Мария Стефановна Бушуева

Королев

Главный конструктор

© Бушуева М.С., текст, 2022

© АНО «Редакция “Литературной газеты”», 2022

© Фонд поддержки социальных исследований, 2022

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2022

© Музей космонавтики, иллюстрации, 2022

Королев всегда видел очень далеко, и не только завтрашний день космической техники, но ее облик через многие годы.

Б.В. Раушенбах

…личные качества Королева несомненно сыграли большую роль в успешном осуществлении ракетно-космических программ.

Г.С. Ветров

…задача будущих биографов этого уникального человека будет заключаться, как мне кажется, не столько в отыскании новых фактов его жизни, сколько в умении передать неподвижными буквами вечное движение его души.

Я.К. Голованов

Предисловие автора

Первый вопрос, который, конечно, возникнет у читателя, интересующегося космонавтикой: нужна ли еще одна биографическая книга о Сергее Павловиче Королеве? Сразу отвечу – нужна! Давайте вспомним привычный всем зеркальный эффект: любого человека воспринимают его знакомые по-разному. Один видит в нем одно, другой – иное: мнения даже близких людей – порой противоположны. Каждый неосознанно отражает в нем собственные черты личности. А что говорить о такой многогранной личности как Королев, вокруг которого выстраиваются разные мнения, нагромождаются противоречивые факты и сталкиваются трактовки, идейно созвучные тому или иному периоду истории? Взгляд любого биографа подобен отражению в зеркалах времени, меняющего и ракурсы, и освещение. Биография и личность Сергея Павловича Королева всегда будут вызывать неподдельный интерес. Сколько бы ни писали о Главном конструкторе, каждая новая книга приоткрывает и выделяет в его судьбе и характере нечто новое.

Заслуга авторов предыдущих биографических исследований – огромна: на собранный ими материал будут опираться и в дальнейшем все биографы Королева, пытающиеся разгадать тайну его личности. Без книг Н.С. Королевой, Я.К Голованова, Г.С. Ветрова, А.П. Романова и других любой очерк или роман о Королеве представить теперь просто нельзя. И биографический роман «Королев. Главный конструктор» – так же. Одним из эпиграфов, предваряющих текст, стал как раз завет Я.К. Голованова: «…задача будущих биографов этого уникального человека будет заключаться, как мне кажется, не столько в отыскании новых фактов его жизни, сколько в умении передать неподвижными буквами вечное движение его души». И мне как автору именно этого хотелось достичь в романе: собрав все «отражения», передать движение души – оживить Сергея Павловича Королева. И оживить его соратников, стараясь увидеть всех тех, кто заложил основу ракетно-космической отрасли страны, без тенденциозности. В романе большое место занимает линия очень сложных отношений С.П. Королева с выдающимся двигателистом В.П. Глушко – мне как психологу по первой профессии хотелось найти подсознательный подтекст их многолетней дружбы-вражды. Некий мистический отсвет на судьбе Королева тоже нельзя обойти вниманием – ведь то, что сейчас находится за пределом научного подхода, в дальнейшем может оказаться новым законом квантовой физики или нейропсихологии…

Предисловие автора

«Полководец» – именно так коротко и емко охарактеризовал Королева академик Раушенбах. Поэтому еще одна моя задача – найти формулу и собрать психологический пазл – «лидер», вычленить параметры стиля Королева как руководителя, оказывавшего буквально магическое влияние на окружающих. И попытаться ответить на вопрос – существует ли некий универсальный модуль – «руководитель». Причем ответить с помощью художественного вживания, предоставив власть над текстом творческий интуиции, а не рациональным конструкциям. Удалось ли это автору – судить читателю.

Пусть читатель поразмышляет, какие параметры личности такого руководителя как Королев можно воссоздать с помощью программы искусственного интеллекта, а какие его черты, крайне важные для успешности в любой области науки, технологий, искусства, – абсолютно невозможно.

Сергей Павлович Королев – это не только конструкторский талант, волевой напор, уникальный организаторский дар, но и другие, неповторимые качества человека: совесть и чувство гражданского долга, требовательность и юмор, вспыльчивость и отзывчивость, импульсивность и обстоятельность, жесткость и нежность, суровость и доброта… И еще – то «необъяснимое», о чем свидетельствовали его сотрудники.

Сейчас возможны и ретроспективная оценка контекста истории, событий, тенденций тех лет, сопоставление той эпохи с сегодняшним днем, и попытка понять – чего недостает сегодня для того, чтобы страна вновь вышла на лидирующие позиции. Может быть, как раз не хватает таких людей, как Королев?

Даты жизни и деятельности С.П. Королева

1906 год, 30 декабря (по ст. стилю) – 7 января 1907 года родился в г. Житомире.

1922 – поступил в 1-ю стройпрофшколу в Одессе.

1923 – вступил в планерный кружок Одесского морского порта.

1924 – создал проект первого планера К-5.

1924 – окончил 1-ю Одесскую стройпрофшколу.

1924 – поступил в Киевский политехнический институт (КПИ).

1926 – переехал в Москву и начал учиться в Московском высшем техническом училище (МВТУ).

1927 – принял участие в IV Всесоюзных планерных состязаниях в качестве учлета (ученика пилота).

1929 – построил (совместно с С.Н. Люшиным) планер «Коктебель».

1930 – окончил МВТУ, получил диплом инженера-аэромеханика. Тема дипломного проекта – конструкция самолета СК-4 (авиетки), предназначенного для полетов местного значения, агитполетов и спортивных авиатренировок. Руководитель диплома – А.Н. Туполев.

1930 – построил планер «Красная звезда». 28 октября 1930 года на планере «Красная звезда» пилот В.А. Степанчонок впервые в истории безмоторного полета выполнил три петли Нестерова.

1931 – выполнил проект самолета под девизом «Высокий путь» для участия во Всесоюзном конкурсе, объявленном ЦС Осоавиахима в ноябре 1931 года.

1931, 6 августа – регистрация брака с Ксенией Максимилиановной Винцентини.

1931 – вошел в состав Группы изучения реактивного движения (ГИРД), созданной при Центральном совете Осоавиахима.

Даты жизни и деятельности С.П. Королева

1932, апрель – назначен начальником ГИРД, возглавил группу энтузиастов.

1932 – при содействии С.П. Королева Осоавиахим заключил договоры с Ф.А. Цандером на разработку жидкостного реактивного двигателя ОР-2 и с Б.И. Черановским на разработку нового планера БИЧ-11.

1933, 17 августа – руководил пуском первой советской жидкостной ракеты 09 конструкции М.К. Тихонравова, построенной в ГИРД.

1933, 25 ноября – руководил пуском жидкостной ракеты ГИРД-Х.

1933, осень – стал заместителем начальника Реактивного научно-исследовательского института (РНИИ), объединившего ГИРД и ленинградскую Газодинамическую лабораторию (ГДЛ).

1934, 5 мая – проводил испытания первой в СССР крылатой ракеты, разработанной под его руководством.

1934, март – выступал с докладом на I Всесоюзной конференции по изучению стратосферы.

1934 – издана книга С.П. Королева «Ракетный полет в стратосфере».

1935, 2 марта – выступил с докладом «Крылатая ракета для полета человека» на I Всесоюзной конференции по применению ракетных аппаратов для исследования стратосферы.

1935 – на XI планерные состязания представлен планер СК-9 – «двухместный планер для дальних буксировочных перелетов и полетов на дальность вдоль грозового фронта».

1935, 10 апреля – родилась дочь С.П. Королева и К.М. Винцентини – Наталья.

1936, 9 мая – испытания крылатой ракеты 216.

1936 – разработал проект ракетоплана 218(318).

1936, 16 июня – техсоветом РНИИ работа над ракетопланом РП-218-1(318) была принята на заседании как сверхплановая.

1938 – проводил стендовые испытания крылатой ракеты 212: 29 мая 1938 года в результате взрыва получил ранение.

1938, ночь на 28 июня – С.П. Королев арестован по ложному обвинению в том, что состоял членом антисоветской контрреволюционной организации: ст. 58, пп. 7 и 11 Уголовного кодекса РСФСР.

1938 – осужден Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58 (пп. 7, 8) УК РФ на 10 лет лишения свободы с конфискацией личного имущества и поражением в политических правах на 5 лет.

1939, август – ноябрь – отбывал наказание в лагере прииска Мальдяк (Дальний Восток).

1939 – разработанная и построенная С.П. Королевым (совместно с Щетинковым Е.С.) крылатая ракета 212 успешно прошла испытания.

1940, 28 февраля – состоялся первый полет ракетоплана конструкции С.П. Королева (летчик В.П. Федоров).

1940 – переведен в Особое техническое бюро при Наркомате внутренних дел СССР – ЦКБ-29.

1941, июль – эвакуирован вместе с конструкторским коллективом А.Н. Туполева (ЦКБ-29) в Омск, на завод № 156.

1941–1942, декабрь – работал в спецподразделении НКВД в Омске, где завершил проект реактивного перехватчика с реактивным двигателем РД-1 конструкции В.П. Глушко.

1942 – переведен в спецподразделение НКВД в Казань. Являлся заместителем руководителя КБ Глушко В.П.

1943, февраль – начал работы по реактивной установке (РУ) для самолета Пе-2.

1944 – руководил разработкой и испытанием в полетах жидкостных ракетных двигателей РД-1 и РД-3 на самолетах конструкции С.А. Лавочкина.

1944 – принимал участие в разработке ракетного снаряда Д-2, созданного на основе ракет 217/2I, испытания которых велись в РНИИ (1935–1936).

1944, 27 июля – подписано постановление Президиума Верховного Совета СССР об освобождении С.П. Королева (на основании докладной записки за подписью Л.П. Берии о целесообразности досрочного освобождения со снятием судимости особо ценных специалистов).

1944, 10 августа – освобожден из-под стражи.

1945, 8 сентября – вылетел в Германию для изучения трофейной техники.

1945–1947 – работал в Германии. Был назначен главным инженером созданного института «Нордхаузен».

1945 – награжден орденом «Знак Почета» за испытания в Казани жидкостных ракетных двигателей.

1946 – назначен в НИИ-88 главным конструктором отдела № 3, должного заниматься проектированием баллистической ракеты.

1947, октябрь – ноябрь – руководил на полигоне Капустин Яр испытаниями первых советских баллистических ракет.

1947 – избран членом-корреспондентом Академии артиллерийских наук СССР по отделению «Реактивное вооружение».

1947, 17 ноября – выступал на торжественном заседании, посвященном 90-летию К.Э. Циолковского.

1949 – после расторжения брака с К.М. Винцентини зарегистрировал брак с Ниной Ивановной Котёнковой (Ермолаевой).

1950 – назначен начальником и главным конструктором ОКБ-1 НИИ-88.

1947–1953 – руководил на полигоне Капустин Яр испытаниями советских баллистических ракет.

Даты жизни и деятельности С.П. Королева

1953 – избран членом-корреспондентом Академии наук СССР.

1953 – вступил в ряды Коммунистической партии Советского Союза.

1954 – ОКБ-1 под руководством С.П. Королева поручена разработка межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 – постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР.

1955, 30 мая – направил в Главную военную прокуратуру заявление с просьбой о реабилитации.

1956 – за достижения в сфере ракетостроения присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот».

1956 – ОКБ-1 выделено из НИИ-88 в самостоятельное предприятие. Начальник ОКБ-1 и главный конструктор – С.П. Королев.

1957 – награжден орденом Ленина в связи с 50-летием.

1957, 25 апреля – получена справка из Верховного суда: «Постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 10.07.1940 г. в отношении Королева С.П. отменено, и дело за отсутствием состава преступления прекращено».

1957 – проводил испытания созданной под его руководством первой в мире межконтинентальной ракеты Р-7.

1957, 17 сентября – сделал доклад о творческом наследии К.Э. Циолковского в Колонном зале Дома союзов на торжественном заседании, посвященном столетию со дня рождения ученого.

1957, 4 октября – запуск первого в мире искусственного спутника Земли (ПС-1).

1957, 3 ноября – запуск второго спутника (ПС-2) с первым живым существом на борту – собакой Лайкой.

1957 – присуждена Ленинская премия за успешное создание и запуск в Советском Союзе первого в мире искусственного спутника Земли.

1958 – избран академиком и членом Президиума Академии наук СССР.

1958, май – произведен запуск третьего спутника – первой научной лаборатории на орбите.

1958 – награжден как Главный конструктор ракет Президиумом АН СССР золотой медалью имени К.Э. Циолковского.

1959 – произведены запуски автоматических станций «Луна-1», «Луна-2».

1959, октябрь – запуск станции «Луна-3», впервые сфотографировавшей обратную сторону Луны.

1960 – запуски на орбиты аппаратов с животными на борту.

1960 – избран действительным членом Президиума АН СССР.

1961, февраль – запуск межпланетной станции на Венеру.

1961, март – подготовка и осуществление двух полетов кораблей-спутников с возвращением их на Землю.

1961, 12 апреля – осуществление первого в мире полета человека в космическом пространстве вокруг Земли. Полет совершил Ю.А. Гагарин на корабле «Восток».

1961 – С.П. Королеву присвоено звание дважды Героя Социалистического Труда: «за особые заслуги в развитии ракетной техники, в создании и успешном запуске первого в мире космического корабля “Восток” с человеком на борту».

1961, август – осуществление суточного орбитального полета Г.С. Титова на корабле «Восток-2».

1962, август – осуществление группового орбитального полета, выполнявшегося А.Г. Николаевым и П.Р. Поповичем на кораблях «Восток-3» и «Восток-4».

1962, ноябрь – запуск станции «Марс-1».

1963 – запуск станции «Луна-4».

1963, июнь – осуществление совместного полета В.Ф. Быковского и В.В. Терешковой на кораблях «Восток-5» и «Восток-6».

1964, апрель – запуск многоступенчатой ракеты и автоматического космического зонда «Зонд-1».

1964, октябрь – осуществление орбитального полета корабля «Восход» – первой космической научной экспедиции в составе В.М. Комарова, К.П. Феоктистова, Б.Б. Егорова.

1964, 4 ноября – участвовал в торжественном открытии памятника К.Э. Циолковскому и открытии монумента в честь покорителей космоса в Москве.

1964, ноябрь – запуск космического аппарата «Зонд-2».

1965, март – осуществление полета корабля «Восход-2»: космонавт А.А. Леонов совершил впервые в мире выход в открытое пространство. Командиром «Восхода-2» был космонавт П.И. Беляев.

1965, апрель – запуск первого советского спутника связи «Молния-1».

1965 – запуск станций «Луна-5», «Луна-6», «Луна-7».

1965, июль – запуск аппарата «Зонд-3», сфотографировавшего и передавшего на Землю новые снимки обратной стороны Луны.

1965, октябрь – запуск второго спутника связи серии «Молния-1».

1965, ноябрь – запуск станций «Венера-2» и «Венера-3».

1965, декабрь – запуск станции «Луна-8».

Сергей Павлович Королев (7 января 1907 (30 декабря 1906) – 14 января 1966)

Часть первая

За пределы

Глава I

Учитель гимназии

Желающего судьба ведет, не желающего – тащит.

Порой какая-то случайность достраивает чертеж судьбы, благодаря которому рождается человек – выходит за пределы замкнутого пространства материнского тепла в открытый космос жизни.

И эта случайность может отстоять ото дня появления его на свет на одно, а иногда и на несколько поколений, может оказаться совсем крохотной, трагической по звучанию или, наоборот, забавной. А разглядеть ее с помощью психологического телескопа – значит обнаружить обратное ей – некий судьбоносный замысел. Чей? Только ли родовой? Или замысел, вызревший в глубине самой жизни, в своем стремлении перейти на новый уровень тщательно подбирающий исполнителей и создающий для них нужный узор встреч и обстоятельств?

Так и линии двух родов, подаривших миру Сергея Павловича Королева, вряд ли бы сложились в одно генетическое целое, если бы не случайная фраза… про обычное куриное яйцо, которое студент, без пяти минут учитель гимназии, пообещал в случае нужды разделить ровно пополам со своей любимой женой. Молодой человек возник в казачьей зажиточной семье Фурса, чтобы предложить руку и сердце дочери, Марии Матвеевне. Несколько их встреч зажгли свечу обоюдной влюбленности. Увы, жених тут же был родителями решительно отвергнут: практичные Фурса лишь покачали головами:

– Это какую же бедную жизнь он собрался предложить жене, если делить придется даже одно яйцо!

И вскоре выдали дочь за торговца Николая Москаленко мол, да, вдвое старше невесты и не сильно образован, но добряк по душе, внешне приятен, а главное, уж не только яиц, но и всего остального в доме будет предостаточно.

Н.Я. Москаленко (дедушка С.П. Королева). 1905 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 107]

М.М. Москаленко (бабушка С.П. Королева). 1905 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 106]

П.Я. Королев (отец С.П. Королева). 1901 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 104]

М.Н. Королева (Москаленко) (мать С.П. Королева), г. Житомир, 1907 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 105]

Что стало с отвергнутым – неизвестно: история захлопнула за ним дверь, не сохранив в биографических трудах даже его имени. В те давние годы неудачники-женихи от отчаянья нередко стрелялись. Но и утешались тоже нередко, женившись и обрастая детьми.

И он бы, исчезнув за порогом дома Фурса, наверное, не привлек нашего внимания, если бы не его призрак, поселившийся в душе Марии, давно не Фурса, а Москаленко, – призрак, ставший источником ее печальных размышлений о несостоявшейся любви и о том, что, выйдя замуж за преподавателя, она бы вырвалась за пределы своей казачьей торговой среды и закономерно, без сверхусилий, ее дети оказались бы людьми иной, более высокой культуры.

Совершить переход на другую социальную орбиту и перевести на нее детей – всю жизнь было ее заветной целью, к которой она стремилась, отправляя уже подросших сыновей и дочерей в гимназии. Однако в Дворянское собрание города Нежина, где они жили, им как представителям купеческого сословия все равно путь был закрыт, а вот преподаватели гимназии, чей статус оценивался с помощью Табели о рангах, танцевали на балах там, а не в собрании Купеческом.

– И зарабатывают учителя гимназий неплохо, – иногда вздыхала Мария Матвеевна.

– О ком ты, Маруся? – спрашивал муж.

* * *

Материальная сторона жизни и для родителей Марии Матвеевны, и для нее самой играла очень большую роль. Ее отец, Матвей Иванович Фурса, родной прадед Сергея Павловича Королева, владел ветряной мельницей и вместе с женой Евдокией Тимофеевной содержал постоялый двор. Сыновьям дали гимназическое образование, но, не имея высшего, братья Марии Матвеевны, Василий и Михаил, стали только народными учителями, хотя и почетными гражданами города Нежина.

– Брат мой, Михайло Матвеевич, – рассказывала Мария Матвеевна, – удачно женился – по тем-то временам приданое жены в десять тысяч рублей было весьма приличным капиталом! Стал он владельцем кирпичного завода, задумал еще и постройку мыловаренного. Михаил всегда мечтал о богатстве и в конце концов разбогател… А тут революция. Он все потерял и потери не пережил: накрыла его тяжелая тоска, ни есть, ни пить не мог от горя. Так и помер.

Выходит, все Фурса не хотели довольствоваться тем положением, в котором оказались по рождению, стремились подняться вверх по социальной лестнице с помощью денег и, что немаловажно, с помощью образования. Выйти замуж за преподавателя гимназии для дочери мельника было бы выигрышным билетом.

Нет, супруги Москаленко, Мария Матвеевна и Николай Яковлевич, бабушка и дед Королева по материнской линии, жили хорошо, дружно. Мягкостью характера и любовью Николай Яковлевич постепенно завоевал сердце жены, кроме одного дальнего его уголка, где тихо тлела и таяла, годами не догорая, та первая свеча, зажженная отвергнутым женихом.

И когда на пороге дома Москаленко появился Павел Яковлевич Королев, свеча вспыхнула – вернулась мечта. То, что не удалось матери, должно удаться дочери! И, увидев серьезность намерений выпускника Нежинского историко-филологического института – Мария Матвеевна приняла решение: только Королев станет мужем дочери Марии!

Сыграло роль, несомненно, и то, что дочь носила ее имя: Мария Матвеевна невольно, неосознанно ставила себя на ее место, и свершалось в ее душе не свершившееся когда-то в дальней юности. Будто не дочь Мария, а она сама, снова ставшая молодой, выходила замуж за желанного, когда-то потерянного, отвергнутого ее родителями жениха. Точно исправляла она ошибку своей собственной судьбы, которая из-за брака, пусть и мирного, даже почти счастливого, с Николаем Яковлевичем Москаленко не ввела ее в круг образованной интеллигенции, а намертво привязала к семейной лавке-магазинчику с вывеской «Бакалейная торговля Н.Я. Москаленко» и к бочкам с огурцами, засолка и продажа которых составляли дополнительный, а порой и основной доход семьи.

Хотя даже здесь, при занятии прозаическими огурцами, проявлялось родовое честолюбие: мечтала Мария Матвеевна, что когда-нибудь назовутся они с мужем «поставщиками двора Его Императорского Величества».

То, что дочери жених совершенно не нравился, никакой роли не играло.

– Я пока не думаю о замужестве совсем. Я хочу учиться на Бестужевских курсах, получить образование, – ответила она Павлу Яковлевичу.

Совпадение отчеств жениха и отца невесты исподволь убеждало Марию Матвеевну: стерпится – слюбится.

* * *

Упорное стремление вырваться определяло и характер Павла Яковлевича Королева – стремление вырваться из постоянной нужды.

Человека очень способного, но, как подчеркивают биографы, болезненно самолюбивого судьба привела в дом Москаленко рукой брата невесты, Юрия, студента Нежинского историко-филологического института. Мария Матвеевна не пошла на поводу у мужа, видевшего дочерей портнихами, а сыновей купцами, – настояла: все четверо, два сына, Юрий и Василий, и две дочери, Анна и Мария, должны получить высшее образование.

Павел Яковлевич Королев был сыном унтер-офицера Якова Петровича Королева, полкового писаря, женившегося на незаконнорожденной девице из крестьян. Уже этот факт многое говорит о нем. Это сейчас персоны шоу-бизнеса да и не засветившиеся в нем родители заключают браки, когда уже подрастают общие дети, что нерелигиозной частью общества давно воспринимается как норма. Во времена молодости писаря Якова Королева девушка с такими исходными данными считалась бы невестой бракованной. И, судя по всему, она не принесла с собой никакого приданого: многодетная семья Королевых все годы нуждалась. Из двенадцати детей выжило шесть: Александр, Павел, Мария, Иван, Надежда и Вера.

Выходит, что Яков Королев, дед Сергея Павловича, женился по большой любви. И, видимо, имел отзывчивое сердце и независимый характер.

Семья Королевых стремилась не только вырваться из нужды, но и подобно Москаленкам-Фурса, как тогда говорили, желала «выбиться в люди», то есть подняться по общественной лестнице. Братья Павла Яковлевича, Александр и Иван, стали преподавателями. Старшая из сестер, Мария, вышла замуж за чиновника Могилевского губернского присутствия Ивана Адамовича Волосикова – он был поручителем (свидетелем) со стороны жениха при венчании Марии Москаленко и Павла Королева 15 августа 1905 года.

Вряд ли Павел Яковлевич в пору жениховства раскрывал перед родителями невесты все семейные слабые точки. О смертельной болезни его отца Мария Матвеевна могла узнать только в день свадьбы: из-за состояния здоровья отставной писарь в Нежин приехать не смог. И бедность семьи Королевых открылась позже – когда Яков Петрович умер. Именно тогда Мария Матвеевна дала дочери добро на уход от нелюбимого мужа, а Николай Яковлевич прислал отцовские 50 рублей для поступления на Высшие женские киевские курсы.

Нес Павел Яковлевич на линии своей жизни невидимую печать трагедии. Возможно, эту печать увидела интуитивным зрением молодая жена Мария, выросшая в дружной семье, не любившей драм. Вряд ли в родительской семье Павла Яковлевича часто музицировали, танцевали и декламировали, а Москаленки очень любили такие артистические домашние вечера. Еще будучи гимназисткой, Маруся Москаленко нередко выступала с чтением стихов, проникновенно декламировала наизусть поэму Некрасова «Русские женщины». Ее влекла героика: смелые охотники Фенимора Купера, благородные жены декабристов, отправившиеся за мужьями в Сибирь. Некрасовские «Русские женщины» откликнутся в ее душе через двадцать лет, когда она будет делать все для спасения своего репрессированного сына.

Дом С.П. Королева в Житомире

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 316]

Столовая в доме Королевых в Житомире

[РГАНТД. Ф. 31. Оп. 3. Д. 32. Л. 7]

Она бы и сама, возможно, отправилась за мужем в ссылку, но только не за Королевым: его надтреснутое самолюбие, раздражительность вследствие вечных денежных проблем, ревнивая вспыльчивость никак не соответствовали тому образу героя сердца, который она создала когда-то в воображении, будучи гимназисткой и читая Чарскую. Он явно был не тот! В неровной трещине на характере Павла Яковлевича, которую она проницательно угадывала, ничего героического не было.

Спальня в доме Королевых в Житомире

[РГАНТД. Ф. 31. Оп. 3. Д. 32. Л. 1]

Брат Юрий тоже не испытывал к мужу сестры симпатии.

– Да, он хорошо образован, у него острый быстрый ум, однако заносчив не в меру, что лишает его достоинств, – говорил он, – с ним, Маруся, ты будешь несчастна.

* * *

Павел Яковлевич сначала учился в духовной семинарии в родном Могилеве, учился прекрасно, но священнослужителем стать не захотел и, окончив семинарию, поступил в Нежинский историко-филологический институт с просьбой о зачислении его на казенный кошт, что обязывало его после окончания в течение трех лет отчислять определенную сумму институту для погашения расходов, связанных с обучением и полным пансионом. Он тяготел к знаниям по зову своего живого ума, – такими представляются лучшие представители разночинной среды.

Нежинский историко-филологический институт – бывшая гимназия высших наук князя Безбородько – был знаменит: с 1821 по 1828 год в гимназии учился Н.В. Гоголь. Это придавало институту некий классический ореол. Так что финансовые жертвы, которые ждали Королева после окончания, были вполне оправданы престижностью образования. И три года – не вся жизнь.

Сразу после венчания Павел Яковлевич увез жену в Екатеринодар (ныне Краснодар). Проработал он там всего одну зиму – добился перевода в Житомир преподавателем русского языка и словесности в 1-ю Житомирскую мужскую гимназию.

– Екатеринодар мне, Маруся, не по душе, направило сюда институтское начальство. Вынужденное место службы давит на меня…

Обратим внимание на эту деталь: вынужденное, то, что по обязанности, его тяготило, – в глубине души он был человеком романтического свободолюбивого склада.

В Житомире метельным предновогодним вечером 30 декабря 1906 года (по старому стилю) – 12 января 1907 года и родился всемирно известный основатель практической космонавтики Сергей Павлович Королев.

* * *

С Житомиром связано много любопытных фактов: в 1594–1596 годах в городе полыхало народное казачье восстание против польской шляхты. Поддержали житомирцы и Богдана Хмельницкого.

Интересно, что еще в начале XVIII века в городе появились иезуиты, основав монастырь с костелом и школу. В этой бывшей школе иезуитов учился дед Владимира Ильича Ленина (Ульянова) – после крещения ставший Александром Бланком.

В старом монастыре, преобразованном в тюрьму, в революционные годы некоторое время томился арестованный Волынской ЧК Александр Довженко, впоследствии знаменитый режиссер…

Даже история двух мужских гимназий необычна: Вторая гимназия – это бывший еврейский учительский институт, в нем когда-то мечтал получить образование Шолом-Алейхем. Попытка его оказалась, к сожалению, неудачной: из-за призывного возраста ему в приеме отказали. В 1885 году Александр III закрыл еврейский учительский институт в Житомире как ненужный, хотя за двенадцать лет в нем получили образование более двухсот студентов. Другой будущий писатель-классик, Владимир Короленко, оказался удачливее Шолом-Алейхема – и благополучно поступил в 1-ю Житомирскую мужскую гимназию. В ней теперь и преподавал Павел Яковлевич Королев.

Но и здесь своенравный учитель не задержался – к радости жены, вскоре перебрались в Киев.

– И тебе, Маруся, там будет лучше, – сказал Павел Яковлевич, объявляя юной супруге о переезде, – ты все норовишь поярче одеться и на фоне житомирских женщин слишком бросаешься в глаза, даже разносчики пирожков о тебе судачат, ты и с ними проявляешь кокетство, это дурно!

Сережа Королев. Июль 1907 года

[РГАНТД. 1-11018]

– Но я же еще очень молодая, Павел! – воскликнула, чуть не заплакав от обиды, Маруся. – Я люблю танцевать! И меня считают красивой! Поэтому они и обращают на меня внимание, а совсем не из-за моего желания их внимания! Ты напрасно ревнуешь!

Павел Яковлевич вызывал у нее все большее отторжение. Несмотря на его приятную наружность, он казался ей очень некрасивым – а это первый признак того, что человек не нравится, – ведь у любимого даже внешние недостатки не замечаются. Смерть отца Павла Яковлевича обернулась крушением молодой семьи.

– Вместо трех человек наша семья, Маруся, стала состоять из шести, – опустив голову, проговорил муж. – Бросить ни мать, ни сестер не могу. Так что придется отныне жить, затянув пояса потуже.

Это оказалось для молодой жены последней каплей: бедствовать она не привыкла. Тем более – с нелюбимым и ревнивым. Нищета семьи Павла Яковлевича не только лишала ее новых нарядов, но и оскорбляла чувство собственного достоинства: ее предки – нежинские казаки жили всегда на широкую ногу, а теперь у нее родня бедная, как церковные мыши!

– Я не могу быть с ним, он мне противен, – призналась Мария Николаевна брату Юрию. – Сколько можно терпеть его вспышки и нотации!

– А сынок Сережа?

Сынок похож на отца! И этим… Мария Николаевна не дала себе закончить крамольную мысль.

– Буду учиться на Высших женских курсах, ну, пусть не в Санкт-Петербурге, а в Киеве!

– Сережа?

– Отвези в Нежин. В конце концов, родители выдали меня замуж насильно!

Да и вообще, мальчику с бабушкой будет лучше. Хотя бы скандалов не станет слышать… Остаться с Павлом?! Ни за что!

Юрий поддержал сестру и увез Сережу.

* * *

Печать трагедии проявилась во втором браке Павла Яковлевича: сам он умер далеко не старым человеком в 1929 году от чахотки (туберкулеза) – того же недуга, что унес жизнь его отца, а второй его сын, Николай, младший брат ничего не знавшего о нем Сергея, в годы Великой Отечественной войны был угнан в Германию, рабски трудился на немецком заводе и там же был расстрелян.

Не от такой ли трагической судьбы увела своего ребенка Мария Николаевна? Причины видимые часто скрывают под собой иные – не осознаваемые.

Приняв решение о разводе, она сказала, назвав мужа впервые по имени-отчеству:

– Павел Яковлевич, я ухожу и никогда не вернусь! Сережа будет жить с бабушкой и дедом!

Так виртуозно сплели Парки две родовые нити для нового узора, в котором должна была вспыхнуть звезда Сергея Павловича Королева. И так жестоко богини судьбы отбросили, как отходы сгоревшего топлива, его отца, оторвали от внука бабушку, Домну Николаевну, полюбившую Сережу и очень помогавшую молодой невестке, отмели за порог его родных дядьев и теток, судя по всему, неплохих людей, – то есть всю сразу ставшую чужой родню со стороны Павла Яковлевича Королева.

Биографы отмечают, что перед смертью Павел Яковлевич (а скончался он, когда Сергею было уже 22 года) очень хотел увидеть старшего сына, писал об этом бывшей жене, но все надежды его были напрасны: Королев-младший этого письма так и не увидел. Мать ему говорила, что его родной отец давно умер, – отрезала отцовскую линию от сына навсегда.

И только бабушка Мария Матвеевна по доброте душевной как-то показала внуку, уже после смерти Павла Яковлевича, его фотографию, предупредив шепотом:

– Смотри, Марусе не проговорись.

– А ведь я на него похож…

Глава 2

«Детства у меня не было»

У нашого хазяїна хороша жона:

Раненько вста, по двору походжає,

По двору ходить, як зоря сходить,

По дрова пішла – золото внесла,

По воду пішла – мед-вина внесла.

По городу Нежину медленно шел человек приятной интеллигентной наружности, и все в нем, как заметили бы классики XIX века, изобличало не местного жителя: был в его облике какой-то столичный шарм, и, даже останавливаясь перед тем или другим старинным домом, он явно рассчитывал на привлечение внимания к себе. Сразу скажу: он внимания стоит и займет важное место в романе – автор благодарен этому человеку, известному московскому журналисту, собравшему огромное количество информации о главном герое. Благодарен и обязан не только ему, но и другим биографам и невольным свидетелям жизни Королева, уже ушедшим с земного плана бытия или ныне здравствующим, их мнения и открытые ими факты тоже возникнут на страницах этой книги. Но ему – особо.

Журналист и писатель, восстанавливая события или воссоздавая портрет человека, опираются на одни и те же биографические детали, листают одни и те же страницы истории, однако идут разными дорогами. Журналисту нужно увидеть, ощутить, встретиться с людьми, – даже имеющий дар слова, он всегда ориентируется на свое личное реальное впечатление. А писатель, не отвергая реалий, обладает способностью «вживания» и еще тем, что американские исследователи назвали remote viewing (удаленное виденье), распространяя эту способность как в сторону будущего, так и прошлого.

Сережа Королев с няней В.И. Марченко в Житомире. 1907 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 101]

Сережа Королев с бабушкой М.М. Москаленко и мамой М.Н. Баланиной. 1909 год

[РГАНТД. 1-11019]

Не подтвержденная научно, художественно очень привлекательная гипотеза физика Дэвида Бома (David Bohm) о голографической Вселенной позволяет допустить, что на одной из граней пространства-времени ушедшие живут и сейчас, живут в своем прошлом, а значит, возвращаемые с помощью слова через голографический канал памяти, вполне могут стать нашими советчиками и собеседниками…

Человек, часто останавливаясь, подолгу рассматривал сохранившиеся старые дома. Думаю, читатели уже догадались: внимательным прохожим был самый известный биограф Королева Ярослав Кириллович Голованов.

На углу двух улиц, когда-то Мостовой (ныне Гоголя) и Стефано-Яворской, он стоял особенно долго, вглядываясь в одноэтажное здание, где когда-то соседствовали лавки двух родственников: «Бакалейная торговля Н.Я. Москаленко» и «Гастрономическая торговля Н.Г. Лазаренко». Голованов недавно побывал в подмосковной Барвихе, на даче девяностолетней Марии Николаевны Баланиной, дочери Николая Яковлевича Москаленко, скончавшегося в 1920 году, и слушал ее рассказы об отце, матери, бабушке, прадедах. И, конечно, с особым интересом о детстве ее сына – Сергея Павловича Королева. Память у Марии Николаевны была прекрасная, и собеседник ей нравился.

Семья Москаленко. Слева направо: А.Н. Романюк (Москаленко), Н.Я. Москаленко, В.Н. Москаленко, Сережа Королев, М.М. Москаленко, Ю.Н. Москаленко, М.Н. Королева (Москаленко). 1909 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 112]

И теперь, погружаясь в прошлое, Голованов явственно представлял деда Королева. Вот грузный, с казацкими усами, с добродушной полуулыбкой, выходит он из своей лавки…

Николай Яковлевич Москаленко состоял в купечестве и числился казаком Нежинского полка. В этом полку, если просматривать исторические документы, немало было Москаленко:

«1785 год. Список козаков служащих в полку

в сотне первой (полковой) Каленик Москаленко

В сотне четвертой (полковой) Иван Москаленко

Сотне Глуховской Росписание Чинам Знатному и Рядовому Товариству и протчего звания людем хто були у присяги в Соборной церкви Глуховской сего 1732 году

Куреня Белополовского

Иван Москаленко…»

И так далее.

В 1782 году, согласно указу Екатерины II, прежний полк был расформирован, оставшиеся сотни в 1783 году образовали Нежинский конный полк. В этом полку служили мужчины Фурса, родственники по линии Марии Матвеевны, бабушки Сергея Павловича Королева. В казацких сотнях и куренях числились не только Фурса и Москаленки, но и Лазаренки, Петренки. Петренко – фамилия бабушки Марии Матвеевны.

Сережа Королев. 1909 год

[РГАНТД. 1-11020]

Сережа Королев с няней Варварой Ивановной. 1910 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 111]

Вот что пишет Н.С. Королева о родословной Фурса:

«Одним из строевых казаков Нежинского полка был мой прапрадед Матвей Иванович Фурса, родившийся в 1820 г. Его старший брат Иван также служил в Нежинском полку. Позже он стал есаулом и дворянином. (…) Наиболее глубокие корни нашей семьи по сведениям, полученным из Государственного архива Черниговской области, уходят в начало XVII в. к Симону Фурсану Подчашию Парнавскому, польскому шляхтичу. Непосредственное отношение к нашей семье имеет… сын Симона, Прокоп, отец Ивана Фурсы, родившегося в 1795 г., дед моего прапрадеда Матвея Ивановича Фурсы»[1].

По отцовской линии Королев был русским, а по материнской – он потомок украинского казачества, и, если принимать во внимание семейную легенду о далекой гречанке, крохотная капля в его генетике была греческая. В Нежине когда-то очень давно образовалось поселение греков – они задавали тон в торговле. Почти все греки покинули город после присоединения к России Крыма, перебрались к морю, но их след еще долго не растворялся в нежинской атмосфере.

Как раз у старой гречанки и научилась Мария Матвеевна Москаленко солению огурцов. На ее трудолюбии держался нежинский дом.

Сережа Королев с дедушкой Н.Я. Москаленко, мамой М.Н. Баланиной и бабушкой М.М. Москаленко. 1910 год

[РГАНТД. 1-11021]

Мягкий и уступчивый Николай Яковлевич ни в чем супруге не перечил. Все, что задумала, Мария Матвеевна выполнила. Как ракета-носитель, подняла семью. Умная, добрая, практичная, не жалевшая себя жертвенная мать, сумела вывести детей на новую социальную орбиту.

А жила она уже в советские годы не в Москве у сыновей и дочери и не в подмосковной Барвихе, где они дружно построили в конце двадцатых годов прошлого века дачу и разводили сад, похожий на нежинский, а у своей бывшей экономки и по совместительству няни внука, Варвары Ивановны Марченко, – ее обнимает на одном из снимков маленький печальный мальчик Сережа Королев.

Не хотела Мария Матвеевна своих детей отягощать. Иногда в ответ на очень ласковые письма Сергуни, не удержавшись, видимо, совсем было ей в те минуты тягостно, жаловалась, что одиноко ей у чужих людей.

Только умирать приехала к дочери в Москву. И даже в последние часы жизни проявилась ее жертвенность: Мария Матвеевна всю жизнь была очень верующей, но, зная, что ее любимый внук Сергей арестован и похороны по православному обряду, противоречащие советской идеологии, могут навести новые беды на него и на всю семью, отказалась от отпевания в церкви.

Н.С. Королева с внучкой Марией

* * *

О детстве и юности Королева писали биографы, набор фактов и свидетельств известен и по причинам времени обновиться уже не может. Однако обойти эти годы в повествовании никак нельзя: они формируют чертеж личности. Так первые заготовки проектировщиков в дальнейшем превращаются в макет конструкции, обретая завершенность в выбранном материале. И нельзя не признать, что каждый биограф смотрит на одни и те же события несколько иначе, привносит в общую картину свои штрихи, порой изменяющие освещение и проясняющие портретные черты, до этого менее отчетливые. Поэтому пусть читатель простит некоторые вынужденные повторы.

Роль бабушки в формировании характера Сергея Павловича Королева трудно переоценить. Даже в лексике Главного нет-нет да и мелькали красочные народные обороты. Ее сильный смелый нрав, упорство в достижении цели – тоже отразились в его личности. И «талант снабженца», отмечаемый всеми, в нее, а не в деда. Дед, несмотря на лавку, к торговле относился как к делу вынужденному.

Общительную и удалую Марию Матвеевну знал весь город – такая у нее была мощная харизма. К тому же бабушка любила все новое, даже не побоялась однажды спуститься в подводную лодку. И это передалось внуку!

Вообще, нежинские женщины славились с давних времен не только хозяйственностью, но и своей решительностью. По одной из легенд, Петр I перед пришествием шведов все казачьи части отвел под Полтаву и в Нежине остались одни женщины да комендант. Узнав об отсутствии казаков, шведы окружили город. Однако хитроумная жена коменданта обманула врага: переодев нежинских женщин мужчинами, вывела их на городской вал, – шведы приняли переодетых за большой полк и от города отступили.

Другие женщины тоже оставили свой след: местные жители были уверены, что в одном из монастырей проплакала свои оченьки и отошла к Господу своенравная Матрена Кочубей (Мария в «Полтаве» Пушкина) – крестница и любовница гетмана Ивана Мазепы. Историки, правда, этот факт опровергают, а народ все равно верит. И верит, что родственница семьи Разумовских, скончавшаяся молодой, внезапно ожила на третью ночь в нежинской церкви, отчего отпевавший ее семинарист тут же умер от ужаса. История про воскресшую деву так впечатлила Гоголя, что он сочинил своего «Вия».

Вот каких занимательных и поучительных легенд был полон город Нежин! Небольшой, зеленый, красивый. Его древние соборы образовывали крест. Епископ Стефан Яворский, Местоблюститель Патриаршего престола Русской православной церкви, подарил свою огромную библиотеку редких книг им же и основанному в начале XVIII века мужскому Благовещенскому монастырю. Ореол культуры над городом витал.

Москаленки к культуре тяготели: Мария Матвеевна привлекала в дом образованную молодежь – и тогда танцам, музицированию, мелодекламации, горячим беседам не было конца.

Кстати, в Нежине родился и провел детские годы Юрий Федорович Лисянский, вместе с Иваном Крузенштерном руководивший первым российским кругосветным плаванием. При желании можно усмотреть нечто символическое в том, что полет вокруг Земли первого искусственного спутника и первое для России кругосветное плавание состоялись благодаря двум мальчикам, выросшим в Нежине…

* * *

«Маленький черноглазый мальчик сидел на ступеньках дедовского дома и улыбался солнечным зайчикам, прыгнувшим из весенних луж на уже сухое и теплое дерево крыльца. Он улыбался, он не знал, что у него уже нет отца»[2], – грустно записал в блокноте Ярослав Голованов. Он все стоял и стоял против каменного дома и представлял сменившую мужа за прилавком полноватую, очень подвижную Марию Матвеевну. И вспоминал свое детство: постоянную службу и разъезды родителей-артистов. Как скучал он по маме, как ждал ее возвращения! А для маленького Сережи Нежин – это разлука и с отцом, и с матерью. Мария Николаевна уже училась в Киеве на Высших женских курсах. Она выбрала французское отделение – хотела, наверное, походить на девушку из дворянской среды.

Голованов прав: на всех нежинских фотоснимках Сережа очень печален. Как-то, уже став Главным конструктором, Сергей Павлович обронил грустные слова: «Детства у меня не было».

Человеческая память слоиста. Первые ее слои потом уходят в глубину – и человек забывает свои самые ранние детские впечатления. Остаются только самые яркие, те, в которых блеснет прообраз будущей судьбы. Но в возрасте четырех-пяти лет ребенок еще ясно помнит себя двух-трехлетним. И Сережа тоже помнил. И очень тосковал об отце. О его теплых руках, о его объятиях, о его родной улыбке – Павел Яковлевич любил сына и не хотел с ним расставаться, даже пытался вернуть Сережу через суд.

Ребенок ждал отца все время: вот откроется калитка, и он войдет. Но калитку всегда закрывали на замок: так приказала родителям Мария Николаевна, опасавшаяся, что отец выкрадет сына. Сережа залезал на высокую крышу погреба и все смотрел, смотрел на улицу: не идет ли отец, не приехала ли мама. Тянулись груженые подводы, уличная вечная суета наводила дрему, Варвара Ивановна наконец открывала калитку – это приходила учительница гимназии, похожая на преподавательницу из «Легкого дыхания» – рассказа Бунина. Когда бабушка заметила, что Сережа сам научился читать, она пригласила Л.М. Гринфельд для занятий с ним. Позже Л.М. Гринфельд вспоминала, что Сережа жил в окружении взрослых, знакомых детей-сверстников у него не было, он не знал игр с ребятами и часто бывал совершенно один в доме. В одиночестве он строил башни, дома, мосты из кубиков и дощечек. Быстро освоил счет и арифметические действия и проявлял пытливость: с удовольствием слушая, как читает учительница басни Крылова, допытывался до значения незнакомых слов.

Порой уделял племяннику ласковую минуту внимания дядя Вася, брат матери, студент того же Нежинского историко-филологического института, который окончил Павел Яковлевич Королев. Сохранилось его фото, на котором пятилетний мальчик оставил трогательную надпись печатными буквами: «Дорогому Васюне от Сережи».

Детское одиночество развивает и усиливает интуицию. Один из основателей корпорации Sony Ибука Масару подчеркивал, что задача воспитателей – не заглушить ее голос. Он писал (да и не только он!): «Интуиция – важное условие любого значительного достижения. Все великие изобретатели полагались на свою интуицию, несмотря на свои огромные знания и опыт. Интуиция перекрывает все пять чувств…»[3]

…В 1914 году началась Первая мировая война. Вскоре на улицах появились раненые. Плохо стало и с торговлей. Окончательно поставил семью Москаленко под угрозу разорения предприниматель Гордин – зная, что даже до императорского двора дошла слава о нежинских огурчиках, он начал массовое производство соленых огурцов. Тягаться с заводчиком Мария Матвеевна не смогла.

Свернули торговлю, продали любимый дом с чудесным садом, переехали в Киев.

* * *

А за четыре года до этого произошел один эпизод, который обязательно отмечают в рассказах о детстве Королева, – полет на самолете Уточкина летом 1910 года, увиденный маленьким Сережей Королевым, пришедшим с бабушкой и дедом на ярмарочную площадь Нежина.

Наталья Сергеевна Королева тоже пишет о полете Уточкина в книге «Отец»: «В семье еще долго говорили об этом событии, и Мария Матвеевна заявила: “Пока не полетаю на самолете, не умру”. К сожалению, ее мечта так и не сбылась. А Сереже Королеву открылось необычайное: “Оказывается, не только птицы, но и человек может летать!”»

Давайте попытаемся восстановить туманный след детского впечатления.

Одинокий мальчик, лишенный детских игр со сверстниками, живущий за крепко запертой калиткой, внезапно оказался на ярмарочной площади, до краев полной людей, горящих единым факелом возбужденного ожидания, а после того, как небольшой самолет-биплан, грохоча, взлетел, – экстатического, плещущегося восторга. Кто-то кричал, что полет слишком короткий, такие возгласы тонули в общем ликовании и аплодисментах. Обилие ликующих людей должно было потрясти ребенка. И восторг бабушки, вскричавшей:

– Чудо!

И удивление деда, повторившего:

– Чудо.

Все эмоциональные краски этой грохочущей, гудящей, рукоплещущей удивительной картины слились в нечто необыкновенное. А сам полет поразил так сильно, что у Сережи сразу появилась новая игра – он залезал в пустую бочку, приготовленную для огурцов, и представлял себя пилотом. Поразило его и то, что летчика, вызвавшего людской восторг, звали Сергеем. Он знал, что он тоже Сергей.

Имя человека, потрясшего наше воображение, совпадающее с нашим собственным, может стать тайным сигналом, определяющим не только отдельные события нашей жизни, но в некоторых случаях – линию судьбы. Тем более в детстве, когда личность еще не до конца сформирована, не отделена от окружающих четкими границами, сливается с ними, – тезка воспринимается ребенком как часть собственного «я». И, став взрослыми, мы нередко принимаем решения, не отдавая себе отчета в обусловленности выбора вещами, нами на сознательном уровне не замечаемыми, – об этом феномене психики догадывается каждый склонный к самоанализу

Сережа, слыша восторженные слова о Сергее Уточкине, невольно соотносил их с собой, и, возможно, ему на миг приоткрылся туманный образ будущего, тихий голос интуиции шепнул: и его, Сергея Королева, ждет что-то необыкновенное, что-то подобное полету Уточкина.

* * *

Составляя психологический пазл «Королев», пытаясь разгадать тайну его личности, никак нельзя оставить в стороне, так сказать, «наземный стартовый комплекс»: обоюдное и очень мощное стремление двух родов, отцовского и материнского, – вырваться за пределы своего социального статуса, за пределы ограничений происхождения. Оно передалось Сергею Королеву и, утратив чисто социальный акцент, стало мощным стремлением распахнуть «запертую калитку» Земли – выйдя за пределы, устремиться в небо.

