. 2. С. 57–70.

221

Готье Ю. В. Что дала археологическая наука для понимания древнейшего периода русской истории // Сборник статей в честь графини П. С. Уваровой. М., 1916. С. 132–139.

222

Ионова О. В. Создание сети краеведческих музеев в РСФСР в первые 10 лет советской власти // История музейного дела в СССР. М., 1957. Вып. 1. С. 60–63.

223

Кряжин И. Краеведение // Большая Советская энциклопедия. 1-е изд. М., 1948. Т. «СССР». Стл. 1422.

224

Ионова О. В. Создание сети… С. 60–63.

225

Власьев Н. И. Археологические раскопки в Можайском уезде // Московский краевед. 1928. № 4. С. 72–74.

226

Наука и научные работники СССР. Л., 1928. Ч. 6. С. 66.

227

Шишков А. Ульяновский волостной музей местного края (Московского у. Московской губ.) // Известия Центрального бюро краеведения. 1929. № 1.С. 19–23.

228

Виноградов К. Я. Древнейшие следы культуры славян и финнов в Воскресенском уезде Московской губернии. Археологические раскопки 1923 и 1924 годов Государственного Новоиерусалимского художественно-исторического краеведческого музея. Воскресенск, 1925; Он же. Три этапа культуры у Ивановой горы на реке Рузе. М., 1929. О нем: Кренке Н.А., Нефедова Е. С. Раскопки Дьякова городища 1935 года // Коломенское. Материалы и исследования. Вып. 6. М., 1995. С. 33–34.

229

Виноградов К. Я. Новые данные о памятниках фатьяновского типа // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1934. № 11–12. С. 71.

230

Гадзяцкая О. С. Географический указатель памятников московской группы фатьяновской культуры // Памятники фатьяновской культуры. Московская группа. Свод археологических источников. М., 1963. В-1-19. С. 43.

231

Виноградов К. Я. Новые данные… С. 71–76; Он же. Новые памятники фатьяновской культуры // Советская археология. 1937. Т. 4. С. 300–304.

232

Богоявленский С. К. Материалы к археологической карте Московского края // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 168–178. В примечании редактора сказано, что эта карта составлена до 1920 года, но готовивший ее к печати Аркадий Васильевич Никитин (1914–1978) сообщил мне, что текст был написан по новой орфографии и скорее всего относится к середине 1920-х годов. Первое упоминание о работе С. К. Богоявленского над археологической картой Московской губернии см.: Древности. 1909. Т. 21. Вып. 1. С. 30, 31.

233

Филимонов С. Б. Апполинарий Васнецов – член общества «Старая Москва» // Куранты. Историко-краеведческий сборник. М., 1983. С. 216–220.

234

Рабинович М. Г. А. М. Васнецов и археология Москвы // Труды Музея истории и реконструкции Москвы. 1957. Т. 7. С. 33–50; Виноградов Н. Д. Воспоминания об А. М. Васнецове // Там же. С. 96, 97; Москва в творчестве А. М. Васнецова. М., 1986.

235

Рабинович М. Г. П. Н. Миллер и археология Москвы // Материалы и исследования по археологии СССР. 1949. № 12. С. 302–307.

236

Миллер П. Н. Московский мусор // Московский краевед. 1928. № 3. С. 9—16.

237

Филимонов С. Б. Историко-краеведческий фонд Общества изучения Московской губернии (области). М., 1980.

238

Янин В. Л. Кафедра археологии // Историческая наука в Московском университете. М., 1984. С. 270–285.

239

Готье Ю. В. Железный век в Восточной Европе. М., 1930. С. 95–98, 211–214.

240

Готье Ю. В. Мои заметки // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 165.

241

Литературу о нем см.: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. М., 1965. С. 259.

242

Городцов В. А. Археологические разведки и раскопки в Советской России с 1919 по 1923 г. // Древний мир. М., 1924. Вып. 1. С. 16–17; Бадер О. Н. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей// Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 164, 165; Жуков Ю. Н. Неизвестный документ о деятельности B. А. Городцова // Советская археология. 1985. № 4. С. 270–271. Каталог коллекций В. А. Городцова // Труды Гос. Ист. музея. 1998. Вып. 68. С. 52–59.

243

Фосс М. Е. Неолитическая стоянка Бисерово озеро // Краткие сообщения Института истории материальной культуры Академии наук СССР. 1959. Вып. 75. С. 26–39.

244

Городцов М. В. Вятические курганные погребения близ деревни Мякининой // Труды Секции археологии Российской ассоциации научных институтов общественных наук. 1928. Т. 4. С. 542–558. О нем: Смирнов А. П. М. В. Городцов // Советская археология. 1969. № 4. С. 320.