Хемингуэй как-то отметил, что для возникновения феномена настоящего писателя нужны два условия: талант и несчастливое детство. Вполне возможно, что высказывание справедливо не только для мастеров слова, но и для других выдающихся людей. Одинокое, не очень счастливое детство иногда приводит к усиленному развитию воображения, вызывает взрыв интеллектуальных способностей. Разумеется, далеко не всегда, но в случае с Королевым это несомненно так. И, конечно, основа «стартового комплекса» – воспитание и генетика. Организаторский дар Марии Матвеевны шагнул через поколение, развившись поистине до космического уровня!

Замечали, что молодой Сергей Королев любил стоять, держа руки на бедрах: «руки в боки». Ну точно как его бабушка Мария Матвеевна во время руководства казачками, прибывшими для засолки огурцов.

Глава 3

Баланин

Ах, Одесса, жемчужина у моря…

В 1916 году Мария Николаевна, получив развод, вышла замуж по любви за Григория Михайловича Баланина, сына другого унтер-офицера: такие тонкие параллели похожи на исправления текста, когда автор задумчиво стирает одни слова, заменяя их более подходящими стилистически. Баланин, видимо, в чем-то удачно совпал с мужским идеальным образом девочки-гимназистки.

Мария Матвеевна, отчаявшись помирить дочь и бывшего зятя, решила сделать все, чтобы любимый внук воспринял отчима как отца.

– Сергунечка, – говорила она, – мама выходит замуж за Григория Михайловича Баланина, у тебя теперь есть папа. Ты будешь жить с ним и с мамой.

– Настоящий папа? – спрашивал внук.

Бабушка немного терялась от такого прямого вопроса, но быстро находила ответ:

– Мама твоя не могла найти для тебя не настоящего!

Сереже, как всем мальчишкам, очень хотелось иметь отца. Н.С. Королева приводит его письма и открытки, в которых он называет Баланина «папой», в том числе пасхальную от 7 апреля 1917 года:

«Милые папа и мама! Я здоров, выхожу, 30 марта я исповедовался. Поздравляю вас с праздником Св. Пасхи и шлю “Христос Воскресе”. Целую крепко, крепко. Ваш Сережа К.Б. (Королев Баланин)»[4].

Сереже десять лет. Он еще соблюдает все православные обряды, как вся семья Москаленко.

Г.М. Баланин (отчим С.П. Королева). 1920-е годы

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 120]

Увы, отчим Сергея не усыновил. Мальчик остался пасынком. Почему так произошло, можно только гадать. Когда Григорий Михайлович по инженерному назначению перевез семью в Одессу, где вскоре стал работать начальником портовой электростанции, получив очень неплохую квартиру, сначала съемную – на Канатной, потом более комфортную – на Платоновском молу с видом на море, Сережу определили в гимназию. Чтобы не платить за учебу сына, Мария Николаевна написала Павлу Яковлевичу: дети преподавателей освобождались от платы за обучение. Родной отец тут же прислал нужный документ для предоставления в педагогический совет 3-й Одесской гимназии.

* * *

3-я Одесская гимназия вскоре закрывается.

Одессу трясет от революционных событий. Какая утром власть – никто толком понять не может. В городе возникает Румчерод (комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы). Большинство в первом его созыве эсеры и меньшевики. Румчерод, не поддержав большевистское восстание в Петрограде, не признает и верховной власти Центральной рады. В январе 1918 года Одесский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов принимает решение о самоопределении Одессы как «вольного города» со своим собственным правительством. Во втором созыве Румчерода уже большой процент большевиков.

Все решения тех лет лопаются мгновенно. В городе – хаос.

– Господи, какие публикуют обращения в газетах! – поражается Мария Николаевна. – Просят преступный мир 16 февраля 1918 года, когда состоится праздничный вечер моряков в драматическом театре, не проводить налетов. Мир сошел с ума.

Склады с оружием захвачены бандами, фактически они правят в городе. Писатель К. Паустовский вспоминал: «В предместьях – на Молдаванке, Бугаевке, в Слободке-Романовке, на дальних и Ближних Мельницах – жило, по скромным подсчетам, около двух тысяч бандитов, налетчиков, воров, наводчиков, фальшивомонетчиков, скупщиков краденого и прочего темного люда»[5].

– Мишка Япончик со своей бандой сжег архив сыскной полиции – шестнадцать тысяч уголовных дел с фотографиями и отпечатками пальцев. – Григорий Михайлович отрывается от чертежей. – Говорят, он и его головорезы теперь в Одесской Красной армии.

Срок Мишки Япончика уже отмерян – он будет убит и станет Беней Криком в рассказах Исаака Бабеля.

А Румынским фронтом командует некто М.А. Муравьев, о ком отнюдь не миролюбец Ф.Э. Дзержинский скажет, что худший враг не смог бы принести столько вреда, сколько принес он своими «кошмарными расправами и расстрелами» и разрешенным грабежом. Успех Муравьеву сопутствует: его войска окончательно отбивают попытки румын закрепиться в Приднестровье. Ленин первое время высоко ценит Муравьева, и тот отправляет большевистскому вождю телеграмму:

«Одесский пролетариат дезорганизован и политически неграмотный. Не обращая внимания на то, что враг приближается к Одессе, они не думают волноваться. Отношение к делу очень холодное – специфически одесское»[6].

Можно было бы не упоминать об этом человеке, если бы не один факт его биографии, косвенно относящийся к судьбе главного героя: 10 июля 1918 года Муравьев поднимает мятеж, получив соответствующий приказ от руководства левых эсеров; прибыв с огромным отрядом на пароходе «Мезень» в Симбирск, захватив стратегические посты города, он арестует и едва не расстреляет (видимо, не успел) командующего 1-й армией Михаила Тухачевского, который в 30-е годы окажет служебное покровительство Сергею Павловичу Королеву.

* * *

– Гри, почему по Одессе, как хозяева, расхаживают немцы, англичане, сербы, французы? Почему мы вынуждены это терпеть?! – Мария Николаевна смотрит в окно и чуть не плачет.

– Что поделать. Интервенция.

– Если бы не революция, мы бы так хорошо жили!

Во многих домах нет света. Хлеб и масло подскакивают в цене в сотни раз, потом исчезают вместе с другими продуктами.

– На толкучках уже выменивают драгоценности и вещи на крупу и соль!

– Возьми мой пиджак, – предлагает Григорий Михайлович.

В городе перебои с водой. Вода в трубах появляется только в близких к морю переулках, туда несут люди со всей Одессы любые емкости, куда можно ее налить. Самые предприимчивые воду продают стаканами.

Положение семьи Баланиных тяжелое. Особенно трудной выдалась зима 1920 года. Мария Николаевна преподавала французский и украинский языки и получала за работу бидон ячневой каши.

– Принесла! Каша соленая! – это всех радовало. Как жить без соли?

Сережа часами лежит на полу, расставляя своих оловянных солдатиков: игра отражает реальность. Везде стреляют. Гулять выходить опасно.

Журналист А.П. Романов, автор книги, вышедшей в серии «ЖЗЛ», писал, что Мария Николаевна отпускала сына из дома только с Опанасом Черноусом, рано повзрослевшим парнишкой из революционной семьи: его отец участвовал в восстании на броненосце «Потемкин», был ранен солдатами на знаменитой лестнице, поднимающейся от моря.

К несчастью, прошлое отца отозвалось в судьбе сына: Опанаса убили. Мир вокруг Сергея сразу стал зыбким: за гулом и красками жизни обнаружилась затаившаяся страшная черная тень, приоткрылся провал в бездонную пустоту. Совсем недавно они бродили по Одессе, касаясь друг друга горячими локтями, смотрели на ритмичные сизые волны, слушали крик голодных чаек… А сегодня Опанаса нет. Как такое может быть?! Сергей пережил настоящее горе. Такие острые переживания не забываются.

У других авторов Опанас не упомянут. Был ли мальчик? Даже если первый друг – художественный образ, дань героической романтике, – погибших опанасов в те годы было в Одессе немало.

Смерть не раз подступала очень близко и к самому Королеву – зигзаги его жизненного пути остриями нередко упирались в ту стену, за которой открывалось небытие. Случалось это и в Одессе. Взрослел Сергей быстро. Однажды, уплыв далеко с мальчишками в шлюпке, он внезапно увидел рядом с кормой темные рожки мины. И хотя смутные тяжелые годы ежедневно грозили гибелью каждому, холодный металл мины, адресованной лично ему, и спасительные маневры его шлюпки навсегда впечатались в память как предупреждение и надежда. Жизнь – очень хрупкая субстанция, но ему удастся от смерти сбежать!

Здание второй женской гимназии. Здесь в 1922 году открылась строительная профессиональная школа № 1, где учился Сергей Павлович Королев. Одесса, 1 октября 1987 года

* * *

– Может быть, кончится, наконец, это кошмарное время? – спрашивала Мария Николаевна мужа.

– Надеюсь.

– Если бы не революция!..

– Мирная жизнь в Одессе понемногу налаживается.

Сергей второй год учится в Одесской стройпрофшколе № 1, занявшей здание бывшей 2-й Мариинской женской гимназии на углу Старопортофранковской и Торговой улиц. Правда, занимает его гораздо больше другое: уже не раз он видел «летающие лодки» – небольшие самолеты, способные садиться на воду, вылетающие из Хлебной гавани.

Когда гидросамолет, набрав высоту, проходит над морем, касаясь крыльями кудрявых облаков, душа Сергея поет!

– Как тебе школа? – спросил в один из вечеров Григорий Михайлович.

– Само здание красивое! – улыбнулась Мария Николаевна. – Напоминает мне нежинский институт – такая же классическая архитектура.

Вспомнив об институте, где учился родной отец сына, она чуть загрустила: как была она тогда молода и наивна!

– Нравится школа, – ответил Сергей, – и преподаватели все занятные.

– Не занятные, – строго поправил Баланин, – а культурные и знающие. Завуч Александр Георгиевич Александров – эрудит и прекрасный руководитель.

– Зато заведующий Бортневский – пьяница, – усмехнулся Сергей.

– Так он фактически не руководит школой, все на завуче. Благодаря ему вас, одесских мальчишек и девчонок, учат точным наукам институтские светила!

– Благодаря не ему, а советской власти, – хмуро глянув на отчима, возразил Сергей.

Мария Николаевна замечала, что в сыне начал выкристаллизовываться независимый характер: он уже не боялся сказать то, что могло Баланину не понравиться, хотя по-прежнему опасался его критики.

– У вас и литературовед Борис Александрович Лупанов – тоже личность известная, – сказала она, стараясь загасить чувство сыновнего протеста против авторитета Гри. – Ты же очень любишь читать… Александр Николаевич Стилиануди ведет у вас живопись и черчение, между прочим, он ученик Репина и Костанди. Все прекрасные преподаватели.

– Не говоря уж о Готлибе Карловиче Аве, – улыбнулся, глянув на красивую свою жену, Баланин, – немецкий его родной язык.

Все это было так. Сергей посещал кружки, в том числе астрономический, очень охотно работал в столярной мастерской Константина Гавриловича Вавизеля, старого опытного столяра, искренне привязавшегося к трудолюбивому способному подростку, заглядывал в драматическую секцию, где ставились спектакли, иногда удивлял одноклассников неожиданными умными и точными ответами на уроках, а то срывал веселые аплодисменты за долгое хождение на руках по коридорам – он соорудил сам деревяшки-опоры для рук, – и устраивал такой опасный цирк порой на самом краю крыши, пугая прохожих!

Ему вообще нравилось чувство риска, причем риска, который мог бы поразить зрителей. То потрясение, которое испытала толпа на ярмарочной площади в Нежине и он, ребенок, сидящий на плечах у деда, теперь хотелось вызывать ему самому.

И уже в стройпрофшколе впервые проявилось очень важное его свойство – ориентация на коллективную работу и умение не просто работать в команде, но точно направлять созданную группу к нужной цели: это ему принадлежала идея готовиться к зачетам вместе с Валей Божко и Жоркой Калашниковым.

– Каждый знает что-то больше других о каком-то предмете, совместная подготовка улучшит результаты!

И все-таки гораздо сильнее школы влекли его два места в Одессе: дом № 66 по улице Островидова и Хлебная гавань.

* * *

Григорий Михайлович, Гри, как звала его Мария Николаевна, а вслед за ней стал называть отчима и Сергей, похоронив теплое «папа» где-то в глубине души, сыграл очень большую роль в самый сложный период взросления ее сына – когда чертеж личности начинает воплощаться в реальные черты и очень нужен образец для подражания в качестве опоры для формирующегося «я». Профессия Григория Михайловича Баланина – он был инженером-конструктором, имел три диплома, в том числе германский и аналогичный – Киевского политехнического института, – оказала несомненное влияние на подростка: филологический уклон Павла Яковлевича Королева, проявлявшийся у Сергея в любви к литературе, заменив техническим – что совпадало и с зовом эпохи.

Отцовское филологическое наследство проявится много позже: в 1935 году инженер Сергей Павлович Королев, еще до рождения дочери, твердо решит назвать девочку Наташей – он очень любил толстовскую героиню Наташу Ростову, возможно, связывая ее образ с живостью и обаянием своей молодой матери. Лучшие фотографии Марии Николаевны передают ее изящество, почти правильные черты лица и очень выразительные черные глаза. Если бы в юности она стала актрисой, лучшей роли, чем роль Наташи Ростовой, режиссер бы ей не подобрал.

Гри сразу стал для Марии Николаевны всем – любимым мужем, единственным мужчиной, непререкаемым авторитетом, главным управителем ее мира. И желание не только походить на героя сердца своей мамы, но и доказать, что и он, Сергей, не хуже, было одним из сильнейших, вряд ли в ту пору осознаваемых его устремлений. Соперничество с авторитетным человеком (отцом, отчимом, учителем) для многих подростков типично.

Дома Гри постоянно что-то конструирует, на его столе чертежи изобретений. И Сергей решит не только летать, но и создавать свои самолеты. Наступит момент, когда в отсутствие отчима он займет его стол, и с верным другом Валей Божко они создадут чертеж планера К-5.

– Планер, Валя, это безмоторный самолет, в полете его поддерживает подъемная сила воздуха. Ее создает поток, набегающий на крыло. Оттого очень важны проектируемые длина и форма крыла.

– А нельзя на планер поставить небольшой мотор?

– Я тоже об этом подумываю!

Гри читает лекции в четырех техникумах – проводит с рабочими занятия по электротехнике. И Сергей в семнадцать лет станет лектором по планеризму.

Баланин записывается в члены ОАВУК – возникшего Общества авиации и воздухоплавания Украины и Крыма. И Сергей вступит в ряды ОАВУК, весьма уже широкие, и дополнительно начнет посещать курсы пропагандистов авиации, а в ноябре 1923 года – курсы теории и практики проектирования летательных аппаратов.

Было в Баланине, кроме очевидных достоинств, технической образованности, сдержанной силы характера, еще и нечто, поистине судьбоносное для его воспитанника: движение баланинской карьеры стало ковровой дорожкой для Сергея. Все сошлось, точно по приказу Парок, богинь судьбы: работа привела Григория Михайловича именно в Одессу. В город, где героем в то время был потрясший маленького Сережу в Нежине Сергей Уточкин, одессит по происхождению, полеты которого оказали огромное впечатление и на других будущих конструкторов: П.О. Сухого, А.А. Микулина, И.И. Сикорского, П.Н. Нестерова… Александр Куприн писал: «Если есть в Одессе два популярных имени, то это имена бронзового Дюка, стоящего над бульварной лестницей, и Сергея Уточкина – кумира рыбаков, велосипедистов всех званий и возрастов, женщин, жадных до зрелищ, и уличных мальчишек»[7].

В Одессе с 1909 года строились самолеты, в 1913 году был образован самолетостроительный завод. А в 20-е годы пропаганда молодой авиационной отрасли велась на всех уровнях: от выступлений Л.Д. Троцкого (Бронштейна), завлекавшего народ ради взносов на строительство авиазаводов и самолетов, до ярких агиток областных и районных кружков.

Сейчас иногда пишут о том, что «демон революции» Троцкий увлекался «тайным знанием» – эзотерикой и предложил как символ СССР пятиконечную красную звезду, назвав ее «марсовой звездой с плугом и молотом». И поскольку Марс – бог войны, в символе некоторые подозрительные антитроцкисты находят «тайный смысл»: призыв не к содружеству, а к войне «с плугом и молотом», то есть с простым народом. Это, конечно, конспирология, зерно правды в другом: именно Троцкому принадлежала идея красного террора: «Мы не занимались кантиански-оповской, вегетариански-квакерской болтовней о “святости человеческой жизни”, – утверждал он в работе “Терроризм и коммунизм”. – …Кто признает революционное историческое значение за самым фактом существования советской системы, тот должен санкционировать и красный террор»[8].

Пережив тяжелые годы и потеряв активный экономический класс, страна отставала по всем промышленным показателям от западных держав. По уровню авиационной промышленности тоже. Отката к дореволюционной России Троцкий категорически не желал, потому начал срочно способствовать усилению и количественному увеличению Красной армии. О том, что он считал все созидательное, как военное, так и гражданское, вынужденной временной мерой перед наступлением эпохи тотального разрушения российского государства, знал лишь узкий круг его соратников. Агитатором Троцкий был сильным. И, конечно, его призывы строить Красный воздушный флот нашли бурную поддержку у молодежи. Следом покатила все возрастающая волна общего энтузиазма.

Авиационным бумом была захвачена и Одесса.

Глава 4

Первые полеты и первый проект

Даешь

небо!

В. Маяковский

Первая влюбленность – это ведь тоже полет. И Сергей бывал в доме № 66 по улице Островидова все чаще. Ради золотистой косы и небесно-голубых глаз одноклассницы Ксаны. Итальянская ее фамилия – Винцентини – ему тоже нравилась. Правда, в Одессе иностранных имен и фамилий было тогда уйма, половину из них придумывали и вписывали в метрики сами изобретательные одесситы.

– Моим прадедом был приехавший в Россию итальянец-винодел, – рассказывала Ксана. Это звучало как романтическая музыка. Сергей стал сочинять стихи и записывать их в альбом, который вскоре, усомнившись в своем поэтическом даровании, уничтожил.

В доме Винцентини любили бывать все одноклассники-друзья Ксаны. Здесь «всегда было тепло, уютно и весело, – пишет Н.С. Королева. – Такую обстановку создавали прежде всего Максимилиан Николаевич и Софья Федоровна.

Здесь пели, танцевали, разгадывали шарады, читали стихи, обсуждали новинки театральной жизни и… ели мамалыгу, которую лучше всех умел готовить Юрий Винцентини. Максимилиан Николаевич пел и играл на пианино. Он отличался большим чувством юмора и всегда был душой общества». Брата Ксаны звали так же, как родного дядю Сергея, – Юрий, ее отец, Максимилиан Николаевич, разрешал называть его просто Максом, и, возможно, веселая и дружная атмосфера, царившая у Винцентини, напоминала Сергею те праздничные теплые дни детства, когда приезжала из Киева мама и в нежинском доме Москаленко собиралась молодежь.

Вскоре у Сергея обнаружились два сильных соперника: театрал и школьный острослов Жорж Назарковский и самый ловкий гимнаст их класса, близкий приятель Сергея, Жора Калашников. Они оставались в доме Винцентини до глубокого вечера, раздражая соседей по коммуналке смехом и разговорами, а после, уйдя вместе с Сергеем, по одному возвращались. Возвращался и он.

– Ты опять здесь! – досадовал Назарковский, видя, что его опередил Королев.

– Черт, оба тутоньки! – негодовал Калашников.

У лучшего друга Сергея, Валериана Божко, во время Гражданской войны оторвало часть правой руки ниже локтя, он был высок, худ и столь застенчив, что если и был влюблен в Ксану, об этом никто не знал. Валя отлично писал, великолепно чертил левой рукой. О влюбленности Сергея в Ксану догадывался не только он, но и весь класс.

* * *

И все-таки, несмотря на первую любовь, а возможно, и благодаря ей, именно в те ранние его годы в Одессе уже проявится у Королева одна черта, ставшая впоследствии ведущей в личной жизни: любовь к женщине никогда не будет для него выше Дела. С прописной буквы писал слово «дело» Голованов – и в отношении Королева он прав.

Многие годы спустя своей второй жене, верной помощнице, преданному другу Нине Ивановне Королевой Сергей Павлович покаянно напишет с космодрома Байконур: «Как жаль, что мы так мало хорошего с тобой видим и берем в жизни. Это, конечно, я все и во всем виноват. В погоне за своими “достижениями” не вижу и не слышу света и голоса окружающей нас с тобой жизни…»[9]

…А тогда, летом 1923 года, во время каникул Ксана, ее брат Юра и группа одноклассников, в том числе сильный соперник Жорка Калашников, вместе отправились трудиться на строительстве железнодорожной линии, чтобы заработать немного денег. Договорился о работе школьников начальник стройки – отец Ксаны и Юрия.

– Поработаете, ребята, и что-то заработаете!

– Ура! – закричали все.

– Маэстро, туш! – Назарковский кинулся к пианино и сыграл марш.

– А теперь – чай, – улыбнулась Ксана, помогая своей маме, Софье Федоровне, накрывать на стол. Тарелка горячих ароматных крендельков сразу притянула голодные взоры.

– Надеюсь, все поедут, Макс? – спросил Жорка Калашников, ухвативший сдобный крендель первым.

Не поехал Сергей.

Несмотря на разлуку с Ксаной и несмотря на приятеля-соперника, к которому ее ревновал и которого в доме № 66 всегда пытался пересидеть. Не смог расстаться с Хлебной гаванью, где базировались гидросамолеты конструкции Григоровича – небольшой отряд Шляпникова.

Те самые «летающие лодки», от полета которых над синими волнами пела его душа!

Отношение Королева к деньгам сформировалось тогда же, в годы юности. Никакого капитала он за жизнь не наживет. Будучи руководителем, станет относиться к личным расчетам щепетильно, как относились его бабушка и дед, полагавшие, что один недоданный рубль может сделать людей врагами, а большие финансовые суммы будет воспринимать как необходимые средства для Дела. Многих людей его поколения воспитал пример подчеркнуто аскетичного образа Сталина.

* * *

В Хлебную гавань Сергей приводил одноклассников. Постепенно все они отпали – и летчики отряда гидроавиации Черноморского флота – ГИДРО-3, которым руководил Александр Васильевич Шляпников, стали замечать только одного крепкого парнишку: он не отрываясь часами смотрел на гидросамолеты через проволочное ограждение. И не мог придумать, как попасть на территорию ГИДРО-3. Самолеты считались военными, посторонних к ним не пускали.

– Смотрите, он опять здесь! – посмеивался механик Василий Долганов.

– Точно будущий пилот! – известный всей Одессе летчик Александр Алатырцев произносил это серьезно и предлагал: – Давайте возьмем пацана к нам.

Долганов с ним соглашался:

– На мой взгляд, хороший парнишка.

Но решающего слова ждали от командира ГИДРО-3. Шляпников участвовал в штурме Зимнего дворца – его уважали. У каждой эпохи свои «опознавательные знаки» – то время было проникнуто революционным пафосом и романтической верой в будущее: «Мы наш, мы новый мир построим!» Восемь «летающих лодок» – М-9 тоже имели свою историю: воевали в Гражданскую, охраняли границы, спасали тонущие лодки. В общем, отряд был с боевым прошлым и с трудовым настоящим.

Уходя в море на яхте, Сергей постоянно наблюдал за полетом гидросамолетов. Удравшие от советской власти «владельцы заводов, газет, пароходов» побросали многое, в том числе и великолепные яхты. Ученики стройпрофшколы были этому очень рады. Сергею досталась легкая быстроходная «Маяна», до революции – собственность Фальц-Фейна: ему принадлежало огромное поместье – заповедник Аскания-Нова, теперь носящий его имя.

Дмитрий Павлович Григорович

1930-е годы

Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн был энтузиастом своего дела: степной заповедник отличался не только разнообразием содержащихся в нем животных, к примеру, редких лошадей Пржевальского, но и тем естественным духом, который напомнил посетившему в 1914 году Асканию-Нова Николаю II библейский Ноев ковчег. Царь так расчувствовался, что тут же возвел всю семью Фальц-Фейнов в потомственное дворянство.

Во время Великой Отечественной войны заповедник был разорен и сожжен дотла немецко-фашистскими оккупантами, не испытавшими сентиментальных чувств к основавшему его немцу. Трудно сказать, интересовался ли позже Сергей Павлович историей владельца своей быстроходной «Маяны». Вполне возможно – однако интерес его остался для всех за кадром.

Гораздо отчетливее страницы жизни Королева, связанные с автором «летающих лодок» отряда из Хлебной гавани, Дмитрием Павловичем Григоровичем, уроженцем Киева и, кстати, родственником писателя Григоровича.

Старенькие «девятки», впервые поднявшие его в небо, Королев не забудет никогда.

Сейчас многие говорят о том, что мысль материальна и сконцентрированная до энергетического луча сильнейшего устремления способна «пробивать» в пространстве будущего коридор, облекая мечты, точно чертежи проектировщика, в форму реального события. В жизни Королева все именно так: через десять лет он встретится с Дмитрием Павловичем Григоровичем и некоторое время будет работать как инженер под его руководством.

Яхты «Мираж» и «Майна», на которых плавал С.П. Королев. Одесса. Начало 1920-х годов

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 330]

А пока на морском берегу мечтают о будущем три мальчишки. Пахнет водорослями, по песку разгуливают сердитые чайки, на волнах покачиваются прозрачные медузы. Одесса, стряхнув лохмотья тревоги и голода, возвращается к обычной мирной жизни.

– В 1909 году американец Гленн Кертисс создал самолет, который мог садиться на воду и все равно оставался сухопутным аэропланом с поплавком, – рассказывает Сергей. – Наши гидросамолеты не нуждаются ни в каких поплавках – садятся прямо на корпус, то есть на фюзеляж – нижняя его часть спроектирована по лодочному типу, садятся и превращаются в настоящие лодки! Американцы вот не дураки, изучили «летающие лодки» Григоровича, и Военное ведомство организовало их серийное производство.

– Кто тебе рассказал про гидросамолеты? – лениво спрашивал Жорка Калашников. – Твой Гри?

– Прочитал!

– Ну, плети дальше, а я посплю.

– Да не обижайся ты на дурака Жорку, – говорит, садясь на песке, Валериан Божко. – Ему только на сцене место. А я слушаю.

– Представляешь, Валь, при волне в полметра они способны взлетать и садиться!

– Ты, Серега, точно будешь авиатором! – Валя Божко встает, опираясь на одну руку. – Эх, и мне бы… Но инженер из меня получится.

– Конечно, Валь, ты голова! – Сергей тоже вскакивает. – Поплыли? Жорка, ты не заснул?

Жорка Калашников лениво встает, недовольно морщится:

– Вы своей техникой меня утомили. Знаете, что сказал Шекспир: «Мир – театр, и люди в нем – актеры»!

* * *

Помог Сергею попасть в ГИДРО-3 случай. Уехал второй механик, и Василий Долганов предложил начальнику:

– Вон тот парнишка днюет и ночует здесь, по лицу вижу – толковый. Может, позову его в ученики?

– Зови! Лишние рабочие руки нам не помешают. Подучим его, – согласился Шляпников. И сам взял Сергея впервые в полет!

Та радость свободы, которую испытывал Сергей, уходя в море на «Маяне», стала еще мощнее и прекраснее, потому что к ней добавилось чувство высоты, полюбившееся Королеву на всю жизнь.

– Ты не представляешь, Валь, – взволнованно рассказывал он другу, – как здорово смотреть с высоты на город, на все уменьшающиеся дома – это не передать словами! А знаешь, как удивительно красиво само небо, когда летишь на самолете, облака разноцветные, белые и подсвеченные розовым, кудрявые, бегут караваном или точно целятся в море мягкими стрелами. Я буду летчиком!

И, конечно, он восторженно рассказал о полете Ксане Винцентини. Да, Сергей испытал ни с чем не сравнимое чувство свободы и высоты, но и произвести впечатление на золотоволосую Ксану ему очень хотелось.

– Ты летал?! Потрясающе! Как вообще эти лодки, такие тяжелые, летают? – она впервые смотрела на своего воздыхателя влюбленными глазами.

– Я сам сконструирую самолет! – уловив, что он на верном пути и, кажется, скоро все соперники будут побеждены, воскликнул Сергей. – И мой самолет поднимется еще выше!

Как-то академик Раушенбах, предпочитавший, по его собственному признанию, заниматься в науке тем, чем занимаются единицы, а лучше – вообще никто, заметил, что Сергей Павлович Королев любил и выбирал тоже необычную деятельность, однако, как раз наоборот, совпадавшую с мощной общей волной интереса к ней, как сказали бы маркетологи, ставшую главным трендом эпохи. Чуть иначе, но очень точно заметил и Голованов: «Еще не раз, знакомясь с жизнью Сергея Павловича Королева, пытливый читатель поймает себя на мысли о том, как счастливо сочетались устремления этого человека с зовом его времени».

Начало 20-х годов ХХ века прошло под романтическим лозунгом «Даешь крылья!». Советское руководство развернуло огромную агитационную кампанию – призывало строить свой воздушный флот: «Пролетарий, на самолет!», «Даешь мотор!». Для пропаганды авиации было образовано Общество друзей воздушного флота (ОДВФ): за год число его членов выросло с 16 тысяч до 1 миллиона 22 тысяч человек.

Летчики военного ГИДРО-3 читали лекции, выступали на многочисленных митингах, объясняли преимущество авиатранспорта рабочим, вели занятия в кружках, рассыпали с самолетов листовки: «Трудовой народ, строй свой воздушный флот!» Такая деятельность кипела повсюду, даже в селах, назвавшись «ликвидацией авиабезграмотности», и приносила деньги на строительство заводов и самолетов. Правительство уже тогда поставило цель – выжать из энтузиазма масс максимальные средства. В годы индустриализации захрустит под железной рукой власти трудовой крестьянский хребет.

Сергей тоже захвачен общим романтическим порывом: активно включился в агитацию и помогает собирать деньги на самолет «Одесский пролетарий». Летом 1924 года он уже успешный лектор, читает лекции на одесских заводах, руководит кружками рабочих управления порта и на Одвоенморбазе. Ему хочется как можно скорее стать взрослым и самостоятельным. И постоянно он летает с гидроотрядовцами. Разобрался в конструкции двигателя, помогает летчикам.

– Ну что, товарищи, – говорит им механик Долганов, – разве не отличного парнишку я вам нашел?

* * *

В это же время в одном из кружков Общества авиации и воздухоплавания Украины и Крыма (ОАВУКа) началось строительство планера конструкции знаменитого летчика Константина Константиновича Арцеулова. Сергей подключился и активно работал вместе со всеми.

– Серега, Жорж Иванов ведет кружок, назвал его «ГИДРО» и планер уже конструирует не общий, а лично свой, – как-то сказал Валя Божко огорченно.

– А мы его обгоним!

В апреле 1924 года Сергей участвует в заседаниях первой конференции планеристов Одессы, вскоре его избирают заместителем председателя объединенного кружка, получившего название Черноморской авиагруппы безмоторной авиации (ЧАГ). Он уже ощутил зов призвания: ему очень нравится руководить! Мысль создать ЧАГ возникла как раз у него. Так и сказал Василию Долганову:

– А давайте все кружки соберем в один!

Эта идея – прообраз его будущей объединительной тактики: концентрировать людей, отделы, институты, предприятия вокруг одной цели он станет постоянно, порой вписывая в этот круг, управляющим центром которого будет сам, и потенциальных конкурентов.

Соперничество, конкуренция с юных лет только подстегивали Королева. Сейчас он соревнуется с безвестным Жоржем Ивановым, через три десятилетия вступит в соревнование с космонавтикой США.

Набежали в ЧАГ роящиеся вокруг ребята – почти со всей Одессы. Пришел со своим незаконченным проектом и Жорж Иванов. Вся страна – до самых дальних ее уголков – буквально опьянена авиацией. Даже в стройпрофшколе, официально готовившей кровельщиков, плотников, штукатуров, кто-то повесил лозунг: «От модели – к планеру, от планера – к самолету!»

В Москве в это же время принято решение об открытии Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) во главе с «отцом русской авиации» профессором Н.Е. Жуковским (между прочим, ни разу не летавшим на самолете).

* * *

И вот первое техническое испытание: Сергей готовится защищать свой проект. Он уже не гость, а постоянный товарищ на Пушкинской, 29, где обосновался одесский филиал Общества авиации и воздухоплавания Украины и Крыма, даже успел посидеть на одном из заседаний в президиуме, что прибавило ему самоуважения. Руководивший всем Борис Владимирович Фаерштейн, маленький, кудрявый, взъерошенный, выскакивающий из каждого угла, точно чертик на пружине, срок защиты назначил. Сергей решил, что его планер должен быть не первым, а лучшим, то есть оригинальным, чем-то не похожим на другие планеры.

Защита прошла успешно. Валя Божко радостно обнял друга:

– Серега, ты – конструктор! Как твой Гри!

Однако победить Баланина оказалась не так-то легко.

Биографический текст Романова читал Сергей Павлович Королев – и оставил в рукописи без изменений болезненный эпизод: Сергей влетает в дом счастливый и окрыленный победой – проект его первого планера утвержден! – но поддержки у Марии Николаевны не находит:

«– Ты, кажется, возомнил о себе слишком много. Сделал проект планера – и уже летчик или конструктор, – запальчиво выговаривала она»[10].

Раненный материнским скепсисом, вспылив, Сергей убежал на улицу. Хорошо, что был не по годам умен – не покинул дом отчима навсегда. Подростки ведь нередко из-за таких резких ударов по самолюбию встают на саморазрушительный путь, охваченные желанием отомстить: «Назло маме отморожу уши!»

Гостившая у дочери Мария Матвеевна, слышавшая весь разговор, произносит горькие слова:

«– За что ты его так? Я все примечаю и думаю. Свою былую ненависть к Павлу… Ты теперь на сыне… Нас с отцом вини… Но Сережу не трогай… Я только и слышу с утра до вечера: “Гри, не простудись”, “Гри, не опоздай к обеду”. Все “Гри, Гри, Гри…”»[11].

Возможно, Главный конструктор, припомнив старую обиду, сам и поделился горьким воспоминанием с журналистом. Есть у Романова и важное упоминание: именно Баланин порекомендовал Сергею прочитать статью «Завоевание Землей Луны», опубликованную в одесской газете «Известия».

Автор статьи, пятнадцатилетний одессит Валентин Глушко – будущий знаменитый ракетчик-двигателист, член Совета главных конструкторов – его двигатели 4 октября 1957 года поднимут в космос ракету-носитель с первым искусственным спутником Земли и 12 апреля 1961 года – космический корабль «Восток» с первым космонавтом Земли Юрием Гагариным.

Королев и Глушко, почти ровесники, в одесские годы знакомы не были, хотя, конечно, могли встречаться на приморских бульварах не один раз. И тот, и другой обучались игре на скрипке.

– Сергею заниматься дальше нет смысла, – наконец решила Мария Николаевна.

– Да, – согласился с ней Баланин, – ему гораздо больше нравится строить и моделировать из бумаги и картона.

А Валентин делал успехи и подумывал о профессиональном занятии музыкой. Все изменил случай: у него украли скрипку – и, решив, что это «знак», он выбрал другую дорогу, ту, которая привела его на полигон Тюратам, более известный как Байконур. Все решило в его судьбе страстное увлечение фантастическими романами Жюля Верна.

Мистически настроенный читатель может поразмышлять о переплетении еще с Одессы жизненных дорог Королева и Глушко. Переплетении столь сложном, что и сейчас, по прошествии многих лет, нет однозначной оценки их противоречивых отношений. Впрочем, настоящая мистика, как писал русский поэт, публицист и мыслитель Н.В. Станкевич, это всего лишь пока не открытые наукой тайные законы нашего материального мира.

В школьные годы Валя Глушко сочинял книгу «Проблемы эксплуатации планет», в ней рассуждал о будущем Земли, о будущем человечества и писал письма Циолковскому:

«Глубокоуважаемый Константин Эдуардович!

(…) Вы просили указать Вам на статьи и книги, где упоминаются Ваши труды или имя:

+1. “Межпланетные путешествия” – Я.И. Перельмана

+2. Отзыв о “Вне Земли” – в “Мироведение” (журнал “Рус. Общ. Люб. Мироведения») № 1, 1921 г.

+3. “Как можно долететь до Луны” – Вейгелина, в “Природа и люди” № 4, 1914 г.

– 4. “Рецензия доклада Перельмана” – в “Свободное Слово”, № 1, 1914 г.

+5. “На ракете в мировое пространство” – Рюмина в “Природа и люди”, № 36, 1912 г.

Справка о сдаче зачетов в стройпрофшколе. 1924 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 441. Л. 3]

+6. “Междупланетные путешествия” в “Природа и люди” № 8, 1914 г.

+7. “За пределы атмосферы” – Я.И. Перельмана, в “Мастерской природы”, 1919 г. № 5–6.

+8. “Поплыли в воздухе, поплывем ли в эфире”, Е. Егорова “Всемирная иллюстрация” № 11, 1923 г.

+9. “Проект металлического дирижабля Циолковского” в “Аэро” № 9, 1923 г. (сентябрь) (…)

+10. “Воздухоплавание и летательные машины” во II томе “Промышленность и техника”.

+11. “Пылающие бездны” Муханова – в “Мир приключений”, 1924 г. № 1, 2 и 3.

+12. “Завоевание Землей Луны 4 июля 1924 г.”, моя, в одесской газете “Известия”, № 1335 18 мая 1924 г.

+13. “Почему полет на Луну не состоялся”, в газете “Металл-Сирена”, моя, 20 сентября 1924 г.

+14. “Завоевание межпланетного пространства” – Перельмана в ленинградской газете “Последние новости” 21 апреля 1924 г.

+15. “Занимательная физика” – Перельмана ч. I и II.

+16. “Беседа о новых открытиях и изобретениях” в журнале “Природа и люди” № 25, 1909 г.

+17. “К звездам на ракете” – В. Шумакова в харьковской газете “Юный ленинец” № 26 (65), 1924 г.

+18. “Существуют ли марсиане” в газете “Металл-Сирена”, моя, октябрь 1924 г.

+19. “Междупланентное путешествие”. Слуге, в журнале “Наш журнал”, 1917 г. № 1 и 2.

Статьи или книги, помеченные крестиком (все кроме 4), имеются у меня или я могу их на время достать и отзывы о Вас оттуда я могу выписать и выслать Вам, если они нужны. Это меня нисколько не затруднит.

(…) Высылаю за присланные Вами брошюры 1 руб. и на ответ. Мое предложение – помочь Вам в издательстве Ваших трудов остается в прежней силе. Глубокоуважающий Вас В. Глушко

Одесса, Ольгиевская 10, кв. 20

15 октября 1924 г.»[12]

Из приведенного (в сокращении) письма видно: в обществе одновременно с авиационным азартом проснулся романтический интерес к исследованиям космического пространства: «К звездам на ракете» – призывала юных ленинцев харьковская газета, «На ракете в мировое пространство» – вдохновлял журнал «Природа и люди», в литературе появились «биокосмисты», предшественники современных трансгуманистов. Еще в 1908 году был издан роман-утопия «Красная звезда» о полете на Марс Александра Богданова (Малиновского), одного из идеологов революции. Роман имел успех, был переиздан в 1918 году.

В 30-е годы под влиянием враждовавшего с К.Э. Циолковским профессора В.П. Ветчинкина Глушко оборвет переписку – фактически предаст дружбу со старым калужским ученым, а позже, все переосмыслив, станет испытывать перед Константином Эдуардовичем величайшее чувство стыда и потому так и не съездит к нему в Калугу.

А название приведенной в письме заметки 1924 года: «Почему полет на Луну не состоялся» способно вызвать у человека с воображением сюрреалистическое чувство, будто еще за несколько десятилетий до программы Королева по отправке человека на Луну результат был предрешен. Парадоксально, но факт: в 1960-е годы затормозит лунную программу двигателист Глушко, автор давней статьи «Завоевание Землей Луны»…

* * *

Помогавший проектировать планер Валя Божко скромно отошел в сторону: ему с одной-то рукой не до планеризма. Так нередко будет случаться в жизни Королева: многие помогавшие ему талантливые люди останутся в его тени. И отнюдь не потому, что Королев сам будет стремиться освободиться от них, – как-то получалось, что он с юности проницательно выбирал в свои спутники равнодушных к славе, энтузиастов бескорыстного творчества.

Глушко В.П. Проблема эксплуатации планет. 1929 год. К 90-летию со дня рождения Глушко В.П.

[Музей космонавтики]

Афиша о проведении диспута «Полет на другие миры»

[РГАНТД. Ф. 31. Оп. 15. Д. 77]

Споткнется только на Валентине Петровиче Глушко, считавшем, что при Королеве он известностью был несправедливо обойден: «Востоки» и «Восходы» взмывали в небо на его двигателях! Впрочем, какая могла быть слава в те годы у конструкторов-ракетчиков? Ракетостроение относилось к наглухо закрытым военным темам, все документы печатались под грифом особой секретности.

Имя Глушко, конечно, всегда напоминало Сергею Павловичу лучшего школьного друга, Валю Божко, бескорыстного философа и верного помощника. Даже фамилии Божко и Глушко рифмовались, что для Главного, умевшего читать подтекст жизни и оттого склонного к ритуальным повторам когда-то пережитого и оказавшегося для него благим, было важно. К тому же одесское происхождение Валентина Петровича навевало иногда элегические воспоминания о «золотой поре» ранней юности.

Знаменитый швейцарский ученый К. Г Юнг (Carl Gustav Jung) писал о синхроничности[13] – в биографии Сергея Павловича Королева он нашел бы подтверждение своей теории. Синхроничность – некий загадочный закон, связывающий, независимо от времени и места, людские мысли, предчувствия, предметы и происходящие события не по закону причинно-следственных связей, а подчиняясь смыслу, пронизывающему отдельную судьбу.

После Юнга стало модным писать о синхроничности или «рифмах» жизни. Обойти эту тему никак не получится. И вовсе не ради моды. В жизни Королева, действительно, многое «рифмовалось»: совпадали числа и названия, запараллеливались адреса и фамилии, люди, чьи имена лишь мелькнули в прошлом, впоследствии становились близкими знакомыми, от которых нередко зависело многое в его судьбе, образы, всплывшие в сознании, внезапно повторялись в реальных событиях…

Все это пока далеко-далеко от приморского города…

* * *

– Клянусь всегда хранить верность его памяти и продолжить его дело! – Сергей произнес эти слова, устремив взгляд к плывущим облакам, чтобы не дать пролиться слезам, сердце его откликнулось на боль потери неровными ударами.

Александр Алатырцев, рискованный летчика из гидроотряда, пообещал взять Сергея в полет и пролететь вместе с ним через узкий просвет между двумя башнями, называемый «воротами Вайнштейна». И вновь зигзаг жизни Сергея едва не уперся в ту стену, за которой леденило сердце пространство небытия: несколькими днями позже летчик погиб.

На похороны Алатырцева собралась вся Одесса. Внезапно Сергей испытал сильное странное чувство – страсть Алатырцева к небу перешла к нему, усилив его любовь к авиации! Погибший словно передал ему эстафету: выполни то, что я не успел.

Узнав о гибели пилота, Мария Николаевна обеспокоилась увлечением Сергея авиацией. Он случайно проговорился, что летчики ГИДРО-3 берут его в полеты на гидросамолетах. Отношение к сыну у нее было противоречивым: когда напоминал он ей первого мужа, она не принимала душой Сергея, откровенно себе в этом после разговора с Марией Матвеевной признаваясь, а если в сыне проступала личность с сильным характером или чем-то он походил на Баланина – манерой поведения, разговором, скопированным жестом, – чувствовала, что любит его все сильнее и тревожнее. Может быть, и ее скептическое отношение к планеризму, так остро ранящее Сергея, во многом объяснялось материнской тревогой?

О некоторых рискованных случаях она, к счастью, не знала.

– Про смертельно опасную встречу с миной Сергей Павлович говорил сам, – рассказывала в 60-е годы прошлого века журналист Тамара Апенченко Марии Николаевне, написавшей к ее книге послесловие.

Работая в отделе научно-технической информации королевского ОКБ, Апенченко иногда беседовала с Главным о его жизни. Ездила она и в Одессу, встречалась с одноклассниками Королева. Не застала в живых только Валериана Божко.

– От меня все про мину скрыл! – разволновалась Мария Николаевна. – Как же это произошло?

– Во время отработки парных полетов мотор гидросамолета внезапно заглох, Сергей вылез к мотору, и его выбросило в море. И он увидел рядом черный металлический шар!

– Господи, как хорошо, что я узнала это лишь от вас. Сережа берег меня.

– В воде оказалась не одна мина, а множество! Летчики посадили гидросамолеты и потом с трудом, привязав себя к ним ремнями, тянули их, пробиваясь к берегу через минное поле. Им помогал Сергей.

Может быть, в самой жизни скрыта причина биографических расхождений? Встреча с минами могла случиться в то время и во время прогулки на лодке с мальчишками, и во время полетов с летчиками ГИДРО-3.

– Судьба спасала его не раз… – Мария Николаевна поправила шаль на плечах, тяжело поднялась, подошла к окну. – Один раз подвела…

* * *

Рекомендованную отчимом статью «Завоевание Землей Луны» Сергей прочитал. Текст скользнул по краю сознания и уплыл в дальний уголок памяти. Все внимание Сергея поглощено планером, который он гордо называл безмоторным самолетом К-5.

У исследователя проектов Королева, доктора технических наук Г.С. Ветрова читаем:

«Безмоторными самолетами в 20-е годы называли планеры, приспособленные для быстрой установки маломощных моторов.

Первая буква индекса аппарата соответствовала фамилии конструктора, а цифра обычно обозначала порядковый номер разработки. У С.П. Королева это была первая разработка, но цифру индекса он мог выбрать по аналогии с индексом самого совершенного в тот период планера А-5, разработанного К.К. Арцеуловым.

Проект С.П. Королева рассматривался и был одобрен на заседании ЧАГ 3 июня 1924 г. После обсуждения и одобрения в губотделе ОАВУК проект планера направлен 4 августа 1924 г. в Центральную спортсекцию в Харьков для утверждения и выделения средств на постройку. Проект содержал подробную объяснительную записку и 11 листов чертежей. После отправки проекта в Харьков его следы затерялись»[14].

Да, следы К-5 почему-то затерялись. И тем не менее это была первая победа будущего Главного конструктора. Настоящая победа.

* * *

А с Ксаной Винцентини ждало его первое серьезное поражение. На ступеньках Торговой лестницы Сергей решился и сделал Ксане предложение. Был чудный солнечный день, озабоченные одесситы, все загорелые и белозубые, не обращали на молодую пару никакого внимания. А Сергею казалось: все насмешливые взгляды устремлены на него.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – решительно говорил он, скрывая под решительностью страх отказа. Ксана несколько секунд молчала, а потом ответила. Причем точно так, как ответила Маруся Москаленко сделавшему ей предложение Павлу Яковлевичу Королеву:

– Я пока не думаю о замужестве. Я хочу учиться в институте, получить образование.

Узлы родовых сценариев не так-то легко развязываются. Повтор той же драматической ситуации сигнализировал: все-таки Сергей, несмотря на отрыв от Королевых, сын своего отца – поэтому он и попадает в те же судьбинные болевые точки. Павел Яковлевич добился согласия его матери, и Сергей добьется! Самолюбие его, конечно, сильно задето. Впрочем, сразу в первой его любви было много самолюбивого соперничества, что никак ее не умаляет… Отныне получить согласие девушки с золотой косой и небесными глазами стать его женой (к сожалению, черно-белые фотографии ее привлекательности не передают) – одна из жизненных целей Сергея. Она – его приз. Его мечта. Если он станет знаменитым летчиком и конструктором, если о нем будут писать газеты и журналы, Ксана Винцентини не устоит! Неважно, что они будут в разлуке. Он – теперь это уже решено! – едет учиться в Киевский политехнический, она остается в Одессе и вот-вот станет студенткой Одесского химико-фармацевтического института.

Средневековому рыцарю не было необходимости видеть свою Прекрасную Даму постоянно – достаточно встречаться с ней редко, дабы вдохновляющий образ не стерся в памяти. Главное – совершать ради нее подвиги и побеждать на рыцарских турнирах.

* * *

Многие из тех, кто считают, что в одесский юношеский период Королев был от космоса совершенно далек, горел идеей только самолето-планеростроения, мечтал летать сам и ничего не знал о Циолковском, думаю, не совсем правы. Сергей посещал астрономический кружок, значит, родник его будущего интереса к космосу начал пробиваться, пусть еще очень робко.

Руководитель кружка мог что-то рассказать и о Циолковском: в газетах тех лет о калужском отшельнике не раз писали, сообщали, что ему как выдающемуся ученому указом самого Ленина назначена большая пожизненная пенсия. Апенченко в своей книге[15], посвященной юности Королева, утверждала, что Сергей и Валя Божко, бывая в «публичке» – читальном зале Одесской публичной библиотеки, проштудировали статью Н.А. Рынина «О проекте воздухоплавательного прибора системы Н.И. Кибальчича». Биография Кибальчича очень соответствовала настрою советской власти, напоминая о старшем брате большевистского вождя Александре Ульянове: член «Народной воли» Кибальчич был казнен как соучастник убийства царя Александра II. И конечно, факт прочтения в школьные годы статьи о проекте воздухоплавательного прибора, нацеленного на космические высоты, удачно подсвечивал биографию Главного конструктора.

Голованов знакомство Королева-школьника с проектом Кибальчича ставил под сомнение: Сергей в любую свободную минуту бежал в Хлебную гавань. В «публичке» гораздо чаще бывал Валя Глушко. Увлеченный идеей межпланетных полетов, он-то наверняка читал статью Н.А. Рынина. Возможно, Сергей Павлович, беседуя с Тамарой Апенченко (публиковалась как Ольга), позаимствовал этот факт как раз из его биографии. Зачем? Да лишь затем, чтобы не разочаровать восхищенно глядевшую на него привлекательную женщину, жаждущую построить стройный космический миф.

Читал или не читал, знал или не знал, в общем-то, не столь важно, гораздо интереснее сам факт достраивания биографии Королева еще при его жизни. Такому достраиванию способствовала и секретность, и легенды, ходившие вокруг невидимого Главного конструктора, и реальные факты его биографии, и мощная его энергетика. А порой он сам в разговорах незаметно прибавлял к собственному образу нужные штрихи, творя из своей жизни космический миф для истории. Апенченко передала тот искренний приглушенный пафос, который будет отличать королевские юбилейные выступления и статьи, написанные им от имени профессора Сергеева:

«“– Я буду счастлив тем, что окажу громадную услугу родине и человечеству…” – с торжественной печалью повторил Королев. – Представляешь… О чем думал человек, готовясь к смерти…»

А ведь и сам Королев думал о том же.

Глава 5

Киевский политех

Дивлюсь я на небо – тай думку гадаю:

Чому я не сокіл, чому не літаю?

Он печально шел по зимнему сырому Киеву: единственные его ботинки совсем прохудились, упорно несколько раз их зашивал, а холодная вода все равно проникает через ветхие подошвы. И в институте не все складывается так, как ему мечталось: среди планеристов он пока на последних ролях.

И обида от августовского письма Бориса Владимировича Фаерштейна никак не забывается, застряла в душе. Сергей, надеясь на помощь Одесского губотдела ОАВУК, написал ему и попросил «устройте мне командировку на состязания в Феодосию». Он объяснил, что в Киеве он новый человек и настаивать на командировке на состязания планеристов не может. А посещение, пишет он, «дало бы мне очень много, и я с большим успехом мог бы работать в области авиации и планеризма». Интересно, что в этом письме (его текст приводит Голованов) Сергей Королев впервые использовал дипломатический прием, тонко подчеркивая выгоду от его поездки для одесской организации: командировка, намекает он, «увеличила бы в Киеве влияние и вес Одесского Губотдела».

Однако Фаерштейн намека не уловил. Или уловил – и вознегодовал. Мол, мы сами с усами, никакой Киев нам не нужен! И ответил Сергею холодно и формально.

Сергей бредет по зимнему Киеву и, вспоминая письмо, начинает представлять, как станет он знаменитым конструктором и пилотом-планеристом и этот чертик из табакерки пожалеет, что когда-то ему отказал! Воображаемая картинка утешает. Воображение – вообще его сильная сторона, граничащая у него с предвидением. Валя Божко был прав.

С.П. Королев. 1924 год

[РГАНТД. 1-11032]

И сейчас Сергей внезапно смущенно приостанавливается: ему вдруг кажется, что какой-то человек, одетый совсем не в стиле 20-х годов ХХ века, в замшевой теплой куртке, синих брюках, таких Сергей никогда не видел, в длинном пушистом шарфе, замотанном вокруг шеи, приятный интеллигентный человек чуть богемной наружности, вероятно, поэт или художник, внимательно и сочувственно разглядывает его ботинки. Сергей встряхивает головой – мужчина исчезает.

Наверное, это будущий исследователь его жизни Ярослав Голованов снова мелькнул в одном из временных проемов. Так иногда мелькнут в облаках картины прошлых сражений, пронесется по рельсам призрак поезда или возникнет в атмосфере, набирая вещественную плотность, образ будущего города, отсутствующего пока даже на карте. Что мы знаем о времени? Кто-то, вслед за советским астрономом и физиком Н. Козыревым, считает время материальным, кто-то – всего лишь иллюзией нашего сознания…

* * *

Одна радость – воскресные бабушкины обеды с пирожками. Очень любит она своего первого внука, выросшего в Нежине без родителей. Жалеет его. Сильно стареет, Сергей это замечает со щемящим чувством, но помощи она ни от кого не просит – не дает склониться ни перед кем кровь гордой казачки.

Читала ли в газетах Мария Матвеевна о январской директиве 1919 года оргбюро РКП(б), предписывающей «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью»? Знала ли о тысячах убитых, о глумлении над станичными священниками? Об издевательском принародном раздевании казачек? О массовых ссылках тех, кому удалось уцелеть?

Вряд ли. А если бы и узнала – хранила бы молчание. Она еще Павла Яковлевича учила, когда он вздумал конфликтовать с гимназическим начальством из-за острой статьи писателя Короленко:

– Молчи, Паша, родной, власть есть власть, не думай за нее и не выступай против.

И Сергей Королев всю жизнь будет следовать этому принципу. Но прибавит к совету бабушки свое: о власти думать не надо – нужно умело тех, кто у власти, использовать. Ради своего Дела.

Павел Яковлевич жил в Киеве, и Мария Матвеевна как-то спросила сына Юрия:

– А не сходить ли к нему, не сказать, что сынок его здесь, учится в политехническом институте? Хоть у Павла, говорят, теперь есть жена, тоже Маруся, Кваша ее фамилия, и даже еще один сын народился, все-таки Сергуня – его первенец, может, подкинет иногда деньжонок?

– Что ты, мама! – испугался Юрий. – Наша Маруся категорически запретила говорить Сергею, что его отец жив! Они с Баланиным сами ему иногда помогают.

Вполне вероятно, много лет спустя Сергей Павлович Королев иногда грустно думал о том, что в годы учебы в Киевском политехническом ходил по одним и тем же улицам с родным отцом, мог оказаться с ним в одной очереди за хлебом, возможно, отец покупал газеты, которые Сергей, чтобы подзаработать, разносил по киоскам, наверное, иногда они с отцом оказывались в одном трескучем стареньком трамвае, и мельком замеченное родное лицо тут же исчезало из памяти, спускаясь в самую темную ее глубину, где бродят туманные призраки не осуществившихся чувств и разбитых надежд, в глубину, недоступную яркому свету осознания, лишь иногда тускло освещаемую лампой сна.

Сама Мария Николаевна однажды, когда Павел Яковлевич скончался не в ее рассказах, а в реальности, сказала сыну, спросившему, по какой причине его отец умер так рано:

– Не так рано. Ему было за пятьдесят.

И число «пятьдесят» намертво, как репей, впечаталось в память Королева, обозначив опасный жизненный рубеж. Перевалив через пятидесятилетие, он нередко в разговорах подчеркивал, что уже далеко не молод и ощущает груз прожитых лет. А после пятидесяти пяти ему иногда стало казаться, что витальная сила, сила энергии, поднимавшая его все выше и выше, постепенно отворачивается от него, как морской отлив, начиная обнажать прибрежный песок, и ветер, поднимая песок и бросая на крылья планера его души, делает их все тяжелее…

– Не вешай на стену фотографию, где Циолковский стар, – как-то сказал он Нине Ивановне, жене.

Люди с таким отношением к возрасту редко бывают долгожителями. Человек может обладать жизненной силой и в 80–90 лет, если ему откроется, что на самом-то деле ее источник – вне его физического тела.

* * *

Да, мать и отчим помогали, пока Сергей учился в Киеве. Как могли. Очень редко и понемногу. Он бабушке никогда не жаловался – перешитая из костюма отчима одежонка и хлюпающие башмаки сами ей потихоньку докладывали о его трудностях.

В квартире № 6 дяди Юры дома № 6 по Костельной улице – два номера опять складывались в цифру «66», как в Одессе на улице Островидова, напоминая о Ксане, – Сергею уже ночевать неловко: комната – проходная, он, конечно, мешает и дяде, и его жене. Были в Королеве, скрывающиеся под его характером, вспыльчивым и подминающим по себя окружающих, сердечная отзывчивость и способность к сочувствию. Видя, как по утрам мимо него пробирается жена дяди Юры, он решил: нужно снять комнату.

«Встаю рано утром, – написал он Марии Николаевне, – часов в пять. Бегу в редакцию, забираю газеты, а потом бегу на Соломенку, разношу. Так вот зарабатываю восемь карбованцев. И думаю даже снять угол»[16].

Новые ботинки мама обещала прислать, не прислала: видимо, у них с Гри плохо с деньгами. Мария Николаевна позже расскажет сыну, что, прочитав в его письме о разваливающейся единственной паре его обуви, продала в Одессе за 25 карбованцев дубовый стол и отправила ему деньги. Видимо, что-то помешало ей отослать их вовремя. Сергею пришлось поработать грузчиком – грузили сахар. Очень уставал, с непривычки все тело ныло. Зато деньги заплатили приличные – наконец-то купил он себе новые ботинки! А после Нового года снял угол в общежитии на Боггоутовской – совсем недалеко от института – за 8 карбованцев.

К воскресным встречам с бабушкой прибавились еще два добрых события: Сергей крепко сдружился со студентом Михаилом Пузановым и случайно на митинге Киевского ОАВУКа встретил одного из одесских гидровцев – Ивана Савчука.

И тут же проявил свои способности лидера: уговорил Ивана и его друга, бесшабашного летчика Алексея Павлова, конструировавшего свою авиетку – самолет небольших размеров с маломощным двигателем, присоединиться к ним с Пузановым и стать студентами Киевского политехнического института (КПИ). Тогда для людей со стажем, тем более летчиков, двери вузов были открыты.

– А что, – сказал Иван, – учиться мне нравится. И сам знаешь, какие люди КПИ окончили! Один конструктор Константин Калинин чего стоит! И первой авиеткой в России был самолет «Касяненко № 4» – наших киевских братьев Касяненко. А гидросамолетчик Григорович! Он ведь тоже выпускник КПИ! Иду!

– Да, институт наш! – поддержал друга Алексей Павлов. – Когда профессор Делоне еще в 1909 году организовал Воздухоплавательный кружок, так человек двести сразу набежало! Делоне сам и планеры мастерил.

– Читал я его брошюрку «Устройство дешевого и легкого планера и способы летания на нем», – сказал Сергей.

– Я и ректора знаю, – проговорил Алексей гордо, – Викторин Флавианович Бобров раньше возглавлял авиационный завод. Это он задумал создать в КПИ авиационное отделение. И летчиков любит!

– Учился тут и один оригинал, Игорь Сикорский, – засмеялся Иван Савчук, – из бамбука сконструировал биплан в своем сарае. Стал знаменитым! «Илья Муромец» – его самолет.

– Григорович тоже построил первый самолет в своем сарае, – улыбнулся Сергей. – Тогда еще слабо верили в авиацию.

Теперь на лекциях и семинарах сидели все вместе. Это придавало Сергею уверенности: рядом с ветеранами Гражданской, бывшими рабочими со стажем, он чувствовал себя неоперившимся птенцом. Некоторые его сокурсники – старше сорока! Михаил Пузанов тоже успел поработать на заводе и относился к Сергею как к младшему братишке. Правда, братишка весьма успешно в образовавшейся четверке верховодил – здорово придумал готовиться к зачетам всем вместе.

Он снова применил, как в одесской стройпрофшколе, «метод кооперации».

* * *

В феврале 1925 года Сергей записался на курсы инструкторов планерного спорта. Когда, просуществовав всего два месяца, институтские курсы распались, от строительства планеров студенты не отказались. Тем более что в Харькове на Всеукраинском конкурсе проектов рекордных и учебных планеров в группе учебных победил проект КПИ – планер КПИР-3.

Верховодили Степан Карацуба, соавтор КПИР-3, и старшекурсник Константин Яковчук, бывший летчик-испытатель, прославившийся рискованными полетами и увлекшийся в институте планеризмом. Студенты смотрел на Яковчука снизу вверх. Сергей буквально вживался в образ Яковчука, одеваться стал «под Константина» и, как отмечал Голованов, даже перенял у Яковчука «манеру разговаривать: точную, резковатую и категоричную».

Лист регистрации членов 1-й конференции планеристов. 13 апреля 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 442]

Сергей Павлович, несомненно, был одарен артистизмом. Это отмечали и студенты КПИ, когда он веселил их хождением на руках, и те, с кем он работал, уже став Главным. Наверное, артистические способности передались ему по линии матери, ее выразительную декламацию стихов многие замечали. Сергей Павлович тоже любил и неплохо знал поэзию. Да и Мария Матвеевна, бабушка, была музыкальной и стремилась не пропускать театральные постановки в Купеческом собрании.

Желая подработать, Королев во время учебы в политехническом участвовал как артист массовки в съемках фильма «Трипольская трагедия» о расправе банды Зеленого (Данилы Терпило) во время Гражданской войны с комсомольцами и так вжился в образ, что саданул по-настоящему одного артиста, играющего бандита.

Изображал Королев, конечно, героического комсомольца. Любопытно представить, как бы он воспринял то, что на родине Зеленого установлен памятник – нет, не погибшим комсомольцам, а главарю их противников – самому атаману?

Правда, сомневающийся в некоторых фактах биографии Королева тот же Голованов и здесь высказал мысль, что участие в съемках – всего лишь миф, потому что ни Мария Николаевна, смотревшая фильм уже после смерти Сергея Павловича, ни жена Нина Ивановна, которой тоже показывали картину, в кадрах расправы на берегу Днепра сына и мужа не нашли. Иначе пишет о фильме «Трипольская трагедия» и о его просмотре Н.С. Королева: «Мария Николаевна вспомнила об этих съемках, и по ее просьбе нам показали фильм “Трипольская трагедия”. Мы с трудом, но все же нашли отца среди таких же, как он, “киноартистов”».

Удостоверение Губспортсекции о поручении С.П. Королеву работы по руководству в планерных кружках. 25 июля 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 441. Л. 7]

Не стоит намеренно пристрастно комментировать расхождения. Мать, жена и дочь могли посмотреть «Трипольскую трагедию» вторично. И даже если участие в фильме – миф (а я думаю, Голованов все-таки не прав), это как раз художественно-литературная мифологизация своей биографии самим Королевым, что, в общем-то, было ему свойственно и опять же опровергало представление о нем Голованова как о чистом технаре.

На первый взгляд несерьезная черта – артистизм – будет порой помогать Королеву решать самые серьезные проблемы, к примеру, помогать в привлечении нужного специалиста. С годами в завлечении необходимых кадров Сергей Павлович станет виртуозом, артистически используя всю свою эмоциональную палитру, весьма у него богатую: от жесткого приказа до ласкового заманивания.

Но в Киевском политехе он еще слишком неопытен и втайне робок – упросить «звездного» Яковчука взять его на планерные состязания в Коктебель не удается. А ведь, зная о твердом законе: кто строит, тот и едет на соревнования, – Сергей очень активно помогал строить планер КПИР-3. Даже порой ночевал под лестницей, где вытачивали детали планера, прямо на свежих стружках. И когда старый краснодеревщик Венярский, славившийся в институте тем, что умел для самолетных моторов делать точнейшие деревянные винты, по-отечески утром совал ему кусочек хлеба, Сергей вспоминал любившего его школьного мастера Вавизеля и остро ощущал тоску по любимому городу.

Удостоверение Одесской губспортсекции, подтверждающее, что С.П. Королев состоял в кружке планеристов и сконструировал планер. 8 августа 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 209. Л. 52]

Несмотря на упорный труд Сергея, Яковчук ему все равно резко отказал.

– Не переживай, – пытался утешить его Карацуба. – Он со всеми новичками так. Езжай на летнюю практику в Конотоп, там тоже будет интересно – поучишься у машиниста! Твои состязания, поверь мне, впереди!

* * *

Во время учебы в политехническом снова острый зигзаг судьбы едва не прорвал отверстие в стене, за которой открывалась пустота небытия.

Институтским планеристам выделили для тренировок место на бывшем Скаковом поле, заваленном мусором и обломками кирпичей. Сергей только еще пробовал управлять планером, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие от этих первых в его жизни коротких минут самостоятельного полета. В один из дней тренировался на поле не один и, увидев, что может столкнуться с другим планеристом, предпринял резкий маневр и внезапно понял – его планер садится на торчащую на краю площадки ржавую трубу. От удара на несколько секунд Сергей потерял сознание. После довольно долго у него болел бок, возможно, серьезно было травмировано ребро. Один биограф утверждает, что Сергей отлежался на диване у дяди Юры, другой, что провел два дня в больнице, из которой сбежал, третий, что одиноко маялся в общежитии на Боггоутовской. В любом случае можно сказать, что и на этот раз он отделался легким испугом.

– Сергей, представляешь, выпускник нашего института Александр Федоров организовал кружок, они там какую-то ракету создают, – сказал как-то Алексей Павлов, иронично улыбаясь. – В Музее революции на улице Короленко уже работает их Выставка по изучению межпланетного пространства. На мой взгляд, все это какая-то фантастика!

Опять «рифмовалось»: выставка по изучению межпланетного пространства открылась на улице Короленко, а он – Королев, но информация лишь задела край его сознания и улетела.

Активная его натура жаждала реальных действий и реального дела, изучение космоса тогда ничего подобного не сулило. И как-то вяло отреагировали студенты, а реакция окружающих для него была важна. Астрономический школьный кружок, правда, вспомнился – но запах свежих опилок в мастерской, ощущение воздуха, обнимавшего его при минутных полетах на Скаковом поле, влекли сильнее. И конечно, будоражила юное честолюбие засиявшая над КПИ аура победы в соревнованиях: успех на III Всесоюзных состязаниях в Коктебеле обсуждали в институте все! Константин Яковчук на планере КПИР-1-бис установил всесоюзный рекорд продолжительности полета – 9 часов 35 минут 15 секунд, киевлянин Юмашев – рекорд дальности. Бурно восхищались и успехом советских планеристов в Германии: из Германии они и отправились в Крым.

– На горе Вассеркуппе всех немцев потрясли! – с чуть заметной завистью говорил Савчук. – Привезли серебряные кубки и какие-то еще подарки. Немецкие газеты писали о них – захлебывались восторгом! Немцы ведь пунктуальные, правильные, все у них рассчитано, а наши неожиданные, рискованные! Мы не телом, а душой летаем!

Иван Савчук сам когда-то жил в Германии с отцом-дипломатом и считался знатоком не только языка, но и национального немецкого характера.

Как хотелось Сергею оказаться в Коктебеле!

* * *

Весной 1926 года дружная четверка, созданная Сергеем, начала распадаться. Иван Савчук задумал в июне возвращаться в Одессу.

– Не могу жить без моря! – сказал он. – Душно мне в Киеве. И без Лешки будет тоскливо. Его отправляют куда-то в тмутаракань.

Друг его Алексей Павлов совершил запрещенный полет – проскочил под мостом, за это его исключали из киевского авиационного отряда.

С.П. Королев. 1924 год

[РГАНТД. Ф. 134. Оп. 6. Д. 36]

– Эх, Лешка-сорвиголова, губишь своей бесшабашностью свою карьеру. Смотри, жизнь ради показухи не загуби! – переживал за него Савчук.

– Лучше красиво сгореть в высоком полете, чем долго тлеть! – усмехнулся Алексей.

Сергей запомнил слова Павлова.

– Романтик ты, Лешка, – улыбнулся Савчук. – Гроза для всех рожденных ползать.

– Яковчук, говорят, тоже куда-то уезжает, оканчивает институт, – грустно сказал Сергей, – кружок планеризма ему уже мало интересен – все распадается, точно картонный планер!

– Жалко старика Венярского, – Алексей был добрым, как многие люди, способные на отчаянные смелые поступки, – он так прикипел к планеристам.

– Отличный спец, не пропадет, – сказал до этого молчавший Пузанов. – Я сам еще не раз к нему обращусь. Он без работы не заскучает.

– И ты, Михаил, нас подвел! – вдруг закричал, ярко покраснев, Сергей.

Все четверо рассмеялись.

Дело в том, что Михаил Пузанов надумал жениться. В такое горячее время зачем обзаводиться семьей, мысленно сердился Сергей. Страна зовет к свершениям! Впереди – трудовые победы! Конечно, Пузанов уже взрослый человек. Он вздохнул и вспомнил, что сам уже почти два года назад, а кажется, только вчера делал Ксане предложение стать его женой. Внезапно ему показалось это глупым – вот достигну возраста Михаила, решил он, тогда женюсь. Ксана тоже пусть учится: она уехала из Одессы, перевелась в Харьковский медицинский институт. Сейчас главное – попасть на соревнования в Коктебель!

Он задумался. И еще важнее… Да! Еще важнее тоже перевестись из Киева. Только не в Харьков, конечно, а в Москву! Сам ректор Бобров, которому не удалось открыть авиационное отделение, рассказал студентам о Московском высшем техническом училище.

В Москве живет и работает Туполев! Только там учат по-настоящему!

– Тогда я – в Москву! – воскликнул он.

– Правильно мыслишь, Серега, – поддержал Пузанов.

Все сошлось, как будет случаться не раз в жизни Королева: жизнь сама неожиданно смела прежние декорации и поспешно уводила со сцены героев прошлого, а Гри уже расстелил перед Сергеем вторично ковровую дорожку в будущее. Ведь Мария Николаевна вместе с мужем теперь живет в столице! Правда, сначала они оказались в ужасной коммуналке, после ютились с семьей брата Юрия в маленькой заброшенной церкви. Мария Николаевна в душе оставалась верующей и втайне решила, что с пустым храмом помог им с братом Бог.

И только Сергей задумал перевестись в Москву, о чем ни мать, ни отчим не знали, Григорий Михайлович получил ордер на двухкомнатную кооперативную квартиру.

– Иногда, всматриваясь в биографию Королева, – сказал один журналист, – начинаешь думать, что не он выбрал свой путь, а какие-то высшие силы для осуществления великих дел выбрали его и вели, используя тех, кто оказывался с ним рядом.

Мария Николаевна писала как-то Сергею, что у Григория Михайловича новое хорошее назначение – старшим инженером по механизации. Куда? Вроде в Центральное управления морского транспорта. Правда, в Москву не звала. Да и некуда было звать: сами с Гри мучились первый год в столице без нормального жилья.

Королева в ВМТУ приняли (сразу на третий курс), о чем дрогнувшей рукой вывел он слова казенного заявления в ректорат КПИ:

«Ректору КПИ. Студ. Королева С.П. Мехфак.

Заявление.

Постановлением приемной комиссии при Высшем Московском техническом училище я принят в число студентов последнего, о чем ставлю Вас в известность.

27.9.26.

С. Королев»[17]

Все-таки жаль было уезжать из Киева, хотя этот город он не считал своим – любил Одессу и очень понимал стосковавшегося по морю Ивана Савчука. Но в Киеве оставалась бабушка. И не раз на киевских улицах призрачно мелькало какое-то незнакомое родное мужское лицо…

Глава 6

Парящий полет

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива…

Максимилиан Волошин

Кто хоть раз стоял, просто стоял в Коктебеле на горе Клементьева (тюркское название горы – Узун-Сырт – длинный хребет), не мог не оценить выбор летчика Константина Арцеулова – он организовал здесь в 1923 году Первые Всесоюзные планерные состязания.

На Вторые и Третьи безуспешно пытался попасть студент КПИ Сергей Королев.

Без всяких сомнений, это практически идеальное место для парения на планерах, а позже дельтапланах и парапланах. Воздушные потоки настолько ощутимы, что каждый раз вспоминается, как бросил свою шляпу поэт и художник Максимилиан Волошин, прогуливаясь с Константином Арцеуловым, и шляпа не понеслась вниз – взлетела. Ветры дуют здесь с двух сторон, степной и горной, и, точно вырастающие из-под земли невидимые владыки, обнимают и обтекают любые преграды. Особенно могуч владыка склона, обращенного к югу. Он дует миролюбиво, как бы играя, и прозрачные ладони его восходящих потоков поднимают ввысь. А какая акварельно приглушенная, древняя, вольная красота открывается взору!

Природа как будто нарочно создала здесь условия для запуска и полета планеров, думал счастливый Сергей, наконец-то оказавшийся в Коктебеле. Пусть пока он всего лишь учлет, то есть ученик, а не опытный планерист и не конструктор, но он все-таки на состязаниях!

Сопроводительная записка Губспортсекции к проекту планера, сконструированного С.П. Королевым. 8 августа 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 209. Л. 53]

…Вечером шумело море. Сергей любил его гул, его равномерное дыхание. Сегодня ему показалось, что гул какой-то тревожный. Неожиданно яркие неровные краски заката и снопы света, мелькавшие на горизонте, тоже немного насторожили.

Долго не ложился спать, все сидел на крыльце небольшого деревянного дома, где его поселили. Вспоминал Одессу, гидросамолеты, «Маяну», эх, от «Маяны» он бы и сейчас не отказался! Самая лучшая яхта, честное слово! Какой легкий ход!

Думал и про Анапу, где только что побывал: там отдыхала Ксана и ее мама. Коктебель ему нравился уже гораздо сильнее – Анапа всего лишь яркое курортное место, снующие отдыхающие, атмосфера обычной южной праздности – а здесь полеты, здесь ощущаешь, что, кроме земли – есть небо! И еще эта сухая почва, звенящий ковыль… Почему-то в Коктебеле оживает в глубине его души память о прошедших столетиях, наплывают мысли о бренности всего, о быстротечности человеческой жизни. И порой, когда он смотрит на Карадаг, возникает у него ощущение, что чуть обгорелой его кожи касается не ветер, а дыхание самой вечности, – и себя начинает он тогда представлять героем сказаний… Наверное, Одиссеем… Или Икаром? А может, неведомым древним титаном? Эх, казачья кровь, подумала бы милая бабушка, родной мой Сергунечка, сердце моего сердца, так писала она ему в письмах, все метишь в атаманы.

Сергей засмеялся. Надо идти спать.

Тоски о Ксане, которую все домашние звали Лялей, Сергей не испытывал никогда. Как-то писатель Гоголь признался в одном из писем другу, что ему, надолго и далеко уезжая, не свойственно ни о ком скучать, потому что он ни с кем не расстается. Вот и с Ксаной Сергей не расставался, как средневековый рыцарь с образом Прекрасной Дамы. Что, впрочем, не мешало рыцарю замечать другие прелестные девичьи лица.

Удостоверение Губспортсекции Одесского губотдела, выданное С.П. Королеву, о годности его проекта безмоторного самолета К-5. 5 августа 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 209. Л. 55]

Живая Ксана порой удивляла его при очередной встрече своим внезапным несходством с тем образом, что жил в душе, и приходилось поспешно восстанавливать в памяти ее одесские милые черты, чтобы не принять Ксану за незнакомку. Впрочем, Королев уже тогда умел отмахиваться от ненужных несоответствий, мешающих достижению цели. Завоевание Ксаны было для него одной из самых необходимых побед, – и он летел к этой цели неотвратимо, как стрела. А если не летел, то упорно, медленно пробирался, как путник по горной коктебельской тропе.

Когда Ксана станет его женой, это будет победа не над ней, не над женским миром, склонившимся к рыцарским ногам, даже не над одесскими соперниками-одноклассниками, – над собой. Так Павел Яковлевич, его отец, обязан был добиться руки Маруси Москаленко не только потому, что страстно влюбился, а еще и желая избавиться от рабской неуверенности в себе самом.

* * *

Ночью проснулся от стука в дверь. Вскочил: грохочет что-то или так сильно кто-то к нему ломится? На миг приостановился, но враждебности за дверью не ощутил. Включил свет. Скинул толстый железный крючок.

Письмо С.П. Королева из Киева об отправке его на планерные соревнования в Коктебель. 20 августа 1924 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 451]

– Землетрясение, Сергей, – на пороге стоял Сергей Люшин. – У тебя даже свет есть, а у нас стена обвалилась. Слышишь – еще падают камни, и толчки не прекратились. Когда я вскочил с постели и выпрыгнул на веранду, деревянный пол ходил ходуном. Так что обитать мне теперь негде, прими постояльца!

– А как же полеты?!

– Думаю, эта тряска ненадолго.

Сергей знал своего тезку Люшина по Московской планерной школе, но – не близко. Сергей Люшин был постарше и не учлетом, осваивающим самый легкий планер «Пегас», а конструктором планеров (через годы он станет соавтором самолетов «МиГ»). Начинал он с посещения одного из самых первых кружков безмоторной авиации, названного «Парящим полетом». Летчики и специалист-аэродинамик Ветчинкин, тот самый, что оттолкнет от Циолковского Валентина Глушко, активно обучали в нем начинающих планеристов. В «Парящем полете» Серей Люшин построил свой дебютный планер «Маори». В феврале 1924 года в Москве проходила выставка планеров, которые участвовали в первых Всесоюзных планерных испытаниях – и планер «Маори» в экспозиции был.

И в этих состязаниях, 1927 года, участвовал планер «Мастяжарт-3» конструкции Люшина и Толстых, построенный по совету шефа – авиаконструктора С.В. Ильюшина в мастерских тяжелой артиллерии (по мастерской и название). Сам Ильюшин до этого построил именно там балансирный планер «Мастяжарт» и АВФ-3-«Мастяжарт». Некоторые биографы Королева из-за сходства названий ошибочно приписывают авторство планера Люшина и Толстых тоже Ильюшину, стоявшему во главе техкома состязаний: он отвечал, по сути, не только за готовность планеров к полетам, но и за жизнь планеристов.

Парад планеров во дворе КПИ (С.П. Королев – 6-й справа). 1925 год

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 421]

«Мастяжарт-3» Люшина – Толстых использовали для тренировочных полетов ученики Планерной школы, в которую Сергей тут же пришел, едва начал учиться в МВТУ. И так мечтал пересесть с «Пегаса» на «Мастяжарт-3»!

– Беру постояльца! Только второй подушки нет.

– Подложу куртку под голову, – засмеялся Люшин. – Не привыкать.

Так они и сдружились. Вскоре планеристы их начали звать Сергей Черный (Королев) и Сергей Рыжий (Люшин): по цвету кожаных курток.

Легкие толчки ощущались еще несколько дней, однако состязания продолжились. Гора Клементьева, прогнав облака памяти о ночном происшествии, словно клочки неприятного сна, снова заполнилась молодыми голосами.

Люшин хорошо знал и одного из пионеров отечественной авиации – «отца» состязаний – Константина Константиновича Арцеулова.

– Он внук мариниста Айвазовского, – рассказывал вечером Сергею, когда, наплававшись в вечернем море и натанцевавшись с девчатами, среди которых выделялась Валя Гризодубова, вернулись в свою деревянную хижину. – И сам мог бы стать живописцем. А стал сначала гардемарином Морского кадетского корпуса, а потом влюбился в авиацию. Представляешь, первый усмирил штопор! А дальше увлекся планерами. Его планер был самым лучшим на первых состязаниях.

– А-5. Помню. – Уже очень хотелось спать, но Люшин все говорил и говорил.

– У него диплом пилота-парителя номер один.

– Мы по его проекту в Одессе планер строили.

– А нашим московским кружком «Парящий полет» Арцеулов лично руководил.

– Как тебе Валентина? – вдруг спросил Королев, оттягивая погружение в сон.

– Валентина еще зеленая совсем, но уже хороша. Если бы в 1917-м не упразднили все сословия, танцевал бы я с ней на балу в Дворянском собрании.

– Как-то не могу ее представить на балу, – признался Сергей. – Отца ее уважаю: Степан Васильевич ведь не только летчик, он тоже конструктор-изобретатель А дочь воспитал, как мальчишку.

Море шумело, чайки дремали на прибрежных камнях под его убаюкивающий шум. Луна серебристо дробилась в темных волнах, и снова собиралась над морем в голубоватый круг, и опять падала и дробилась…

И наконец заснули друзья. Сергею Черному снились родители Вали Гризодубовой. Они что-то взволнованно рассказывали ему, мать Валентины, Надежда Андреевна, почему-то заплакав, обняла Сергея, но, проснувшись, он не помнил сна. Только остался от вчерашнего вечера вкус ароматного чая на губах, только мелькал в памяти очерченный лунным светом тонкий девичий силуэт…

А Сергею Рыжему снилось, что он – гардемарин и танцует в огромном сияющем зале с девушкой в длинном белом платье. Под гризодубовский граммофон.

* * *

В Москве началась привычная гонка. За прошедший год Сергей освоился в столице, перестал чувствовать себя провинциалом, врожденный артистизм помог быстро избавиться от легкого украинского акцента. Легче ему было, чем другим приезжим, входить в шумные московские будни и потому, что жил не в общежитии, не на съемной квартире у чужих людей, а в своей семье в доме на Октябрьской улице. Сразу стал москвичом.

И Москва с ее грандиозностью совпала с грандиозностью его потаенных надежд: он еще толком не знал, в какой конкретно сфере они осуществятся, и связывал мечты о чем-то большом и высоком только с самолетостроением. В одном был уверен – осуществятся они обязательно.

Прошедший год вообще был полон событий, для Сергея важных: Авиахим и Общество содействия обороне объединились в Осоавиахим. В начале 1927 года в честь первого съезда Осоавиахима решили открыть планерную станцию. Сергей пока не летал, помогал строить ангар, ремонтировать планеры, научился тянуть амортизаторы: планеры запускались, как камешки из детской рогатки, только вместо деревянных ее концов стояли по сторонам пять-шесть планеристов.

На открытии присутствовал и очень бурно аплодировал парящим планерам С.С. Каменев, еще в октябре 1926 года выведенный из Политбюро, правда, пока остававшийся в Президиуме ЦИК СССР. В декабре 1927 года на XV съезде ВКП(б) его исключат из партии, вышлют в Калугу. Он публично покается. Его восстановят, а в 1932 году снова из партии большевиков исключат и отправят в Минусинск. В 1933-м опять восстановят и назначат директором издательства «Academia». Ненадолго. Первый московский процесс – процесс «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» признает его виновным и приговорит к высшей мере наказания. «Вестник Академии наук СССР» назовет всех расстрелянных участников процесса «бандой убийц» (обвинив в убийстве Кирова), «отребьем человечества, объединившимся в троцкистско-зиновьевский центр», «подонками», использовавшими «для своей подлой деятельности еще невиданные в истории методы провокации, предательства и лжи». Этот потрясающий по бульварной фразеологии документ цитируется в Википедии.

Как Сергеем Королевым воспринимались такие шокирующие метаморфозы политических деятелей? Трудно сказать. Он привык, следуя советам бабушки, о многом молчать. Да и детские годы в Нежине, когда, не имея ни одного приятеля-ребенка, часами играл один, невольно внимательно прислушиваясь к взрослым разговорам и не рассказывая о том, что услышал, даже Марии Матвеевне, сформировали в нем привычку: молчать, скрываться и таить. Недаром стихотворение Тютчева «Silentium» станет у него одним из любимых.

То, что решают там, наверху, конечно, иногда тревожит, но когда ему о политике думать? На него вдохновляюще действуют директивы и призывы партии: он верит в светлое будущее страны и жаждет стать стране нужным. А раз Баланин говорит: «Враги у советской республики есть, их не может не быть», – значит, так и есть, к отчиму Сергей прислушивается.

Да и времени нет размышлять. Он не только учится в МВТУ, слушает лекции крупных специалистов молодого самолетостроения: Ветчинкина, Юрьева, Стечкина, – не только каждую неделю ездит в Горки Ленинские, где парят старенький планер «Пегас», «Мастяжарт-3» и рекордный «Закавказец» Чесалова, не только посещает АКНЕЖ (Академический кружок имени Жуковского) и вместе с другими студентами практикуется в лаборатории ЦАГИ, но уже с мая работает конструктором на авиазаводе № 22 в Филях и сам конструирует с Саввой Кричевским авиетку.

Познакомились они с Саввой в АКНЕЖе: Кричевский там давно и активно занимался проектированием, в том числе самолетом АКНЕЖ-12, с применением, как пишет Г.С. Ветров, так называемого разрезного крыла, что «позволяло снижать посадочную скорость самолета и тем самым обеспечивать большую безопасность полета». Решение этой проблемы в тот период только намечалось, что характеризует студенческий проект, по словам Ветрова, как весьма прогрессивный. Подключился и Сергей. В кружке консультировали опытные ученые и инженеры.

Взяли они с Кричевским за образец АНТ-1 Туполева – небольшой одноместный спортивный самолет. «Все мои работы, связанные с самолетостроением, несут на себе печать его оригинального конструкторского мышления, его умения смотреть вперед, находить все новые и новые решения»[18], – много позднее признавался Сергей Павлович Королев. А печать личности конструктора Дмитрия Павловича Григоровича явственно проступала в его характере.

* * *

В ноябре 1927 года Григоровича переводят из Ленинграда вместе с его отделом морского опытного самолетостроения на завод в Филях. Обвиненный год спустя во «вредительстве», отсидев в ВТ, внутренней тюрьме Бутырки, первой советской «шараге», где в ускоренные сроки был им сконструирован истребитель И-5, он вместе с сотрудниками переведен на завод «Авиаработник» на Ленинградский проспект – там образовано ЦКБ – Центральное конструкторское бюро имени В.Р. Менжинского, тогдашнего председателя ОГПУ. Не стеснялись люди своего возвеличивания. Называли в честь себя институты, заводы и города. Правда, все это обычно плохо кончалось…

Формально главным конструктором в ЦКБ Григорович не считался, а фактически руководил он и его техсовет, состоявший почти полностью из «вредителей», живущих в ангаре на территории завода и являющихся начальниками над остальными – «вольными». Среди «вольных» в моторной группе оказался и переведенный в ЦКБ имени В.Р. Менжинского Сергей Королев. Все сотрудники и сам Григорович работали в одном большом зале. И делающий пометки карандаш Дмитрия Павловича, и его опора на техсовет, и обостренное чутье шефа на любые ошибки в проекте и чертежах, и постоянное внимание к каждому сотруднику, и даже яростные вспышки добродушного гиганта, словно наследство, перейдут потом к Королеву, умеющему дополнять и обогащать свою личность «умными цитатами» из стиля поведения, даже из черт характера незаурядных людей.

– Москва – не мой город! – как-то сказал Дмитрий Павлович негромко. – Вернуться бы в Ленинград…

В Ленинград, еще учась на третьем курсе МВТУ, зимой, Сергей успел съездить со студентами. Как-то сразу получилось, что именно его назначили возглавлять группу, а сначала распространять билеты. Ему и самому, если честно посмотреть, нравилось быть руководителем на любом уровне, даже на таком малом. Руководить было его призванием или, как сказал однажды брат Петра Флерова, дано ему это было от Бога. В поезде и познакомился Сергей с Петром Флеровым, студентом первого курса МВТУ, однако не новичком в полетах. Вернувшись в Москву, сблизились.

– Все-таки красив Ленинград, – как-то, вспоминая поездку, сказал Петр. – Оказаться бы снова там.

– Только не в Петропавловской крепости! – пошутил Сергей. Через много лет конструктор О. Антонов, автор знаменитых во всем мире «Антеев», назовет Королева в своих воспоминаниях человеком железной воли и неиссякаемого юмора.

В Иоанновском равелине Петропавловской крепости окажется Валентин Глушко.

* * *

XV съезд ВКП(б) провозглашает курс на ускоренную индустриализацию страны.

В СССР приглашают работать иностранных специалистов: своих за годы советской власти вырастить еще не успели. Тем, кто учится на старших курсах технических вузов, предлагают пройти программу ускоренно: «ускоряется» и Сергей Королев.

В октябре 1928 года Сергей Павлович (к нему уже многие обращаются по имени-отчеству), продолжая учебу в МВТУ, снова переводится – теперь на авиационный завод № 28 начальником конструкторской бригады. Завод становится опытной площадкой приехавшего из Франции для проектирования торпедоносца открытого моря (ТОМ) Поля Ришара, по всей видимости, не обладавшего достоинствами Григоровича: его ТОМ так и не будет допущен к серийному производству.

Как-то утром в конструкторском бюро Ришара открылась дверь и Королев, оглянувшись, увидел Сергея Люшина.

– И ты здесь, мой друг Горацио! – воскликнул радостно.

– Перекинули сюда. – Люшин улыбался. – Даже французский пришел вспомнить!

– Хорошая подбирается команда: я, ты, Лавочкин… – Сергей своей нарочито неторопливой «генеральской» походкой подошел к Люшину и приобнял его. – Спасибо дорогой Франции за друга.

Дня через два, возвращаясь вместе, заговорили о Коктебеле. Сергей Люшин и Петр Флеров побывали на V Всесоюзных планерных состязаниях вместе с Королевым. Он очень ценил дружбу с тем и с другим, угадывая за непрактичностью обоих, за их равнодушием к славословию ценнейшие качества: порядочность и творческие способности.

– Задумал новый планер, – признался Люшин. – Более сложный.

– А давай строить вместе! – Королев приостановился, чуть толкнув друга в плечо.

– Давай!

– Тогда сейчас ко мне!

Скорость от принятия решения до начала его реализации у Королева была просто сверхзвуковой!

– Сегодня и начнем!

Люшин немного поколебался. Однако уже знал: спорить с Королевым бесполезно.

– Проходи, не робей, воробей! – Сергей провел друга в свою просторную комнату. Окно выходило во двор, было тихо. В комнате стоял еще москаленковский буфет, массивный диван – Королев любил спать, уткнувшись в его мягкую спинку, – стол с большой чертежной доской и тремя маленькими: иногда небольшие доски снимали и ставили на пол, прислонив к стене.

– Эта комната теперь наше с тобой домашнее КБ.

Позже Королев повесит на стене приказ: «Кончив дела, не забудь уйти». И добавит: «Убирайся!» Грубоватость ему прощали: под ней угадывался братский юмор. И никто не работал так страстно, как Королев. Выматывал порой всех! Поскорее сбежать от «начальника» – командирские ноты все отчетливее звучали в его голосе – хотелось самим.

Заглянула Мария Николаевна. Ей нравилось, что вместо ершистого подростка у нее взрослый умный сын и теперь за ее внимание борются двое мужчин: зрелый и молодой.

– Красивая, – когда Мария Николаевна ушла в кухню, проговорил Люшин.

– Красивая? – гордая улыбка осветила лицо Королева.

– Молодая!

– Петька Флеров принял ее за мою девушку!

…Технический комитет спортивной секции Авиахима СССР их предварительный проект одобрил, постройку планера разрешил, выделил деньги.

Деревянные детали изготавливались в столярных мастерских Щепетильниковского трамвайного парка, а в цехе Военно-воздушной академии имени Н.Е. Жуковского металлические части. А строили в помещении, где раньше держали лошадей, под коновязью на Беговой.

«Вестник воздушного флота» сообщал читателям, что на VI планерных состязаниях будет представлен «новый планер конструкции тт. Люшина и Королева, имеющий почти 17-метровый размах и интересную конструкцию крыла».

Романов, посчитавший, что «на летном поле VI Всесоюзных планерных состязаний в Коктебеле появились со своей машиной два новых, пока еще практически никому не известных конструктора», – не прав: неизвестным был только один – Королев. Он с самого начала своей карьеры очень большое значение придавал печатному слову, рекламе или, как сейчас бы сказали, пиару. И часто публиковал свои статьи в журнале «Самолет».

Думал: пошлю Ксане, пусть прочитает!

* * *

И опять звенящий сухой ковыль, задумчивый шелест волн, и невидимые великаны, горный и степной, поднимают на своих прозрачных ладонях планеры.

Королев рассказал о прошедших состязаниях в Коктебеле и о тех чувствах, что он испытал, более четырех часов паря на своем планере, в своем самом большом письме Марии Николаевне от 24 октября 1929 года. Биографы Королева (их не так много) приводят письмо полностью или частично. Есть в нем психологические нюансы, на которые стоит обратить внимание.

«Суббота. Пароход “Ленин”

С утра уже не видно ни кусочка земли и нас окружает вода да небо, словно покрывшее наш пароход голубым колпаком.

Итак… еще один этап моего путешествия: я на пути в Одессу. Почему я выбрал морской путь, сейчас не могу вспомнить, но и не жалею об этом, т. к. ехать приятно. Я все время один в своей каюте. Отсыпаюсь вдоволь и досыта любуюсь морем. Приятно побыть одному среди такого количества воды, тем более что я первый раз совершаю такое “большое” морское путешествие. Вчера еще, когда мы шли вдоль крымского берега, я все время торчал на палубе и не мог глаз отвести от крымских гор, окутанных лиловатым туманом. До чего изумительно красивы их громады с каймой из белых облаков на вершинах. Места все страшно знакомые, порою узнаешь отдельные камни и скалы, на которых бывал так недавно.

Хорош все-таки Крым, воистину здравница всесоюзная, точно громадный сад, омываемый морем.

Только в утро моего отъезда из Коктебеля, когда я провожал авто, увозившее моих товарищей на старт, только в это утро я почувствовал, как мне трудно уезжать одному в то время, когда все еще остаются. Одно утешение, что полеты кончаются в воскресенье и я, в сущности говоря, ничего не теряю, а работы в Москве много, надо спешить в Москву скорей.

В этом году, на состязаниях, много новых впечатлений и ощущений, в частности у меня. Сперва прибытие в Феодосию, где все мы встретились в четверг 24 сентября. Потом нескончаемый транспорт наших машин, тянувшихся из Феодосии на Узун Сырт, место наших полетов. Первые два дня проходят в суете с утра и до полной темноты, в которой наш пыхтящий грузовичок “АМО” отвозит нас с Узун Сырта в Коктебель. Наконец готова первая машина и летчик Сергеев садится в нее и пристегивается. Слова команды, и Сергеев на “Гамаюне” отрывается от земли. Все с радостным чувством следят за его полетом, а он выписывает над нами, вдоль Узун Сырта, виражи и восьмерки.

“Гамаюн” проходит мимо нас, и наш командир тов. Павлов кричит вверх, словно его можно услышать: “Хорошо, Сергеев! Точно сокол!” Все радостно возбуждены: полеты начались… Сергеев стремительно и плавно заходит на посадку. Проносится мимо палатки и кладет машину в крутой разворот, и вдруг, то ли порыв ветра или еще что-нибудь, но “Гамаюн” взвивается сразу на десяток метров вверх… секунду висит перед нами, распластавшись крыльями, точно действительно громадный сокол, и затем с страшным грохотом рушится на крыло… Отрывается в воздухе корпус от крыльев. Ломается и складывается, точно детская гармоника. Миг… и на зеленом пригорке, над которым только что реяла гордая птица, лишь груда плоских колючих обломков да прах кружится легким столбом…

Все оцепенели, а потом… кинулись туда скорей, скорей.

Из обломков поднимается шатающаяся фигура, и среди всех проносится вздох облегчения: встал, жив! Подбегаем… Сергеев действительно жив и даже невредим каким-то чудом… Ходит, пошатываясь, и машинально разбирает обломки дрожащими руками… Раз так все в порядке, и старт снова живет своею нормальною трудовою жизнью. У палаток вырастают новые машины. Нас пять человек в шлемах и кожаных пальто, стоящих маленькой обособленной группкой… А кругом все окружают нас, словно кольцом. Нас и нашу красную машину, на которой мы должны вылететь в первый раз. Эта маленькая тупоносая машина по праву заслужила название самой трудной из всех у нас имеющихся, и мы сейчас должны это испробовать. Нас пять человек летная группа уже не один год летающих вместе, но сейчас сомкнувшаяся еще плотнее.

Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшное волнение, и хотя я не суеверен, но именно этот полет приобретает какое-то особое значение. Наконец все готово. Застегиваю пальто и улыбаясь сажусь. Знакомые лица кругом отвечают улыбками, но во мне холодная пустота и настороженность. Пробую рули. Оглядываюсь кругом. Слова команды подают коротко и сразу… только струя студеного ветра в лицо… Резко кладу набок машину. Далеко внизу черными точками виднеется старт и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратиками пашен. Хорошо, изумительно хорошо. У палатки собрана большая, красная с синим машина. Кругом копошатся люди, и мне самому как-то странно, что именно я ее конструктор и все-все в ней до последнего болтика, все мною продумано, взято из ничего, из куска расчерченной белой бумаги. Сергей (Люшин) очевидно переживает тоже. Подходит и говорит: “Знаешь, право, легче летать, чем строить!” Я с ним сейчас согласен, но в душе не побороть всех сомнений. Не забыто ли что-нибудь и сделано неверно, непрочно… Впрочем, размышлять некогда… Наш хороший приятель садится в машину и шутливо говорит: “Ну, конструктора, волнуйтесь!” Да этого и говорить не нужно, и мы прилагаем все усилия, чтобы сдержаться. А потом нас хором поздравляют, и вечером в штабе я слушаю, как командир (начальник воздух. сил МВО) связывает мою роль летчика и инженера в одно целое, по его мнению, чрезвычайно важное сочетание. Впрочем, я с ним согласен. Наутро приказ: я вылетаю на своей машине сам. Все идет прекрасно, даже лучше, чем я ожидал, и кажется, первый раз в жизни чувствую колоссальное удовлетворение и мне хочется крикнуть что-то навстречу ветру, обнимающему мое лицо и заставляющему вздрагивать мою красную птицу при порывах…

И как-то не верится, что такой тяжелый кусок металла и дерева может летать. Но достаточно только оторваться от земли, как чувствуешь, что машина словно оживает и летит со свистом, послушная каждому движению руля. Разве не наибольшее удовлетворение и награда самому летать на своей же машине. Ради этого можно забыть все: и целую вереницу бессонных ночей, дней, потраченных в упорной работе без отдыха, без передышки. А вечером… Коктебель. Шумный ужин вместе, и если все (вернее наша группа) не устали, мы идем на дачу Павловых танцевать и слушать музыку. Эта дача оазис, где можно отдохнуть за день и набраться сил для будущего.

Впрочем, когда наступили лунные ночи, усидеть в комнате очень трудно даже под музыку. Лучше идти на море и, взобравшись на острые камни, слушать ропот моря… А море шумит бесконечно и сейчас тоже, и покачивает слегка наш пароход… Оно-то, наверное, и навеяло мне это письмо, вероятно, самое большое из всех, полученных тобою от меня…

Сейчас жду Одессу с нетерпением… Ведь именно в ней мною прожиты самые золотые годы жизни человека. Кажется, это так называется…

Целую тебя и Гри. Привет. Сергей»[19].

* * *

Анализируя текст, Голованов обращает внимание вот на это место в письме: «Наш хороший приятель садится в машину и шутливо говорит: “Ну, конструктора, волнуйтесь!”» Планер «Коктебель» (такое название дали ему авторы) опробовал сам Константин Арцеулов. И еще до его полета Сергей Королев поблагодарил его.

«– За что? – удивился тот.

– За доверие!»

Голованов посчитал, что, назвав Арцеулова своим «хорошим приятелем», автор письма рисуется, желает выдать желаемое за действительное. Мне кажется, Ярослав Кириллович не прав. Королев написал не «мой» хороший приятель, а «наш»: он друг Сергея Люшина, а Люшин еще по «Парящему полету» очень близко знает Арцеулова, потому Королев некоторое право так написать имеет. Более того, он не упоминает фамилии известного летчика и, если следовать логике Голованова, заранее уверен, что его мать и отчим сразу догадаются, кто имеется в виду под «хорошим приятелем». Или догадаются чуть позже, прочитав об Арцеулове, испытавшем «Коктебель», в заметках о соревнованиях. Как-то слишком витиевато для Королева. Проще предположить, что, совпадавший во многом с Люшиным, он автоматически перенес на себя и его дружеские отношения с Арцеуловым. То, что они с Люшиным – тезки, усиливало чувство душевной близости и облегчало такой перенос.

Очень интересна другая часть письма: «Нас пять человек в шлемах и кожаных пальто, стоящих маленькой обособленной группкой… А кругом все окружают нас, словно кольцом. Нас и нашу красную машину, на которой мы должны вылететь в первый раз. (…) Нас пять человек летная группа уже не один год летающих вместе, но сейчас сомкнувшаяся еще плотнее».

Группа, «сомкнувшаяся еще плотнее», – вот модель отношений Королева. В те годы такую объединительную черту характера назвали бы коллективизмом, что отражает лишь поверхность, а не глубину. В глубине – древний мужской архетип, потомственное казачество сохраняло его в традиции казачьего круга. Проявление архетипа в характере Тараса Бульбы показал Гоголь.

Казалось бы, противоречит чувству «сомкнувшихся еще плотнее» начало письма: «Я все время один в своей каюте. Отсыпаюсь вдоволь и досыта любуюсь морем. Приятно побыть одному среди такого количества воды, тем более что я первый раз совершаю такое “большое” морское путешествие». Противоречит только на первый взгляд: Сергей Павлович не стал бы тем, кем стал, если бы не умел, так сказать, «выходить из круга», подниматься мысленно над ним и, оставшись один на один с самим собой, подвергать ситуацию (проект, отношения) точному анализу.

Интересна в письме и образность, в Королеве явно проявлялись литературные способности. Рухнувший планер складывается, «точно детская гармоника», Крым сравнивает он с «громадным садом, омываемый морем», небо – с «голубым колпаком», покрывшим пароход. И очень поэтичны строки: «Впрочем, когда наступили лунные ночи, усидеть в комнате очень трудно даже под музыку. Лучше идти на море и, взобравшись на острые камни, слушать ропот моря… А море шумит бесконечно и сейчас тоже, и покачивает слегка наш пароход… Оно-то, наверное, и навеяло мне это письмо, вероятно, самое большое из всех, полученных тобою от меня».

Чистый технарь? Конечно, нет. Многогранная натура.

«Каждый год перед первым полетом меня охватывает страшное волнение, и хотя я не суеверен…» – вот это признание действительно вызывает сомнения. Н.С. Королева пишет, что, найдя на улице подкову, Сергей прибил ее над дверью квартиры. В историю войдут и две монетки, которые всегда были в его кармане, и «счастливое пальто», и стук пальцами по дереву, чтобы «не сглазить» удачу… И обратите внимание: все планеристы тех лет называют Узун-Сырт горой Клементьева в память о разбившемся в Коктебеле в 1924 году планеристе. Королев избегает этого названия.

Да, его влечет риск и то, что «гибелью грозит» – романтично грозит, а не обещает наверняка. И фраза «хотя я не суеверен», скорее всего, не простой самообман, а попытка убедить себя самого в полном отсутствии страха. Ведь на этих состязаниях Королев на планере «Коктебель» едва не погиб. Один будущий знаменитый конструктор чуть не отправил к праотцам другого будущего знаменитого конструктора.

О.К. Антонов в автобиографической книге «На крыльях из дерева и полотна» описал происшедшее:

«Мы стоим и смотрим, зачарованные, как стройный “Коктебель” уходит вдоль склона на восток, медленно набирая высоту (…) Но что это? За хвостом планера, выписывая немыслимые пируэты, мотается… штопор! Не удержав и не успев вовремя отдать конец стартового троса, я послал запутавшийся в нем штопор в полет вместе с планером… Сергей Павлович летал больше четырех часов и не подозревал, что за хвостом болтается такой “довесок”.

Только после посадки, рассматривая большую дыру в оперении, пробитую злополучным штопором, пообещал мне “в следующий раз” оторвать плоскогубцами мои покрасневшие от стыда уши»[20].

Планер Королева относился к классу рекордных. Журнал «Вестник воздушного флота» (1929, № 12) поместил фотографию эффектного планера. Хвалили и красивый полет Королева.

– Мама, – гордо сказал он, вернувшись в Москву, – я удостоен звания пилота-парителя и отныне имею право летать на всех типах планеров. Мне только что выдано пилотское свидетельство!

* * *

Еще до соревнований прошел слух, что Осоавиахим создает группу летчиков-планеристов для обучения полетам на самолете. Информация подтвердилась.

Первоначально в группу вошли шесть человек. И конечно, Королев! Затащил он туда и Люшина, забракованного медкомиссией из-за мышечной атрофии руки, уговорил председателя спортсекции Люшина взять. Примкнул к группе чуть позже и Петр Флеров.

Инструктировал всем знакомый по Коктебелю Дмитрий Александрович Кошиц. Учились летать на «аврушке», старом трофейном еще самолете «Авро-504К». Историк С. Шевчук в своей изданной в Харькове книге, в основном идентичной биографической монографии Голованова, тонко замечает, что Сергей Королев, начиная свои первые учебные полеты, одевался «под Уточкина» – даже приобрел такой же, какой был на знаменитом пилоте (хотя это и не отмечено Головановым), белый шарф. Любил носить на лбу и летные очки…

Времени теперь ему совершенно не хватало!
В МВТУ нужно было срочно придумать тему диплома, курс выпускался досрочно: он вспомнил про авиетку, которую проектировали с Саввой Кричевским два года назад. С Кричевским они проект, не доработав, бросили, то ли не сошлись характерами, то ли Савва переключился на интерес к межпланетной тематике. Это он затащил Королева на первую выставку. Руководителем диплома стал Андрей Николаевич Туполев. Как-то утром Королев проснулся с четким ощущением, что сегодня с ним встретится. Так и произошло. Сильно Туполев в проект не вникал, ему своих забот тогда хватало с лихвой, посмотрел, поговорил, оценил чутье и ум Королева и решил, что тот «из числа самых “легких” дипломников», умеющих «смотреть в корень».

– Ты можешь гордиться, Сергей, – сказал Сергею отчим. – На туполевском самолете АНТ-9 «Крылья Советов» летает Михаил Громов.

– Знаю Михаила Михайловича! Он был недавно у нас на Ходынке.

– Всех-то ты уже знаешь, – усмехнулся Григорий Михайлович. – А Шестакова? Он летел из Москвы в Нью-Йорк через Сибирь и Аляску на АНТ-4. Тоже туполевский самолет.

«Я с самого начала почувствовал к Королеву расположение, и надо сказать, что он всегда также отвечал мне большой сердечностью», – как-то в одном из интервью признался Туполев. Дипломный проект – самолет СК-4 – Королев защитил в декабре 1929 года. Осоавиахим выделил средства на постройку. Собирали самолет там же, под коновязью, на Беговой.

Один из рабочих пожаловался на холод.

– Те, кому холодно, пусть увольняются! – вознегодовал Серей Павлович: отчество уже прикипело к его имени. И авторитарный стиль советского руководства он воспринял и порой ему подражал, даже маленькие усики отпустил в стиле политических вождей. Потом он их сбреет. На его строгость не обижались: наверное, привлекал к себе Королев людей, точно магнит, отмеченной Туполевым «большой сердечностью». Да и работал яростно – наравне со всеми. И носился на недавно купленном мотоцикле «Дерад» по всей Москве, искал для СК-4 мотор, нашел только «Вальтер» в 60 лошадиных сил, хотя рассчитывал найти более мощный.

– Ну, ты, гений, Сергей, если построили самолет по дипломному проекту! – сказал Петр Флеров, когда самолет был готов. – По-моему, единственный случай в МВТУ!

– Слушай, Петро, а винта нет!

– Эге! Точно! Пойдем в подсобку. Там телефон.

Флеров по памяти набрал номер авиационного склада, где ему приходилось год назад бывать, и, когда женский голос ответил, строго сказал: «Сейчас к вам подъедет сам Королев для подбора винта»[21].

Приехали, Королев, сурово сдвинув брови, выбрал винт и начальственно приказал Флерову:

– Вот этот! Бери и неси!

Пресса принялась хвалить авиетку: «Свой дипломный проект – легкий двухместный самолет для дальних агитполетов тов. Королев при поддержке Осоавиахима осуществил в 1930 году, и самолет уже совершил первые опытные полеты под управлением летчика Кошиц и самого конструктора, как раз перед началом текущего планерного слета. Самолет показал весьма хорошие летные качества» – это «Красная Звезда» (24.10.1930).

«Вестник воздушного флота» опубликовал снимок СК-4 и разъяснение: «Новый советский легкий самолет дальнего действия конструкции С. Королева». И сам Сергей Павлович дал технические характеристики «нового советского легкого самолета» в «Вестнике воздушного флота» (1931, № 2).

Правда, авиетка подвела: во время одного из полетов отказал двигатель, самолет разбился. К счастью, высота и скорость были небольшими, поскольку мотор «Вальтер» на большее и не тянул. Возможно, благодаря слабым возможностям двигателя летчик Кошиц остался жив – Королев радовался именно этому. То, что самолета больше нет, внешне опечалило его не сильно: диплом защищен, впереди новые проекты.

Он даже сочинил эпиграммку:

У разбитого корыта

Собралася вся семья.

Морда Кошица разбита,

Улыбается моя.

Эту эпиграммку до Голованова пытались делать более «политкорректной»:

У разбитого корыта

Собралася вся семья.

Личность Кошица побита,

Улыбаюсь только я.

Правда «разбитая личность» пострашнее разбитой физиономии…

Судьба АНТ-1 Туполева была сходной: после аварийного полета из-за проблемы с двигателем самолетик разобрали.

Деревянную модель своего СК-4 Королев хранил. Значит, все-таки переживал.

* * *

А на Октябрьской улице в квартире Баланиных опять корпят над чертежами. Комната Сергея каждый день заполняется людьми, дымом и окурками.

Сначала он предложил Люшину:

– Давай делать новый планер! Одноместный, позволяющий производить на нем фигуры высшего пилотажа. Я уже говорил с летчиком Степанчонком, он очень заинтересовался. Готов попробовать выполнение на планере «мертвой петли».

– Не до этого мне сейчас, – ответил Сергей, – не выберу время. Извини.

Тогда Королев привлек к работе Петра Флерова – Петр взял на себя управление. Ставить себя соавтором сразу скромно отказался:

– Нет, не считаю свой вклад существенным.

Королев придумал название – СК-3 «Красная звезда» – заманчиво было бы предположить, что он прочитал «марсианский роман» Богданова, и все-таки вероятнее, что планер был назван им в честь газеты (что сразу гарантировало ее внимание). Осоавиахим утвердил проект «Красной звезды», дал деньги.

Собирали планер в привычном помещении на Беговой. Королев успевал еще регулярно бывать на Ходынском летном поле, летал теперь без инструктора не на «аврушке» – на старом французском «анрио».

Военный летчик В.А. Степанчонок у планера СК-3 «Красная звезда» в Коктебеле. 28 октября 1930 года

Однажды отказал мотор. Внутри холодом обозначила себя тревога. Приготовился к аварийной посадке, нервно задел какую-то торчащую проволоку – мотор ожил!

Как пишут историки безмоторной авиации, на VII Всесоюзных планерных состязаниях в 1930 году особенно выделялись: паритель «Город Ленина» Олега Антонова и СК-9 «Красная звезда» Сергея Королева. Планер «Город Ленина» был признан лучшим планером по аэродинамическим характеристикам и назван новым словом отечественной планерной конструкторской мысли. Отмечают историки и вклад «Красной звезды»: после того как Василий Андреевич Степанчонок совершил во время полета «мертвые петли», стало понятно, что на планерах можно учить фигурам высшего пилотажа. О смелом полете Степанчонка писали журналы, хвалили в них и сам планер.

Сам Королев, к сожалению, полета не видел: он заболел тифом с тяжелыми осложнениями. В Феодосию, где он лежал в больнице, срочно приехала Мария Николаевна, забрала Сергея в Москву.

Глава 7

От планера к ракете

Он счастлив только тогда, когда преодолевает.

В. Итин

Был ли Королев фаталистом?

А. Шопенгауэр, рассуждая «О видимой преднамеренности в судьбе отдельного лица», писал, что трансцендентный фатализм «постепенно слагается из опытов собственной жизни. Именно между ними каждому бросаются в глаза известные события, которые, благодаря своей особенной и значительной целесообразности для него, носят на себе, с одной стороны, ясно выраженную печать моральной, или внутренней, необходимости, а с другой стороны – такую же печать внешней полной случайности.

Многократное повторение таких событий постепенно приводит к мнению, которое часто обращается в убеждение, – что жизнь индивидуума, какой бы запутанной она ни казалась, представляет собою внутренне-стройное целое с определенной тенденцией и поучительным смыслом, – нечто вроде всесторонне обдуманного эпоса»[22].

Жизнь Сергея Павловича Королева, действительно, предстает «всесторонне обдуманным эпосом». Печать «моральной, или внутренней, необходимости» в его личности хорошо просматривается: эпический герой проходит сквозь лабиринт тяжелых испытаний, победив обстоятельства и сметая все препятствия. А вот с печатью, на первый взгляд, «полной случайности» – внезапным поворотом Королева от планеров и самолетов к ракетостроению – далеко еще не все ясно.

Биографы неоднократно подчеркивают реализм Королева, его стремление видеть в идее быстрое ее заводское воплощение, его конкретное мышление, – практический склад ума отчетливо проявился в его деятельности. Голованов несколько раз употребляет эпитет «хитрый», то есть еще и намекает, что Сергей Павлович порой был ориентирован на конкретную сиюминутную выгоду, мол, когда поступал в Киевский политехнический писался украинцем, а в МВТУ – стал русским, – а ведь имел он право писать и так и так; для ускорения дипломного проекта выбрал авиетку – маленький самолет, над которым за два года до этого работал с Кричевским. Пусть за эпитетом Голованова и проглядывает добрая улыбка исследователя, все-таки подмеченное им – не хитрость, а проницательное предугадывание и умное использование имеющегося.

– Точно из-под земли Сергей Павлович вырастает, едва возникает сложная ситуация, – поражались впоследствии его сотрудники. Поражались и его способности о, казалось бы, невыполнимом сказать:

– Сделаем!

И делали!

Интуиция вела Сергея Королева с юности. Интуиция его работала, так сказать, на больших и на малых оборотах, и когда на малых, он мог показаться и «хитроумным». Королев об авиетке задумался еще в Киеве, когда свой самолет конструировал склонный к летной эквилибристике Алексей Павлов, погибший на нем в 1928 году. Возможно, тенью этой гибели, о которой Сергей Павлович узнал, были вырвавшиеся у него слова перед первым полетом на СК-4: «Закройте за мной крышку гроба!», удивившие тех, кто был рядом. И, вполне вероятно, работая над проектом вместе с Саввой Кричевским, он не оставлял давней своей мечты познакомиться с Туполевым.

Поэтому решение сделать проект СК-4 дипломным только на первый взгляд ситуационное и «хитрое»; скорее всего, оно было выношено Королевым и внезапно «открылось» как идея, оказавшись, судя по результатам – не просто защите диплома, не просто личному доброму знакомству с руководителем диплома, но и работе в туполевской «шараге», спасшей Королева от лагеря Колымы, – очень точным.

* * *

Медленно выздоравливая, Королев всю зиму много читал. Он провел несколько месяцев дома на временной инвалидности после трепанации черепа вследствие острого отита, видимо, осложненного мастоидитом или, того хуже, начавшимся отогенным абсцессом – тяжелых и опасных осложнений после перенесенного тифа.

Циолковский К.Э. На Луне: фантастическая повесть

[Музей космонавтики]

Циолковский К.Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами

[Музей космонавтики]

– Очень понравилась мне книга Вивиана Итина «Высокий путь»[23], – как-то сказал Марии Николаевне.

Запавшая в душу читателя книга многое может рассказать о нем самом. Сборник повестей «Высокий путь», изданный в 1927 году, включал первую в СССР, опубликованную раньше «Аэлиты» А. Толстого, фантастическую повесть «Страна Гонгури» о планете будущего и две повести об авиаторах – представителях Авиахима и Добролета: «Каан-Кэрэдэ» и «Высокий путь» («Люди»). Вивиан Итин сам летал на «юнкерсе», и его достаточно профессиональные суждения об авиации, конечно, оказались близки Королеву, успевшему до болезни окончить школу летчиков и получить свидетельство пилота. В «Каан-Кэрэдэ» писатель касается и планеризма, что сразу делало автора «своим», и потому на образы главных героев-летчиков легко накладывались собственные черты Королева. Было и обратное влияние: мысли автора невольно перетекали в читающего.

Вот отрывок из разговора двух братьев-авиаторов, который мог запечатлеться в его памяти:

«– Через несколько лет мы превратимся в каких-то вагоновожатых! (…) Торгаши, дипломаты, всякая международная сволочь будут садиться в наши машины, не подавая руки… Крути, Гаврила!

– Ну, – сказал Эрмий, – тогда мы можем несколько переменить профессию! Я надеюсь, мне еще придется управлять, вместо международного лимузина, межпланетной ракетой… Ты знаешь, что проекты Годдарда и Оберта близки к осуществлению?».

В повести «Страна Гонгури» «межпланетное сообщение стало обычным», в небо поднимаются громадные межпланетные корабли. Упоминается даже состояние невесомости – автор, возможно, был знаком с трудами Циолковского, правда, в повести имя ученого не упоминается, мог Вивиан Итин в Новосибирске, где многие годы жил, встречаться и с Юрием Кондратюком (Шаргеем), чьи теоретические разработки впоследствии сослужили космонавтике США добрую службу при разработке способа отправки космонавтов на Луну.

Героя «Страны Гонгури» в конце повести ведут на расстрел. В некотором смысле книга «Высокий путь» оказалась пророческой не только для ее автора, арестованного 28 апреля 1938 года по абсурдному обвинению (в приговоре он назван «японским шпионом») и в том же году расстрелянного, но и для ее читателя Сергея Королева.

«Мне удалось усовершенствовать один из двигателей воздушных кораблей. Я видел, как мои машины распространились всюду, но никто даже не знал моего имени…» – в этих строках повести сразу проступают две судьбы: Королева и Глушко, имена которых долгое время были засекречены.

* * *

Вернувшись в ЦАГИ (до болезни он работал уже там), Сергей Павлович не бросает и конструирование в «домашнем КБ». Вновь помогает проектировать Сергей Люшин. Каждый вечер в квартире на Октябрьской работают несколько человек, а Королев – четко руководит, мгновенно находя и тут же исправляя недочеты. Он как бы вмещает всех работающих по одной теме в свое собственное «я»: так нередко отец, пока его дети растут, неосознанно чувствует их частью себя и, предоставляя им самостоятельность, все-таки направляет их развитие.

В 1931 году на конкурс ЦС Осоавиахима он посылает проект легкого самолета, выбрав девиз под впечатлением книги В. Итина – «Высокий путь», что подтверждает ее влияние, – и получает третью премию (6 тысяч рублей): несмотря на положительные отзывы комиссии о самолете, в проекте нашлись и некоторые недоработки.

«Конструктор явно торопился», – сделал вывод один из арбитров.

А как было не торопиться: всю зиму проводил дома, не получал зарплату, продал даже мотоцикл Петру Флерову. Первую половину тридцатых Королев еще сохраняет верность планерам и самолетам. Большое значение придавая пропаганде авиации и не меньшее своей деятельности, созданию общественного мнения, он очень активно продолжает сотрудничать с прессой. В журнале «Самолет» Королев вообще давно свой.

Юрий Васильевич Кондратюк

(Александр Игнатьевич Шаргей)

Он проектирует планеры СК-7, самолет СК-8, мотопланер. О работе над СК-7 вспоминал Н.И. Ефремов, один из помощников при создании его проекта: «Общий вид аппарата выполнил лично Сергей Павлович. И уже там предусмотрел возможность установки двигателя и даже размещение топлива. (…) Когда проект был готов, Сергей Павлович с конструкторами сдавал его деталировщикам Научно-исследовательского института Гражданского Воздушного Флота.

Деталировщиками были… тридцать молодых веселых девушек. Работали они умело, спуску конструкторам не давали. Но Сергею Павловичу словно это и нужно было. Он с удовольствием пояснял конструкцию элементов, подшучивал над девушками. Работа шла шумно и быстро»[24].

В Коктебеле на XI Всесоюзном слете планеристов в 1935 году представлен последний планер Королева СК-9. Налетал СК-9 сразу 7 часов 55 минут. Сергей Павлович в том же «Самолете» (1935, № 10) четко определил его назначение: «двухместный планер для дальних буксирных перелетов и полетов на дальность вдоль грозового фронта».

– Ты знал о немецком пилоте Грэнгофе? – как-то поинтересовался Люшин. – Он в 1931 году совершил рекордный полет на 220 километров вдоль грозового фронта.

– Знал, – честно признался Королев. – И хотел сделать свой планер еще надежнее.

Планер СК-9 отличался массивностью профиля крыла и большим, чем обычно у планеров, объемом корпуса (фюзеляжа). Оттого была и легкая критика СК-9: в одном из номеров журнала «Самолет» дали юмористический рисунок, изображающий планер с сопровождающей подписью: «Тара 16 тонн, тормоз Вестингауза, новая конструкция С. Королева». Королев сам был острословом и всегда ценил чужие шутки. Юмор – вотчина трикстера, наделенного авантюрностью и творческим импульсом.

Константин Эдуардович Циолковский

[РГАНТД. 1-19934]

Как выяснилось позже, автором карикатуры и подписи был О.К. Антонов, как-то, уже будучи автором «Антеев», признавшийся, что всегда считал утяжеление планеров совершенно ненужным. И добавил: из тяжелых, конечно, лучшими были планеры Королева.

Несмотря на карикатуру, СК-9 оказался долгожителем. Через некоторое время он будет переоборудован в ракетоплан РП-318-1. Именно такую перспективу и учитывал конструктор.

* * *

Планеры планерами, но уже в 1932 году Королев, по свидетельству Голованова, пишет известному популяризатору науки Я.И. Перельману:

«…нам надо не зевать, а всю громадную инициативу масс так принять и направить, чтобы создать определенное положительное общественное мнение вокруг проблемы реактивного дела, стратосферных полетов, а в будущем и межпланетных путешествий. Нужна, конечно, в первую голову и литература. А ее нет, исключая две-три книжки, да и то не всюду имеющиеся.

Мы думаем, что вполне своевременно будет издать целую серию (10–15 штук) небольших популярных книжечек по реактивному движению, причем в каждой книге осветить какой-либо один вопрос, например: “Что такое реактивное движение?”, “Топливо для ракетных двигателей”, “Применение ракетных двигателей” и т. д., популярных и в то же время технических книг, в дальнейшем могущих быть замененными серией более специальной литературы…»

Циолковский К.Э. Ракета в космическое пространство (2-е изд. Калуга, 1-я Гос. типо-литография, 1924; Вступительная заметка на нем. языке А.Л. Чижевского)

[Музей космонавтики]

Так все-таки как случилось поразившее многих превращение Королева – планериста и авиаконструктора – в ракетчика? Можно попытаться выстроить «накопительную теорию», предположив, что метаморфоза произошла в результате постепенно множащейся информации, достигшей в какой-то момент «грозовой» концентрации и внезапно осветившей жизненную дорогу молнией-озарением.

Поэтому придется пролистать календарь в обратную сторону.

8 апреля 1927 года Королев побывал на вечере, состоявшемся в МВТУ и рекомендованном студентам профессором В.П. Ветчинкиным. Ветчинкина Королев уважал и вряд ли пренебрег бы его рекомендацией. Вечер назывался «От полета человека в воздухе к полетам в мировом эфире». На нем выступали летчик-изобретатель Г.А. Полевой и киевский конструктор А.Я. Федоров, которого знали почти все студенты КПИ: он был не только энтузиастом Выставки по изучению мировых пространств, проходившей в Киеве в июне 1925 года, но и автором представленного на ней проекта крылатого атомно-ракетного корабля.

В Киеве Сергей горел только одной идеей – попасть на состязания в Коктебель. Но слышать или мельком прочитать о выставке он мог.

Выступая в МВТУ, Полевой и Федоров уважительно упоминали Годдарда и его первую жидкостную ракету, пересказывали коротко монографию Оберта «Ракета в межпланетном пространстве» – Оберт восхищался идеями Циолковского, и, конечно, оба лектора восторженно говорили о калужском ученом, называя его великим первооткрывателем. Упомянули и переехавшего из Риги в Москву талантливого инженера Цандера и его работы, касающиеся идеи полетов в космическом пространстве.

Все, о чем говорилось, поразило Королева. По его собственному признанию, именно в тот день, когда он услышал о межпланетных полетах, его жизнь круто повернулась.

– Течет река времени, течет вперед, не все сохранила память, но та осень… – рассказывал он журналисту М. Реброву, возглавлявшему в течение многих лет отдел «Наука, техника и космонавтика» в газете «Красная звезда». – Не так уж часто происходят чудеса в нашей жизни. Но вот однажды чудо случилось на самом деле. Не знаю, как объяснить… даже не чудо, а что-то вроде Прометеева огня… Знакомство с трудами Циолковского – это уже пробуждение. Оно началось. И последовали открытия…[25]

Вскоре после лекций Сергея остановил в коридоре МВТУ Савва Кричевский

– Открылась «Первая мировая выставка межпланетных аппаратов и механизмов». Идем!

– Интересно! Аппараты и механизмы?

– Вот их приглашение, нашел на столе в аудитории. Читай!

«Выставком Межпланетного отдела Ассоциации изобретателей-инвентистов доводит до Вашего сведения о том, что 10 февраля 1927 года открывается в помещении “АИИЗа”, Москва, Тверская, 68, первая мировая выставка моделей и механизмов межпланетных аппаратов конструкций изобретателей разных стран. “АИИЗу” известно, что Вы работаете над проблемой космического полета и, вероятно, не откажетесь принять горячее участие в организуемой нами выставке в виде своих трудов, как то: копий рукописей или печатных изданий, а также эскизами, чертежами, моделями, диаграммами и таблицами. От многих изобретателей, в том числе и старого работника К.Э. Циолковского, уже получены материалы, а от иностранных изобретателей, как то: Америка – Роберта Годдарда, Франция – Эсно-Пельтри, Германия – Макса Валье, Румыния – Германа Оберта, Англия – Уэльша, ожидаются на днях. Желательно Ваши материалы получить к открытию выставки, если же, по каким-либо причинам, выслать не сможете, то просим об этом сообщить в выставком, а также о желании приобрести копии материалов выставки».

– А что за «АИИЗ»?!

– Ассоциации изобретателей-инвентистов – «внеклассовой, аполитичной ассоциации космополитов Вселенной», так они о себе пишут. И даже свой межпланетный язык создают. Инвентисты – от английского «инвентер» – изобретатель… Смотри, какая витрина! Потрясающе!

Они уже подошли к зданию, в котором проходила выставка.

Сергею тоже инсталляция понравилась: яркий диск Земли на фоне черного неба, лунный горный пейзаж, серебристая космическая ракета, стоящая на самом краю лунного кратера, рядом вырезанная из фанеры человеческая фигурка в скафандре. Вошли. Кричевский тут же, оставив Королева у стенда, посвященного народовольцу-изобретателю Кибальчичу, быстро один обежал выставку. Обстоятельный Сергей так делать не любил, он последовательно проходил от экспоната к экспонату, внимательно вникая в описания и факты биографий изобретателей.

– Все или почти все наши теоретики здесь, и зарубежные ученые тоже участвуют! – воскликнул, вернувшись к Сергею, Савва. – Мне ракетомобиль Полевого понравился. Любопытная штуковина. Пусковой установкой у него служит туннель в горном массиве, скорость заключенного в панцирь ракетомобиля не падает за счет горения реактивных труб.

– То есть, достигнув определенной высоты, ракетомобиль вылетает сначала из своего панциря, а после из туннеля? – спросил Королев.

– Точно! Ты, как всегда, сразу просек идею!

Теперь они вместе переходили от стенда к стенду.

– Роберт Годдард, – прочитал Королев.

– О нем еще Ветчинкин рассказывал. Тяжелый тип, но выдающийся. Говорят, все свои эксперименты скрывает. И все-таки прислал описание своей ракеты. Здесь много выставлено изданных трудов. Есть работы Оберта, Уэлша, Эсно-Пельтри, Макса Валье и, конечно, Циолковского! Выставка посвящена его 70-летию. Раздают его брошюры.

Чтобы помочь калужскому ученому материально, организаторы выставки попросили Циолковского, нуждавшегося, но отказывавшегося от материальной помощи, разрешить продавать на выставке его работы. Раздавали бесплатно, но от Константина Эдуардовича этот факт скрыли и вручили ему деньги как выручку от продаж.

Савва опять оторвался от Сергея – побежал к стенду Годдарда.

А Королев незаметно взял у симпатичной девушки брошюру Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами» и, свернув в трубочку, засунул ее в карман. Почему-то ему не хотелось, чтобы Кричевский это заметил.

Оглянулся. Среди посетителей мелькала спина Саввы. Вроде не видел.

На минуту привлек внимание Королева человек с худощавым одухотворенным лицом, что-то вдохновенно рассказывающий у своего стенда. Хотел подойти к нему, но подлетевший Кричевский буквально вытолкнул за дверь выставки.

– Опаздываю!

В 1928 году начнет издаваться энциклопедия Н.А. Рынина в 9 томах. В ней автор, высоко оценивший выставку, опишет представленные на ней экспонаты.

Профессор-ленинградец Рынин умрет в эвакуации в 1942 году. Многие уникальные документы, им собранные, пропадут во время блокады. Исчезнут и письма Циолковского юному одесситу Глушко, подаренные профессору-энциклопедисту самим Валентином Петровичем.

* * *

В августе 1931 года на два дня приехала Ксана. Наконец-то Прекрасная Дама спустилась с неба на землю: Сергей и Ксана стали мужем и женой.

Мария Николаевна была очень рада женитьбе сына.

– Эта худенькая девчушка мне почти как дочь, – говорила она своим братьям, Юрию и Василию, – столько лет ее знаю и люблю, и Сереже она – как сестра. Дай Бог, все у них сладится.

– Тесно вам будет на Октябрьской.

– Может, теперь Сергею как семейному дадут отдельную квартиру. Устали мы с Гри от его курящего и спорящего сообщества! Сам Сережа не курит, но дымить товарищам разрешает.

Сразу после ЗАГСа и домашнего торжества с шампанским Ксана уехала обратно в Донбасс, где после окончания Харьковского медицинского института проходила врачебную медпрактику. Королеву пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться перевода жены в Москву.

Молодоженам было хорошо вместе – особенно когда они выбирались на отдых к Черному морю и словно сбрасывали на несколько дней с себя взрослость, снова становясь беззаботными учениками стройпрофшколы…

В декабре 1931 года первая жена Сергея Павловича (кто тогда мог предположить, что первая, а не единственная?) стала москвичкой и, благодаря его дружеским связям, устроилась работать в знаменитую Боткинскую больницу. Подружки, оставшиеся в Донбассе, наверное, немного завидовали ей: вышла замуж за известного инженера и летчика, о нем пишут в газетах и журналах! Ксана им показывала. И с виду – настоящий мужчина. Теперь еще и какой-то ГИРД Ксана в письме упоминает. Наверное, ее Сергей уже большой начальник! Повезло!

Знали бы девушки-подружки, как сами гирдовцы расшифровывают аббревиатуру ГИРД: «Группа Инженеров, Работающих Даром»…

Глава 8

Встреча

И стана белый этот снег

Не для того ли строго пышен,

Чтоб человеку человек

Был звук миров, был песнью слышен?

В. Хлебников

Московская Группа изучения реактивного движения (ГИРД) была создана при Центральном совете Осоавиахима в сентябре 1931-го.

Еще в июле приняли решение об организации Бюро по изучению реактивных двигателей и реактивного летания во главе с инженером и ученым Фридрихом Артуровичем Цандером. Члены секции решили пропагандировать идеи Циолковского: все они были фанатичными читателями его классического труда «Исследование мировых пространств реактивными приборами» и вполне серьезно ставили вопрос, как ускорить сроки постройки и полета ракет. Автоматически Цандер стал начальником ГИРДа[26] и тут же обратился в ЦАГИ с просьбой найти подходящие кадры для работы в новой общественной организации.

Вскоре с ним знакомится Королев.

«Есть вечная истина, – вспоминал Ребров слова Королева, – она повторяется в самых разных обстоятельствах: откуда-то, из необъятной неизвестности, вдруг появляется человек, отмеченный тем, что ты ищешь: талантлив, смел, честен… Он представляется, доверчиво протягивает руку, скромно говорит о своей работе, и тут происходит чудо, неизвестность перестает быть таковой. Тогда говоришь себе: “Вот он, тот, кто тебе нужен. Он и только он...”»

Попытаемся представить их первую встречу – встречу, по сути, определившую дальнейшую победительную жизненную траекторию одного и вспыхнувшую, чтобы тут же погаснуть сгоревшим метеором, судьбу другого.

Москва. Зимний вечер. В занесенном снегом переулке, недалеко от ЦАГИ, случайно встретились 24-летний Сергей Королев и 43-летний Фридрих Цандер, уроженец Риги, обрусевший прибалтийский немец, о котором молодой инженер Королев уже не раз слышал.

– Знаю, что Циолковский называет вас «золото и мозг». Говорят, вы организовали при Осоавиахиме группу, исследующую реактивное движение, и уже работаете сейчас над реактивным мотором, верно? Кто руководитель? Наверное, вы? – Королев точно поймал зрачки Цандера невидимыми нитями. – Рад встречи с вами.

– И я рад, рад… Да, создан ГИРД.

И опять «рифмовалось»: ГИДРО-3 – ГИРД.

– В планах – полет на Марс!

– На Марс? – удивленно переспросил Королев.

– Да, на Марс! Наша цель – межпланетные полеты. Пока официального статуса у группы еще нет. Числимся при Бюро. – Цандер говорил по-русски свободно, с едва заметным акцентом. Напористый молодой инженер из ЦАГИ понравился ему. И одновременно чем-то встревожил. Во всем его облике, коренастой крепкой фигуре, крупной голове и особенно в больших темных глазах ощущалась энергия воли, захватывающая собеседника, совершенно не способного этой воле сопротивляться. Почему-то вспомнился Цандеру его погибший под поездом старший брат Роберт, мелькнул горький кадр…

– Значит, нам с вами по пути, как раз мотор меня очень интересует! – Королев радостно улыбнулся.

И трагический кадр из детства затонул в ожившей метели.

Да, зрительно можно представить их первую встречу на улице в снежный вечер, хотя, если искать точную фактологию, до сих пор неясно, когда Королев и Цандер познакомились. А это важный момент не только для высвечивания еще одного штриха в многограннике личности главного героя, но и возможность заметить скрытый пунктир жизненной линии Королева, которая часто в нужное время, точно по заказу, выстраивала для него нужные обстоятельства и притягивала нужных людей.

От необъяснимых совпадений в его судьбе, иногда для него спасительных, все-таки никак отмахнуться не получится. Гипотеза о точной синхроничности в жизни Королева личного и общественного, то есть о почти буквальном воплощении через него и его устремления исторического заказа, – заманчива и соотносима с предположением о взаимосвязи сознания личности и общечеловеческого «информационного поля», а также с набирающей популярность идеей о неслучайности «случайного» в самой истории.

Фридрих Артурович Цандер

[РГАНТД. 1-19930]

Цандер Ф.А. Проблемы полета при помощи реактивных аппаратов. – М.: ОНТИ, Государственное авиационное и автотракторное издательство, 1932 год

[Музей космонавтики]

* * *

Романов видел первую встречу Королева и Цандера так: в один из дней зимы 1930–1931 годов, устав от домашнего режима, Сергей Павлович решил на мотоцикле заехать в ЦАГИ. На обратном пути мотор внезапно заглох – и в этот момент появился какой-то прохожий в длинном старом кожаном пальто, предложивший свою помощь. Он ударил ногой по выхлопной трубе мотоцикла. Мотор, освобожденный от попавшего в него заледеневшего снега, заработал, а незнакомец, увидев смущение молодого человека, решил его утешить:

«– Не огорчайтесь, такие случаи не раз встречались и в большой науке. Досадный пустячок, и все прахом. Вот совсем недавно запускал свой двигатель, а в сопло попала, не знаю откуда, металлическая крошка… Я конструирую ракетный двигатель…»

Мотоцикл, на котором строит встречу Романов, к тому времени мог быть еще не продан Петру Флерову. Так что версия вполне привлекательная.

Королеву показалось, что он где-то видел этого человека раньше, слышал его голос. И вспомнил «выставку аппаратов межпланетных моделей, человека, дававшего пояснения по самолету-ракете».

Знал ли он, что при Осоавиахиме организовано общественное Бюро реактивных двигателей? Ответ, конечно, однозначно утвердительный: все, что касалось развития авиации, особенно двигателей, не ускользало от его внимания. Он пришел в юную авиаотрасль по зову сердца. «Для успеха воздухоплавания необходим в первую очередь надежный и высококачественный по своим данным ракетный мотор» – так постоянно повторял и писал.

Голованов, многократно подчеркивавший реалистический склад ума Главного, и здесь выдвигает соответствующую версию: Королев, узнав о том, что в винтомоторном отделе ЦАГИ некий Цандер создает и испытывает первый отечественный ракетный двигатель, сразу понял: именно этот человек ему нужен, и сам его нашел.

Ветров предлагает иной вариант знакомства: «Их первая встреча состоялась 5 октября 1931 г. на аэродроме, где в присутствии Ф.А. Цандера С.П. Королев совершал демонстрационные полеты на БИЧ-8». Не совсем понятно, правда, с какой целью Цандер, имевший очень специфические для того времени научные интересы, оказался на Ходынском поле еще до знакомства с Королевым.

Голованов основывается на версии академика В.П. Мишина, в докладе, посвященном Цандеру, почему-то посчитавшего необходимым заметить, что «точная дата и обстоятельства встречи Королева с Цандером еще не установлены», «очевидно, это произошло в 1931 г., когда Королев работал в ЦАГИ, а Цандер в родственном, выделившемся из ЦАГИ Институте авиационного моторостроения (ИАМе), где успешно конструировал ракетный двигатель ОР-1, работающий на бензине и сжатом воздухе. Стендовые испытания этого двигателя начались в 1930 г. Королев не мог не знать об этих работах»[27].

Согласитесь, довольно странно, что Мишин, человек, самый близкий по работе Королеву, его заместитель, правая рука, был не в курсе факта, важного не только для биографии Королева, но и для истории советской космонавтики: ведь именно Цандер стал последним «информационным зарядом», вызвавшим у Королева молнию озарения: он будет заниматься ракетопланом и ракетами! Королев всю жизнь помнил и чтил память Цандера.

Скорее всего, сам Главный предпочел детали первой встречи не раскрывать. И наиболее вероятной кажется версия Романова, косвенно объясняющая, почему Королев не стремился ни с кем делиться деталями знакомства с Цандером: с одной стороны, Сергею Павловичу, наверное, неприятно было вспоминать перенесенную операцию – трепанация черепа дело витально опасное и как бы намекающее на возможные осложнения, даже интеллектуальные, которых, к счастью для всех, у него не было. Шрам от операции Сергей Павлович иногда объяснял аварией при выполнении особого задания. С другой стороны, ситуация, когда молодой и уже известный инженер не сообразил, почему у его мотоцикла глохнет мотор, явно не льстила его самолюбию. Видимо, только однажды, вспоминая Цандера, он поделился этой историей с корреспондентом ТАСС Александром Петровичем Романовым, скорее всего, на Байконуре, в какой-нибудь расслабляющий миг славной космической победы. Далеко не все интервью, даже подписанные им самим, Королев разрешал тому же Романову публиковать.

* * *

Сразу после встречи с Цандером Королев вступает в ГИРД.

Собственно, глагол «вступает» отражает только формальную сторону, фактически именно Королев ГИРД создает, проявив все векторы своих дарований и впервые представ во всех лицах: руководителя, организатора, конструктора, инженера, снабженца, дипломата, психолога. Основатель практической космонавтики, открывшей дверь в космос, явил себя миру как будущий ракетчик в подвале, где не было дневного света, точно в древнегреческой пещере мистерий. Инициация его как ракетчика и переход из одного состояния личности в другое, зрелое, состоялись именно в ГИРДе.

Коллектив собрался молодой. У Королева с юности проявлялось поразительное чутье на талантливых людей. И хотя некоторые биографы подчеркивают, что он был самолюбив, на вопросы общего дела его самолюбие никогда не влияло. Сергей Павлович сразу проявил себя очень умным руководителем и, оценив талант другого, умело подчинял его общей цели. Те, кто не проявлял интереса к общей цели, Королевым просто отсеивались. Он стирал их из памяти. Так впоследствии случилось с Юрием Кондратюком, не пожелавшим к ГИРДу присоединиться.

В ГИРД пришли работать М.К. Тихонравов, Ю.А. Победоносцев, А.И. Полярный, Л.К. Корнеев, Л.С. Душкин, А.В. Чесалов, Н.И. Ефремов, В.Н. Галковский, Н.А. Железняков, Е.М. Матысик… Поименный список работников ГИРДа (на 1933 год) опубликован в книге А.П. Александрова, родители которого были гирдовцами[28].

Когда ГИРД решил проблемы организационные, Королев создал техсовет – прообраз Совета главных конструкторов – и сам его возглавил. ГИРД разделили на четыре бригады.

Члены группы изучения реактивного движения (ГИРД). Стоят: И.П. Фортиков, Ю.А. Победоносцев, Заботин; сидят: А. Левицкий, Н.В. Сумарокова, С.П. Королев, Б.И. Черановский, Ф.А. Цандер. 1931 год

[РГАНТД. Ф. 134. Оп. 6. Д. 9]

Первая бригада – ее возглавлял Фридрих Артурович Цандер – занималась его опытными ракетными двигателями: ОР-1 и ОР-2; с 1933 года бригадой руководил Л.К. Корнеев;

второй бригадой руководил Михаил Клавдиевич Тихонравов, в ней конструировалась первая советская ракета 09;

третья бригада работала над прямоточными воздушно-реактивными снарядами; руководил Юрий Александрович Победоносцев;

четвертая бригада занималась под руководством самого Сергея Павловича крылатыми ракетными летательными аппаратами, конкретно – ракетопланом РП-1. Позднее бригадой руководил А.В. Чесалов, а после его уход из ГИРДа – И.А. Железников.

Ветров считал, что идея Королева оснастить планер конструкции Черановского БИЧ-11 жидкостным двигателем ОР-2, превратить его в ракетоплан РП-1 и «конкретные меры, принимавшиеся С.П. Королевым для этой цели, дали основание Осоавиахиму оформить ГИРД как финансируемую организацию». Были заключены договоры: в 1932 году ГИРД получил от Осоавиахима 53 569 рубля, в следующем – 80 000 рублей. В том же году по договору с Управлением военных изобретений начальника вооружений РККА на выполнение работ по жидкостным ракетным снарядам ГИРДу было выделено 135 064 рубля.

А сначала было много сложного и неприятного. Жаловались жильцы дома. Особенно их пугала третья бригада – бригада Победоносцева. Ее аэродинамическая труба – самой бригадой и построенная – то свистела, то завывала, – а ведь работали и вечерами, и в выходные. К тому же победоносцевцы жгли фосфор – и тогда из подвала клубами вырывался черный дым. Необходимо было найти место для экспериментальных испытаний. Занимался этим вопросом, конечно, Королев. Поразмыслив, он решил, что нужно обратиться с просьбой сначала к заместителю начальника отдела Управления военных изобретений Я.М. Терентьеву, а через него – прямо к заместителю наркома обороны М.Н. Тухачевскому. Терентьев посетил ГИРД и отнесся к работе группы благожелательно. 3 марта 1932 года в Реввоенсовете Тухачевский провел совещание, на котором уже присутствовали Королев и Цандер. Контакт с «красным маршалом» был поддержан Бюро Осоавиахима.

* * *

Михаил Николаевич Тухачевский приехал в ГИРД, подробно расспросил обо всем руководителя и сотрудников, изучил планы. Сергей Павлович всегда большое значение придавал личным встречам и зрительным впечатлениям. И знал свое умение убеждать. Тухачевского он убедил: заместитель наркома нашел работу коллектива интересной и нужной. Правда, Цандер едва не испортил встречу, оторвавшись от своей логарифмической линейки и на вопрос заместителя наркома, какими проблемами занимается именно он, ответивший коротко: «Проблемой полета на Марс».

Тухачевский был ему чем-то неприятен, и от дальнейших объяснений Фридрих Артурович, к счастью, уклонился.

– Первая бригада, – тут же продолжил Королев, уводя Тухачевского в свой кабинет, – конструирует ракетные моторы на жидком топливе. Фридриха Артуровича Цандера ценил Владимир Ильич Ленин.