245

Дубинин А. Ф. Археологические исследования в районе реки Клязьмы // Московский краевед. 1928. № 4. С. 71, 72; Он же. Каргашинские курганы // Труды секции археологии… 1928. Т 4. С. 204–212. О нем: Смирнов А. П. К 60-летию А. Ф. Дубынина // Советская археология. 1964. № 1.С. 10.

246

Евтюхова Л. А. Городище у деревни Прислон // Труды секции археологии… 1928. Т. 4. С. 213–219; Она же. Барвихинское городище// Советская археология. 1937. Т. 3. С. 113–126. О ней: Волков В. В., Новгородова 9. А. Л. А. Евтюхова // Советская археология. 1975. № 3. C. 274, 275.

247

Пассек Т. С. Памяти С. В. Киселева // Советская археология. 1963. № 2. С. 3–8. Формозов А. А. С. В. Киселев – советский археолог 1930–1950 гг. // Российская археология. 1995. № 4. С. 151–162.

248

Киселев С. В. Археологические раскопки близ ст. Икша на р. Уче Московской губ. в 1927 г. // Московский краевед. 1928. № 4. С. 72.

249

Киселев С. В. Кузнецовские курганы // Советская археология. 1936. Т. 1. С. 247–254.

250

Киселев С. В., Дубинин А. Ф. Материалы для археологической карты Московской губернии (Археологические разведки в верхнем течении р. Пахры) // Московский краевед. 1929. № 2. С. 3–6.

251

Рыбаков Б. А. О раскопках вятических курганов в Мякинине и Кременье в 1927 г. // Сборник научно-археологического кружка при I МГУ. М., 1928. С. 4–8. В том же сборнике есть еще две статьи по московской археологии: Карцев В. Г. К материалам по составлению археологической карты Московской губернии (археологическая карта р. Сетуни) // Там же. С. 9—11; Романовская С. В. Материалы из раскопок городища Казенный бугор // Там же. С. 38, 39. Владимир Геннадьевич Карцов (1904–1977) в дальнейшем занимался историей Сибири и методикой преподавания истории, был профессором Калининского университета.

252

Городцов В. А. Каменные орудия Павловско-посадского торфяника МОГЭС // Московский краевед. 1929. № 1. С. 3–8.

253

Городцов В. А. Отчет об археологических исследованиях в Каширском и Коломенском уездах в 1927 г. // Труды Этнографо-археологического Музея I МГУ. 1928. Т. 4. С. 49–50.

254

Городцов В. А. Археологические разведки и раскопки в Советской России. С. 19.

255

Городцов В. А. Отчет… С. 34–94.

256

Городцов В. А. Археологические разведки… С. 17.

257

Городцов В. А. Старшее Каширское городище (результаты археологических исследований 1925—26 гг. // Известия Государственной академии истории материальной культуры. 1933. Вып. 85.

258

Третьяков П. Н. Рец. на кн.: Городцов В. А. Старшее Каширское городище // Советская этнография. 1934. № 4. С. 147.

259

Карпов Г. В. Путь ученого. М., 1958. С. 296–342.

260

Дебец Г. Ф. Памяти Б. А. Куфтина // Советская этнография. 1954. № 1. С. 166–169; Алымов С. С, Решетов А. М. Б. А. Куфтин: изломы жизненного пути // Репрессированные этнографы. М., 2003. Вып. 2. С. 227–268.

261

Бадер О. Н. Памяти Б. С. Жукова // Советская археология. 1968. № 4. С. 234–238.

262

Дебец Г. Ф. Памяти М. В. Воеводского // Советская этнография. 1949. № 1.С. 208–211.

263

Кольцов Л. В. Памяти Отто Николаевича Бадера // Советская археология. 1980. № 2. С. 286, 287. Список работ О. Н. Бадера см. в кн.: Памятники древнейшей истории Евразии. М., 1975. С. 14–26.

264

Смирнов К. А. Памяти Екатерины Ивановны Горюновой // Российская археология. 1996. № 2. С. 250, 251.

265

Куфтин Б. А. Льяловская неолитическая культура на р. Клязьме в Московском уезде и ее отношение к окскому неолиту Рязанской губернии и ранненеолитическим культурам Северной Европы // Труды Общества исследователей Рязанского края. Рязань, 1925. Т. 5. С. 17–33.

266

Kouftine Boris Al. Une station neolithique dans la tourbiere pres du village Lialovo aux sources de la rivere Kliasma // Compte-rendu des fouilles en 1923 Moscou. 1925.