Вскоре в Комиссию по разработке идей Циолковского пришло письмо-распоряжение Тухачевского:

«В Москве работает в системе Осоавиахима организация “Мосгирд”. Специальная группа инженеров этой организации интенсивно работает над конструированием ракетных моторов на жидком топливе, причем часть моторов уже имеется в рабочих чертежах, подлежащих срочному осуществлению. Эти работы, связанные с изобретениями Циолковского К. Э. в области ракеты и межпланетных сообщений, имеют очень большое значение для Военведа и СССР в целом. В виду особой специфичности ракетных моторов совершенно необходимо иметь при Мосгирде небольшую опытную механическую мастерскую для их изготовления. Прошу… принять все меры по линии общественности к оказанию действительной помощи Мосгирду в отношении предоставления ему оборудования НКТП. Мосгирд же как малоизвестная организация, несмотря на ряд принятых мер, получить до сего дня оборудования не мог.

Зам. Наркомвоенмора и председателя РВС СССР Тухачевский»[29].

История отношений с «красным маршалом» – особая страница в биографии Королева, в начале которой успешная реализация его планов, а в конце – Колыма и решетка «шараги».

* * *

– Вчера в ГИРД приезжал Тухачевский, – сказал Королев за ужином.

Мария Николаевна и Гри удивленно переглянулись. Им, конечно, нравилось, что их Сергей уже настолько известен как инженер, что к нему приезжают такие большие начальники. Но время началось какое-то смутное, в газетах то и дело пишут о врагах молодой Советской страны и перечисляют фамилии людей как раз известных.

– Врагов много, – соглашался с газетами Григорий Михайлович.

– Тухачевский – выдающийся военачальник, – произнес он сейчас, не поднимая глаз.

– Да, – кивнула Мария Николаевна, – из бывших царских офицеров, а настоящий советский человек.

Мнения о Тухачевском историков, да и всех, кто историей интересуется, диаметрально противоположны. Тухачевского считают или выдающимся военачальником, или карателем. Для биографов Королева он – государственный деятель, помогший московскому ГИРДу и поспособствовавший объединению ГИРДа и ГДЛ, ленинградской Газодинамической лаборатории, первой в стране занимавшейся проблемой реактивного движения, в один институт. В ГДЛ работал Глушко.

А вот у Голованова Тухачевский настолько «белый и пушистый»: и военный гений, и сыплет французскими фразами, и в свободное время музицирует, и пилочкой для ногтей тонко досаждает своему прямому начальнику – наркому Ворошилову, – что необходимо все-таки напомнить, как «белый и пушистый» сын дворянина и крестьянки расправился с тамбовскими «антоновцами» – участниками последнего крестьянского восстания.

Методы были столь жестоки, что умный психоаналитик обязательно бы сделал вывод: командующий вытравлял не только мужиков-крестьян из леса, но и все крестьянское из своей генетики. До восьми лет он ведь не был дворянином, а писался в метриках незаконнорожденным сыном крестьянки, и этой социальной травмой можно объяснить его утрированный «аристократизм»: белоснежные манжеты при ярко-красной гимнастерке командира, холеные руки, подчеркнутую холодность и навязчивую пилочку для ногтей. А главное, отмечавшуюся всеми – абсолютную безжалостность. Сама мысль, что его прадеды по линии матери такие же бородатые мужики, как восставшие тамбовские крестьяне, наверное, вызывала в нем содрогание ненависти.

Вот документ – приказ командования войсками Тамбовской губернии о применении отравляющих газов против повстанцев:

«12 июня 1921 г.

№ 0116, г. Тамбов/опс

Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена Советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей.

Для немедленной очистки лесов приказываю:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая всё, что в нем пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.

3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.

4. О принятых мерах донести.

Командующий войсками Тухачевский

Наштавойск генштаба Какурин»[30]

Находятся сейчас его апологеты, утверждающие, что в те годы применение отравляющих газов на войне считалось пусть не частой, но обычной практикой. И не нашлось у Тухачевского ни обученной химроты, ни достаточного количества баллонов. Другие историки опровергают мнение защитников: да, на войне газы применялись – но не для уничтожения своего народа. Честные поклонники военного гения Тухачевского признают: применением жесточайших репрессий по отношению к населению Тухачевский навечно запятнал свою честь русского офицера: если не было у него обученных солдат и нужного количества химии для отравления укрывшихся в лесу восставших крестьян, это не смягчает факт приказа. В лесу скрывались почти все взрослые мужчины; массовый расстрел по приказу Тухачевского заложников из местных деревень – подростков и женщин – тоже документально доказан.

«Приказ комиссии ВЦИК от 23 июня 1923 г:

По прибытии на место волость оцепляется, берутся 60−100 наиболее видных лиц в качестве заложников и вводится осадное положение… Жителям дается 2 часа на выдачу бандитов и оружия, а также бандитских семей, и население ставится в известность, что в случае отказа дать упомянутые сведения заложники будут расстреляны через 2 часа. Если население бандитов и оружия не указало по истечении двухчасового срока, сход собирается вторично, и взятые заложники на глазах населения расстреливаются, после чего берутся новые заложники и собравшимся на сход вторично предлагается выдать бандитов и оружие…

Председатель комиссии Антонов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский»[31]

* * *

Конечно, Королев, всегда державшийся в стороне от политики: выходил на «вождей» и становился дипломатом только ради Дела, – вряд ли помнил о тамбовском восстании, а если и помнил, верил газетной пропаганде. И знал он Тухачевского исключительно с военно-технической стороны. Тухачевский подчеркивал необходимость скорейшего перевооружении армии и создания для этого мощного реактивного мотора. Его деловой интерес к военно-ракетной тематике был следствием назначения: в 1928 году он стал командующим Ленинградским военным округом. Как раз в Ленинграде в Газодинамической лаборатории (ГДЛ) разрабатывались первые реактивные снаряды. Тухачевский выказал большое внимание к разработкам ГДЛ, и особенно к жидкостным реактивным двигателям. Первым исследователем принципа их работы был инженер-генерал-майор М.М. Поморцев, он же еще в первые годы ХХ века стал проводить стендовые испытания.

А в ГДЛ один из экспериментальных двигателей, работавших на жидком кислороде и бензине, разработал конструктор В.И. Дудаков. Тухачевский знал, что в Германии чем-то подобным тоже занимаются. Кажется, Макс Валье. И сделал соответствующие выводы: «Особо важные перспективы связываются с опытами ГДЛ над жидкостным реактивным мотором, который в последнее время удалось сконструировать в лаборатории. Применение этого мотора в артиллерии и химии открывает неограниченные возможности стрельбы снарядами любых мощностей и на любые расстояния. Использование реактивного мотора в авиации приведет, в конечном итоге, к разрешению задачи полетов в стратосфере с огромными скоростями»[32].

Молодой конструктор Глушко объяснял Тухачевскому принцип работы спокойно и чуть загадочно.

Если Королев улавливал прообраз идеи и мгновенно угадывал будущее ее реализации, Глушко, рассказывая о конкретной работе, видел туманный образ воплощения своей юношеской мечты, о которой молчал. Как раз облачко мечты и придавало Глушко загадочности. Оно обогнуло Тухачевского, не задев. А вот рев реактивного двигателя очень ему понравился – в нем угадывалась будущая мощь.

– Нужно срочно найти более подходящее помещение для испытаний, – приказал он своему помощнику Н.Я. Ильину. – В жилых кварталах проводить запуски двигателей чревато. Каменные львы оживут.

ГДЛ базировалась в жилом доме, и такого полигона, как Нахабино, у испытателей не было.

– А если, Михал Николаевич, в Петропавловской?

Петропавловская крепость нравилась Тухачевскому как место, подчеркивавшее силу власти, а прежней или нынешней – его это мало волновало. Поразмыслив и почему-то вспомнив о Кибальчиче, он решил, что лучшего места для ракетчиков, чем Иоанновский равелин Петропавловской крепости, не найти.

– Подойдет. И стены крепкие, выдержат рев двигателей… и как намек неплохо. Пусть знают, где в случае не тех настроений могут оказаться.

Николай Яковлевич Ильин оценил иронию командующего. Не пройдет и пяти лет, как в аналогичном месте окажутся они оба.

– Будете курировать ГДЛ! Глушко назначить повышенный оклад.

Через много лет академик Глушко многократно вспоминал с благодарностью о помощи Ильина, делавшего для технического оснащения ГДЛ и для ее сотрудников все, что было в его силах.

* * *

У ГИРДа такого Ильина не было. И Королев пишет заместителю военнаркома еще одно письмо, просит помочь с помещением, финансированием, кадрами. Платили в ГИРДе очень мало – многие оставались совместителями. Партийная ячейка ГИРДа во главе с Л.К. Корнеевым, скорее всего по совету Королева, письменно обращается лично к Сталину, описывая тяжелые условия, в которых работает ГИРД, отсутствие нужного оборудования, материалов, своего транспорта, даже дневного света.

Цель этих двух писем очевидна: понимая, что ГИРД – только начало и с более объемными работами в подвале не справится, Королев нацелился на ракетный институт. Однако не все получалось так, как хотелось бы. Сергей Павлович был еще слишком молод и не мог предугадать некоторые ответные ходы вышестоящих инстанций: оттуда в ГИРД внезапно спустили ревизоров. Разумеется, ревизоры нашли нарушения в финансовой отчетности (иначе зачем проверяющие вообще нужны?): зависшие где-то 1200 рублей приписали Королеву, что вызвало потом у дружных гирдовцев каскад шуток. Сначала возмущался, а после тоже смеялся и сам начальник.

Ветров отмечал, что «Королев действительно допускал “волевые” решения в финансовой области, правда, только в интересах дела»[33].

Гирдовцы любили своего шефа! Вместе катались в выходные на лыжах, устраивали веселые праздники. Когда начались испытания на полигоне в Нахабино – по сути, первом отечественном ракетном полигоне, – какие теплые кожаные авиационные пальто на меху добыл всем гирдовцам Королев! И очень высоко все в ГИРДе оценивали его конструкторский талант: писали Циолковскому, что у них много высококвалифицированных инженеров, однако самым лучшим является председатель техсовета Сергей Павлович Королев.

А вот парадоксальный вывод ревизоров, что производственная база ГИРД и помещение соответствуют выполняемой работе, поверг одних в пессимистическое отчаянье, других – в бурное возмущение.

* * *

И все-таки вернемся к реализму Королева и конкретному мышлению. И представим начало 30-х годов. Да, определенный интерес к «полетам в мировом эфире» в обществе уже проявлялся, но и гениального Циолковского, хотя и обласканного властью, большинство в то время воспринимало по-прежнему – как чудака, рассуждавшего о каких-то ракетах и путешествиях на них за пределы земной атмосферы. Королев мог заметить еще в 1924 году в журнале «Техника и жизнь» статью Цандера «Полеты на другие миры», мог прочитать в «Вестнике знания» (1931, № 7) обзорно-итоговую статью Перельмана «Современное состояние звездоплавания»… Но все это, как говорится, капли в море.

И когда в ГИРДе Королев стал работать над ракетопланом, это сначала вызывало удивление, даже насмешки. Далеко не все знали о подобных опытах на Западе: журнал «Фронт науки и техники» (1932, № 1) опубликовал статью, так и озаглавленную – «Ракетоплан»: «Берлинский инженер Альфонс Пич (Alfons Pietsch), “технический наследник Вальера”, одного из исследователей конструкторов ракетных моторов, сконструировал новый “ракетоплан”, назначение которого – совершать полеты из одного пункта земного шара в другой в области стратосферы. С помощью пропеллера и обыкновенного авиационного мотора “ракетоплан” Пича поднимается на несколько тысяч метров; дальнейшее поступательное движение осуществляется с помощью специального ракетного мотора…» Королев очень внимательно следил за всеми публикациями на интересующие его темы, делал вырезки из газет и журналов, собирал их в заветную папку, возможно, читал и о ракетоплане Пича – и захотел сделать свой много совершеннее, установив на планер не авиационный, а экспериментальный ракетный двигатель, и определить перспективы стратосферных летальных аппаратов и ракетостроения.

– Сергей, ты изменил самолетам?! Стал фантастом?! – взволнованно спрашивал Петр Флеров.

– Айда со мной!

– Нет, я храню верность авиации. И, если честно, не понимаю тебя.

«Чего греха таить, мы как к чудачеству относились к работе Сергея Павловича с ракетными двигателями, – признавался конструктор Антонов. – Мне довелось видеть на станции Планерная под Москвой его опыты полетов на планере, снабженном небольшим жидкостным реактивным двигателем, который он и его друзья мастерили сами в своем ГИРДе. Нам, планеристам, которые мечтали об очень маленьких, очень экономичных моторах, казалось чудовищным ставить на планер прожорливый реактивный двигатель, который был в состоянии работать всего секунды, сжигая при этом огромное количество топлива. Где нам было тогда предвидеть, во что эти работы выльются через десятилетия?» И добавлял: «Нужны были и гений, и целеустремленность Королева, чтобы различить в этом скромном начале космические дали будущего»[34].

Человек конкретного, чисто реалистического плана всегда находится там, где все устоялось, все осуществлено и проверено. Он никогда не выглядит ни чудаком, ни фантастом. Абсолютным реалистом Королев становился на этапе осуществления проектов. Но, кроме этой стороны, скрывалась в его личности и другая, отстоящая от конкретики момента, чисто творческая, эвристическая, которая к этим проектам его вела…

В 1933 году в ГИРД, незадолго до объединения гирдовцев с ленинградской ГДЛ, пришли выпускники моторного факультета Военно-воздушной инженерной академии, среди них – Андрей Костиков, человек с определенным инженерным опытом, но склонный по-юношески создавать себе кумиров: очень быстро его кумиром стал умный и энергичный, властный и одновременно доброжелательный, остроумный и неожиданный Сергей Павлович Королев.

Глава 9

Цандер и ГИРД

Уже с детства я любил стоять у окна и смотреть на звезды в темные зимние вечера.

Ф.А. Цандер

А пока в ГИРДе шла нервная пора испытаний.

Конечно, Фридрих Артурович и надеялся на них, и очень робел. Тем более что решительный Победоносцев сразу предлагал ставить опытный реактивный двигатель (ОР-1) на самолет, а не на планер.

– Нет, на планер! – возражал Королев. Но и смелость Королева пугала Цандера – все-таки по научному складу он был скорее теоретиком.

– Вы же мечтали, Фридрих Артурович, установить жидкостный ракетный двигатель на крылатый аппарат! Начнем с ОР-1.

– Но ОР-1 – это ведь в некотором роде та же паяльная лампа треста «Ленжатгаз» завода имени Матвеева, – смущался Цандер, – мне ее рабочий Сорокин на заводе помог достать, попросил главного инженера. – Он беспокойно водил пальцами по своей бессменной логарифмической линейке. – ОР-1 всего лишь – для проверки моих расчетов, а тут… Сергей Павлович, может, опробуем на велосипеде?

– Нет! – Королев был непреклонен, но отвечал с миролюбивой усмешкой. – Время нас торопит! Честь вам и хвала, что сумели сконструировать двигатель из лампы! Но совершенно нет никакой необходимости постоянно об этом факте всем напоминать. Двигатель есть, и он работает! Я сам полечу на первом нашем ракетоплане. Знаете, каких сил мне стоило уговорить Бориса Ивановича пожертвовать своим планером-«бесхвосткой»!

…

Межпланетный корабль Ф. Цандера

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 491]

– Борис Иванович Черановский такой же хороший конструктор, как Герман Оберт, в его летательном аппарате я не сомневаюсь, но, мне кажется, лучше доработать ОР-2…

– Все! – отрезал Королев. – Вопрос решен: сначала испытания проводим с ОР-1. Даю вам слово, потом поставим ОР-2 – и ракетоплан полетит! «Бесхвостка» отлично подойдет для вашего мотора. На хвосте обычного планера, если установить на него, возникнет смещение центра тяжести.

– А если под сиденьем? – спрашивал Цандер и тут же сам отвечал: – Нельзя! Пойдет струя раскаленных газов из сопла.

– Именно! Только «бесхвостка» Черановского!

Конструировал Борис Иванович Черановский и самолеты, и планеры, но быстро погасшую известность принесли ему «параболы» – аппараты с параболической формой крыла. Печально, что талантливый художник и конструктор еще при жизни был забыт (навещали его лишь два верных ракетчика: Тихонравов и Королев) и так и не осуществил всех своих идей, весьма оригинальных. Справедливо говорят: Россия богата талантами – и пока не научилась ни использовать их с полной отдачей, ни беречь.

В.П. Глушко писал: «В 1930 г. Ф.А. Цандер из обыкновенной паяльной лампы построил первый советский лабораторный реактивный двигатель нового типа, назвав его ОР-1 (опытный реактивный). Двигатель работал на сжатом воздухе и бензине и развивал тягу до 145 гс. Позже он разрабатывал жидкостные ракетные двигатели для работы на жидком кислороде и бензине. (…) Результаты, полученные при этих испытаниях, дали возможность перейти к созданию более совершенных двигателей, в которых в качестве окислителя применялся жидкий кислород»[35].

Михаил Клавдиевич Тихонравов. Начальник 2-й бригады ГИРД. 2 апреля 1925 года

[РГАНТД. Ф. 259. Оп. 2. Д. 70]

С.П. Королев и Б.И. Черановский у планера БИЧ-8. 1931 год

[РГАНТД. 1-11039]

Отзыв С.П. Королева по результатам испытаний планера БИЧ-8

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 337]

С.П. Королев с женой Ксенией Максимилиановной Винцентини. 1 июня 1932 года

[РИА Новости]

* * *

То, что Королеву удалось уговорить Черановского, человека крайне сложного, замкнутого и несговорчивого, Фридриха Артуровича удивляло.

– Как вообще Борис Иванович согласился, – иногда бормотал он, опустив глаза над бумагами. – Сергей Павлович – настоящий гипнотизер.

Королев увлекся идеей применения цандеровского двигателя на ракетном планере, а то, чем он увлекался, просто обязано было воплотиться в жизнь. Причем правила служебной игры он хорошо понимал уже в те годы – и везде подчеркивал, что ракетоплан – дело государственное. А раз государственное, нужны соответствующие бумаги.

4-я бригада ГИРД: С.П. Королев, Е.С. Щетинков, А.В. Чесалов, Н.А. Железников, В. Горбунов, С.А. Пивоваров, Б.А. Пивоваров, В.В. Иванова. 1932–1934 годы

[РГАНТД. 1-11055]

Писатели И. Ильф и Е. Петров с юмором показали, какое воздействие на мелкого чиновника возымел вид простых бумажек в руках мнимого лейтенанта Шмидта.

И еще до официального утверждения ГИРДа в Бюро воздушной техники научно-исследовательского отдела Центрального совета Союза Осоавиахима СССР рождается документ, который приводит в своей книге Голованов. Документ, взятый им не со страниц сатириков. Вошедший в серьезнейшую историю советского ракетостроения и не подлежащий оглашению.

«СОЮЗ ОСОАВИАХИМА СССР И ОСОАВИАХИМА РСФСР

Социалистический договор по укреплению обороны СССР

№ 228/10 от 18 ноября 1931 года

Мы, нижеподписавшиеся с одной стороны, Председатель Бюро Воздушной техники научно-исследовательского отдела Центрального совета Союза Осоавиахима СССР т. Афанасьев Яков Емельянович, именуемый в дальнейшем “Бюро”, и старший инженер 1-й лаборатории отдела бензиновых двигателей “ИАМ” т. Цандер Фридрих Артурович, именуемый в дальнейшем т. Цандер, с другой стороны, заключили настоящий договор в том, что т. Цандер берет на себя:

Проектирование и разработку рабочих чертежей и производство по опытному реактивному двигателю ОР-2 к реактивному самолету РП-1, а именно: камеру сгорания с соплом до 25 ноября 1931 года.

Ракетоплан РП-1. 1932 год

[РГАНТД. 1-11047]

Акт об испытании двигателя ОРД-2 в ГИРД. 23 декабря 1932 года

[РГАНТД. Ф. 107. Оп. 6. Д. 54. Л. 1]

2. Компенсатор для охлаждения сопла и подогревания кислорода в срок к 3 декабря 1931 года.

3. Расчет температур сгорания, скоростей истечения, осевого давления струи при разных давлениях в пространстве, вес деталей, длительность полета при разном содержании кислорода, расчет системы подогрева, охлаждения, приблизительный расчет температуры стенок камеры сгорания в сроки, соответствующие срокам подачи чертежей. Изготовление и испытания сопла и камеры сгорания к 2 декабря 1931 года. Испытание баков для жидкого кислорода и бензина к 1 января 1932 года, испытание собранного прибора к 10 января 1932 года. Установка на самолет и испытание в полете к концу января 1932 года.

Примечание: В случае, если запроектированное улучшение даст прямой и обратный конус, то расчет и чертежи прямого и обратного конуса представить к 15 января 1932 года.

За проведенную работу т. Цандер получает вознаграждение 1 000 рублей с уплатой их (в случае выполнения работ) в начале срока приема 20 ноября 1931 года и по окончании работ по 500 рублей.

Роберт Петрович Эйдеман. 1930-е годы

Договор составлен в 2-х экземплярах. Один в Центральном совете Союза Осоавиахима, а другой в ячейке Осоавиахима “ИАМ”.

Председатель Бюро Я. Афанасьев.

18. XI 1931 г.»

Голованов приводит этот договор и, назвав одним «из интереснейших документов истории советского ракетостроения», никак его не комментирует. Не анализируют документ и другие публикаторы. Однако, если изучить договор внимательно, удивления не избежать.

«Проектирование и разработку рабочих чертежей и производство по опытному реактивному двигателю ОР-2 к реактивному самолету РП-1» Фридрих Артурович обязуется осуществить «с 18 ноября 1931 года до 25 ноября 1931 года».

Ну, предположим, ОР-2 был уже практически готов. И документ создавался, так сказать, post factum. Но, зная о дальнейших постоянных неудачах на первом этапе стендового опробования мотора – срок вызывает, мягко говоря, вопросы.

Читаем далее: «Изготовление и испытания сопла и камеры сгорания к 2 декабря 1931 года» – то есть за две недели. «Испытание баков для жидкого кислорода и бензина к 1 января 1932 года, испытание собранного прибора к 10 января 1932 года. Установка на самолет и испытание в полете к концу января 1932 года».

В общем, чуть больше чем за два месяца все должно быть полностью осуществлено!

Двигатель ОР-2 на испытательном стенде. 1930-е годы

[Музей космонавтики]

Общий вид двигателя ОР-2. 1930-е годы

[Музей космонавтики]

Повторю: возможно, ОР-2 был почти готов (или так казалось Цандеру), и документ составлялся уже при «живом» двигателе. Но, поразмыслив, кое-какие дополнительные выводы сделать можно.

Во-первых, об эпохе. Сталинская индустриализация уже набирала темп, в 1928 году была объявлена первая пятилетка – и скоростные сроки не воспринимались как авантюрные, они провозглашались нормой. Об этом свидетельствует даже подпись Я. Афанасьева.

Во-вторых, документ отражает назревшую острую потребность в реактивном двигателе. В то же самое время король немецкой автопромышленности Опель финансировал, правда, как пишут журналисты, исключительно в целях саморекламы, не только германскую «бесхвостку», но и испытания ракетомобиля Макса Валье, вскоре погибшего при взрыве мотора.

В-третьих, документ показывает степень доверия Бюро к Цандеру как инженеру. И Королев, хорошо представлявший профессиональный вес председателя Бюро Я.К. Афанасьева, одного из составителей первого пятилетнего плана в области авиапромышленности, получил подтверждение своей интуитивной оценке Фридриха Артуровича Цандера: инженер уникален.

План-схемы Группы изучения реактивного движения (ГИРД). Апрель 1932 – октябрь 1933 года

[РГАНТД. Ф. 133. Оп. 3. Д. 1. Л. 1]

Во всей своей последующей деятельности Королев будет улавливать и, не боясь рисковать, практически использовать именно уникальность разработок того или иного ученого, инженера или конструктора.

* * *

А уже 14 июля 1932 года был издан в Осоавиахиме приказ, в котором значилось: § 6. «Начальником ГИРД (в общественном порядке) назначается С.П. Королев с 1 мая с. г.». Однако фактическим начальником ГИРДа до 14 июля был Цандер. Циолковскому так и сообщали: «коллектив возглавляет известный Вам Фридрих Артурович Цандер».

Этот документ, отражающий зигзаг двух судеб, Голованов комментирует весьма деликатно: «Королев не отобрал власть у Цандера. И нельзя сказать, что Цандер отдал ему эту власть, – ее у него не было. Она была ничейная, и Королев взял ее, потому что для дела нужно было ее взять».

Наверное, честолюбивое стремление доказать всем, что он, Королев, многого стоит, все-таки тоже имело место. Поддерживалось оно и оправдывалось для самого себя трезвым пониманием: с марсианской идеей Цандера к тому же Тухачевскому не пойдешь!

Находятся сейчас те, кто, упираясь в слова назначения «в общественном порядке», утверждают: Королев был просто завхозом ГИРДа. На самом деле в то время Сергей Павлович числился штатным инженером ЦАГИ – и не мог совмещать две должности. Удачную формулировку, скорее всего, придумал он сам: в анкетах и документах (Голованов общем-то прав) писал то, что требовалось.

Подготовка к запуску ракеты 09. С.П. Королев, Н.И. Ефремов, Е.М. Матысик. Нахабино. 1933 год

[РГАНТД. Ф. 38. Оп. 6. Д. 1]

Разумеется, выполнять работу хозяйственника Королеву на первых порах приходилось: началось его руководство с помещения, которого у ГИРДа не было.

– И не будет, Фридрих Артурович, – твердо сказал он, когда решался этот вопрос у него дома под бесконечный чай, – если мы сами его не найдем и не возьмем.

– Но мы разве можем взять чужое? – изумился Цандер.

– Чужое – нет. Но пустующее, ничейное – можем. И спрашивать ни у кого разрешения не станем! Разобьем город на квадраты и станем искать. Пора начинать большое дело! И мама моя, – Королев улыбнулся, когда Мария Николаевна снова внесла чашки с горячим чаем, – от нас устала.

Подвал на углу Садовой-Спасской улицы и Орликова переулка, дом № 19, нашел сам Сергей Павлович. Пустующие 600 метров, как он выяснил, принадлежали Осоавиахиму, в нем проводились когда-то занятия Планерной школы. Пожалуй, пора перестать удивляться совпадениям запросов Королева и ответов на запросы реальной жизни!

После срочного самостоятельного ремонта, – а состояние подвала было плачевным: плесень на холодных отсыревших стенах, земляной пол, – даже после ремонта гирдовцы выбегали погреться на летнюю теплую улицу, – ГИРД становится обладателем не только большого помещения, но и вахтера, цеха, инструментов, станков, комнат для сотрудников, приказов и даже начальственного кабинета, который теперь занимает Королев.

Спецвыпуск стенгазеты ГИРД «Ракета» № 8, посвященный запуску ракеты ГИРД-9

[РГАНТД. Ф. 55. Оп. 1. Д. 2]

* * *

– Вам не обидно, Фридрих Артурович, что в результате стремительного зигзага молодой Королев вас сместил? – как-то тихо спросил Цандера один из сотрудников. – Вы его к нам привели и вдруг оказались у него в подчинении.

– Было обидно, – честно ответил Цандер, – немного и недолго. К тому же я отказался сам. Меня хлопоты руководства, признаться, начинали сильно тяготить, теперь я свободно занимаюсь тем, о чем мечтал. Мотором.

– Но ведь и так вы работали над ОР-2.

– Отвлекался сильно… Теперь ничто не мешает. К тому же Сергей Павлович – настоящий энтузиаст. Я верю, что он осуществит межпланетные путешествия.

– Хотя иногда что-то в отношениях с ним меня тревожит, – признался как-то Цандер жене. – Возможно, то, что его гравитационное поле способно менять траектории.

Понимает ли она эти слова, его совершенно не волновало. Взволновала сама озарившая идея – использовать гравитационное поле планет при полете космического аппарата. Так называемый гравитационный маневр будет впервые применен Б.В. Раушенбахом через 27 лет после смерти Цандера – в 1959 году – при полете советской автоматической станции «Луна-3».

Ракета «ГИРД-Х». Макет. М. 1:1. Не позднее 1974 года

[Музей космонавтики]

– Меркурий плакал сегодня ночью, – сказала жена, – просил есть, а ничего не было.

Детей Цандер назвал космическими именами: девочку – Астрой, сына – Меркурием.

– Совсем забыл! – Фридрих Артурович вскочил и подбежал к своему потертому кожаному пальто. – В кармане – котлетка и булочка, гирдовцы меня подкармливают! И Сергей Павлович!

– Хороший он человек.

– Хороший! Неудачи с двигателем есть, молчит. Теперь не в кирхе испытываю, а на аэродроме Осоавиахима. Он добился. Только сильно вспыльчив. Хотя успешно использует атмосферу нашего подвала для торможения своего гнева. Такое свойство, только в его космическом проявлении, необходимо будет при полете на Марс.

Голованов приводит такой пример: «Королев предложил собрать деньги и тайно от Цандера заплатить за него в столовой вперед. Фридрих Артурович по-прежнему отдавал свои 7 копеек, но блюда получал за 35 копеек. И все не мог нарадоваться: “Насколько лучше стали кормить в нашей столовой!”»

Формально Королев, став членом ГИРДа, действительно сместил его. Но их встреча для Цандера стала судьбиной вовсе не по этой, чисто служебной, причине: Фридрих Артурович психологически не был способен руководить, его начальственные полномочия, в общем-то, существовали только на бумаге. Да и обустройство подвала оказалось бы ему непосильным. Как писал Раушенбах: «для должной организации работ необходимы совершенно другие способности и знания, чем те, которые нужны для научной работы, изобретательства или сочинения книг. Здесь нужны были не пионеры, а вершители идей…»[36] Встреча стала для Цандера судьбоносной, потому что, благодаря энергии Королева, открыла дверь для практического воплощения цандеровской мечты.

Записи Цандера:

«5/Х – поездка на пост разъезд 133 Окт. ж.д. и аэродром Осоавиахима, осмотр совместно с инж. Королевым Серг. Павл. его планера и присутствие при планерных полетах»[37].

Через день Цандер производит очередное испытание ОР-1 в присутствии Королева и конструктора Черановского.

* * *

Об опытах Цандера с мотором ОР-1, конечно, в ЦАГИ говорили многие, причем по-разному: кто-то с восхищением:

– Гений!

А кто-то весьма иронически:

– Чудак Цандер сконструировал мотор из… паяльной лампы!

– Но – работает! Это экспериментальный жидкостный реактивный двигатель!

Испытывал ОР-1 Цандер в заброшенной немецкой кирхе, содрогавшейся и стонавшей при каждом запуске. Кирха для испытаний – тоже красноречивая деталь времени. Наверное, предки Фридриха Артуровича были правоверными католиками. Мистики бы сказали: это их глухие стоны сопровождали рев первого ракетного двигателя.

Но ведь и сам Цандер был верующим человеком, только верил не в Бога, а в Космос, из которого большевики Бога изъяли. И настолько фанатично был предан идее межпланетных сообщений, что его иногда в шутку в ГИРДе так и звали «Вперед, на Марс!».

Цандер в первой половине 20-х годов, еще до встречи с Королевым, выступал с лекциями, сначала как космист-энтузиаст, а позже как член Общества межпланетных сообщений, им же, по сути, и созданного (вместе с Циолковским и Кондратюком). Одним из действительных членов Общества числился Дзержинский, глава ВЧК. Революционные идеи органично слились с идеями космическими: прорыв в космос зеркально отражал слом многовекового кода народного сознания. Вместо Царства Божьего были обещаны два других: земное и космическое, сама церковь в воображении футуристов постепенно превращалась в космический корабль.

Лекции Цандера пользовались популярностью: на одной из них присутствовал В.И. Ленин.

* * *

– Сергей Павлович, что вы думаете об использовании атмосферного торможения? – спрашивал Фридрих Артурович.

– Идея стоящая! Мне и ваш проект космического корабля с использованием в полете разных типов двигателей кажется интересным.

Письмо начальника ГИРД С.П. Королева М.Н. Тухачевскому о тяжелом положении ГИРД в связи с неопределенностью ситуации с созданием Реактивного института. 20 апреля 1933 года

[РГВА. Ф 33988. Оп. 3. Д. 229. Л. 40–43]

Михаил Николаевич Тухачевский. 1930-е годы

[РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 54. Д. 29. Л. 53]

– Да-да! – радостно кивал Цандер. – Все именно так: в нижних слоях атмосферы Земли нужен двигатель, приспособленный к летанию в воздухе, а в верхних – жидкостный ракетный! А в открытом космосе, думаю, можно будет использовать воздействие сил давления солнечного света.

– Вы бы дали, Фридрих Артурович, хотя бы заметку в газету еще и о ваших траекториях-эллипсах… А то какой-нибудь американец или француз до того же додумается и вас опередит.

– И пусть! Человечество должно объединить свои стремления к звездам. И потом, все мои расчеты есть в моих дневниках! Вчера записал о космическом лифте.

– Но сейчас, Фридрих Артурович, самое важное – ваши расчеты жидкостных ракетных двигателей. Отложим разговоры о космосе на потом.

Но бывали из-за Цандера в ГИРДе и конфликты.

Пришла ему в голову мысль сжигать внутри самой ракеты отработанные ее металлические части с целью использования их в качестве топлива – и он ту же стал пытаться получить подтверждающий результат на практике. В коллективе некоторые зароптали.

– Сергей Павлович, он тормозит этой, извините, дурацкой идеей всю нашу работу.

– Не дурацкой, – отрезал Королев, – а несвоевременной!

Есть мнение, что эту идею, в определенном смысле, можно считать предшественницей так называемого двигателя закрытого цикла, в котором компоненты сгорающего топлива не выбрасываются наружу.

Цандеру Королев ничего не сказал. Не произнес ни слова упрека.

Но вообще-то сотрудники прощали «отлеты» Фридриха Артуровича и любили его. И Королев относился к Цандеру очень тепло. Их разделяли два десятилетия. Вполне возможно, лишенный в детстве отцовского внимания, Королев неосознанно проецировал на Цандера нечто отеческое, проявляя о нем почти сыновнюю заботу с явным авторитарным оттенком, как нередко случается в отношениях отца и повзрослевшего сына, внезапно ощутившего, что он уже сильнее родителя. К тому же Цандер выглядел много старше своих 44 лет.

Вот исхудавший от бесконечной работы и волнения, спешит он домой, не забыв положить в карман столовские котлетки, которые отдавал ему один из сотрудников, убежденный вегетарианец. Несет в кармане остатки еды детям, а сам приостанавливается, поднимает голову к облакам и шепчет, как заклинание: «Вперед, на Марс!» Дома ждет неработающая жена, когда-то учившаяся в Строгановке и сохранившая любовь ко всему яркому и необычному – иначе бы она не вышла замуж за человека, которого соседи называют нелепым «марсианином» и жалуются на его «причуды» управдому: Цандер задолго до первых космических полетов пробовал перерабатывать биологические отходы, полагая, что в космосе возникнут проблемы, в частности, с водой. На территории завода «Мотор» в Тушино ему даже отвели участок для опытов по выращиванию овощей в замкнутом пространстве, приближенном к условиям межпланетного корабля.

И дети ждут: Астра и Меркурий.

В Калуге обыватели тоже считали Циолковского чуть ли не сумасшедшим, пока внезапно он не превратился в культового ученого, награждаемого и прославляемого властью, ее эффектным вымпелом – символом нового времени. Чудны дела Твои, Господи, наверное, шептали потрясенные калужане, когда до них доползали слухи о славе полуглухого старика, бывшего учителя… И Цандер для приземленных соседей еще один опасный чудак «вселенского масштаба».

Мог такой человек поднять ГИРД, где сначала все работали бесплатно, мог ли придать ему официальный статус, объяснить необходимость этого Тухачевскому? Мог ли вывести ГИРД на уровень ленинградской Газодинамической лаборатории и даже поставить вопрос об объединении двух организаций, ГДЛ и ГИРД, в один институт? Конечно, нет. На дипломатию и закулисную игру – пусть имеющую самые благородные цели – этот «инопланетян-попаданец» был катастрофически не способен. В официальной биографической справке Цандер указывал, что интересуется изысканиями, касающимися межпланетных путешествий, делает расчеты по этому вопросу, и утверждал, что такие полеты могут осуществиться в ближайшие годы.

* * *

Известный пример с серебряными ложками точно демонстрирует атмосферу московского ГИРДа, навсегда вошедшего в историю космонавтики.

– Паять нужно серебром! – объявил Королев. – А его нет!

На следующий день сотрудники принесли серебряные предметы из дома. Принес детскую ложечку и Фридрих Артурович.

Цандер писал в автобиографии, что был период, когда он «попал в большую нужду», даже вынужден был продать любимую астрономическую трубу. А поддержали его рабочие с завода «Мотор», отчислив Цандеру свой двухмесячный заработок «в пользу межпланетных сообщений». Можем ли мы сейчас представить возможность такого поступка? В определенном смысле ученым-идеалистам тогда помогало время. И ГИРД собрал тех, для кого идея, мечта были выше прагматизма. Королев, несмотря на свою молодость, сумел высоко оценить Цандера еще и как высший, чистейший образец такого сорта людей.

Влияние Цандера было столь сильным, что техсовет ГИРДа обратился в Военно‐воздушную академию им. Н.Е. Жуковского с просьбой выполнить медико-биологические исследования и определить возможности полета человека в ракете за пределами земной атмосферы. К исследованиям Королев привлек как медика свою жену Ксению Максимилиановну.

Сейчас появились нигилисты-ниспровергатели, утверждающие, что Цандер – всего лишь мифологизированный Королевым фантаст. Однако академики Глушко, Мишин и другие известные ракетчики в оценках заслуг Цандера не могли не быть по-научному трезвыми – и считали вклад Цандера в космонавтику для своего времени выдающимся. Его идеи и сейчас живы: достаточно упомянуть так называемый солнечный парус, использующий давление солнечного света для движения космического аппарата, или методы расчета траекторий…

Именно в ГИРДе возникла космическая триада: Циолковский – Цандер – Королев. Гениальный теоретический импульс первого – через творческие идеи и фанатичную веру второго – перешел к третьему, обретя в нем великого практика. Цандер, размышляя о силе притяжения Королева, видел лишь одну сторону.

Была и другая: сила гравитации большой мечты о космосе Циолковского и Цандера оказалась способной изменить жизненную траекторию самого Королева.

* * *

К сожалению, с ОР-2 все шло очень негладко. Монтаж был завершен за несколько дней до Нового года.

– Объявляю неделю штурма! – приказал Королев: именно в ГИРДе в нем зреет руководитель. И такой метод – коллективный «мозговой штурм» – он будет использовать в течение всей жизни.

Работали без выходных. Надеялись, что стендовые испытания пройдут успешно – и обеспечат новогодний отдых.

– Опять Цандер ночевал в лаборатории! – ворчал Черановский.

– Так забирайте его с собой и закрывайте входную дверь на замок, – улыбался Тихонравов.

– И ключа Фридриху Артуровичу не давать! – резюмировал Победоносцев.

Цандера из подвала действительно приходилось прогонять – он мог забыть о доме, о жене, о детях, обо всем на свете, бесконечно делая свои расчеты. Ходили о нем в ГИРДе добрые анекдоты: то просит Королева приобрести срочно водолазные костюмы – для превращения их в скафандры, то пьет вместо чая соду, то лишает себя сна… И все – ради подготовки к полетам в космос!

Нередко оставались до утра и другие гирдовцы: Сергей Павлович сумел устроить для них ночные обеды.

А неполадки с двигателем ОР-2 шли одна за другой.

По приказу Тухачевского в Нахабино для ГИРДа был выделен 17-й участок научно-испытательного инженерно-технического полигона. Там и оборудовали стенд с дистанционным управлением для испытаний мотора.

ОР-2 упорно отказывался работать.

– Сергей Павлович, трещина в баке с бензином!

Через несколько дней:

– Сергей Павлович, вышел из строя предохранительный клапан!

Еще через несколько дней:

– Сергей Павлович, обнаруживается течь газа!

Тенью бродил Цандер по гирдовскому подвалу, из которого сутками не выходил – даже спал тут же. Дни и ночи для него смешались. Иногда он, сидя за столом, склонял низко голову над бумагами и точно проваливался в забытье. Просвечивая Цандера, как рентген, Королев видел: каждая стендовая неудача буквально отнимает у него часть здоровья. Прошел январь, потом февраль… Все с ОР-2 было по-прежнему: мотор то не работал вовсе, то, начиная работать, тут же глох…

– Вы бы пошли домой, Фридрих Артурович, – уговаривал его Королев, – повидали жену и детей, поспали…

Цандер поднимал голову и, не отвечая, смотрел на него каким-то отрешенным, невидящим взглядом. Однажды Королеву показалось, что еще она неудача – Цандер не выдержит, не переживет краха мечты.

– Фридрих Артурович, если двигатель при первом же включении взорвался, значит, это не случайность, а какая-то недоработка, возможно, и не очень большая, например, нужно просто поменять состав, – пытался Королев мягко высказать Цандеру свои конструкторские предположения.

Тот отрешенно смотрел и молчал. Но как-то вдруг, точно впервые увидев, что около него стоит Королев, заговорил:

– Понимаете, Сергей Павлович, это ведь дело моей жизни – ракетный двигатель. Это шаг на пути к звездам, на пути к Марсу. Если ОР-2 не заработает… – Голос Цандера внезапно дрогнул, он точно всхлипнул. – Что тогда? Это есть мой конец. – Когда Цандер волновался, он начинал говорить с сильным прибалтийским акцентом.

– Фридрих Артурович, поверьте мне: ОР-2 и его испытания – только самое начало долгого пути. И мы этот путь пройдем и победим. Страна остро нуждается в своих станках и моторах. А приходится пока все закупать на Западе!

– Там есть хорошие ученые, – прошептал Цандер. – Лучше, чем мой глупый ум.

– У вас блестящий ум! Все недоработки исправим. Идет экспериментальный процесс познания. Сдаваться нельзя!

«Отправлю-ка я его отдохнуть, пока идут стендовые испытания, – подумал Королев, – бродит, как тень отца Гамлета. А после доработаем двигатель – и все обязательно получится!»

Королеву удалось достать для Цандера путевку в Кисловодск, где он сам восстанавливался после тифа и трепанации черепа. И точно перевернулись песочные часы двух тесно связанных судеб – произошел роковой рикошет: Фридриха Артуровича в Кисловодске настиг тиф…

* * *

Мне встретилась версия – она есть в Сети в открытом доступе, – что Сергей Павлович Королев намеренно отправил Цандера в санаторий РККА перед испытанием ОР-2, чтобы в составляемом после испытаний обязательном протоколе не было имени автора двигателя, а вместо него стояло его собственное – как конструктора ОР-2. Мол, отправляя Фридриха Артуровича, он нанес ему смертельный удар, лишив возможности пережить триумф жизни – успешный запуск своего реактивного детища. Тяжкое и абсолютно неверное утверждение.

Так же необоснованно винили и жену Цандера, считая, что она сменила приобретенный Королевым билет в купейный вагон на плацкартный, общий, где Цандер и заразился. Конечно же, обменял билет заранее сам Фридрих Артурович, думая о своих детях, которым нужно было оставить хоть немного денег.

А мысль о желании Королева присвоить изобретение ОР-2 вообще абсурдна – это совершенно не его стиль. Академик Раушенбах вспоминал: «Сергей Павлович не любил спокойной жизни, не любил повторяться. Разрабатывая какую-то принципиально новую конструкцию, пройдя тяжелый и изнуряющий путь поисков, экспериментов и летных испытаний со всеми связанными с этим радостями и невзгодами, доведя, наконец, конструкцию до нужной степени совершенства, он как бы терял к разработанной теме интерес. Вместо того, чтобы теперь в течение многих лет создавать все новые и новые варианты “освоенного”, совершенствуя конструкцию от образца к образцу и ведя таким образом относительно спокойную жизнь, Сергей Павлович нередко “дарил” все это коллективу какого-либо другого родственного предприятия»[38].

Просьба Королева, адресованная руководству ОСОАВИАХИМА, о поддержке экспериментальных работ ГИРД

Человек, в традиции которого «дарить» темы, обещающие успешную их практическую реализацию, не способен присваивать идеи чужие.

Скорее всего, решение отправить Цандера подальше от испытаний было продиктовано тремя причинами: конструкторским чутьем Королева, подсказавшим: ОР-2 требует доработки, пока испытания ОР-2 снова буду неудачными, триумфа не будет. И как следствием первой – причиной второй – беспокойством руководителя: Фридрих Артурович впал в депрессивное неверие, его организм может не выдержать, а если Цандер – это ГИРД: когда вырвана сердцевина, как сохранить лепестки?

Кроме того, мешало упрямство изобретателя – переубедить его даже в мелочах было очень трудно.

– Как же испытывать без меня? – огорченно твердил Цандер.

– Вы вернетесь, и сразу поставим двигатель на «бесхвостку»! Это будут настоящие испытания, а не обычные, стендовые. Так что никаких отказов – едете отдыхать! – Королев покраснел и почти кричал.

Документы ОСОАВИАХИМА, связанные с ГИРД

Замечу вскользь, что не так давно в США было проведено исследование, в результате которого были получены доказательные подтверждения с помощью МРТ одной необычной версии: оказывается, у прирожденных руководителей часть мозга, отвечающая за анализ и организацию, и другая часть, та, что отвечает за межличностные отношения, эмоции и привязанности, соединены гораздо лучше, чем у среднего гражданина. Проще говоря, холодный человек стать руководителем уровня Королева не сможет.

И Цандер сдался. Было дурное предзнаменование – по крайней мере, так считали некоторые гирдовцы: Фридрих Артурович забыл дома свою логарифмическую линейку и арифмометр, с которыми никогда не расставался. Он просил принести их. Но поезд ждать не мог…

Состояние Цандера резко ухудшилось в тот день, когда стендовые испытания ОР-2 снова оказались неудачными. Возможно, через километры, разделяющие полигон и кисловодскую больницу, заболевший горестно ощутил – опять провал! И обрушился в этот провал. Не за что ему было ухватиться, чтобы спастись: без логарифмической линейки и арифмометра, постоянно необходимых ему рабочих инструментов – символических атрибутов его веры, он оказался совершенно беспомощен перед черной бездной, сквозь которую летела ввысь к Марсу стонущая кирха…

* * *

Как отмечают специалисты, на ОР-2 Ф.А. Цандером был предусмотрен ряд интересных конструктивных решений, многие из которых в то время никем нигде не применялись.

– Благодаря работам Фридриха Артуровича, – говорил Королев, – были созданы прототипы первых советских ракетных двигателей. И не менее важно то, что он сумел создать дружный коллектив, оставил своих последователей и учеников.

Записка начальника ГИРД С.П. Королева начальнику авиации ЦС ОСОАВИАХИМА Е.А. Гельферу. 9 июля 1933 года

[ГАРФ. Ф. Р-8355. Оп. 1. Д. 374. Л. 65]

Докладная записка начальника ГИДР С.П. Королева об экспериментальной работе по ракетам с ЖРД в ГИРД с сопроводительной запиской С.П. Королева заместителю председателя ЦС ОСОАВИАХИМА СССР Боярcкому. 22 августа 1933 года

[ГАРФ. Ф. 8355. Оп. 1. Д. 374. Л. 142, 143–143 об]

ГИРД стал называться «ГИРД имени Ф.А. Цандера»[39].

Л.С. Душкин предложил заменить бензин и жидкий кислород на спирт и жидкий кислород. Заменили – и ОР-2 заработал!

Уже без своего создателя.

«Вперед, товарищи, и только вперед! Поднимайте ракеты все выше и выше, ближе к звездам!» – Сергей Павлович перечитывал слова из последнего письма ученого и не мог сдержать слез.

За окном стемнело. Зажглись фонари. По стеклу побежали цветные разводы.

Никто не знал, что в эти минуты Королев мысленно поклялся выполнить все, о чем мечтал необыкновенный человек, ставший духом ГИРДа и его самого, – Фридрих Артурович Цандер.

– Мы обязательно отправим ракеты на Луну и на Марс, Фридрих Артурович, – проговорил Королев, положив руку на письмо, точно на Библию.

Смерть Цандера сделала его ракетчиком.

Долг перед его памятью поведет Королева вперед и выше, луч романтической цандеровской звезды станет вектором и укажет ему на Циолковского, чьи труды он станет многократно перечитывать с карандашом в руках. На столе Королева всегда будет лежать логарифмическая линейка.

* * *

…Время шло. 17 августа 1933 года в Нахабино взлетела первая советская жидкостная ракета (компоненты – твердый бензин и жидкий кислород) ГИРД-09, сконструированная Тихонравовым. Руководил разработками и запуском Королев.

Вот как выглядел Акт об испытаниях:

«Мы, нижеподписавшиеся, комиссия завода ГИРД по выпуску в воздух опытного экземпляра объекта 09 в составе:

– ст. инж. бригады № 2 Ефремова Н. И.

– нач-ка ГИРД ст. инж. Королева С. П.

– нач-ка бригады № 1 ст. инж. Корнеева Л. К.

– бригадира слесаря произв. бригады Матысика Е. М. сего 17 августа, осмотрев объект и приспособление к пуску, постановили выпустить его в воздух.

Старт состоялся на станции № 17 инженерного полигона Нахабино 17 августа в 19 часов.

Вес объекта – 18 кг.

Вес топлива – гор. твердый бензин – 1 кг.

Вес кислорода – 3,45 кг.

Давление в кислородном баке – 13,5 кг.

Продолжительность взлета от момента запуска до момента падения – 18 сек.

Высота вертикального подъема (на глаз) – примерно 400 м.

Взлет произошел медленно. На максимальной высоте ракета прошла по горизонтали и затем по отлогой траектории повернула в соседний лес. Во все время полета происходила работа двигателя. При падении на землю была смята оболочка. Перемена вертикального взлета на горизонтальный и затем поворот к земле произошел вследствие пробивания (прогара) у фланца, в результате чего появилось боковое усилие, которое и завалило ракету…

Составлен в 1 экз. и подписан на полигоне Нахабино

17 августа в 20 час. 10 мин. 1933 г.»[40].

Тот, кто ищет компромат на Королева, тут же язвительно поинтересуется:

– А почему не упомянут Михаил Клавдиевич Тихонравов? Его, как и Цандера, Королев перед решающими испытаниями куда-то отправил?

Забегая далеко вперед, признаем, что основу для скепсиса заложило выступление академика В.П. Глушко 26 января 1988 года на «XII Королевских научных чтениях по космонавтике». Вот что он сказал:

«…в МосГИРДе была сложная обстановка, точнее говоря, нездоровая. Ну, сами посудите, когда ракета 09 конструкции Михаила Клавдиевича Тихонравова была готова к пуску, руководство МосГИРДа отправило в отпуск Тихонравова. И когда он уехал, без него производился пуск этой ракеты. С шестой попытки он удался, но был аварийным, но главное то, что это был первый пуск. Но без Тихонравова. Когда двигатель Цандера был подготовлен к огневому испытанию, Цандер был отправлен тоже в отпуск в Кисловодск, и без него производили запуск этого двигателя…»

А вот мнение о «сложной обстановке» в организации, руководимой Королевым, «изнутри»: гирдовец Галковский вспоминал: «Четыре конструкторские бригады и небольшая производственная группа лаборантов-механиков были постепенно “сцементированы” руководителем ГИРДа в единую семью энтузиастов-единомышленников»[41].

Королев и в дальнейшем будет ориентироваться в своей работе с коллективом на «семейную модель», которая изначально лежала в основе казачества и шире: в основе российской и советской государственности, – а ныне трансформируется в чисто рыночную с сохранением иллюзии «отцовского участия» президента.

Тихонравов уехал в отпуск по собственной инициативе, причем не один, а с другом. И когда ему прислали телеграмму: «Экзамен сдан» – заплясал от радости. А то, что в акте он не указан, его совершенно не волновало: в ГИРДе все было общее. И ракета 09 была гирдовской!

Асиф Сиддики (Asif Siddiqi) в своем труде, посвященном советской космонавтике 1945–1974 годов, изданном в исторической серии NASA, называет Тихонравова необыкновенно талантливым человеком. Первым это оценил Королев – их тесный многолетний контакт заложил план освоения космоса: от полета первого искусственного спутника Земли и пакета ракет или ракетных блоков, предложенных Тихонравовым, развившим по-своему идею Циолковского о ракетах-поездах.

25 августа 1933 года в газете «Вечерняя Москва» появляется заметка Королева «Путь к ракетоплану», в которой он уверенно утверждает, что у ракетных двигателей большое будущее.

…Наконец к ноябрю того же года гирдовцы закончили работу по созданию ракеты ГИРД-Х, спроектированной бригадой Цандера под руководством Королева. Запуск этой первой советской ракеты, работавшей на жидких компонентах топлива, состоялся 25 ноября 1933 года. На ней был установлен жидкостный ракетный двигатель 10, прообраз которого – ОР-1 родился не из лампы Аладдина, а из обычной паяльной лампы.

Часть вторая

Яр

Глава 10

ГИРД+ ГДЛ = РНИИ

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень.

А. Пушкин

– Я не могу работать с теми рабочими, которых вы, Иван Терентьевич, набрали! Они не то что чертежи не поймут, они читают с трудом! У меня в ГИРДе рабочие были, как инженеры, а это отбросы! Лодыри! Не выполняют ни одного распоряжения! Не слушаются приказов! Никто ничего не понимает! – Королев кричал, а Клейменов молчал.

Королев всегда умел даже во время вспышек раздражения, отделив от своего «я» бурно реагирующую его часть, оценить ситуацию. И сейчас, продолжая возмущаться, сканировал мысленную реакцию начальника: двадцатисемилетний выскочка, протеже Тухачевского, получивший благодаря ему два ромба[42] на петлицах, конечно, надеется меня сместить и возглавить РНИИ.

– Нам нужно все подготовить к приезду сотрудников ГДЛ, – наконец проговорил Клейменов, – некогда сейчас заниматься отдельно каждым. Хороший руководитель из плохого рабочего сделает передовика. Если не выполняют приказов, это исключительно ваша вина. Плохо работаете с кадрами вы, товарищ Королев! РНИИ, зарубите себе на носу сразу, – не маленький ГИРД.

По рекомендации Тухачевского Совет труда и обороны 31 октября 1933 года утвердил постановление об организации Реактивного научно-исследовательского института (РНИИ), объединяя московский ГИРД и ленинградскую ГДЛ. Королев был назначен заместителем начальника института – Ивана Терентьевича Клейменова, недолго до этого руководившего Газодинамической лабораторией. Еще ранее Королев пытался официально подчинить ГИРД военному ведомству через Осоавиахим – надеялся на дальнейшую помощь Тухачевского.

– Вы сами, Сергей Павлович, активно боролись за объединение ГИРДа с ГДЛ в один институт. Так почему сейчас ставите мне палки в колеса? – устало спросил Клейменов, показывая интонацией, что разговор с заместителем окончен.

Действительно, окрыленный взлетом первой жидкостной ракеты, Королев уже не просил, а требовал у ЦС Осоавиахима ускорения разрешения вопроса с организацией Реактивного института. А до разрешения «Немедленно отпустить ГИРД необходимые средства на постановку научно-исследовательской работы и, в частности, на постройку первой опытной серии ракет и испытание их (на это нужно до 30 000 руб.). Работы вести, учитывая и мирное применение ракет»[43]. Во властном тоне записки уже проступает будущий Королев – Главный конструктор.

Разумеется, постановлению об организации Реактивного института предшествовала бюрократическая заминка: сложности возникли на этапе резолюций наркома К.Е. Ворошилова и председателя Совета народных комиссаров В.М. Молотова. Ворошилов был не против института, но с приказом не спешил. Не торопился с решением и Молотов, зная, что Ворошилов своего заместителя и любые его предложения не сильно жалует. Тухачевский медлить не любил и обратился к Н.В. Куйбышеву, возглавлявшему Военно-морскую инспекцию. Тот сделал вывод, что такой институт, конечно, необходим, но…

– Но переадресуем его Народному комиссариату тяжелой промышленности. Их авиапромышленному управлению. И Ворошилов будет спать спокойно. Серго возьмет. Ему польстит, что институт такого профиля – первый в мире.

– Да, Орджоникидзе только выиграет, – согласился Тухачевский. – Институт займется военной ракетной техникой. Два-три ракетных удара – и не было бы адской кронштадтской бойни, зачистили бы мятежников за несколько минут. Перевооружение армии назрело!

– Назрело, – согласился Куйбышев. – Вы правы, Михаил Николаевич.

– Теоретическая и практическая разработка реактивного движения для использования ракет в различных областях военной техники и народного хозяйства – вот главная задача нового института.

– Согласен.

Подсуетились и передали РНИИ здание срочно выселенного Всесоюзного института сельскохозяйственного машиностроения. Гирдовцы с Садовой-Спасской перебрались в Лихоборы. И название местности точно определило судьбу ведущих сотрудников нового института.

Руководство Осоавиахима, прощаясь, наградило многих гирдовцев ценными подарками. Сергею Павловичу подарили серебряный портсигар с выгравированной надписью: «Организатору и руководителю ГИРД инженеру С.П. Королеву от Президиума ЦС ОАХ СССР. 23 ноября 1933 г.».

* * *

Хотел ли Королев стать сам начальником РНИИ? Биографы об этом умалчивают, обнаруживая, возможно и ошибочно, такие амбициозные планы лишь у инженера Андрея Григорьевича Костикова, того самого, что пришел в ГИРД почти перед его слиянием с ГДЛ и успел еще в подвале на Садовой-Спасской сотворить себе из Королева кумира. Приехавшего ленинградца Глушко он возненавидел со всей страстью, на какую был способен, – и Костиков, и другие гирдовцы посчитали высокомерного красавца-двигателиста главным врагом Королева: поговаривали, что в кулуарах Глушко презрительно отзывается об окислителе-кислороде, который, по решению Королева, использовали в двигателях, и говорит весьма снисходительно о всей работе ГИРДа.

Как-то Королев и Клейменов вызвали Костикова:

– Андрей Григорьевич, нужно за пять часов израсходовать 150 000 рублей.

– А как израсходовать? – испугался Костиков

– Как хотите. – Королев сурово насупил брови, но глаза его искрились таимым смехом. – Покупайте все, что угодно. Можете и в ресторане прокутить.

Клейменов улыбнулся.

– Нет, – еще сильнее заробел Андрей Григорьевич, – дело вы поручаете мне какое-то неправильное, сомнительное, сумма очень большая. На что ее можно потратить, да еще всего за пять часов, никак не пойму.

– Да на станки, – обрубил его сомнения Королев, – что тут непонятного!

Едва Костиков вышел, он сказал, смеясь:

– Неплохой сотрудник, не без способностей, сильный математик, к тому же верный партиец… Но больно внушаемый и подозрительный, во всякую дурь верит. Решил, наверное, что хотели его проверить как коммуниста.

– А вы тоже, Сергей Павлович, – сказал Клейменов, – попридержали бы свой острый язык в кабинете начальника. Хотите, чтобы предложение прокутить институтские деньги дошло до парткома?

* * *

Сергей Павлович, человек рефлексивный, умел трезво и точно оценивать не только чужую деятельность, но и свою.

Опыт в ГИРДе, возникшем на пустом месте в холодном подвале – и созданные там первые советские ракеты, пусть еще очень несовершенные, но первые! – показали: это он, Королев, сумел организовать работу коллектива и фактически основать новую отрасль на пустыре! Ему явственно открылось: он не только конструктор, не только инженер, не только пилот, он – руководитель и организатор. И на этом поле ему не будет равных.

И нельзя исключить, что, способствуя объединению с ГДЛ, где до этого он побывал и оценил огненные разработки «Гефеста»-Глушко, Сергей Павлович не увидел себя во главе института. Это естественно вытекало из его предыдущей деятельности и ничуть не снижает его образ. Наоборот – дополняет еще одной гранью – стремлением полностью воплотить свой дар.

Ветров цитирует прямо относящиеся к Королеву (не названному по фамилии) слова академика П.Л. Капицы, произнесенные в Праге в 1959 году на Международном симпозиуме по планированию науки. Капица подчеркнул, что нужно «начинать специально воспитывать и готовить людей – организаторов больших проблем… Они встречаются очень редко, и, по-видимому, это один из уникальных видов человеческого таланта». В те годы слово «проблема» было синонимично современному значению слова «проект».

Могут возразить: РНИИ все-таки был создан под военную тематику, а Сергей Павлович заниматься военными разработками, особенно пороховыми снарядами, не любил. Тем не менее весь его дальнейший путь покажет – военная тема будет для него не только актуальна: именно она поднимет на своих плечах мирную космонавтику. Королев понимал: работа на оборону – это почетно, это внимание власти, это стабильная финансовая база, – уже ГИРД планировал подчинить военному ведомству.

* * *

Перебравшись в Москву и начав работать в РНИИ, Валентин Петрович Глушко продолжил заниматься своим двигателем ОРМ-50. Окислителем в нем служила азотная кислота. Гирдовцы были правы: кислородный окислитель Глушко отвергал.

Очень быстро в РНИИ сложились две враждующие группировки. Тихонравов, Душкин, Полярный, Корнеев, Дрязгов, Костиков отстаивали кислородный окислитель, а ленинградцы Глушко, во всем его поддерживающий конструктор Дудаков и другие бывшие сотрудники ГДЛ – азот. Клейменов, разумеется, был на стороне своих, кроме того, он понимал задачи института как задачи исключительно военные и все остальные исследования полагал нужными лишь для отвода глаз общественности. Да и гирдовцев в глубине души считал фантастами.

Конфликт Королева с Клейменовым не затихал, наоборот, все сильнее разгорался. И надо признать, что Сергей Павлович, активно и открыто воюя с начальником РНИИ, совершенно невольно поспособствовал переходу кислородно-азотной стадии борьбы сначала в производственную, а позже – в идеологическую.

Миролюбивый Тихонравов (его характер и фамилия гармонировали) сначала пытался пламя погасить.

– Иван Терентьевич неплохой человек, – говорил он. – И старается создать условия для работы.

– Он в ракетах ничего не смыслит! – возмущался Королев, уже забывший, что не так давно он и сам ничего о ракетах не знал. – И руководит левой рукой через правое ухо! Мы будем отстаивать наше направление работы!

– Да, ленинградцы затирают нас, конечно, – соглашался Тихонравов, – тормозят разработки. А что делать?

– Что делать?! Отправить Клейменова куда подальше… в запас!

С действительной военной службы в резерв вскоре переведут Королева.

17 января 1934 года заместитель положил на стол директора свои итоговые выводы о плохой работе институтских мастерских. Н.С. Королева приводит в своей книге «Отец» текст записки:

«1. Мастерские работают неудовлетворительно. План работы на январь не выполняется.

2. Работа проходит без определенного плана. У руководителей мастерских нет стремления выполнять задания.

3. Нет простейшего порядка в прохождении заказов на работы, распределении их по рабочим местам, систематического контроля за их выполнением, строгой приемки изделий или агрегатов. Ничего в этом отношении не предпринимается.

4. Рабочие места не обеспечены материалами. Рабочие высокой квалификации занимаются поисками материалов с нарядами на руках.

5. Вопрос с подачей документов не упорядочен в должной степени. Обращение с инструментом в цехе скверное. На совещании 8 января был вынесен ряд решений по инструменту, но ничего не сделано.

6. Простейшая рационализация работ в цехе отсутствует.

7. Все вышеизложенное ведет к тому, что качество работ очень невысокое. Сроки и нормы не выдерживаются. Заработки рабочих неровные. Имеются простои.

8. Руководители мастерских относятся к работе несерьезно. Ведут работу “со дня на день”, всецело полагаясь на меня.

9. Если отдается распоряжение, оно выполняется нечетко и не в срок. Можно привести примеры систематического невыполнения распоряжений.

10. Как результат, слаба дисциплина на производстве. Настроение у рабочих скверное.

11. Недоработка АХО: улучшить питание рабочих, организовать автобусное сообщение с городом, снабжение всеми материалами. Необходимы упорядочение складского хозяйства, утепление помещений, организация комнаты отдыха для рабочих, скорейшая постройка сварочной и кузницы, пополнение оборудования.

Я не встречаю должного желания быстро и четко изжить тот или иной недостаток.

Основной вывод может быть одним: сменить все руководство производством, как не справляющееся с работой, и поставить туда людей, которые хорошо бы хозяйничали. Считаю в настоящий момент [необходимым] особо обратить внимание партийной части и завкома на работу производства, так как без их помощи успех достигнут не будет. Срыв же работ в первый месяц года грозит последствиями для всей программы».

То, что Королев четко обнаружил минусы производственного процесса, понятно: видел и видеть будет всегда любые недостатки и недоработки точнее любых приборов. Понятно и то, что он не желает заниматься только хозяйственно-административной деятельностью в институте, к чему его подталкивал Клейменов, и намеренно идет на обострение конфликта с ним. Именно так и восприняв критику, начальник дает автору записки убийственную характеристику: политически неграмотен, не выдержан, бывает груб с подчиненными, пытается разрушить авторитет руководителя. Правда, как честный человек добавляет, что Королев способен к исследовательской работе.

Королева увольняют с должности заместителя Клейменова по решению начальника научно-технического управления ВСНХ СССР Н.И. Бухарина. Должность аннулируют, вместо нее вводят новую – главного инженера. Из Ленинграда приезжает назначенный главным инженером Г.Э. Лангемак, работавший в ГДЛ еще при ее основателе Тихомирове.

– Все! Нам капут! – кричал, узнав о приезде Лангемака, бывший парторг ГИРДа Корнеев. – Ленинградцы нам кислород перекроют! Навяжут свои снаряды! Клейменов в ракетах профан, зачем ему наши разработки!

– Могут навязать, – соглашается Тихонравов, – и могут наши темы прикрыть. А мы продолжаем испытания нашей 09…

– И ракеты Цандера ГИРД-Х! – резко сказал Королев. – И продолжать будем!

Г.Э. Лангемак. 1935 год

[РГАНТД. Ф. 259. Оп. 2. Д. 58]

Начальник РНИИ И.Т. Клейменов

[РГАНТД. Ф. 175. Оп. 1. Д. 25. Л. 1]

– Надо писать Ворошилову и требовать, чтобы Клейменова сняли! – решил Корнеев.

Королев кивнул, но промолчал.

* * *

Два ромба на петлицах остались в прошлом.

– Сергей, наверное, не стоит пить чашу позора? – спросил, узнав о падении с карьерной лестницы, отчим.

– Уходи из института, – советует Мария Николаевна. – Ты известный инженер, тебя везде возьмут. Вернись в ЦАГИ.

– Займись наукой, – говорит Ксана.

– Займусь, Ляля, займусь! – Его ласковый взгляд согревает ее. Последнее время от него так мало ей перепадает тепла, чаще, чем с ней, муж проводит выходные со своими гирдовскими. И девушки там есть. На всех фотографиях рядом с девушками Сергей такой веселый…

– Сегодня придут мои сотрудники, решу с ними, что делать дальше.

Но уже решил сам: несмотря ни на что, остается в РНИИ! Там его работа – продолжение дела Цандера, там – будущий ракетоплан, там – его сплоченный коллектив.

– Пойдете, Сергей Павлович, во второй отдел старшим инженером, – приказал Клейменов, стараясь не смотреть в огненные зрачки Королева, – к Алексею Стеняеву, он осуществляет контроль над всеми сотрудниками отдела, разделенного на секторы.

Буду подконтрольным, с досадой подумал Королев.

– В восьмой сектор. Там главным Евгений Сергеевич Щетинков.

Это Королева обрадовало: с Щетинковым они почти ровесники, давно знакомы. Работали в ЦКБ у Григоровича. И с ГИРДом Щетинков тоже был связан: когда взялись серьезно за «бесхвостку» Черановского, занимался аэродинамикой. Охотно помогал и в других исследованиях. Правда, из ЦАГИ в ГИРД не перешел, встретились как сослуживцы только теперь, в РНИИ. В общем, проверенный человек, способный, добрый, скромный. Болен туберкулезом. Поговаривают, что серьезно.

Второй отдел занимался азотными двигателями Глушко и кислородными – бывших гирдовцев. В других секторах учились делать бескрылые и крылатые и ракеты. Клейменов планировал бескрылые из институтского плана убрать совсем. Самым большим был первый отдел, в нем разрабатывали пороховые снаряды, а в третьем – изобретали ускорители для самолетов.

В отношениях с Глушко Королев маневрировал, постепенно приближая Валентина Петровича и пытаясь склонить его на свою сторону в войне против Клейменова, оттого невольно оттесняя от себя гирдовца – двигателиста Душкина (впоследствии признанного конструктора) и, особенно, Костикова, мечтавшего о совместной работе с Сергеем Павловичем над ракетопланом.

– «Станция вне Земли» – это ведь ваша статья, Валентин Петрович? – спросил как-то Королев. – Нашел в старом журнале «Наука и техника».

– Да, 1926 год, апрельский номер. – По непроницаемому лицу Глушко пробежала тень улыбки. – Не думал, что после критики гирдовцами первых моих двигателей ОРМ статью вы заметили. Я тогда писал Клейменову как начальнику нашей ГДЛ, что конструкция опытного мотора по схеме и принципу действия была тождественной пороховым ракетным двигателям. Так что критика ГИРДа была не по существу.

– И заметил, и запомнилась! «Ничто нам не мешает заставить аппарат обращаться сколько угодно раз вокруг любого небесного тела… На таком аппарате можно устроить наблюдательную станцию и производить отличающиеся большой точностью исследования всех планет…»

– У вас блестящая память, процитировали почти точно.

– Уверен, что такие станции будут!

Андрей Григорьевич Костиков видел, что чаще и чаще ходят вместе по коридорам его кумир Королев и ненавистный Глушко, о чем-то мирно беседуя. Иногда они останавливались возле дверей института. Королев, разговаривая, погружал руки в карманы, а Глушко, что-то доказывая ему, рисовал в воздухе изящные параболы.

И мысль изгнать Глушко с его ядовитым азотом из РНИИ начинала бродить в сознании Андрея Григорьевича. У него даже сон пропадал, ночами, мучительно отгоняя от себя возникающее в каждом углу комнаты бледное ироничное лицо ленинградца, он то лежал, бесконечно переворачивая подушку в мятой наволочке, то вставал, стягивал наволочку: все должно быть правильным, аккуратным, а не мятым, – ставил на газовую конфорку чугунный утюг и долго гладил полотно, пока не оставалось на нем ни одной складочки. И, опять ложась, думал: и в институте работа должна вестись так же чисто и правильно…

* * *

Вскоре приказом Клейменова Королев назначается начальником восьмого сектора вместо Щетинкова, затем сектор преобразуют в самостоятельный пятый отдел. В отдел придет работать верный оруженосец космонавтики Арвид Палло, он влюбится в идею ракетоплана. А в 1937-м станет сотрудником РНИИ и молодой Борис Раушенбах, отдавший в юности дань планеризму и летавший на планерах конструкции Павла Цыбина, которого знал Королев по коктебельским соревнованиям. На планерах Цыбина летал и Марк Галлай.

«Воистину мир тесен, – с долей удивления отмечал Голованов, – Павел Владимирович Цыбин станет заместителем Главного конструктора Сергея Павловича Королева, Борис Викторович Раушенбах возглавит в королевском КБ все работы по ориентации и управлению космическими аппаратами, а Марк Лазаревич Галлай будет готовить в полет первых космонавтов». Причина таких совпадений и соединений в судьбе Королева – притяжение им тех людей, что, мелькнув однажды, были отмечены его внутренним взором как потенциально «свои» или «нужные», и потому со временем оказались встроенными, иногда опосредованно, через несколько рукопожатий, в его систему.

Насчет Глушко все много сложнее. Они с самого начала их знакомства, с первого критического отзыва гирдовцев, опознавали друг друга амбивалентно: «свой-чужой». Вопрос, почему Королев отдал предпочтение двигателям Глушко, отодвинув Душкина, некоторые историки решают однозначно: двигатели Валентина Петровича на тот момент были самыми лучшими. Есть и альтернативная точка зрения – более мощным был как раз двигатель, разработанный Душкиным, но Глушко поддерживал Тухачевский.

– Признайся, Евгений, ловко ведь Сергей Павлович тебя подсидел, – как-то полусерьезно сказал Душкин Щетинкову в присутствии Королева.

– И слава Богу! Ответственность не для меня с моим здоровьем, – искренне ответил Евгений Сергеевич.

– Баба с возу – кобыле легче, так, что ли? – засмеялся Королев.

Евгений Сергеевич стал в РНИИ верным другом Королева, но из долгоиграющей системы впоследствии выпал: часто бывая у Сергея Павловича дома, он влюбился в его жену. Из-за хронической опасной болезни он вообще испытывал благодарные чувства к врачам, поддерживающим его лечением, и Ксения Максимилиановна казалась ему и чудесной женщиной, помогающей пациентам, и женой-ангелом: безропотно терпит все эмоциональные зигзаги своего неуемного мужа.

– Я прочитал несколько лет назад книгу «Высокий путь», писатель показал буквально мой характер, как в зеркале! Я даже запомнил его слова: «У меня есть жена и маленькая дочка, – говорит герой, летчик. – Но у меня бывает много женщин, я – перелетная птица. Когда я люблю новую, мне кажется, я ее не забуду; но я забываю. Так бывает часто…» – как-то доверительно сказал Щетинкову Королев. – Дочки, правда, пока у меня нет… Почему-то я уверен, если родится ребенок, Ксана очень этого хочет, будет у нас девочка.

Сергей Павлович жену не ревновал. Куда Ксана денется? Квартира есть, пусть пока не своя, зато с удобствами. Материально живут неплохо: только Королев и Глушко, при среднем институтском окладе в 500 рублей, получают по тысяче рублей. За их высокими окладами, конечно, стоит Тухачевский.

И не до ревности Сергею Павловичу – он весь в работе.

Еще в ГИРДе Щетинков обдумал теорию крылатой ракеты, рассчитав соотношение ее массы и тяги двигателя. В РНИИ начались практические разработки. Первой стала ракета 06 и ее модификации. В мае 1934 года состоялся успешный пуск 06 – Ветров называет его первым полетом советской неуправляемой крылатой ракеты с жидкостным реактивным двигателем.

При очередном пуске ждала неудача.

– В общем, ясно, – сказал Королев, – нужно заниматься автоматикой. Отрицательный результат – тоже хороший результат. Ведет нас вперед. Без автоматического управления крылатые летать не могут. Пивоваров уже занимается первым ракетным гироскопическим автоматом, поставим его на ракету 06/3. А пока попробуем 216-ю.

– Хорошо, – кивнул Щетинков, – только дадут ли Клейменов и Лангемак деньги?

– Да, средства нужны немалые. Я все просчитал. Дорого обойдется им наш стартовый комплекс.

Средства начальство выделило. На полигоне в Софрино проложили для ракеты рельсовый путь длиной 60 метров: 216-я должна стартовать с разгонной тележки при помощи пороховых ракет. Из четырех ракет две взлетели. Почти успех.

* * *

Руководство РНИИ (позднее переданный Наркомату оборонной промышленности институт стал называться НИИ-3) считало главными своими темами решение военно-технических задач. Работа над созданием жидкостного ракетного мотора для мирного применения не вызывала энтузиазма ни у Клейменова, ни у его заместителя Лангемака. Однако имя Циолковского, ставшее символом новой эпохи, не позволяло окончательно закрыть «ненужные темы». Обласканный властью ученый был необходим молодому РНИИ-НИИ-3 как поддержка: его заочно включили в технический институтский совет.

Сотрудники бригады крылатых ракет РНИИ на Софринском полигоне. Слева направо: стоят – В.П. Авдонин, Б.А. Пивоваров, Б.В. Флоров, П.С. Александров; сидят – А.М. Дурнов, А.С. Косятов, Е.С. Щетинков, С.А. Пивоваров, М.П. Дрязгов, С.П. Королев, В.В. Иванова, Е.И. Снегирева, А.И. Стеняев. 1934 год

[РГАНТД. Ф. 134. Оп. 6. Д. 10]

– Сергей Павлович, примите участие в испытаниях артиллерийских снарядов Победоносцева! – приказал Клейменов в феврале 1934-го и уехал с Тихонравовым в Калугу.

– Вот и я в бессмертие попал, – с улыбкой говорил Михаил Клавдиевич, вернувшись. – Сфотографировался с Константином Эдуардовичем. Гениальный старик, конечно.

– Эх, меня не взяли! Обидно.

– Клейменов ведь планировал, не я.

– О ракетоплане ты не рассказывал Циолковскому?

– Рассказал! Он очень воодушевился. Клейменов тоже твое имя упоминал.

– А сам поставил вопрос перед командованием Управления РККА о моем исключении из рядов резерва. Знаешь об этом?

– Иван Терентьевич? Ничего не понимаю!

Испытания крылатой ракеты 212.

[РГАНТД. Ф. 107. Оп. 6. Д. 57. Л. 5]

– Что тут понимать?! – взорвался гневом Королев. – Клейменова нужно снимать! Буду писать Тухачевскому!

Эх, не надо бы, подумал Тихонравов, но вслух не возразил.

Королев письмо написал (его цитирует Голованов) и 29 мая 1934 года отправил «красному маршалу»:

«Я стал работать инженером и проектирую сейчас торпеду с реактивным мотором для полета на 100 км (возможно, что этот объект будет прототипом в миниатюре будущего стратосферного корабля или сверхдальнего снаряда). Пишу книгу по ракетному делу и абсолютно не вмешиваюсь ни в какие истории, создаваемые в РНИИ, т. к. техническая работа давно была моей самой большой и заветной мечтой.

Будучи начальником ГИРД, я не имел возможности серьезно работать в области реактивного движения, в которой я являюсь специалистом. Но т. Клейменов на этом не успокаивается и ставит вопрос перед командованием Управления РККА о моем исключении из рядов резерва РККА. Когда это не получается, то он ставит вопрос о том, что он не может работать в одном учреждении со мною (хотя сейчас мы непосредственно по работе не связаны), и, таким образом, я в настоящий момент очутился на пороге РНИИ…»

Королев косвенно подтверждает, что за противостоящей Клейменову группировкой стоит лично он: «…я смело за себя и за товарищей заявляю, что никаких смертных грехов, которые мешали бы нам работать в РНИИ, мы за собой не имеем и просим только одного: дать возможность нам, наконец, спокойно работать в той области, где мы можем принести пользу, и в институте, для создания которого мы положили немало сил и энергии».

Клейменов – плохой руководитель, утверждает он, из-за него научно-исследовательская работа по жидкостным агрегатам в РНИИ вообще отсутствует, уходят сами или уволены лучшие сотрудники.

К.Э. Циолковский и М.К. Тихонравов в Калуге. 17 февраля 1934 года

Между прочим, ушедшие из института бывшие гирдовцы Леонид Константинович Корнеев и Александр Иванович Полярный создали, опять же благодаря поддержке Тухачевского, конструкторское бюро – КБ-7, опирающееся на кооперативный союз с несколькими исследовательскими институтами и производством. В КБ-7 была создана ракета на жидкостном двигателе, впервые пролетевшая приличное расстояние – 12 километров. Там же, в КБ-7, начинали заниматься гироскопами и автоматикой для управления полетом, одна из жидкостных ракет была двуступенчатой.

Критикует Королев и двигатели Глушко, который упорно держит сторону Клейменова: моторы «т. Глушко (Ленинград) оказались непригодны по своим данным для установки их на летающие объекты». Весь РНИИ, по его словам, «представляет собой мастерские по изготовлению бесконечных вариантов пороховых снарядов Лангемака».

Толчком к написанию письма послужил поставленный начальником вопрос об исключении Королева из резерва РККА, основная причина обращения к Тухачевскому, конечно, в другом – руководство РНИИ не способствовало направлению работ, начатых ГИРДом, – творческий дух изгонялся земным практицизмом. И если посмотреть объективно, Сергей Павлович не только «вмешивается» в «истории, создаваемые в РНИИ», он – как признанный лидер гирдовской части коллектива сам их и закрутил, надеясь все-таки сместить начальника и добиться полного возвращения гирдовской тематики.

Конкретным реалистом был Клейменов, а не Королев. Реалист всегда живет настоящим, а не будущим. 30-е годы ХХ века тревожно сигнализировали о возможной войне и первоочередной необходимости оружия. В пользу реактивных пороховых снарядов через несколько лет высказалась «Катюша», созданная в 1941 году в НИИ-3 в ускоренные сроки благодаря научным разработкам И.П. Граве, Н.И. Тихомирова, В.А. Артемьева, Б.С. Петропавловского, Г.Э. Лангемака и в том числе сотрудников НИИ-3 И.И. Гвая, В.Н. Галковского, А.П. Павленко и других. Не разработчиком, но инициатором и руководителем создания «Катюши» станет инженер Костиков, который будет назначен заместителем нового директора института Слонимера.

Гирдовцы (с Королевым С.П.) на отдыхе. 1935 год

[Музей космонавтики]

Нельзя забывать, что первыми шагами к созданию «Катюши» – советского победоносного оружия залпового огня – послужили удачные опыты ракетчиков-первопроходцев Российской империи А.Д. Засядко и разработавшего ракетный станок залпового удара К.И. Константинова, а затем эксперименты военного инженера М.М. Поморцева в области ракет.

* * *

Несколько лет Клейменов провел в Германии, но мог не знать о секретных экспериментах немецких ракетчиков, использующих кислород в качестве окислителя, кислородное направление он прикрыл, видимо считая на тот момент неактуальным. А на одном из собраний Клейменов и Лангемак поставили вопрос о замораживании всех работ по бескрылым ракетам.

– Мы ограничены в средствах, – объяснил Иван Терентьевич, – должны выбирать, что для института важнее. Сворачиваем бескрылые.

Костиков, раздираемый противоречивыми чувствами: еще не разрушенным поклонением и зародившимся мучительным сомнением в достоинствах переметнувшегося к Глушко Королева, – все-таки не удержался от желания привлечь его внимание. Зная, что Сергей Павлович всегда занимался ракетопланом и крылатыми ракетами, 216-й и 212-й, активно поддержал предложение.

Его ждал неожиданный удар – выступил Королев:

– Необходимо в дальнейшем не прекращать исследования по бескрылым ракетам, так как нельзя отступать перед конструктивными неудачами! – сказал он. – Разумеется, я не за то, чтобы полностью оттеснять реактивные снаряды или ускорители для бомбардировщиков, я – за будущее бескрылых ракет, а не за механическое перенесение принципов ракетной техники в авиацию. Все трудности по отработке ракет преодолимы!

– Как всегда, предвидел на годы вперед, – скажет много лет спустя Тихонравов, вспоминая собрание.

– А вам, Сергей Павлович, лишь бы возразить руководству, – недовольно проворчал тогда Клейменов. – Повторяю, тема несвоевременная, сейчас нет у нас средств на многократную отработку ракет.

«За четыре года работы в РНИИ ни одна ракета Королева не была принята на вооружение, поскольку ни одна не летала надежно, – сокрушался Голованов. – Более того: ни на одной из своих ракет Королев даже не получил расчетных данных. Это – факты. До 1934 года молодой Сергей Королев шагал в ногу со временем. В РНИИ, почувствовав свою силу, 28-летний Королев пытается время обогнать». Исследователи отмечают: были перспективные проекты жидкостных ракет, в частности 212-й, и достаточно успешно велась очень важная работа по управлению крылатыми ракетами.

В 1965 году Сергей Павлович писал другому своему биографу, П. Асташенкову: «…в СССР много лет назад и раньше, чем за рубежом, занимались крылатыми ракетами». Асташенков позже отмечал, что «в работах отдела С. П. Королева по управлению и стабилизации полета крылатой ракеты» содержалось «много полезного и перспективного… Была даже предложена система самонаведения и заказано оборудование, необходимое для этого. Но, к сожалению, оно так и не поступило в РНИИ».

…Тухачевский перекинул письмо Королева начальнику Управления военных изобретений (УВИ) с просьбой разобраться, Управление – в бюро райкома партии. У Клейменова началась полоса неприятностей.

– Хорошо его отпетушили на бюро райкома! – сказал Королеву бывший парторг ГИРДа Корнеев.

– Но ведь не сняли.

– Я лично буду бороться с ним до победного конца! Мы в ГИРДе жили мечтами Цандера и Циолковского, а Клейменов упертый воентехник. Вы, Сергей Павлович, правы, – в глазах Корнеева мелькнул стальной отблеск, – он гробит институт!

* * *

Иван Терентьевич был человеком не мстительным, несмотря на то что после письма Королева на него обрушились выговоры и проработки, относился он и после этого к Сергею Павловичу неплохо, считал ведущим сотрудником, не искал намеренно в его работе недостатки, ценил его исследовательскую активность, сам же выдвинул Королева в профессора. И в ответ на запрос ВАК от 20 апреля 1937 года он подтвердит свое согласие на утверждение «тов. Королева С.П. в ученом звании профессора по специальности “крылатые и бескрылые ракеты”». Экспертная комиссия отклонила кандидатуру ввиду отсутствия у Сергея Павловича научных работ.

Выбрав для РНИИ «пороховой уклон», на конференцию по изучению стратосферы Иван Терентьевич попасть все-таки хотел: как руководитель понимал – институту нужна поддержка ученых. И – не попал. Управление военных изобретений, им руководил Н.Я. Терентьев, отправило на конференцию от РНИИ Сергея Павловича Королева, а не его.

Клейменов обиделся и написал Тухачевскому. Пожаловался на несправедливость.

Писали тогда почти все. Как-то само собой сложился такой стиль производственных отношений: с возникшими проблемами обращаться к вышестоящим товарищам и в партком. И с личными шли в партком, просили вернуть на путь добродетели изменившего мужа или возвратить убежавшую с другим жену…

Всесоюзная конференция по изучению стратосферы прошла в марте 1934 года в Ленинграде. Участвовали в ней мэтры науки, а также делегаты от Военно-воздушных сил, Гражданского воздушного флота и Осоавиахима. Открывал конференцию академик С.И. Вавилов. Профессор Н.А. Рынин в технической секции рассказывал о ракетах, тепло и с толком вспоминал Цандера. Королев едва сдержал слезы, опять остро ощутив тоску по умершему. Зачем я тогда отправил его, подумал горько. Хотел как лучше…

Вывод Рынина ему понравился: «Основными проблемами, подлежащими разрешению для освоения стратосферы, в настоящее время являются теоретическое и экспериментальное изучение… работы ракет на жидком топливе…» Все верно!

От РНИИ выступил М.К. Тихонравов с докладом «Применение ракетных летательных аппаратов для исследования стратосферы», затронул в нем – за 23 года до первого искусственного спутника – полет человека на ракете.

После Тихонравова слово взял Королев и в своем докладе говорил на ту же тему еще подробнее. Рассуждал он о количестве человек в ракете: «речь может идти об одном, двух или даже трех людях», о перегрузках человека при полете на ракете, о необходимости скафандра, о герметичности кабины…

Идеи Циолковского уже стали для него основополагающими, и Королев говорил так убедительно, как будто точно знал: ракеты в космос полетят! Особо подчеркнул значение жидкостных реактивных двигателей и завершил свое выступление итоговыми словами:

– Основное, что нужно сейчас, – это хорошая координированная работа ракетчиков и работников других областей науки и техники.

Конференция освещалась в газетах и журналах. О Королеве снова заговорили.

В 1934 году Королев с женой отдыхал в крымском ведомственном санатории РККА: обеспечил путевками семейную пару Тухачевский. Ксана уже готовилась стать матерью. 10 апреля 1935 года родилась дочь Наташа – огромная радость для всей семьи Королевых-Винцентини-Баланиных.

Через год Сергею Павловичу дали отдельную двухкомнатную квартиру на Конюшковской улице. Ему вспомнилась Беговая, где собирали планеры и самолет, опять невольно «рифмовалось»: коно-вязь – Коню-шковская.

Первые Герои Советского Союза С. Леваневский, Н. Каманин и М. Водопьянов тоже были жильцами этого ведомственного дома. Получили в нем квартиры и сотрудники РНИИ: Лангемак, Победоносцев, Тихонравов, Дудаков. Если соседству с Победоносцевым и Тихонравовым Королев был рад, бывшего ленинградца Дудакова во дворе встречать ему было не очень приятно: Дудаков почему-то невзлюбил Сергея Павловича и на собраниях в пику гирдовцам заявлял, что первые двигатели на жидком топливе были созданы не в ГИРДе, а у них в ГДЛ.

* * *

В мае 1935-го Сергей Павлович снова пишет Я. Перельману в Ленинград. Это известное письмо часто цитируют, оно есть и в Сети, в открытом доступе:

«Хотелось бы только, чтобы Вы в своей дальнейшей работе, как знающий ракетное дело специалист и автор ряда прекрасных книжек, больше уделили бы внимания не межпланетным вопросам, а самому ракетному двигателю, стратосферной ракете и т. п., т. к. все это ближе, понятнее и более необходимо нам сейчас».

Той же весной вышла книга Королева «Ракетный полет в стратосфере» под редакцией Евгения Бурче. Эпиграфом к тексту автор поставил слова наркома К.Е. Ворошилова: «Кто силен в воздухе, тот в наше время вообще силен».

Циолковский, как всегда, отозвался о книге быстро: «С.П. Королев прислал мне свою книжку “Ракетный полет”, но адреса не приложил… Не знаю, как поблагодарить его за любезность. Если возможно, передайте ему мою благодарность и сообщите его адрес. Книжка разумная, содержательная и полезная».

Рассказав об основных ракетных двигателях и дав их классификацию в соответствии с применяемым топливом, Королев показал схему реактивного мотора и сделал в конце книги важный вывод: «С развитием своих проектов К.Э. Циолковский все больше и больше уделяет внимание самому источнику движения ракеты – ракетному двигателю, вопросам подачи топлив, управления двигателем и т. д. Это вполне естественно, так как, только имея двигатель, работающий на совершенно новом принципе, притом достаточно надежный и совершенный, можно совершить полет на высоте и, возможно, когда-нибудь даже и в межпланетном пространстве».

Королев уже твердо намерен идеи и мечты Циолковского воплотить в жизнь. И понятно, что для реализации этого плана на шахматной доске должна появиться вторая главная фигура – ферзь. Ферзем стал Глушко.

* * *

– Сергей Павлович, вы своей книгой пропагандируете себя лично, – уныло сказал на одном из институтских собраний Костиков.

– При чем тут я, Андрей Григорьевич?! В книге даже отсутствует моя фотография! Она открывается портретами Цандера и Циолковского.

– Зато в ней есть ложные сведения – опубликована иллюстрация вашего летящего ракетоплана, а ракетоплана, по сути, еще нет.

– Да поймите же, Андрей Григорьевич, – раздраженно сказал Королев, – мы должны создавать общественное мнение, вызывать интерес к ракетным двигателям, наконец, вселять веру, что наши ракетопланы полетят.

– Но ведь нечестно обманывать людей. Все должно быть чисто и правильно, а фотомонтаж в книге поддельный. Я так верил каждому вашему слову, Сергей Павлович… Вполне возможно, вы сами о своих успехах заранее и статьи организовывали в журналах.

– Я?! Сам?! – взвился с места и заорал Королев. – Да я вас сейчас!..

– Что вы меня сейчас? – пробормотал Костиков. – Уволить не можете, вас из начальников убрали.

– А вас вообще нужно из института гнать! Метлой!

– Успокойтесь, товарищи! – призвал Клейменов. – Здесь не дело выяснять личные отношения.

– Отношения в некотором роде общественные, – тихо возразил Костиков. Его слов не услышали.

Образовалась отчетливая трещина, однако кумир еще не был повержен.

– Сергей Павлович, – заметил с легкой усмешкой Глушко после собрания, – поверьте мне, он ищет вашей дружбы. Я его неприязнь давно ощущаю. Причина ее – в вас.

– Дружбы?! Все иронизируете, Валентин Петрович! Костикова надо послать к черту вместе с его педантизмом и всеми его математическими выкладками! Или знаете куда?

– Догадываюсь. Что – такой бездарь?

– Да нет… Ко мне в ГИРД бездари не шли…

В том же 1935 году была издана книга Г.Э. Лангемака и В.П. Глушко «Ракеты, их устройство и применение». Два ракетчика, Королев и Глушко, как рельсовый путь, уже двигались точно в одном направлении.

Авторы подарили книгу Королеву, он ее внимательно прочитал и сказал Валентину Петровичу:

– Работа стоящая. Правда, я – за мирное применение.

– Так и я, Сергей Павлович, за мирное, – в интонации Глушко послышался милый сердцу Королева одесский говорок. – С волками жить…

Костиков тоже прочитал книгу и на техсовете спросил Лангемака:

– Георгий Эрихович, почему в качестве первого автора не указан Борис Сергеевич Петропавловский? Некоторые разделы книги написаны им в 1930 году.

– Вам-то откуда это известно, Андрей Григорьевич? – подчеркнуто спокойно спросил Лангемак. – От Глушко?

– Я сам внимательно слежу за научными разработками по военной теме.

Последним и самым страшным ударом для Андрея Григорьевича стала прозвучавшая новость: Королев на свой ракетоплан решил ставить двигатель Глушко.

Он предал кислород, предал и ГИРД, тоскливо думал Костиков. Все плыло у него перед глазами. В мозгу кружились какие-то темные осколки, их накрывал туман – словно примчалась из ночной тьмы, взлетела над ним и упала прямо на мозг мятая наволочка с его подушки. «Предал нас всех, нас всех предал», – стучало в висках.

Собрание подходило к концу, люди расслабились. На несколько минут наступила тишина.

– Вы ренегат! – внезапно крикнул Королеву срывающимся голосом Костиков.

* * *

А Королев, конечно, никаким ренегатом никогда был, просто траекторию его деятельности определяла мощнейшая интуиция. Сквозь зеленоватые глаза Цандера Королев сумел увидеть путь в грядущее, а в стендовых испытаниях первых двигателей Глушко разглядеть огненный взлет космических кораблей.

«Интуитивный человек никогда не находится там, где пребывают общепринятые реальные ценности, но всегда там, где имеются возможности. У него обостренное чутье на все, что зарождается и имеет будущее, – писал К. Г. Юнг. – …Пока существует какая-нибудь возможность, интуитив прикован к ней как бы силой рока»[44].

Вслед за Королевым гирдовцы-конструкторы Душкин и Корнеев тоже стали присматриваться к двигателю ОРМ‐65 Глушко. В декабре 1938 года как раз Душкин установит на ракетоплан РП-218-1 Королева значительно модернизированный двигатель ОРМ‐65, улучшив, в частности, его систему охлаждения.

Но были в институте и вставшие на сторону Костикова, начавшие открыто воевать с бывшим ленинградцем. Среди воюющих с Глушко – Победоносцев. Правда, годы спустя Юрий Александрович, скорее всего под влиянием Королева, начнет активно от Андрея Григорьевича открещиваться.

Работа над ракетопланом РП-218-1 была принята на заседании техсовета РНИИ 16 июня 1936 года как сверхплановая.

Как Королеву удалось этого добиться? – удивлялся Голованов, пытаясь подробно восстановить дипломатические ходы Сергея Павловича. Ярослав Кириллович бродил в своем воображении по коридорам и залам РНИИ-НИИ-3, и особо впечатлительные нет-нет да и видели мелькающий в дверных просветах полупрозрачный силуэт.

Удивлялся не только он – даже Клейменов.

– Вы вставили РП-218-1 в план? – спросил он Лангемака.

– Подписали-то вы сами, Иван Терентьевич, видимо, будучи подвергнуты внушению, – с почти незаметной насмешкой ответил Лангемак: он дружил с писателем Михаилом Булгаковым, не раз обсуждал с ним образ Воланда и с интересом относился к психологическим опытам. – Разве не помните, что придуманы ракеты не людьми, а демонами? Оттого все и сейчас весьма двусмысленно.

Георгий Эрихович шутит как-то слишком изощренно, подумал Клейменов.

– Пусть придумали их демоны, – сказал угрюмо, – отвечаем теперь и платим за разработку мы. И лично я!

Первое огневое испытание ракетоплана РП-218-1 16 декабря 1937 года прошло успешно.

Уже без Клейменова.

Глава 11

Черные круги

Там тюремный тополь качается,

И ни звука – а сколько там

Неповинных жизней кончается…

А. Ахматова

Иван Терентьевич активно писал в партком и «наверх», сообщал о расколе в институте, созданном группой, требующей возобновления и усиления работ по кислородному двигателю, упоминал фамилии «заговорщиков».