267

Жуков Б. С. Неолитическая стоянка у с. Льялово // Труды Научно-исслед. ин-та антропологии I МГУ. 1925. Т. 1 (приложение к «Русскому антропологическому журналу». Т. 14). С. 37–78.

268

Куфтин Б. А. Неолитическая стоянка вблизи с. Льялово Московского у. // Русский антропологический журнал. 1926. Т. 15. Вып. 1–2. С. 89–94.

269

Жуков Б. С. К вопросу о стратиграфии и культуре неолитической стоянки близ села Льялово Московского у. // Русский антропологический журнал. 1927. Т. 16. Вып. 1–2. С. 58–73.

270

Мещеряков Д. П. Торфяник у села Льялова как место неолитической стоянки // Труды Научно-исслед. ин-та антропологии I МГУ. Т. 1. С. 79–82.

271

Доктуровский В. С. Определение возраста Льяловской стоянки по пыльце в торфе // Там же. С. 83, 84. О нем см.: Русские ботаники. Био-библиографический словарь. М., 1950. Т. 1. С. 168–173.

272

Линдгольм В. А. Моллюски из слоев торфяника близ с. Льялова Московского уезда, содержащих стоянку неолитического человека // Труды Научно-исслед. ин-та антропологии I МГУ. Т. 1. Вып. 1. С. 85–90.

273

Бадер О. Е. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей. С. 12—122.

274

Коллекция в Государственном Историческом музее.

275

Коллекция в Государственном Историческом музее.

276

Бадер О. Н. Материалы к археологической карте Москвы и ее окрестностей. С. 88—165.

277

Бадер О. Н. Фатьяновские могильники Северного Подмосковья // Материалы и исследования по археологии СССР. 1950. № 13. С. 70–89; Он же. Мытищинский могильник фатьяновского типа // Краткие сообщения Института истории материальной культуры Академии наук СССР. 1959. Вып. 75. С. 143–153; Он же. Кузьминский могильник фатьяновского типа под Москвой // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л., 1962. Вып. 5. С. 5—30.

278

Бадер О. Н. Раскопки Синьковского городища и Каргашинского селища Дмитровского у. Московской губ. в августе 1928 г. // Московский краевед. 1929. № 1. С. 53–54.

279

Бадер О. Н. Краткий очерк археологических работ в зоне канала им. Москвы // Материалы и исследования по археологии СССР. № 13. С. 8—14.

280

Бадер О. Н. Новая палеонтологическая находка под Москвой // Антропологический журнал. 1936. № 4. С. 471–475.

281

Бадер О. Н. К материалам о палеоэтнологических памятниках р. Пахры // Московский краевед. 1929. № 3. С. 30–32.

282

Коняшин Г. М. Материалы к археологической карте среднего течения Москвы-реки // Труды Научно-исслед. ин-та краеведческой и музейной работы. М., 1940. Т. 1. С. 175–188.

283

Милонов Н. П. Дмитровское городище (кремль города Дмитрова) // Советская археология. 1937. Т. 4. С. 147–167; Он же. Город Коломна, 1935 // Археологические исследования в РСФСР 1934–1936 гг. Л., 1941. С. 67–69; Он же. Археологические разведки в городе Радонеже // Историко-археологический сборник. М., 1948. С. 65–73; Он же. Историко-археологический очерк г. Коломны // Там же. С. 74–92. О нем: Николай Петрович Милонов // Преподавание истории в школе. 1976. № 2. С. 122.

284

Беляев Л. А. Путь ученого // Российская археология. 2002. № 4. С. 7– 11. Артемий Владимирович Арциховский. М., 1973 (кн. в био-библиографической серии Академии наук СССР).

285

Обозрение преподавания факультета общественных наук I МГУ на 1922/23 академический год. М., 1923. С. 57.

286

Арциховский А. В. Никоновские и Тупичинские курганы // Труды Секции археологии Российской ассоциации научных институтов общественных наук. 1928. Вып. 3. С. 96—104.

287

Соколов О. Д. М. Н. Покровский и советская историческая наука. М., 1979. С. 156, 247.

288

Арциховский А. В. Бородинское городище // Труды Секции археологии… 1928. Вып. 2. С. 81–87.

289

Арциховский А. В. Археологические данные о возникновении феодализма в Суздальской и Смоленской землях // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1934. № 11–12. С. 35–60.

290

Арциховский А. В. Митяевские литейные формы // Труды Секции археологии… 1930. Вып. 5. С. 121–125.

291

Равдоникас В. И. За марксистскую историю материальной культуры // Известия Государственной академии истории материальной культуры. 1930. Т. 7. Вып. 3–4. С. 62, 70.