Выяснять, кто первый в стране начал плести эпистолярную сеть, в которую попадут многие, смысла нет. Захваченные газетно-индустриальным пафосом авторы заявлений и жалоб (большинство не относило свои писания к доносам) радели за общее дело, жаждали принести пользу стране, верили, что, вскрывая недостатки в работе других, делают благое дело. Карьерные мотивы сливались с общественными: даже «винтик» ощущал себя частью большой государственной машины, – а личные недобрые страсти (ревность, зависть, корысть) скрывались как незаметные червячки-проволочки в ее мощной конструкции. И когда на страницах газет идеологи обозначат недостатки словом «вредительство» и примутся публично (принимая решения на закрытых процессах) карать главных «вредителей», «врагов», «шпионов», страну накроет отравляющий души смог: зомбированные граждане начнут видеть «вредительство» в любой производственной ошибке или недоработке, подозревать сослуживца и соседа, а некоторые, особо внушаемые, своих друзей и родственников…

Сейчас набирает силу философия трансгуманизма, родившаяся в России: ее основоположниками можно считать философа Н.Ф. Федорова и К.Э. Циолковского. Уйдя на Запад, теория вернулась к нам из-за океана обескровленной, утратившей самое главное – духовное наполнение, превратившись в жесткий материализм. Современные трансгуманисты мечтают, в частности, объединить через интерфейс мозг-компьютер сознания многих людей в единое сознание. Сталину удалось это сделать без всяких технических средств. «Неприсоединившиеся» к коллективному сознанию старались ничем себя не проявлять или отсеивались в лагеря. Но общее паранойяльное поле пожирало и «присоединившихся», и, что еще более важно как исторический урок, пожирало своих же идеологов.

Иосиф Виссарионович Сталин.

1940-е годы

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1647. Л. 28]

В мае 1937 года был публично обвинен в шпионаже на Германию и арестован как организатор троцкистского «военно-фашистского заговора в РККА» Михаил Николаевич Тухачевский. 12 июня того же года Тухачевский расстрелян.

От брошенного в черную воду приговора пошли черные круги. Угроза нависла над всеми, кто оказался в пределах этих кругов: от самого близкого к смертельной точке – до удаленных. Арестовывают и расстреливают ленинградского заместителя Тухачевского Н.Я. Ильина, курировавшего и недолго возглавлявшего ГДЛ, расстреливают руководителя Осоавиахима Р.П. Эйдемана, с которым был тесно связан ГИРД, арестовывают начальника Управления военных изобретений Я.М. Терентьева, покровителя Королева.

28 июня 1937 года бюро Октябрьского РК ВКП(б) ставит перед секретарем парткома НИИ‐3 вопрос об освобождении от работы в Осоавиахиме Королева за «тесную связь с врагом народа Эйдеманом». 20 августа 1937 года его исключают из рядов сочувствующих ВКП(б) «1) за недостаточную общественную активность; 2) за развал осоавиахимовской работы; 3) в связи со снятием одним из рекомендующих своей рекомендации»[45]. Отозвал свою рекомендацию Клейменов.

Лаврентий Павлович Берия.

1940-е годы

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 70]

Иван Терентьевич оказался в одном из самых близких черных кругов, образовавшихся от ушедшего на дно: своим рождением РНИИ был обязан Тухачевскому. И направленная в институт вскоре после расстрела замнаркома комиссия приходит к выводу, что Клейменов работал плохо, организация малопродуктивна. Комиссия рекомендует снять его с поста директора и очистить институт от «подозрительных элементов».

В институте началась настоящая травля еще действующего начальника и лихорадочный поиск «шпионов и вредителей».

2 ноября 1937 года Иван Терентьевич арестован. Арестован и главный инженер, старший друг Глушко и его соавтор Г.Э. Лангемак.

* * *

Клейменова теперь заочно обвиняют во всех возможных грехах. В конце ноября собрание партийно-хозяйственного актива института осудило методы руководства Клейменова и Лангемака как порочные, результаты отчетов о работе названы подтасованными. Бывшие гирдовцы негодовали:

– Клейменов задвинул в дальний угол работу по жидкостным ракетным двигателям!

– Загубил кислородное направление!

– Наши Р-9 и ГИРД-Х они с Лангемаком не считали за достижения!

– Только Тихонравов и его группа продолжают заниматься бескрылыми ракетами! Никто им за такую работу не платит!

Доставалось и Глушко:

– Ему сыпались премии!

– Только его двигатели на азотном окислителе руководство продвигало!

– Глушко и оклад имел самый большой, и премии, а нашего Душкина третировали!

– Глушко высокомерен! Нарцисс! Восхваляет себя и принижает Цандера и Циолковского!

Не обошли критикой и Королева:

– Королев теперь с Глушко, он предал кислородную тематику!

Через некоторое время директором РНИИ-НИИ-3 назначают военного инженера Бориса Михайловича Слонимера, вскоре Андрей Григорьевич Костиков становится сначала исполняющим обязанности главного инженера, а позднее – главным – без «и. о.».

– Ваш Костиков ведь из низов? – скептически скривив губы, спрашивает Глушко Королева. – Рабоче-крестьянская кость?

– Он такой же мой, как и ваш! – сердито отвечает Королев. Ему неприятно, что Андрей Григорьевич, бывший подчиненный, публично не раз оскорблявший его, поставлен над ним начальником. Это временно, успокаивает он себя. Нужно отстраниться от всех конфликтов, институт нужен! Другого такого нет! Только здесь можно заниматься реактивным движением и ракетопланом.

* * *

Не все в институте опечалились сменой руководства. Кое-кто решил, что настал подходящий момент окончательно избавиться от «ледяного Глушко». Лидером бывших гирдовцев стал Костиков.

Королев теперь работал только с двигателями Валентина Петровича, небрежно отбросив все исследования по моторам Костикова и Душкина, что больно травмировало обоих конструкторов, ставших ненужными бывшему начальнику ГИРДа. К тому же очень подействовала на Андрея Григорьевича, полностью поверившего в «троцкистский заговор», вывешенная на институтском стенде резолюция проверочной комиссии, призывавшая выявлять «подозрительные элементы», поскольку в ведомственном военном институте могут затаиться «шпионы» и «вредители». Вскоре после ареста Клейменова и Лангемака (о их расстреле в январе 1938 года институтские сотрудники не знали) он пишет в местный партком:

«Раскрытие контрреволюционной троцкистской диверсионной вредительской шайки, их методов и тактики настойчиво требует от нас еще глубже присмотреться к нашей работе, к людям, возглавляющим и работающим на том или ином участке Ин-та. Конкретно я не могу указать на людей и привести факты, которые давали бы достаточное количество прямых улик, но, по моему мнению, мы имеем ряд симптомов, которые внушают подозрения и навязчиво вселяют мысль, что у нас не все обстоит благополучно».

И переходит к разработкам Глушко:

«…в течение 7 лет ведется работа целой группой людей под руководством Глушко над освоением двигателя, и, нужно сказать, до сих пор этот вопрос не решен. (…) В течение 1935 г. и 1936 г. целый сектор, возглавляемый Глушко, занимался проектированием и расчетами двигателей. А когда во второй половине 1935 года приступили к испытаниям, то практически не было ни одного, которое не сопровождалось взрывом, который уничтожал целиком весь объект и даже частично оборудование…»

Но стремится быть честным:

«В 1936 году взрывов не повторялось. В октябре месяце Глушко предъявил к сдаче двигатель (объект № 202), который удовлетворял техническим требованиям, предъявляемым Заказчиком (внутренним – группа Королева)».

И обобщает:

«В течение 1934–1935 гг. и даже 1936 года частью работников Ин-та, как-то: инж. Тихонравов, Душкин и Якайтис, неоднократно поднимался вопрос о неправильной установке в производстве. Например, все работы, проводимые по двигателям и ракетам на жидком топливе, носят сугубо экспериментальный характер. Для быстрого решения отдельных вопросов необходима самая тесная связь инженера, конструктора, станка и испытательной лаборатории…»

(Заметим в скобках, что именно на такую связь будет опираться Королев в своей работе после 1946 года. Предлагает Костиков и создание через партком специального технического совета с приглашением специалистов, в том числе Ветчинкина и Стечкина.)

«Эта точка зрения категорически отметалась со стороны Клейменова, Лангемака и Надеждина, – утверждает Костиков далее. – Все время торжествовала принятая ими система. Это проектирование, изготовление чертежей, сдача в производство, а затем изготовление заказа в течение такого длительного срока, что он терял всякую научную ценность. (…)

Дайте мне все материалы, и я со всей очевидностью докажу фактами, что чья-то рука, возможно по неопытности, тормозила работу и вводила государство в колоссальные убытки».

В конце письма приписка:

«В конце 1933 г. зам. директора был Королев С.П. Меня вызвали в кабинет и предложили в течение 5 часов израсходовать 150 000 рублей. На мой вопрос, что, собственно, делать с этой суммой, Королев в категорической форме приказал покупать все что угодно, но израсходовать. Я, конечно, поехал, закупил несколько сверлильных станков (два), но зато параллельно со мной поехавший на закупку агент ухлопал все остальные средства, закупив несколько сот рулеток и т. п.»[46].

Припомнил Андрей Григорьевич о давнем задании, наверное, из опасения: проверки могут обнаружить какие-то нарушения в финансовой отчетности, касающиеся 150 000 рублей…

Правда, на собраниях, где станут клеймить Глушко за «барство», «высокомерие», близость к «врагу народа» Лангемаку, даже найдут в книге Глушко и Лангемака выданные ими секретные военные разработки института, Костиков, один раз высказавшись, принципиально перестал выступать. Шквал ненависти стал казаться ему неправильным. Нужно честно разобраться в его работе, а не оскорблять человека огульно, тоскливо думал он.

– Почему это вы отмалчиваетесь? – поинтересовался новый парторг Пойда, прижав Костикова к серой стене коридора. – Заняли какую-то ревизионистскую позицию! Неужели у вас нет критики по отношению к Глушко?

– Так я же вам в партком писал о его нарушениях, – объяснил Костиков. – Все в заявлении высказал.

– Я отправил ваше заявление куда следует.

– Собственно говоря, я писал для постановки вопроса в институте.

– Вы как-то подозрительно реагируете на партийное решение!

Костиков похолодел, его ноги окаменели. А суровый парторг уже отбежал и через минуту прорабатывал в темном конце коридора кого-то другого.

Даже не глянув на Костикова, мимо прошел Королев.

Сергей Павлович, шокированный обнародованным в прессе расстрелом Тухачевского и арестами руководства, ни с кем не общается, на общих собраниях реплик не подает, угрюмо бродит один. Только с Щетинковым иногда позволяет себе быть откровенным.

– Ты веришь? – как-то спросил он Евгения Сергеевича.

– Нет.

– Знаешь, зря я с ним воевал. Молодой, выходит, еще был…

Они оба знали, о ком говорят. Имена «врагов народа» не произносились вслух.

* * *

В январе 1938 года Королева вторично понижают: теперь он просто ведущий инженер. А в марте как член «контрреволюционной троцкистской вредительской организации» арестован Глушко. Лангемак назвал на допросе имена «членов организации»: Клейменова, Глушко и Королева. И на суде от своих показаний не отказался. Голованов выдвигает неубедительную версию: не отказался по причине уверенности, что абсурдность обвинения и показаний выяснится в судебном процессе. Гораздо вероятнее: Лангемак после жестоких допросов уже плохо соображал.

Полумертвый Клейменов, попавший, кроме расстрелянного круга Тухачевского, еще и в круг «шпионов Наркомвнешторга» (из-за работы в Германии), все-таки сумел сохранить ясный ум и на суде назвал обвинения ложью, виновным себя не признал и отказался от всех своих показаний, данных следователю С.Э. Луховицкому, которого Голованов называет «натуральным садистом». Генерал Горбатов, арестованный как «враг народа» и не подписавший ни одного протокола, не назвавший ни одного имени, в своих мемуарах писал:

«Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться…

Вскоре меня стали опять вызывать на допросы, и их было тоже пять. Во время одного из них я случайно узнал, что фамилия моего изверга-следователя Столбунский. (…) До сих пор в моих ушах звучит зловеще шипящий голос Столбунского, твердившего, когда меня, обессилевшего и окровавленного, уносили: “Подпишешь, подпишешь!”

Почти все, кто ставил подпись под протоколами допроса, шли на это после того, как перенесли физические и нравственные муки и больше вынести не могли; многие из них после безрезультатно пытались отречься от своих показаний, которые давали в надежде, что все разъяснится, когда дело дойдет до суда. (…)

Люди, психически (но не морально) сломленные пытками, в большинстве своем были людьми достойными, заслуживающими уважения, но их нервная организация была хрупкой, их тело и воля не были закалены жизнью, и они сдались. Нельзя их в этом винить…»[47]

Королев о показаниях Лангемака (а позже – Клейменова), конечно, не знает, но цепочка для него уже ясна: Тухачевский – Ильин – Клейменов – Лангемак – Глушко… За Глушко обязательно последует он. Во второй цепочке, тянущейся от Эйдемана, тоже есть для него роковое звено… И Туполев арестован, с ним легко установят его связь… Что делать?! Как это предотвратить?! Неужели – конец?! Неужели он скоро исчезнет без следа?!

В члены «троцкистской вредительской организации» были включены дознавателями и другие сотрудники РНИИ-НИИ-3, в частности Победоносцев, – они избежали ареста. Голованов на основании этого факта сделал вывод, что репрессии не подчинялись никаким законам. Внизу пирамиды арестов, наверное, не подчинялись, расползаясь, как ядовитые пауки. Однако историки утверждают, верхние ее этажи были четко отлажены: аресты шли по спирали – от самого узкого звена, ближайшего к центральной фигуре обвинения, до все более широких. Редкие исключения были – кому-то удалось избежать трагической участи, но каждый конкретный случай обосновывался отдельно.

Ю.А. Победоносцев

[РГАНТД. Ф. 134. Оп. 6. Д. 9]

– Костикова поставили руководить технической комиссией по выявлению «вредительской деятельности» Глушко, – в один из тяжелых дней сказал Щетинков Королеву шепотом.

– Сволочь! – выдохнул Королев. – Мог бы отказаться!

– Душкин сказал, это приказ Слонимера. Он получил распоряжение от НКВД.

Охваченный тревогой Королев срочно пишет в райком ВКП(б), жалуется на невыносимую обстановку в РНИИ-НИИ-3, мешающую ему работать, упоминает Клейменова, винит себя, что взял рекомендацию в партию у «врага народа», просит восстановить его в «рядах сочувствующих» – то есть тех, кто разделяет программу партии полностью, кандидатов в ВКП(б). Письмо пересылают в институт, в парткоме принимают решение «в сочувствующих не восстанавливать».

Между тем Андрей Григорьевич снова потерял сон, ему вновь казалось, что наволочка на подушке мятая, и он вставал, ставил чугунный утюг на конфорку и потом долго разглаживал ткань. Никакого раскрытия военных секретов института Костиков, к своему стыду, в книге Глушко и Лангемака не нашел. Но на всякий случай приказал из библиотеки ее экземпляры изъять. И зародившиеся в нем сомнения терзали его теперь все сильнее: а точно ли Глушко вредитель, стучало в его мозгу, может, взрывы его двигателей следствие ошибок? Глушко сейчас ему казался правильнее Королева, ведь Валентин Петрович не отступал от своего азотного двигателя ни на шаг. Это было особенно мучительно.

…Но как могло случиться, что известный инженер с опытом, проектируя двигатель, в котором развиваются такие высокие температуры, применил сталь и не предусмотрел охлаждения?

Костиков ложился, снова вставал с постели, и набегал на него холодной водной рябью страх. И его могут арестовать, если он откажется подписать акт комиссии. Опять же последний взрыв… Двигатель был запущен при грубых отклонениях от инструкции. И Глушко сам указал, что он нервничал и подал топливо в камеру преждевременно… А если и правда он ошибается от нервности? Или все-таки имеет место намеренное затягивание сроков и намеренный сбой работы? В парткоме сказали: «Без всяких сомнений, Глушко такой же враг, как Лангемак! А Королев теперь с ним, обратите на это особое внимание, Андрей Григорьевич». Значит, что-то партийное руководство знает…

…

В январе 1938 года Клейменов и Лангемак были расстреляны. Много позже Королев подумает: если бы он не был снят с должности заместителя Клейменова, смерть в 1938 году нашла бы не Лангемака, а его.

* * *

В мае Королев и Арвид Палло проводили стендовые испытания крылатой ракеты 212, впервые оснащенной автоматической системой стабилизации. Сергей Павлович очень нервничал: проект был одобрен еще двумя годами ранее, в 1936-м, однако все предыдущие испытания оказались неудачными. Нервное его состояние было вызвано не только экспериментом с ракетой, темная туча предчувствия уже плыла по небосклону его души, напряжение от ожидания ареста нарастало, оттого он все делал резко, рывками, срывался и раздраженно кричал на Палло. Арвид терпел и взвинченность Королева, и нарекания рабочих – азотная кислота злила их: прожигала дыры на одежде, оставляла красные болезненные следы на коже рук, душила тяжелым запахом.

– Сергей Павлович, в двигателе течь! – крикнул Палло. – Прекращаем испытания.

– Ни за что! Продолжаем!

– Может произойти взрыв!

– Продолжаем!

Королев был взвинчен еще и от вчерашнего разговора с главным инженером Костиковым. Тот спросил:

– Сергей Павлович, может быть, на ракетоплан вы поставите двигатель Душкина? И еще мной только что получены важные результаты для стенок камеры сгорания, почему бы не применить тонкую медь вместо стальных конструкций? Кроме того, директор намекает на запрет двигателей Глушко…

– Исчезните, Костиков! – рявкнул Королев. – И чтобы я вас… тебя… больше никогда не видел!

Андрей Григорьевич побледнел и, горбясь, побежал по коридору.

* * *

– Сергей Павлович, очень высокое давление! Опасно!

– Я сказал – продолжаем! Арвид, ты…

Договорить не успел. Раздался взрыв. Его ранило осколком: потекла кровь, возле виска расширялась рана. «А ведь вскоре меня ждет более страшный удар», – подумал Королев, когда его везли в Боткинскую больницу, где работала жена.

– Сотрясение мозга и небольшая трещина, – сказал после осмотра хирург. – Постельный режим. Ничего, не горюйте, подлечим!

Ксения Максимилиановна облегченно вздохнула и улыбнулась.

– Принесу тебе книги, – сказала, обнимая мужа. – Перешел бы ты на занятия наукой, подальше от всяких опасных полигонов.

– Полигоны – моя судьба, – он улыбнулся ей в ответ. – Неудачи меня не остановят. Даже если придется погибнуть.

* * *

В аварии при стендовых испытаниях директор Слонимер обвинил Костикова.

– Вы как главный инженер обязаны были проконтролировать все заранее!

– Проконтролировать Королева невозможно, – заступился за Костикова присутствующий на заседании Душкин. – Сергей Павлович считает себя выше всех. Мы для него нули.

– Это не так, Леонид Степанович, – возразил Щетинков. – Королев горячий энтузиаст ракетостроения, но прислушивается к критике, если она умная.

– Вы, Евгений Сергеевич, хотите сказать, что наша критика его решения установить на 212-ю крылатую двигатель Глушко глупая?

– Нет, что вы, – смутился Щетинков. – Королев яркий человек со сложным характером, а критику ценит, только это имелось в виду, вы меня не так поняли.

«Для Сергея Павловича я по-прежнему пустое место, ноль, ни одна из моих разработок его не заинтересовала, – печально думал Костиков ночью, бесконечно ворочаясь в постели. – Они с Глушко росли в одной буржуазной среде, даже по-французски могли обмениваться фразами. А я… я пролетарский выдвиженец». Внезапно он поймал себя на странном желании: ему захотелось, чтобы его бывший кумир навсегда исчез из института, а он, Костиков, сбросив мышиную шкурку вечной робости, превратился в него.

– Вы уже и так заняли мое место, Андрей Григорьевич! – проговорил он раздраженным голосом Королева. – Главным инженером должен быть я!

Костиков тихо засмеялся, встал, неловко споткнувшись о прикроватный лоскутный коврик, и, достав зеркало для бритья, вгляделся в свое лицо. Зеркало, будто подмигнув, насмешливо сверкнуло.

Серебристая луна заглянула в окно, нарисовала на досках пола неровные решетки. Зашуршала под кроватью тьма – стихла.

* * *

28 июня 1938 года как член «троцкистской, вредительской организации», окопавшейся в РНИИ-НИИ-3, Сергей Павлович Королев был арестован. Это была катастрофа. Страшнее аварий в полете.

Теперь он – безликий арестованный № 1442.

В Бутырской тюрьме следователь Шестаков сообщил ему на допросе, что против него имеются показания Лангемака, Клейменова и Глушко, намеренно скрыв, что Глушко выставил Королева лишь исполнителем своей собственной «вредительской воли», а не участником «заговора».

– Подлая клевета! – Королеву казалось, что он кричит, а белые губы еле выговаривали слова. – Ложь! Я всегда был верен советской власти!

Уже на следующий день Королев, не глядя, подписал протокол допроса. В нем говорилось: обвиняемый признал, что является участником антисоветской организации, в которую в 1935 году был вовлечен Лангемаком и в которой состояли Клейменов и Глушко.

Голованов приводит слова из письма Королева: «следователи Шестаков и Быков подвергли меня физическим репрессиям и издевательствам». Они добились подписи обвиняемого под заранее заготовленным протоколом безжалостным психическим шантажом:

– Не подпишешь, завтра арестуют твою жену, а малолетняя дочка отправится в детский дом!

Откажусь на суде, подумал обессиленный издевательствами и пытками Королев. И все обвинения опровергну фактами.

* * *

Акт экспертизы, проведенной по приказу НКВД, должный на примерах неудачных пусков «объектов» доказать «некомпетентность» Королева, показал обратное: непонимание комиссией того, что Королев – смелый, рискованный первопроходчик. Да, принцип работы был тогда прост: сделаем, запустим и – посмотрим, что получится, но другого пути, учитывая техническое оснащение, в те годы не было. Поэтому ошибки, выявленные комиссией, были не только закономерны, но и полезны: они указывали на проблемы, в дальнейшем очень важные для ракетно-космической области. В 30-е годы все связанное с запуском ракет было абсолютно новым не только в СССР, но и за рубежом, и там опробовалось, тем же Годдардом в США, так же, как Глушко и Королевым, – экспериментально. Даже советское партийное руководство, далекое от ракетостроения, будет в дальнейшем с пониманием относиться к авариям при пуске ракет серии Р на полигоне Капустин Яр.

Разумеется, комиссия, руководить которой назначили главного инженера Костикова, не оставила в стороне кислородно-азотный конфликт, придав ему идеологическую окраску: «Совершенно не случайно был произведен переход от двигателя, применявшего в качестве окислителя жидкий кислород, при помощи которого имелась возможность решить ряд вопросов для изучения поведения торпеды в полете, на двигатель азотный, после чего в течение 2-х лет по причинам, изложенным при анализе работ Глушко, испытания в воздухе приостанавливались и объекты, как например 212 в количестве 4-х экземпляров сервировались с 1936 г.».

Финансовую сторону (весьма важную для следствия) подчеркнули: «В результате этого испытания четырех построенных Королевым торпед показали их полную непригодность, чем нанесен был ущерб государству в сумме 120 000 рублей и затянута разработка других, более актуальных тем».

Роковые 1200 рублей, обнаруженные ревизорами в ГИРДе, точно преследуют Королева и вырастают в сто раз.

Приписали Королеву и «барское пренебрежение к большинству сотрудников института, не входивших в компанию Клейменова, Лангемака, Глушко…». Слово «вредительство» на восьми страницах материалов экспертизы комиссия не употребила ни разу, его заменили «преступным расходованием средств» и выводом: «За развал основной работы был в 1937 г. исключен из рядов сочувствующих…»

Подписали члены комиссии: Костиков, Душкин, Калянова, Дедов.

Конечно, восьмистраничный акт был нужен НКВД чисто формально – для бумажного подтверждения уже выдвинутого Королеву обвинения, нависшего над ним сразу, едва были арестованы Тухачевский и Эйдеман. Обвинение – следствие не институтских дрязг, а общей волны репрессий, и не сыграл акт той основной роли, которую ему потом приписывали. С другой стороны, как раз сам акт – результат застарелого конфликта в РНИИ-НИИ-3 и закономерного непонимания большинством сотрудников проблем только зарождающего ракетостроения из-за ориентации института на военные темы. И конечно – результат смертельного страха: не выявивший вовремя «вредительство» «врага» считался «вредителем» сам. Героями рождаются, увы, немногие.

Разработкам и промахам Глушко, втянувшего Королева во «вредительство», уделила комиссия не восемь, по утверждению А. Глушко, а тридцать страниц, и указала на близкую связь Глушко с Тухачевским, и повторная экспертиза под руководством парторга Пойды – в ней Костиков уже участия не принимал, а членом комиссии являлся профессор Победоносцев – подтвердила научно-технические выводы предыдущей.

Андрей Григорьевич считал сделанный комиссиями разбор эвристической, но кустарной деятельности обвиняемых правильным и вряд ли предвидел, что вскоре Королев окажется на Колыме. Костиков был озабочен изменением стиля работы в институте: сначала нужны точные математические расчеты, лабораторные исследования, а лишь потом практические эксперименты, и мотор нужно разрабатывать под самолет или конкретную ракету, а не так, как Глушко, – ради самого мотора, который может оказаться не нужным стране, а значит, тратой государственных средств. Сейчас нужно не свободное творчество, пусть даже гениев, убеждал он себя, а строгое следование программе партии по индустриализации. Прав поэт Маяковский, приходится наступать на горло собственной песне.

Только вот злая бессонница стала мучить Андрея Григорьевича после ареста Королева все чаще. Находил он утешение в работе: долгие часы проводил в испытательной научной лаборатории, им же и созданной для искоренения кустарных методов работы.

* * *

Суд оказался коротким жестоким фарсом. В.В. Ульрих мельком глянул на Королева и незаметно шевельнул пальцем: нечего рассусоливать, сворачивайте.

* * *

Королев Сергей Павлович, 1906 года рождения,

урож. гор. Житомира, русский, гр-н СССР, беспартийный,

до ареста – инженер НИИ-3 НКБ СССР,

обвиняется в том, что:

являлся с 1935 года участником троцкистской вредительской организации, по заданию которой проводил преступную работу в НИИ-3 по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения, т. е. в преступлениях ст. ст. 58-7, 58–11 УК РСФСР.

Виновным себя признал, но впоследствии от своих показаний отказался.

Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 27 сентября 1938 года: 10 лет тюремного заключения.

* * *

«Верховному Прокурору СССР г. Москва

от заключенного Новочеркасской тюрьмы

Королева Сергея Павловича. 1906 г. рожд. В порядке прокурорского надзора

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу Вас в порядке прокурорского надзора пересмотреть мое дело, т. к. я осужден 27 сентября с. г. в г. Москве Военной Коллегией Верхсуда неправильно и в предъявленных мне обвинениях совершенно невиновен.

Я авиационный инженер и летчик… С 1931 г. и до ареста работал в совершенно новой области авиационной техники – по ракетным самолетам. Эта область работы настолько нова, что до 1935 г. вообще никаких экспериментов не велось, были лишь изыскания и до сего дня нам не известны случаи осуществления даже в передовых странах за границей самолетов подобного типа.

Мне же с моими товарищами по работе (инж. Глушко – ныне также арестован) за эти годы удалось провести многочисленные эксперименты и в конце 1937 г. осуществить впервые в технике небольшой ракетный самолет. В 1938 г. он был мною успешно испытан на земле с хорошими результатами. Этот самолет, все отчеты об испытаниях и проч. находятся и сейчас в НИИ № 3 НКОП в г. Москве, где я работал до своего ареста. Но ряд лет группа лиц из НИИ № 3 во главе с ныне техдиректором Костиковым упорно травила меня и мои работы, которые имеют совершенно исключительное оборонное значение. Всеми способами они старались меня убрать из НИИ № 3, прибегая к самым гнусным приемам, о которых я писать здесь не буду из‐за недостатка места.

Они же (Костиков) ввели в заблуждение НКВД, и 27 июня с. г. меня арестовали, причислив к группе ранее арестованных в Ин‐те лиц. Мне предъявили обвинение во вредительстве и участии в антисоветской организации. Я заявлял и заявляю, что никогда вредительством не занимался и ни в какой организации не состоял и ничего подобного и не подозревал. Несмотря на то, что я был арестован в момент достижения успеха в своей многолетней работе, следователи VII отдела Шестаков и Быков избиениями и издевательствами заставили меня подписать ложные показания на себя. Я 3 раза писал об этом Вам протест, то же Н.И. Ежову, но Суд, не разбирая дела по существу, осудил меня на 10 лет тюрьмы.

В результате: я осужден невинным, причем обвинен в преступлении по делу, которое является целью моей жизни и мною создано, как реализация идей нашего ученого К.Э. Циолковского. Я оторван от дела в период его успешного развития и работа стоит, т. к. арестован и Глушко. Этим нанесен ущерб СССР, т. к. указанные работы чрезвычайно важны и нужны. Прошу Вас пересмотреть мое дело, причем все расчеты и сведения могут быть мною доказаны.

С. Королев»[48].

В это письме, датированном 29 октября 1938 года и приведенном Н.С. Королевой в ее книге «Отец», есть очень важные строки: «я осужден невинным, причем обвинен в преступлении по делу, которое является целью моей жизни и мною создано, как реализация идей нашего ученого К.Э. Циолковского». Значит, программа судьбы Королева и цель его жизни к 1938 году уже им сформированы: он должен воплотить на практике идеи Циолковского.

Ракетный самолет, о котором идет речь в письме, – это ракетоплан. Для лиц, от которых зависела свобода и жизнь, оборонное самолетостроение – сфера реальная и понятная. О немецких военных ракетных разработках знали единицы, первые советские ракеты тогда еще с вооружением не связывали. К тому же ракетоплан относился к авиации по праву как экспериментальный планер с реактивным двигателем.

В письме вызывает закономерные вопросы только упоминание двух имен. Почему Костикова, не писавшего в НКВД доносов (в чем Королев мог убедиться из документов следствия и что в 1989 году будет подтверждено прокуратурой), а лишь «сигнализировавшего» в местный партком, причем о «сомнительной» деятельности Глушко, а не Королева, и по обязанности руководившего технической экспертизой, обвиняет Королев в своем аресте? Неужели лишь вследствие институтского конфликта и постоянных придирок (иногда и справедливых) «техдиректора»?

Разбора акта комиссии и указания на него как на причину ареста, что было бы закономерно при таком жестком обвинении, в этом письме нет. Возможно, он еще не был с ним ознакомлен. Удивляет и то, что Королев здесь называет Глушко своим товарищем, а через год пишет прокурору СССР А.Я. Вышинскому совсем другое: «Я осужден на основании подлой клеветы со стороны ранее арестованных б. директора НИИ № 3 Клейменова, зам. дир. Лангемака и инж. Глушко, которые, как мне говорили на следствии и как упомянуто в обвинительном заключении, дали на меня показания. Несмотря на все мои просьбы и требования, эти “показания” мне не были показаны, а в очных ставках мне было отказано».

В этом письме он опровергает акт экспертизы:

«Уже после моего ареста, 20-го июля 1938 г., из НИИ № 3 был представлен в НКВД акт, несколько страниц которого, касающиеся меня, были мне показаны. Этот акт пытается опорочить мою работу. Однако заявляю Вам, что он является ложным и неправильным. Лица, его подписавшие, никогда не видали в действии объектов моей работы (Костиков, Душкин, Калянова и Дедов). Приводимые в акте “факты” вымышлены, например: при испытании макетов объекта 201/301 пуском с самолета никакой аварии не было (см. отчеты и акты комиссии, производившей испытания). Необходимые меры предосторожности были приняты по моему указанию, о чем имеются записи в деле 201/301, сделанные задолго до испытаний. В акте же делается совершенно ложный намек на якобы “возможность аварии”. Еще раз заявляю, что все это ложь и вымысел, как и другие относящиеся к моей работе данные этого акта.

Таковы отдельные факты и обстановка следствия, производившегося по моему делу. Все мои попытки добиться фактических данных по предъявленным обвинениям, как я уже указывал ранее, были безуспешны. Ни органы следствия, ни суд не пожелали разобраться в моем деле, проверить факты, документы и т. д.

В результате я осужден, будучи совершенно невиновным ни в чем, а все мои заявления остаются без ответа.

Вот уже 15 месяцев, как я оторван от моей любимой работы, которая заполняла всю мою жизнь и была ее содержанием и целью. Я мечтал создать для СССР, впервые в технике, сверхскоростные высотные ракетные самолеты, являющиеся сейчас мощным оружием и средством обороны.

Прошу Вас пересмотреть мое дело и снять с меня тяжелые обвинения, в которых я совершенно не виноват.

Прошу Вас дать мне возможность снова продолжать мои работы над ракетными самолетами для укрепления обороноспособности СССР.

15 октября 1939 г. С. Королев».

Слова Королева «Я осужден на основании подлой клеветы со стороны ранее арестованных б. директора НИИ № 3 Клейменова, зам. дир. Лангемака и инж. Глушко» порой намеренно муссируют, бросая на Глушко несправедливую тень, его судебное дело, которое изучил и приводит в статьях А.В. Глушко, доказывает: Валентин Петрович, узнавший от следователя, что Лангемак и Клейменов вписали в «троцкистскую группировку» и Королева, на допросах с применением пыточных методов старался по мере сил оградить его от роли активного участника. Приводил А.В. Глушко в своих статьях и протокол допроса Королева с заранее сфабрикованными свидетельствами против Глушко, которые Королев, подвергнутый психическому и физическому воздействию, подписал, а на суде от этих показаний отказался.

Михаил Михайлович Громов

1930-е годы

* * *

После страшных дней в Бутырке, тюрьмы НКВД на Лубянке, изматывающей духоты и грязи поезда, восьми месяцев ожидания в Новочеркасской пересыльной тюрьме, снова грязного поезда, переполненного голодными арестантами, политическими и уголовными, зловонного трюма парохода и трясущегося по тундре грузовика, 3 августа 1939 года Королев оказался на колымском золотом прииске Мальдяк и пробыл там почти до конца ноября.

Когда проезжали Кулундинскую степь, поезд, везший его на край земли, внезапно остановился.

Приоткрыли вагон, пахнуло травой, истомленному Королеву показалось в полусне, будто вдоль железнодорожного полотна бредет Цандер. Вот он остановился, смотрит на товарняк, машет ему… Открыл глаза, глянул в вагонный просвет: безлюдье, хорошо бы сделать в такой степи полигон для испытаний ракет…

Поезд тряхнуло, он железно охнул – потащился дальше. Королев успел сложить треугольник из папиросной бумаги с несколькими словами жене и московским адресом, заклеить хлебным мякишем и выбросить из вагона. Удивительно, но такие послания арестантов, благодаря сердобольности обходчиков, опускавших найденные письма в почтовые ящики, доходили до адресатов. Получила треугольничек и Ксения Максимилиановна. Вся семья собралась на Октябрьской: Сергей жив! Но где он?

Отбывавший срок в Мальдяке по той же 58-й статье искусствовед Г.К. Вагнер вспоминал, что в 1938 и 1939 годах, при нереально высоких планах добычи золота, была уменьшена норма питания на одного человека. 12-часовой рабочий день без выходных, голод и отсутствие гигиены привели к гибели нескольких тысяч человек. Проводились там и массовые «показательные» расстрелы.

Валентина Степановна Гризодубова

1940-е годы

«В лагере, огороженном колючей проволокой, было десять больших, санитарного образца двойных палаток, каждая на пятьдесят – шестьдесят заключенных, – писал в мемуарах генерал Горбатов, тоже попавший как “враг народа” на прииск Мальдяк.

(…) Работа на прииске была довольно изнурительная, особенно если учесть малокалорийное питание. На более тяжелую работу посылали, как правило, “врагов народа”, на более легкую – “уркаганов”[49].

В один из морозных ноябрьских дней в лагерь Мальдяк был доставлен Михаил Александрович Усачев, бывший директор Московского авиазавода, – самолет, построенный на этом заводе, посчитали намеренным «вредительством»: при полете на нем погиб знаменитый Чкалов. Усачев был физически сильным и очень храбрым, он быстро заставил уголовников его уважать. Один из них, матерый уркаган, как-то его предупредил:

– В эту палатку не ходи, могет, зараза, там Король помирает, Серега Королев, он из ваших, политических, слег и уже, говорят, не встанет.

Усачев молча отодвинул уголовника с дороги. Молодого авиаконструктора Королева он хорошо помнил и, войдя в палатку, сначала не узнал его в изможденном человеке, закрытом грязным тряпьем.

Глава 12

Москва – Омск – Казань – Москва

Молчи, скрывайся и таи…

Ф. Тютчев

Сверкают черные ягоды смородины, рыжеет крыжовник, коричневые бархатные бабочки порхают над яркими цветами, пчела кружится, норовя добраться до вазочки с вареньем… Так тихо сегодня в подмосковной Барвихе у Баланиных-Москаленко. Разъехались все, лишь Мария Николаевна осталась – для встречи, назначенной еще на прошлой неделе, с журналистом Ярославом Кирилловичем Головановым. Он уже бывал у нее в Барвихе несколько раз. Почему-то и ей, и ему нравится беседовать именно здесь, на террасе дачного дома под тихий шум листвы.

Марии Николаевне Баланиной девяносто. Седая, сгорбленная, но и в старости красивая, думает Голованов, а какая мужественная мать, сколько она перенесла в те страшные годы.

– Кому я только не писала тогда, – говорит Мария Николаевна, сдерживая слезы, – Сталину, Ежову, Берии, Голякову, он был председателем Верховного суда, писала прокурору по спецделам, просила передать дело другим следователям, отправляла телеграммы главному военному прокурору и самому Сталину. Что скрывать, мы тогда верили, что он буквально отец родной…

– А Сергей Павлович ведь тоже писал?

– Конечно! Вот, у меня в тетрадке записано, кому: верховному прокурору СССР в августе и октябре 1938 года, потом в апреле 1939-го. Председателю Верховного суда дважды – в том же октябре и в том же апреле. Писал в НКВД СССР, это август 1938 года. Из пересыльной Новочеркасской тюрьмы – в ЦК партии в феврале 1939-го. И самому Сталину писал… Сейчас я вам из одного его заявления зачитаю.

Мария Николаевна перелистывает тетрадь.

– Нашла. 5 августа 1939 года. Он еще в Бутырках. Пишет председателю Верховного суда СССР.

«Познакомившись с замечательными техническими идеями К.Э. Циолковского, я целиком перешел на экспериментальную научную работу в НИИ № 3 НКОП по ракетным самолетам. Эта область совершенно новая, неизученная, и за рубежом вот уже 10–15 лет как еще не создано ракетного самолета. Начал я работать в 1935 году, и к весне 1938 года удалось успешно произвести наземные испытания первого в мире Советского ракетного самолета. Он готовился мною к полетным испытаниям летом 1938 г., но этого мне не удалось осуществить, т. к. я был арестован. Всю свою жизнь, всегда я работал честно и преданно моей Советской родине и Советской власти, вырастившей и воспитавшей меня.

Я мечтал создать для СССР впервые ракетные самолеты, и это стало самой главной задачей и смыслом моей жизни.

Прошу Вас снять с меня тяжелые обвинения и освободить из заключения. Прошу Вас дать мне возможность снова работать над ракетными самолетами на благо и укрепление СССР».

– Работа для Сергея Павловича была важнее свободы!

– И семьи, и всего остального.

– И никакой реакции не последовало?

– Никакой! Я много думала и поняла, что спас мой сын себя сам. В одном письме нам он упомянул Валентину Гризодубову и попросил передать привет дяде Мише. У нас в семье нет Михаилов, был у меня дядя Михаил Москаленко, давно умер. Я поняла, что это намек, значит, он имеет в виду Михаила Михайловича Громова. Они были знакомы. А Валю он знал еще с Коктебеля, она там с отцом часто бывала, когда шли планерные состязания. Я нашла, где они жили, найти было нелегко, но буквально сами ноги меня вели, к Гризодубовой пришла уже в начале одиннадцатого вечера, боты насквозь мокрые, сама усталая, но старалась держаться. Долго искала, она переехала на Ленинградский проспект, дали ей новую квартиру, пришлось идти туда. Ее мама, Надежда Андреевна, открыла, узнав, что я мать Сергея Королева, а он арестован, заплакала: «Такой хороший, помню его по крымским соревнованиям!» И Валентина Степановна сразу откликнулась, написала В.В. Ульриху. Вот, сейчас зачитаю.

Мария Николаевна опять листает тетрадь.

– «Прошу Вас пересмотреть дело осужденного Королева С.П. Депутат Верховного Совета В. Гризодубова». И написала, что прилагает мое заявление. Она многим помогала. И Михаил Михайлович написал, так его коварный секретарь не хотел мне записку отдавать… Представляете, Ярослав Кириллович, только недавно узнала, что и Громов, и Гризодубова из дворян… Причем Громов даже членом партии не был, а как его Сталин ценил!

– Он и графа Толстого, автора романа «Петра Первый» ценил… Парадоксы сталинского времени. На одной стороне дороги – трудовой энтузиазм и героическая романтика лучших советских людей, на другой – кровь и колючая проволока, а за ней те же лучшие люди.

– С запиской Громова я пошла на прием в Верховный суд. И Голяков на моем заявлении начертал: «Тов. Ульрих! Прошу проверить правильность осуждения».

– Вы спасли сына, Мария Николаевна!

– До этого еще было далеко. Приговор отменили, назначили вторичное расследование, творился полный беспредел, они сами тогда ничего не знали, где у них кто, он был уже в лагере на прииске Мальдяк, а Ульрих направляет извещение с грифом «секретно» об отмене приговора начальнику Новочеркасской пересыльной тюрьмы!..

– Действительно, беспредел!

– Только ближе к концу ноября пришел на Мальдяк вызов в Москву. И он снова оказался в Бутырках. Спасли и выходили в лагере его трое: Усачев, который буквально донес его до медсанчасти, был еще молодой уголовник Василий, отдававший потом ему свою еду, и врач Репьева, приносившая из дома сырую картошку и делавшая витаминный отвар из мелко нарубленных веток стланика от цинги: уже у него выпадали зубы, опухали ноги… И все-таки, скорее всего, до весны он бы там не дожил… – В глазах Марии Николаевны собрались слезы, она достала шелковый платок. – Всегда потом говорил: «Ненавижу золотишко!» И Нина Ивановна, его вторая жена, золотых украшений не носила.

– Я знаю, что в 60‐х годах Сергей Павлович разыскал Усачева и пригласил к себе на опытный завод заместителем главного инженера.

– Да. И все ему прощал.

– Жизнь Сергея Павловича не раз подвергалась риску!

– Конечно. Мог и на самолете, и на планерах разбиться. Сколько его знакомых прекрасных летчиков погибло: Алатырцев, Павлов, Кошиц, Степанчонок, Федоров… Его сохранила судьба. Случаев необъяснимого спасения в его жизни несколько. А с пароходом «Индигирка», на котором он должен был плыть из Владивостока на пересуд, – настоящее чудо. Он опоздал на пароход – «Индигирка» ушла без него. На каком-то суденышке сумел попасть во Владивосток, а оттуда его отправили сначала в Хабаровск, а дальше поездом в Москву. В Хабаровске врач Днепровская послала ему к поезду целый таз квашеной капусты, свеклы, моркови. Один ее знакомый тоже поделился овощами. Сергей потом его встретил на одном из заводов, обнял сердечно… Все это от цинги. Мы Днепровскую искали, но не нашли… Он и не предполагал, что, не опоздай на пароход… – Мария Николаевна заплакала, вытерла слезы платком. – Должен был плыть на «Индигирке», она ушла из бухты Нагаево, загрузив в трюм более тысячи заключенных, кого-то везли тоже на повторное расследование, кто-то отбыл срок и направлялся домой. Начался шторм в проливе Лаперуза, «Индигирка» сбилась с курса, налетела на каменные рифы и стала тонуть у берегов японского острова Хоккайдо. Заключенных закрыли в трюме – все они погибли.

– Страшная трагедия! Сергей Павлович был бы в этом трюме…

– Он считал, что его всегда спасала судьба ради космоса. А я считала, что помогают мои молитвы. Казанскую икону Богородицы, нашу фамильную, привезла моя мама, его бабушка, в Москву еще до войны.

– Мария Николаевна, я ездил во Владивосток и в Магадан, нашел документы, в них сказано, что Сергей Павлович убыл во Владивосток из Магадана 23 декабря 1939 года, а прибыл с прииска Мальдяк в Магадан не позднее 29 ноября. Несчастная «Индигирка» ушла в свой последний рейс 13 декабря. Почему же он на этот пароход не попал? Совершенно необъяснимо!

– Да, скорее всего, перепутали даты в документах. Если Ульрих тогда не все знал, чего было ждать от мелких исполнителей?

– Возможно… И все-таки…

* * *

Номер камеры Бутырской тюрьмы – 66 отзывался в душе болью. Точно чья-то злая воля издевательски напомнила счастливые дни в доме № 66 по улице Островидова в Одессе. Чья?! За что?! Сколько он передумал в долгие томительные дни дороги от Хабаровска до Москвы! Вспоминал НИИ, винил себя за конфликт с Клейменовым, теперь, после прошедших испытаний, он уже понимал цену показаниям и бывшего директора, и его заместителя. Выдержать мучения было невозможно. Подписали, спасали семьи, детей, надеялись, что правду расскажут на суде и откроется чудовищная нелепая ложь обвинений.

Когда проезжали Казань, вспомнил Глушко. Перед его арестом они почти сдружились: перешли на «ты», стали звать друг друга по именам… Может, следователи знали и сообщили Валентину, что несколько лет назад Королев писал Тухачевскому и называл испытания моторов Глушко провалом? Тоже была ошибка – гирдовцев затирали, вот и перегнул палку, защищая своих. Нужно было сплачивать объединенный коллектив ГИРДа и ГДЛ, а не разобщать! Урок на всю жизнь. Была, конечно, и обида, что сняли с должности замначальника и поставили Лангемака. Где он сейчас? На Колыме? Или… как Тухачевский?

…Оговор Глушко – месть? Нет, не может быть! Такая же издевательская выбитая фальсификация, как все свидетельства! Нужно избавиться от неприятного горького осадка в душе… Глушко нужен: его двигатели – будущее.

Королев уже знает: Сталин убрал Ежова, новым наркомом НКВД назначен Лаврентий Павлович Берия. Может быть, что-то он изменит? Разберется в роковых ошибках предшественника?

Сквозь черную почву отчаянья пробивался робкий зеленый росток надежды: вдруг освободят? Учтут, что он стране нужен, обратят внимание на строки письма: «хочу продолжать работу над ракетными самолетами для обороны СССР». Письма заключенных, адресованные Сталину, наркому внутренних дел, генеральному прокурору, доходили, потому что, по приказу Берии, лагерное начальство обязано было отправлять их, не вскрывая.

…Все-таки новая техническая комиссия, в которой Костиков не участвовал, а вошли Е.С. Щетинков и М.С. Кисенко, не столь единодушна, как прежняя, Щетинков дважды высказал «особое мнение», правда, председатель Ф.Н. Пойда полностью подтвердил результаты предыдущих экспертов. Королев угрюмо прочитал текст экспертизы, подумал горько: охарактеризовали меня так, что непонятно, как такой человек вообще может жить! И Щетинков с Кисенко акт подписали. Видимо, у Евгения Сергеевича не было выхода. Он же туберкулезник, в тюрьме не выжил бы и месяца. Без работы ему тоже оставаться нельзя – нужны деньги на лекарства. А он теперь подчиненный Костикова, главного инженера, то есть технического директора! Разве Костиков понимал, что ракетоплан – первая во всей стране попытка применить ракетный двигатель и проверить его на практике – в полете?! И Арвид Палло у него работает! И Щербаков, тоже толковый конструктор. А куда им идти? Единственный ракетный институт… Как вообще Костиков разрешил Тихонравову, Палло и Щербакову заниматься ракетопланом? Арвид, наверное, уломал. Поставили жидкостный двигатель Душкина. Оказался подходящим.

Мария Николаевна писала сыну, что 28 февраля 1940 года состоялся первый успешный полет его ракетоплана РП-318-1. Она даже съездила сама к летчику В.П. Федорову, чтобы узнать важные подробности!

Если ракетоплан взлетел, думал Королев, читая письмо матери, я выберусь. Цифра 66 поможет!

Новый приговор – 8 лет исправительно-трудовых лагерей – он воспринял почти спокойно: уже смутно чувствовал, что в судьбе наметился поворот от лагеря, где он бы сгинул навеки, – на другую дорогу. Но медлить в борьбе за новый поворот нельзя – срочно написал Берии заявление с просьбой использовать его как авиаспециалиста. Не сдалась и Мария Николаевна – еще раз прибегла к помощи Громова и Гризодубовой: они тоже обратились к Берии.