292

Арциховский А. В. Пути преодоления влияния Н. Я. Марра в археологии// Против вульгаризации марксизма в археологии. М., 1953. С. 60.

293

Формозов А. А. О Татьяне Сергеевне Пассек// Российская археология. 2003. № 3. С. 156–165.

294

Николаев П. Ф. Патриарх москвоведения. М., 2002.

295

Андроников И. Л. Собр. соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 1. С. 33–35.

296

Федоров-Давыдов Г. А. А. П. Смирнов // Советская археология. 1974. № 4. С. 328, 329.

297

Киселев С. В., Тарасов Н. Г. Белый и Земляной город // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1934. № 5. С. 110–115; Коробков Н. М. Стена Белого города // Историко-археологический сборник. М., 1948. С. 12–42.

298

Арциховский А. В. Находки в колодцах на Моховой // По трассе первой очереди Московского метрополитена. М., 1936 (Известия Государственной академии истории материальной культуры. Вып. 132). С. 133–138; Желиговский В. А. Эволюция топора и находки на метрострое // Там же. С. 138–148. О нем см.: Владислав Александрович Желиговский. М., 1961.

299

Воеводский М. В. Глиняная посуда XVI–XVIII веков по материалам, собранным при работах на метрострое // По трассе… С. 163–171.

300

По трассе… С. 178.

301

Алихова А. Е. Выставка историко-археологических работ на метро // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1935. № 9—10. С. 196–203.

302

Горюнова Е. И. Итоги работ археологического надзора на строительстве второй очереди Московского метрополитена // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 41–54.

303

Третьяков П. Н. Расселение древнерусских племен по археологическим данным // Советская археология. 1937. Т. 4. С. 33–50.

304

Арциховский А. В. В защиту летописей и курганов // Советская археология. 1937. Т. 4. С. 53–60. Цитирую с. 60.

305

Савков И. В. Курганы с. Черемушки // Сборник научных студенческих работ МГУ. 1940. Вып. 11. С. 59–84.

306

Максимова 9. Вопросы задаем мы в надежде на ответы КГБ // Известия. 9 июня 1990. № 161; Харькова Н. И. Его звали Игорь Савков. // Археографический ежегодник за 1997 г. М., 1998. С. 202–214.

307

Рабинович М. Г. Курганы в Поваровке // Сборник научных студенческих работ МГУ. М., 1940. Вып. 11. С. 85–99. О нем: Векслер А. Г. Памяти М. Г. Рабиновича // Российская археология. 2000. № 4. С. 265, 266; Рабинович М. Г. Записки советского интеллигента. М., 2005.

308

Монгайт А. Л. Салтыковские курганы // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 82–87. О нем: Формозов А. А. Александр Львович Монгайт // Советская археология. 1975. № 2. С. 318.

309

Авдусина Г. А. Три группы курганов у Звенигорода // Историко-археологический сборник. М., 1962. С. 272–289.

310

Арциховский А. В. Царицынские курганы // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 77–81.

311

Арциховский А. В. Большой Беседский курган // Древние славяне и их соседи. М., 1970. С. 102–105; Енуков В. В. Курганы в селе Беседы // Советская археология. 1987. № 3. С. 190–201.

312

Равдина Т. В. Типология «вятических» древностей. Автореф. канд. дисс. М., 1975. О ней см.: Макарова Т. И. Памяти Тамары Владимировны Равдиной // Российская археология. 1992. № 4. С. 263, 264.

313

Арциховский А. В. Основные вопросы археологии Москвы // Материалы и исследования по археологии СССР. 1947. № 7. С. 7—22.

314

Рабинович М. Г. Гончарная слобода XVI–XVIII веков // Материалы и исследования… № 7. С. 55–76.

315

Равдина Т. В. Хронология «вятических» древностей. М., 1975 – рукопись кандидатской диссертации в Архиве Института археологии Российской Академии наук. Р. 2. № 2154.

Content

Александр Александрович Формозов
Исследователи древностей Москвы и Подмосковья

Введение

Глава 1 Первые исследователи подмосковных городищ Ходаковский и Калайдович

Глава 2 Первые исследователи подмосковных курганов

Глава 3 А. П. Богданов и широкие раскопки курганов в Подмосковье

Глава 4 Исследователь Дьякова городища Б. И. Сизов

Глава 5 Археологические находки в Москве. Первые обобщения

Глава 6 Первое послереволюционное десятилетие

Глава 7 А. Б. Арциховский и сложение современных представлений об археологии Москвы и Подмосковья

Заключение

Иллюстрации

Примечания