4-й специальный отдел в НКВД отвечал за организацию «шараг» – особых тюрем, где специалистам обеспечивались приличные условия для научно-технической работы. Первый опыт – «внутренняя тюрьма» в Бутырках, где трудились Григорович и Поликарпов, преобразованная в ЦКБ-39-ОГПУ, и последующие – нарком НКВД Ежов расценил как весьма удачный. Надеясь на обещанное освобождение, заключенные за несколько месяцев выполнили то, на что потребовались бы годы, говорил он Сталину, глумливо ухмыляясь. Тщеславие – не коммунистическая черта, подумал вождь, пожалуй, пора…

Новый нарком Берия, придав опыту научно-психологическую основу с учетом озабоченности Сталина военно-техническим направлением, обратил на авиационные «шараги» особое внимание. Зарешетили окна здания ЦАГИ и организовали там ЦКБ-29-НКВД – вошедшую в историю «туполевскую шарагу». Андрей Николаевич Туполев составил списки необходимых ему специалистов из тех, кто уже был арестован. Не забыл он и про своего дипломника. Возможно, напомнил ему о Королеве выкарабкавшийся с Колымы и недавно попавший к Туполеву Михаил Александрович Усачев.

За особо хорошую работу Берия предоставлял НКВД право досрочно освобождать осужденных ценных специалистов или сокращать сроки наказания.

13 сентября 1940 года было вынесено постановление о направлении Королева в Особое техническое бюро – ЦКБ-29. Так он снова оказался в Москве, в хорошо знакомом ему здании на углу Салтыковской набережной и улицы Радио.

Качественное трехразовое питание, белые скатерти, салфетки в столовой, отдельные кровати с чистым бельем, библиотека и возможность работать – разве это не счастье, думал Королев, стоя в «обезьяннике» – в этом огороженном решетками углу под самой крышей разрешалось курить и можно было глотнуть свежего воздуха. Стоял, смотрел на суету города с тем же удивлением, с каким в давние годы детства с крышки погреба смотрел на Нежин… Неужели запертая на замок калитка знак его судьбы?

Сквозь решетку пролетали воробьи, прыгали на полу, Королев приносил им крошки хлеба. Теперь не нужно было хранить черную корку, опасаясь голодных спазмов желудка. Все-таки в это невозможно было поверить! Надолго ли?

Воробышки клевали крошки и улетали.

– Дивлюсь я на небо – тай думку гадаю: чому я не сокіл, чому не літаю? – как-то очень тихо пропел Королев.

Постепенно он приходил в себя после лагеря, тяжелой дороги и Бутырской тюрьмы. Так было приятно, что лица здесь не уголовные, а свои: среди заключенных авиаконструкторы Петляков, Мясищев, Бартини, Томашевич, Егер… Мясищев, сказали, уже освобожден, работает как вольный. И Петляков тоже: за полтора месяца переделал свой истребитель в бомбардировщик Пе-2!

Такие неожиданные послабления – личное изобретение Берии, который решил арестованных «разделить на три категории: подлежащих осуждению на сроки до 10 лет, до 15 лет и до 20 лет», однако разрешил подумать «о применении к осужденным специалистам, проявившим себя на работе в Особом техническом бюро, как полного условно-досрочного освобождения, так и снижения сроков отбывания наказания».

Андрей Николаевич Туполев. 1957 год

…И даже какао и кофе дают, если работаешь над чертежами ночью. Вот бабушка бы обрадовалась – любит кофе. Как там она? Защемило сердце: Королев еще в лагере стал его чувствовать, стало оно биться неровно, иногда обрушивая на него быстрый град ударов. И сейчас стукнулось о грудную клетку, неровно затрепыхалось. На несколько минут он точно впал в забытье и услышал: «А это не столь и важно, как я да где я, сердце моего сердца милый Сергуня, в душе твоей я всегда буду жива».

Сердце его на миг остановилось и снова торопливо застучало.

…Туполев – его уже прозвали патриархом – встретил Королева так, словно были знакомы тесно и расстались вчера.

– Обустраивайся, – сказал с грустной улыбкой, – нужен специалист в группу крыла.

И относился он к Королеву в дальнейшем с почти родственным теплом, удивлявшим некоторых приближенных к патриарху технарей – что нашел Андрей Николаевич в пессимисте-инженере, мрачно повторяющем «Пустят нас всех в расход без некролога»? Кто-то помнил, что Королев пытался колдовать с ракетным двигателем, ставя его на планер: многие авиационные инженеры такого новшества не одобряли.

Работали все вместе в большом светлом зале, который прозвали «аквариумом». Когда-то в Одессе член правления Одесского губотдела ОАВУК неугомонный Фаерштейн называл аквариумом комнату, выделенную им для заседаний планеристов. Вспоминалось вольное море, вольный ветер, «летающие лодки»… Может быть, все это приснилось? Какой сладкий сон о свободе…

Было в ЦКБ-29 все или почти все для работы и отдыха, все – кроме воли. И это угнетало Королева сильнее, чем других арестантов. Переписка с теми, кто остался за стенами ЦКБ, запрещалась. Свидания с родственниками разрешались редко, и проходили они в Бутырской тюрьме. Как-то Ксана не пришла, Королев напрасно ее ждал, скользя печальным взглядом по черным решеткам, по бесстрастно-манекенным лицам охранников. Охранники были и в ЦКБ, их звали «попками» и «свечками». Не пришла… Может быть, нездорова? Обрадовало только, что проехался по Москве: глядел в окно, и никак не соотносилась радостная пестрота столичной жизни, плакаты, прославляющие Сталина, партию, труд передовиков, театральные афиши, вывески новых магазинов, граждане, куда-то спешащие с портфелями, смеющие симпатичные девушки – с той темной стороной жизни, по которой вез его автобус НКВД. Ксана стала совсем седой, грустно подумал, провожая взглядом рыжеволосую девушку, перебегающую через дорогу. А лицо у жены еще молодое. Нужно передать завтра ей записку через Петьку.

Петр Флеров появился в «аквариуме» дней десять назад – его, «вольного» инженера, пригласил для консультации по шасси сам Туполев.

– Серега! – кинулся он к Королеву и горячо обнял его.

Близкие отношения с заключенными запрещены, тут же сообщил «вертухай», но препятствовать разговору не стал, зевнул и лениво отошел в сторону. Так бы пристрелить обоих, прошуршала мыслишка в его мозгу, да приказ начальства: гнилых троцкистов уважать. Сообщить Кутепову о нарушении режима? Сразу черноглазый зэк загремит в лагерь. Григорий Яковлевич Кутепов – начальник суровый. Неохота. Еще и придерется к чему-нибудь, накажет…

Петр Флеров стал незаметно брать у Королева записки, передавать их Марии Николаевне и Ксане – прятал письма в ботинок.

22 июня Королев, покурив, спустился в «аквариум» и не сразу понял, что произошло. Весь коллектив столпился у репродуктора, который обычно во время работы выключали.

– Война!

* * *

Снег поскрипывал под ногами, одинокий кривой фонарь бросал неяркий свет на высокие застывшие сугробы.

– Сережа, ты не замерз? – спросила Рая, беря Королева под руку.

– Замерз, конечно! – Облачко ее горячего дыхания коснулось его щеки.

– Тогда пойдем ко мне, отогреешься, попьешь чаю. – Она потерла луковицей замерзший носик. – Твой охранник Акимка разрешил мне сопровождать тебя вместо него. Я его подкупила. – Рая засмеялась.

– Как тебе это удалось? – удивился Королев.

– Секрет! Он же наш, из Омска, омич…

ЦКБ-29 в июле 1941 года с московской Яузы эвакуировали в Омск – главным планом на 1941 год было сохранение и развитие оборонного производства: предприятия срочно отправляли на Урал, в Западную Сибирь, в Среднюю Азию и создавали там новые заводы. Фронту нужны были самолеты-истребители, штурмовики, бомбардировщики.

– Омск – город, в котором провел в остроге четыре года арестант Достоевский, – как-то за ужином сказал Туполев жене. – Комендант Омской крепости генерал-майор Алексей Федорович де Граве помогал ему. Возможно, оружейник Граве того же рода… Мне лично Омск нравится. Хотя бы отсутствием решеток на окнах этой комнаты!

Андрея Николаевича освободили досрочно, в Сибирь он прибыл не в теплушке, а в купейном вагоне вместе с семьей, поселился в служебной квартире. И – с особым срочным заданием – в ускоренные сроки создать для фронта боевой самолет. К декабрю Ту-2, признанный потом лучшим пикирующим бомбардировщиком Великой Отечественной войны, был готов, и тут же пришел приказ скорее запускать его серийное производство.

– Когда ты успеваешь читать по истории, Андрюша? – спросила жена, наливая в его стакан чай. – До одиннадцати вечера на заводе и все выходные тоже.

– Нужно знать, дорогая моя, где живешь. Кое-какие сведения выудил в местной библиотеке. – Туполев отложил вилку и нож, вытер салфеткой губы. – Омск основали в начале XVIII века по приказу Пера I – все, конечно, ради торговли с Индией и Китаем. А руководил постройкой Омской крепости пленный швед… Кстати, отец мне рассказывал, он, ты помнишь, вел род от сургутских казаков, и среди служилых людей Сургута, по словам его деда, моего прадеда, были пленные шведы, одни вернулись к себе, а другие обрусели, завели здесь семьи, даже русским попом стал один из них. С его то ли внуком, то ли правнуком мой дед учительствовал, сам же на свои деньги и организовав школу для казачьих детей. Порой иноземец так полюбит Россию – клещами не оторвешь! И польза от него будет ощутимая! Только где она, Россия?

– Андрей! – испуганно сказала жена.

– Да! Конечно! – Туполев быстро поднялся, подошел к черному телефонному аппарату, закрепленному на стене коридора. – Лев! Слушаешь? Надо максимально ускорить темпы сборки, звонил мне Берия. Даю тебе Королева в заместители! Он всех на уши поставит – организаторская жилка у него крепкая! Выведет твой цех в передовые, как пить дать!

Начальником фюзеляжного цеха был Лев Александрович Италинский, его заместителем и стал Королев. Уже почти полгода работал он на омском авиазаводе № 266, объединенном с эвакуированными заводами из Севастополя, Ленинграда и Смоленска. Поселили Королева вместе с другими заключенными на втором этаже кирпичного дома в окраинном поселке имени 10‐летия Октября. Кормили много хуже, чем в Москве в ЦКБ-29, но все-таки несравнимо лучше, чем в лагере. Начальником охраны был тот же, что и в Москве, Григорий Кутепов, а личной «свечкой» Королева – молодой парень Аким Коротких, юркий и одновременно застенчивый.

…А чертежница Рая жила в одноэтажном деревянном доме тоже на окраине Омска, в пятнадцати минутах ходьбы от дома с решетками на окнах. Горбатый ее домик тонул в сугробах, к заснеженному крыльцу вела тонкая протоптанная в снегу тропинка.

– Проходи, мама уже спит в другой комнате, она у меня больная и старенькая. – Рая сняла заячью шубейку. – Я младшая дочка, старший брат на фронте, тебе, Сережа, повезло, ты в тылу, пусть и арестант, а он уже был ранен, подлечили в госпитале и снова отправили воевать. Есть еще старшая сестра, живет на Алтае в Барнауле… Ты, наверное, в столице о таком городе и не слышал? – Рая улыбнулась. – Снимай свою стеганую куртку. Давай я тебе вместо твоих валенок, они, по-моему, сильно тонкие от ветхости, дам домашние овечьи чуни, братовы. Ноги отогреются.

– Я про Омск-то раньше думать не думал, не то что про Барнаул.

– Эх ты! Омск знаменитый город, даже был недолго белой столицей в 1918 году, пока не пришел с армией Тухачевский.

У Королева задрожали руки, лицо резко побледнело.

– Не произноси это имя!

– Молчу!

– Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

И всходят, и зайдут оне… – не продекламировал – пробормотал, низко опустив голову.

– Любишь стихи?

– Знаешь, Рая, когда на планере летал в Крыму, чувствовал, что красоту нашей Земли лучше всего выразили художники и поэты. Иногда переписываю понравившиеся стихи в тетрадь.

– Я тоже.

Рая поставил на плитку чайник, достала хлеб, домашние оладьи, остатки сметаны, сахар. И, когда в чашках задымился чай, когда гость отогрелся, внезапно наклонилась к нему, задевая его голову пушистыми волосами, спросила тихо:

– Ты ведь не одинок?

– Один летчик, а я тоже не только инженер, я летчик, Рая, он говорил так: «У меня есть жена и маленькая дочка, но у меня бывает много женщин, я – перелетная птица. Когда я люблю новую, мне кажется, я ее не забуду, а я забываю…»

– Разлюбил свою жену?

– Все гораздо сложнее. От нее почти нет писем. Упорно молчит почему-то. Наверное, вся в своей медицине, она хирург-травматолог. Я даже не знаю, сможем ли мы снова с ней жить вместе, вернее, смогу ли я жить с ними и должен ли после всего, что перенес и пережил. Я… я стал другим человеком. Точно тот молодой человек, прежний «я», исчез навсегда… Боюсь об этом говорить и думать. Только вот тебе открыл душу. Понимаешь, мы знакомы с женой с юности, первая любовь, номер ее родительского дома в Одессе для меня и сейчас как талисман. Номер нашего завода почти такой же. Только с двойкой, то есть как бы удвоенное число. Почему-то тебе, Рая, я рассказываю то, что никогда не сказал бы никому, даже своей жене. Она очень-очень трезвая женщина, ей про числа говорить ни в коем случае нельзя. И вообще, она считает свою работу важной, а мою ерундой. Я для нее, как в юности, несерьезный маленький рыжий дружок.

– Если заветное число удвоенное, будет у тебя вторая жена. Хочешь, погадаю? Я умею.

– Нет, не надо… И мои мысли о ракетах жене наверняка покажутся фантазиями…

– О ракетах? Расскажи!

– Понимаешь, уже здесь, в Омске, понял, разрабатывая свой проект реактивного перехватчика, представь, что его скорость 800 километров в час! Правда, мощного мотора для него пока нет… И вопрос: выдержит ли такую скорость деревянная конструкция машины… Скоро сказка сказывается, Раечка, не скоро наше дело делается!…Так вот, я понял, что для военных целей нужны не только самолеты, но и ракеты. Написал о радиоуправляемой ракете Кутепову, он же наш прямой начальник. Хотя меня больше волнует совсем другое: только ракета сможет преодолеть земное тяготение и лет через двадцать – тридцать достичь Луны. Не ради бомб и разрушения, а ради сбывшейся мечты Циолковского, о нем ты, конечно, слышала, и ради надежды Цандера, был такой удивительный человек…

– Луны?

– Да.

– Сережа, и ты удивительный! И очень хороший! Знаю, что ты отдаешь половину своего пайка одному рабочему, ему не хватает еды на большую семью. Мне другой рабочий об этом сказал, наш Михаил Васильевич Хромов, он очень уважает тебя, говорит: «Сергей Королев – настоящий человек. На таких страна выстоит». Ну, не смущайся! И еще… – Рая покраснела, взяла Королева за руку. – …можно я тебя поцелую? Потому что… потому что… в тебя влюбилась!..

– Влюбилась?

– Да… и меня ты будешь помнить всю жизнь!

Летом Рая уехала в Барнаул, написала коротко: сестра тяжело больна, не встает, муж на фронте, а детей трое, младшему три, старшему четырнадцать, уже работает на заводе, подставляют ему лавку под ноги, чтобы дотянулся до станка, но младших оставлять не с кем, кормить не на что, так что она будет пока жить в Барнауле, помогать им. И приписала мелко внизу письма: «Я тебя никогда не забуду».

Вскоре конструктора Петлякова и его конструкторское бюро (КБ) из Омска перевели в Казань, где уже существовало при авиационном моторостроительном заводе подконтрольное НКВД небольшое КБ заключенного Валентина Петровича Глушко. Именно на Пе-2 решили попробовать установить опытные ракетные ускорители. Вот куда мне нужно, решил Королев и отправил заявление с просьбой отправить его в Казань, не зная, что и Глушко, узнав, что Королев в Омске, стал добиваться его перевода к нему в КБ.

– Сергей Павлович, зря, очень зря, здесь вас скорее освободят, – сказал Италинский. И оказался прав.

– Там ракетный мотор, – ответил Королев. – Я – ракетчик.

– Захочешь вернуться, всегда возьму, – сказал Туполев, когда Королев сдавал ему дела. – Понимаю: ищешь свою стезю!

В последний день в Омске Королев зашел в цех проститься с рабочими, кто-то глянул на него равнодушно, кто-то простился с теплом. Михаил Васильевич Хромов обнял по-отечески, пожелал счастливой дороги.

– Все у тебя, Сергей, ладно будет. Перемелется беда – станет победой. И нашей общей, ведь вся страна поднялась на защиту Отечества, мы не можем не победить. И лично твоей. Тебе привет из Барнаула в письме прилетел, так что не забывай нас.

Вечером Королев написал Рае: «Перевели в Казань». Подумал грустно: разошлись пути-дороженьки.

* * *

На вокзале Казани Королева встречал Глушко.

Если бы не было Костикова с его нападками на них в институте и актами технической экспертизы, Костикова следовало бы выдумать. Именно он помог двум ракетчикам не стать врагами на всю жизнь, освободиться от мутного, тяжелого осадка собственных «признаний» и «обвинений» на допросах и начать работать вместе: их творческий союз, начавшийся в РНИИ, продлится с небольшими перерывами тридцать лет и резко оборвется на последних подступах к Луне.

А тогда в Казани им нужен был «третий», на кого они смогли бы сбросить груз недоверия друг к другу и тяжелой памяти. Реальный Костиков, инженер-конструктор и руководитель, человек, искренне веривший власти, ее обличениям и призывам, к тому же дотошно и скрупулезно стремящийся к правильности везде и во всем, превратится в черный фантом.

Валентин Петрович Глушко. 1940-е годы

– Всех сдал Костиков, – сказал Глушко, когда, выпив понемногу водки, они с Королевым решили поговорить о прошлом откровенно. Охранники в спальню не заходили. Соседи спали. – Хотел стать главным инженером, поэтому тех, кто смог бы составить ему конкуренцию, просто уничтожал. Твое имя уже было в протоколе допроса, хотя я всеми силами старался показать, что ты лишь исполнитель моих «вредительских приказов», а не троцкист. Ну а подписать…

– Я все прошел, – перебил Королев, – методы знаю. Я тоже подписал и отказался от всех показаний на суде. А Лангемак, мне сказали следователи Быков и Шестаков, и на суде все подтвердил. И меня назвал опять.

– Лангемак прекрасный человек, – голос Глушко дрогнул, – мой старший друг и учитель. Если бы я хоть на миг усомнился в его честности и благородстве, хоть на миг поверил, что он мог быть предателем, мне не стоило бы жить. Уверен, Георгий Эрихович был в полном беспамятстве. Сам я тоже отказался от всех показаний на суде.

– В беспамятстве? Вероятнее всего.

– Сергей! Если бы не техническая экспертиза, нас бы с тобой не посадили. К счастью, лагеря мне удалось избежать.

– Как?

– В Бутырках я оказался со Стечкиным, он сейчас тоже работает в Казани, проектирует пульсирующий двигатель на атмосферном кислороде.

– Борис Сергеевич? Известный теплотехник?

– Да. Он посоветовал мне написать заявление с просьбой использовать меня как специалиста-инженера. Сработало. И вот я и мое КБ здесь. Мне ты нужен, я хочу поставить ракетные ускорители на Пе-2. Если ты помнишь, еще Дудаков пытался этим заниматься. Увеличим скорость самолета на 180–200 километров в час и уменьшим пробежку при взлете. Для этого нужна авиационно-ракетная установка – АРУ и многократная проверка ее в полете. Ты это сможешь. Здесь два завода: авиамоторный из Воронежа и самолетостроительный из Москвы… Заместителем по стендовым испытаниям у меня Доминик Доминикович Севрук. Уже сложилась в моем КБ неплохая команда.

– Костикова я бы лично расстрелял, – сказал Королев мрачно. – За акт экспертизы! В протоколах-то его имени и его свидетельств не было. Было сказано только о показаниях против меня Ланегмака, Клейменова и… Следователи его не поминали… Значит, и ты уверен: нас сдал Костиков!

– И сейчас эта сволочь в почете!

– А я сдыхал на Колыме!

– Пишут, что он поставил работу НИИ на серьезную научную основу, коллектив под его руководством занимается новыми видами вооружения и он сам автор ряда изобретений… Не верю ни в какие его технические достижения! Мой долг перед памятью Лангемака стереть имя Костикова из истории!

– Мерзавец! Б-дь в штанах!

– Сергей, мы с тобой ни в чем друг перед другом не виноваты.

– Я, Валентин, еще на прииске Мальдяк, когда золотишко проклятое добывал, все понял и всех, кто свидетельствовал под пытками, простил. Меня лагерь сделал другим человеком. Знаешь, когда каждый наступивший день кажется последним, с тебя точно сбрасывают все внешние оболочки, одну за другой, обнажая ядро твоего «я», до этого скрытое. Там, в лагере, я решил: если мое призвание идти по дороге Циолковского и Цандера, я выживу! И поклялся: если выживу, с этого пути ни при каких препятствиях не сверну!

Королев встал со стаканом в руках. Глушко, резко побледнев, тоже встал, обнял Королева.

– Давай, Валентин, за наше дело! А Костикова… таких нужно уничтожать!

– Тише! Давай выпьем за победу! Передали сводки: сегодня, то есть уже ночь, значит, вчера, 19 ноября, наши начали громить фашистов под Сталинградом!

* * *

Два авиационных завода в Казани – № 22 самолетостроительный и № 16 авиационных двигателей – были задействованы на выпуск бомбардировщика Пе-2. Глушко возглавлял свое КБ: коллектив имел очень хорошую производственную базу, какой не было даже в РНИИ-НИИ-3.

Работы Глушко всячески поддерживались: возможно, руководство заводов, зная, что немецкий «Юнкерс» использует жидкореактивный двигатель (ЖРД) в качестве ускорителей для самолетов, стремилось не отстать.

Работали в КБ, кроме заключенных, и люди со стороны. Н.С. Королева приводит интересное свидетельство А.И. Эдельмана, вольнонаемного инженер в КБ Глушко: «при подписывании чертежей фамилии заключенных не указывались – их заменяли номера. Например, у Глушко был номер 800. На чертеже в трафарете стояло: проектировал Эдельман, главный конструктор – 800».

Уже в декабре Королев составил план работ по реактивной установке для самолета Пе-2. Двигатель РД-1, созданный под руководством Глушко, был качественным, однако проблемным: как отмечает Ветров: «Несмотря на все попытки добиться успеха, которые продолжались до 15 февраля 1944 г., принятая система зажигания на высотах свыше 3,5 км не давала положительных результатов. Разработка новой системы зажигания продолжалась с февраля 1944 г. по март 1945 г. Остановились на варианте химического зажигания. За время отработки РУ-1 самолет сделал 100 вылетов (в том числе 29 с включением РД-1), 114 отладочных и контрольных полетов без включения двигателя, 67 полетов для отработки системы зажигания».

Работа Королеву нравилась: Глушко выделил для него подотдел № 5; теперь Сергею Павловичу подчинялся целый коллектив производственников: инженеры, механики, слесари-сборщики – и два летчика, с которыми он летал и сам.

Не обходилось без аварийных ситуаций. Все, что было связано с повышенным риском, Королев брал на себя. Наверное, как раз в Казани выпукло проступили три черты его характера, очень важные в дальнейшем: чувство личной повышенной ответственности за любой участок проводимой работы от самого малого, на первый взгляд незначительного, который можно перепоручить кому-то и позволить себе выполненное не проверять, до самого главного. Королев лично проверял все от самой малой гайки до психологической готовности к полету летчика. Проявилось у него в Казани и буквально отцовское стремление к командной сплоченности вверенного ему коллектива. И то спокойное, деловое, исследовательское отношение к аварийным ситуациям и ошибкам, неизбежным при постижении нового, отличающее Королева как руководителя.

Результаты испытаний РУ-1 для двигателя РД-1 были признаны успешными.

Глушко через много лет говорил и писал: «По моему ходатайству С.П. Королев был направлен на работу в наше ОКБ. Он горячо взялся за руководство разработкой установки двигателей на боевых самолетах и проявил в этой работе блеск своего таланта. Еще в РНИИ нас связала преданность любимому делу и взаимная заинтересованность в сотрудничестве, так как под его руководством разрабатывались летательные аппараты, а под моим – двигатели для них»[50].

С.П. Королев с матерью Марией Николаевной. 1 февраля 1937 года

[РИА Новости]

Самолетом Пе-2 теперь занимался конструктор Мясищев: Петляков трагически погиб при полете в Москву.

Берия (с подачи председателя Наркомавиапрома Шахурина) признал работу по реактивной установке на Пе-2 ценной, и 27 июля 1944 года было принято решение о досрочном освобождении со снятием судимости 35 заключенных специалистов 4-го спецотдела НКВД СССР, в том числе Глушко и Королева.

* * *

Свободен! И даже получил свое жилье в Казани – светлую комнату на пятом этаже шестиэтажного дома № 5 по улице Лядова в квартире № 100. Весь подъезд отдали бывшим заключенным: освободили 29 человек.

«Комната моя “шикарно” обставлена, – писал Королев Марии Николаевне, – именно: кровать со всем необходимым. Стол кухонный, покрытый простыней, 2 табурета, тумбочка и письменный стол, привезенный мною с работы. На окне моя посуда: 3 банки стеклянных и 2 бутылки, кружка и одна чайная ложка. Вот и все мое имущество и хозяйство. Чувствую Ваши насмешливые улыбки, да и мне самому смешно. Но я не горюю… Это ведь не главное в жизни, и вообще все это пустяки».

Наташа Королева. 2 августа 1938 года

Глушко дали двухкомнатную квартиру для семьи. Он устроил новоселье, пригласил Королева, Севрука, Стечкина, играл для них на скрипке, его жена Тамара приготовила, что могла. Она приезжала с дочкой к мужу на свидания еще до его освобождения и упорно добивалась своего перевода в Казань, сначала поселилась в области, недалеко от города, позже, в 1944 году, устроилась в управлении торфопредприятиями.

Ни Ксения Максимилиановна, ни Мария Николаевна в Казань к Королеву не приезжали. Он и сам этого не хотел. Понимал: они боятся ставить под угрозу жизнь Наталки.

– Знаешь, Валентин, я впервые ощутил всю радость от одиночества, – признался через несколько дней после отпразднованного новоселья. – Буквально наслаждаюсь сейчас одиночеством своим. Точно началось у меня в жизни новое летосчисление.

– А я не могу забыть пережитое.

– И мою душу пережитое прорезало, как глубокая борозда… Сейчас я относительно спокоен, только память былого неотступно и настойчиво следует всюду за мной.

– Как говорила моя первая жена, писательница, после боли начинаешь острее воспринимать жизнь.

– Как точно сказано! Сейчас я знаю цену и лучу солнца, и глотку свежего воздуха, и корке сухого хлеба…

– Нашим женам этого не понять, – сказал Глушко.

– Не понять! Пытаюсь в письмах объяснить Ксане, что не могу и не имею права бросить коллектив, в котором столько работал здесь. А как бы хотел, чтобы и для нее было важно и стало таким же близким, как мне, это сознание – сознание долга и чести.

– Именно чести! Об этом мне всегда говорил Лангемак.

– Ты, Валентин, отлично знаешь, что труд является для нас основной частицей жизни. А Ксана стоит к моей работе и к интересам моим в работе недостаточно близко, не видит незримые пути и связи, по которым течет моя настоящая внутренняя жизнь.

Как-то вечером разговорились с Севруком, тоже прошедшим колымский лагерь и оттуда попавшим в Казань. Доминик Доминикович отозвался очень хорошо об одном из начальников НКВД, организовавшем КБ из инженеров-заключенных прямо в лагере и формально возглавившем работу.

– Он сам был с инженерным дипломом, уважал Берию, считал, что политика на сохранение лучших технических мозгов очень верная.

– А я проклятое золотишко добывал! Из-за одной институтской сволочи! Выступал против меня на собраниях и составил акт технической экспертизы. Валентин говорит, что и все сведения о наших с ним технических разработках дал следствию, скорее всего, он.

– Сергей, раз этот человек выступал открыто и открыто проводил экспертизу, вряд ли сведения поставлял он. Валентин многого не знает. Наш лагерный начальник КБ мне лично, в стороне от чужих ушей, объяснял, что доносчик обычно тот на предприятии, на кого никогда не подумаешь. Он открыто не выступает. Иногда прикидывается наивным или дурачком, и как бы от этого говорит в коридорах то, о чем другие в страхе молчат, будто не понимает опасности. Так провоцирует людей на откровенность. А потом их сдает. Был у вас в НИИ такой?

Королев задумался. Характеристика совпадала только… со Щетинковым. Но, конечно, он сразу отмел подозрения: это совершенно исключено! Евгений Сергеевич – человек проверенный, вместе пуд соли съели, и Ксану поддерживает, почти все отшатнулись, а он приходил к ним домой и помогал. К тому же давно болен.

– Как-то сразу никто не вспоминается. Да и увязать в колее прошлого не хочется… Вот наградили орденом «Знак Почета» за мои труды по испытанию ракетных ускорителей, значит, стала партия мне верить.

Он уже задумал реорганизовать свою группу в собственное КБ. И, несмотря на тюрьмы, лагерь, «шарашки», готов со своим коллективом остаться здесь, в системе НКВД. Лишь бы работать! А верные люди приедут. Нельзя отставать от немцев! Недавно прочитал в газетах, оставленных для него библиотекарем Палеевой, об атаке немецких ракет Фау-2: до России они не долетели, обрушили свои удары на Лондон.

Удостоверение к медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Выдано С.П. Королеву 22 декабря 1959 года

[Музей космонавтики]

– Если что появится на эту тему, пусть на немецком, будьте добры, мне отложите, – попросил Королев.

– Обязательно отложу!

– Я знаю, у вас болен ребенок, мне сахар не больно-то нужен, а ребенку необходим, возьмите половину сахара из моего пайка.

– Немцы с Фау-2 обошли нас, – переживая, говорил Королев Севруку. – А ведь в ГИРДе за годы до этого начались полеты советских ракет! Да, начало было скромное, но любой родник мал, а река вырастает из него и набирает мощь. И потом в нашем РНИИ Тихонравов и работавший у него Костиков, хоть и мучительно вспоминать это имя, предлагали заниматься проектом баллистической ракеты с двигателем на кислороде. Михаил Клавдиевич даже утверждал, что на такой ракете можно поднять одного-двух человек за пределы земной атмосферы. Мы еще до этого обсуждали с ним идею Циолковского о ракетных поездах, и 2 марта 35-го на I Всесоюзной конференции по применению ракетных аппаратов в стратосфере я говорил, что одна большая ракета может нести на себе меньшую, а меньшая – еще более меньшую…

– А руководство НИИ?

– Руководство называло все тихонравовские предложения фантазиями, хорошо хоть не выбросило ракеты вовсе. Костиков струсил и отступил, а после, не знаю по какой причине, поддержал мой ракетоплан. Только Тихонравов, молодец, не успокоился, разработал ракету «АвиаВНИТО» с двигателем Душкина. Ракета поднялась на три километра. А потом… Потом институт все дальнейшие разработки в этом направлении затормозил. Ошибка! И ракетоплан надолго заморозили!

– Валентин Петрович рассказал мне о группе авиаконструктора Болховитинова в НИИ-4, вы в курсе, что там работают теперь Тихонравов и Победоносцев? – спросил Доминик Доминикович.

– Да, он мне тоже об этом говорил, – ответил Королев. В его сознании в этот момент сверкнула идея – не создать ли все-таки реактивный перехватчик, о котором рассказывал Рае? Потенциально более мощный, чем ракетный самолет БИ, созданный в КБ Болховитинова Исаевым и Березняком? Самолюбивое стремление их обогнать? Нет! Досада на отечественное отставание по ракетам! Он должен взять эту проблему на себя! А ракеты? Ведь немецкие Фа-2 – это что-то очень серьезное…

Вскоре Королев отправляет в Наркомат авиапромышленности свой проект: «Необходимые мероприятия для организации работ по ракетам дальнего действия».

* * *

9 мая 1945 года народ всей страны, точно великий океан, заполнил площади и улицы советских городов:

– Сталин! Сталин говорит!

– Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий день Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени войсками Красной армии и наших союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию.

Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь Отечества, – не прошли даром и увенчались полной победой над врагом.

Глава 13

Восстановление

Немало я дум передумал

С друзьями в далеком краю.

М. Исаковский

Уже 1 мая 1945 года Сталин подписал указ «О проведении работ по выявлению и вывозу заводского и лабораторного оборудования, чертежей и опытных образцов реактивных снарядов». Началом этого процесса считают письмо Уинстона Черчилля: в июле 1944 года он обратился к Сталину с просьбой о допуске англичан к обследованию немецкого ракетного полигона на территории Польши. Сталин поручил наркому авиационной промышленности Шахурину возглавить исследования немецкой техники, присоединившись к английским специалистам. В Германии реконструировать нацистскую технику, по приказу Шахурина, начал генерал-майор артиллерии Андрей Илларионович Соколов, бывший в годы войны уполномоченным Госкомитета обороны по уральским заводам, где было налажено в ускоренные сроки производство твердотопливных снарядов реактивной артиллерии залпового огня – «Катюша».

Работа в КБ Глушко стала для Королева еще одной ковровой дорожкой: именно благодаря разработкам по ракетному ускорителю он был включен в группу технических специалистов, в задачи которой входило изучение немецкой ракеты Фау-2. Так что выбор Королева между двигателями Глушко и Душкина оказался важным и для его судьбы. Не попади он в Германию, история советской космонавтики могла бы пойти иным путем.

В августе 1945 года он вызван в Москву, а в начале сентября отправлен в Берлин как инженер-ракетчик с погонами подполковника.

Королев С.П. и Победоносцев Ю.А. 1945 год

[Музей космонавтики]

– Вот так, Ксана, опять разлука, – сказал жене. – Доченька наша Наташа растет без меня.

Перед командировкой успел встретиться со старым сослуживцем Тихонравовым.

– Лечу в Германию.

– Знаю! Это мы с Победоносцевым доставили двигатель Фау-2 из Польши Болховитинову, а он вышел на Ванникова. А позже мы с Юрием предложили Льву Михайловичу Гайдукову включить тебя в группу по изучению трофейной техники. Я от польских поисков устал, поэтому лететь в Германию отказался. Список тех, кто поедет в Германию, составлял сам Гайдуков как заместитель наркома боеприпасов.

– Не побоялся включить нас с Глушко – бывших зэков, – сказал Королев. – Я только что встречался с ним… А почему двигатель привезли из Польши?

– Там был у немцев запасной испытательный полигон после того, как в августе 43-го британская авиация разбомбила ракетный центр в Пенемюнде. Место полигона рядом с деревней Близка указал нам англичанин…

– Фау-2 перспективна?

– Весьма! Имеет более высокие данные, чем их же самолет-снаряд Фау-1. Жидкостный реактивный двигатель на 75-процентном этиловом спирте и жидком кислороде. Душкин потом вынужденно использовал производные азота, но все-таки мы были правы, когда не хотели применять ядовитые окислители Глушко!

– А вес и дальность?

– Стартовый вес 12,9 тонны, максимальная дальность полета 250 километров, максимальная скорость полета 5700 километров в час. Есть система управления траекторией… Если бы Клейменов и Лангемак не закрыли баллистические ракеты, могли бы и мы иметь сейчас свои «Фау», а не побираться! Меня-то, конечно, гораздо больше интересует мирное ракетостроение. Недавно перешел в новый НИИ-4 и взялся за старое, – Михаил Клавдиевич застенчиво улыбнулся, – проектирую ракету для полета человека в космическое пространство, все предусмотрел, как мне кажется… Очень интересно, как поведет себя человек в невесомости.

Дмитрий Федорович Устинов. 1950-е годы

– Циолковский все видел точно: оторвет человека от Земли ракета.

– Вот этим и занимаемся, а Болховитинов нас не поддерживает, но и не препятствует… Человек он большой души и необыкновенного чутья на все талантливое и смелое.

– То, что вы с Победоносцевым теперь в НИИ-4 у Болховитинова, я слышал. Но не знал, что занимаетесь проектом ракеты для полета человека. Поддерживаю полностью и готов присоединиться!

– Думаю, американцы скоро тем же займутся. Конструктора Фау-2 Вернера фон Брауна они уже украли, спасли немца от справедливой кары! На заводе, где собирали Фау-2, работали пленные, там погибло почти сто тысяч человек, американцы на все это закрывают глаза.

– Цандер тоже был немцем…

– Приходится отделять немцев-людей от нелюдей-фашистов. Ты еще насмотришься в Европе на следы Гитлера.

Сергей Павлович не воевал, но, постоянно читая и слушая тревожные сводки, знал о зверствах нацистов, о сожженных селах, о страшной блокаде Ленинграда, о массовом уничтожении евреев и цыган, о партизанском движении, о великой битве за Сталинград, о подвигах военных летчиков, казни Зои Космодемьянской, французском Сопротивлении… Глушко, тоже вызванный из Казани, от кого-то услышал о гибели на фронте Юрия Кондратюка. А ведь и Королев рвался на фронт, просил Туполева посодействовать. Мудрая Мария Николаевна, узнав, что сын в начале войны отправлен в Омск, произнесла тихо: «Нет худа без добра».

Королев С.П. в военной полевой форме полковника. 1946 год

[Музей космонавтики]

И все-таки, как любой тыловик, он представлял весь чудовищный ужас войны несколько абстрактно. И когда в Тюрингии, вблизи игрушечного чистенького городка, посетил сначала подземный завод, где строились Фау-2, увидел орудия казни, а потом концентрационный лагерь Дора, где уничтожали и сортировали «отработанный людской материал»: из человеческой кожи шили дамские сумочки, а из волос делали парики для милых немецких фрау, – ему показалось, что мир и все внутри него самого сотрясает землетрясение. В СССР он чуть не погиб в лагере от цинги, но Мальдяк был человеческим злом, а Дора и другие нацистские лагеря смерти с их изуверскими «опытами» – изобретением нелюдей. Королев не знал, что на одном из немецких заводов был расстрелян его младший брат по отцу Николай Павлович Королев, угнанный в Германию из Киева, но сердце точно подсказало что-то: в горе человеческих черепов возле лагерного крематория ему привиделся свой собственный…

Нужно было как-то отстраниться от жуткой нечеловеческой стороны бытия, прячущейся за кукольными домиками Нордхаузена, и он усилием воли заставил себя произнести мысленно слова, сказанные ему Тихонравовым: «Приходится отделять…» Германия – это Гете и Кант, Гегель и Шиллер, убеждал он себя, это выросший в Прибалтике вдохновенный немец Фридрих Артурович Цандер… Это германский диплом отчима и немецкие книги, которые он помогал разбирать, и добрейший Готлиб Карлович Аве в стройпрофшколе… Это завод «Юнкерс» в московских Филях, Липецк, где учились отличные немецкие военные летчики… Готовили себе на голову из-за Версальского договора 1918 года, запрещавшего Германии иметь свое военное вооружение!

С.П. Королев у двигателя ракеты ФАУ-2. Германия, Пенемюнде, сентябрь 1945 года

[Музей космонавтики]

Нужно сделать все, чтобы победить теперь не на войне, а в мирной жизни! Победить психологию зла. Психологию нелюдей.

И показать всем на Земле, что ракета должна служить миру. А сейчас, собрав волю в кулак, отвлечься от «следов Гитлера» и заниматься Фау-2. Он уже увидел и ее достоинства, и недостатки. Решил: опыт смертельной «игрушки» Брауна придется учесть, но создавать будем свою ракету. Этому нацистскому барону нужно утереть нос!

– Масштаб работ у немцев был громаден, – сказал Королеву новый знакомый Василий Мишин. – Только мощнейшие стенды высотой до 30 метров для испытаний двигателей Фау-2 чего стоят. А какое оборудование! Нам такое не снилось: водоохлаждаемые стенки, приборы для тепловых измерений, для измерения угловых ускорений снаряда… Какие деньги в это вбухивали, нам, людям советским, представить сложно.

– А мы бились ради нашего дела, как рыба об лед, в РНИИ, а сначала в ГИРДе! Я счастьем считал выделенное место на полигоне в Нахабино! А название этому делу – жизнь! Жизнь моя!

– Верю, Сергей Павлович! Скажу по секрету: подполковник Георгий Александрович Тюлин характеризовал вас как самого известного в стране специалиста, знающего ракету от и до.

Королев промолчал: Тюлина он помнил студентом МГУ, выполнявшим лабораторные задания для НИИ-3.

Георгий Александрович Тюлин. 1950-е годы

* * *

– К нам едет нарком вооружения Дмитрий Федорович Устинов, – первым узнал Глушко важную новость. – Нарком авиации Шахурин от ракет отказался.

Жили советские ракетчики в городке Бляйхероде. Валентина Петровича поселили к молодой немке, и Валентину Петровичу это явно нравилось. Нравилась и фарфоровая ванна, и столовая в розовых тонах, дубовый стол с белоснежной скатертью, на котором стояло красивое блюдо с приготовленной хозяйкой едой и дорогое вино многолетней выдержки, нравилась лестница на второй этаж с деревянными ангелочками, нравилась двуспальная кровать, застеленная шелковым бельем с вышитыми лебедями, и пилочка для ногтей на тумбочке у кровати.

А когда он увидел в окно, как белокурая хозяйка, выйдя из дверей дома, раскрывает свой кружевной зонтик, сердце Валентина Петровича растаяло: похожий зонтик во время солнцепека держала над ним, четырехлетним, его одесская няня.

Королева, наоборот, ангелочки и лебеди только раздражали.

– Гайдуков говорил мне, что Шахурин не желал оставлять нас в Германии для дальнейшей работы, собрался отозвать всех в Москву, – сказал он, отпивая розовое вино из высокого, тоже розового, фужера. – В общем-то, «Фау» в работе мы в Гамбурге увидели, собрать собрали. А здесь нам стрелять все равно не разрешено. Я готов возвратиться домой. Но, видимо, теперь все решать будет Устинов.

В Гамбурге торжественные испытания трофейных ракет проводили англичане. Королева, тогда еще только прилетевшего в Берлин, на испытания не пригласили, – от ракетчиков официальными гостями были Победоносцев и Глушко, – но Сергей Павлович уговорил генерала Соколова взять его в качестве шофера. Он должен был увидеть, как эта тяжелая труба взлетит! Иначе зачем его определили в подразделение «Выстрел», отвечающее за испытания?! Ракеты – его судьба!

Лев Михайлович Гайдуков. 1940-е годы

– Я готов возвратиться домой, – повторил он.

– Снова в Казань? – спросил Глушко, мельком глянув на вошедшую фрау.

– Тихонравов проектирует заатмосферную ракету в НИИ-4. Я бы хотел присоединиться.

– И возглавить! – усмехнулся Валентин Петрович, провожая взглядом стройные ноги хозяйки, уносившей пустые тарелки из-под бифштекса. – Где ты появляешься, везде сразу становишься командиром. Даже у меня в КБ выбил себе отдельную нишу, чтобы руководить, а не подчиняться. Гайдуков и здесь делает на тебя ставку как на будущего начальника, что весьма заметно. Ты его фаворит.

– Валентин, не иронизируй! Понимаешь, я хочу доказать всем, Сталину, партии, бывшим сослуживцам, что я не вредитель, а человек, который служит Родине!

– Высокие слова, – Глушко покачал головой.

– Выстраданные и мной, и тобой.

Надолго оба замолчали. Стало слышно, что фрау бодро гремит тарелками в кухонном тазу, а после ополаскивает посуду под тонкой струей из крана: экономит воду.

– Посмотрел на твой малиновый «хорьх» и приобрел себе легковой «студебеккер», – наконец проговорил Глушко.

– А Бармин оторвал себе «мерседес»! Основательный мужик, такому можно доверить стартовый стол.

Василий Михайлович Рябиков. 1960-е годы

Глушко усмехнулся:

– Странная у тебя логика.

– Так Бармин, я за ним наблюдал, только этим интересуется: откуда стреляла Фау-2.

– Ты, однако, человековед! Не меньше Устинова! – засмеялся Глушко. – Говорят, он людей насквозь видит.

Устинов отправил в Германию сначала своего заместителя Василия Михайловича Рябикова, спокойного технаря и верного адъютанта. Рябиков, вернувшись, доложил, что дело перспективное. Тогда Устинов нагрянул в Бляйхероде лично. Приехала целая правительственная комиссия: нарком Устинов, маршал Яковлев, цековские клерки, несколько ученых.

От Льва Михайловича Гайдукова как руководителя комиссии по изучению трофейного немецкого ракетного оружия потребовали отчет. Тот попросил Королева рассказать наркому и комиссии о технических возможностях Фау-2. Устинову понравился докладчик, говоривший не только о немецкой ракете, но и о перспективах ракетостроения в СССР.

– Речь должна идти о новой области техники и новой отрасли промышленности. Ракетостроение потребует кооперации многих смежных и не только смежных отраслей науки и производства…

Чутье на людей Дмитрию Федоровичу действительно отказывало редко, и в Королеве он угадал то, что более всего ценил: одержимость работой. Гайдуков, умелый тактик, подчеркнул организаторские способности Королева и коротко обрисовал его жизненный путь, расставив нужные акценты на стройпрофшколе и кружках Осоавиахима. Устинов тоже окончил профтехшколу (несколько иную) и приобщился к комсомольской работе как раз в Осоавиахиме, но лично с Эйдеманом никак не связанный, под молот «чисток» не попал. И когда Гайдуков на вопрос Устинова о 58-й статье Королева объяснил его арест именно тесным контактом с Осоавиахимом, успокоился: конечно, неприятный факт, но партийная борьба от ошибок не застрахована. К тому же Победоносцев вовремя сообщил Дмитрию Федоровичу, что Королев за установку ракетных ускорителей уже награжден орденом «Знак Почета».

Гайдуков предложил, собрав остатки немецких специалистов, организовать институт «Нордхаузен». Сказал наркому:

– Руководители подразделений, вернувшись, возглавят соответствующие направления в промышленности.

– То есть куем кадры здесь, а отдача будет там, – согласился Устинов. Он очень быстро вник во все детали и тут же утвердил создание не одного, а двух институтов: «Нордхаузен» (по Фау-2) и «Берлин» (по зенитным управляемым ракетам, ЗУР). Пригласили немцев, многие из них взволнованно объясняли, что вынуждены были скрывать свои антигитлеровские убеждения, иначе бы их по приказу фюрера расстреляли.

Сергей Павлович становится главным инженером и заместителем Гайдукова в институте «Нордхаузен»: начался его звездный взлет.

* * *

Почему из всех специалистов, приехавших в Германию, главным инженером института был назначен Королев? Этим вопросом сразу озадачился Глушко, несколько уязвленный тем, что теперь оказался по статусу ниже своего бывшего подчиненного.

Наверное, кроме личных качеств Сергея Павловича: организаторского дара, умения мгновенно уловить и выделить конструкторское зерно и стремительного темпа работы, характерного и для Устинова, – имели значение и некоторые другие причины. Все приехавшие советские специалисты занимались каждый своим вопросом, а Королев вникал во все частности, касающиеся Фау-2, – на это не мог не обратить внимания Гайдуков. И, конечно, сыграла какую-то закулисную роль моментальная реакция Королева на известие о немецких ракетах, бомбивших Лондон, – его заявку на организацию работ по ракетам дальнего действия заметили. И нельзя сбросить с чаши весов его дар дипломатии: именно Королев предложил Гайдукову все разрозненные группы специалистов объединить в один институт и встать во главе. Видимо, Лев Михайлович счел это предложение не только важным для изучения трофейной техники, но и привлекательным лично для себя. Да и такая, казалось бы, незначительная деталь, как встреча с бывшим студентом МГУ, знавшим Королева как ракетчика РНИИ, тоже оказалась важна: Тюлин входил в техсовет, имел с Гайдуковым прямой контакт. К тому же, по всей видимости, именно Королев дал блестящую идею организовать испытательный спецпоезд, оборудованный всем необходимым, – передвижной полигон.

С.П. Королев в Берлине. Октябрь 1945 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 7. Д. 530]

Автомобиль «Хорьх» Королева С.П. 1945–1946 годы

[Музей космонавтики]

«Специальный поезд № 1 состоял из 67 вагонов, сформированных в два эшелона. Первый эшелон из 24 вагонов включал штабные и лабораторные вагоны, вагоны-мастерские, санитарный и спальные вагоны, вагон-ресторан и другие вагоны бытового назначения и охраны. Второй эшелон предназначен для транспортировки ракет, средств наземного оборудования, запасов топлива, запасных частей и состоял из 43 вагонов. Все вагоны-лаборатории, мастерские, платформы для перевозки средств наземного оборудования, крытые полувагоны для перевозки ракеты, вагоны для перевозки запчастей и бытовые вагоны были укомплектованы оборудованием, измерительными приборами, станками, инструментами, запчастями, мебелью согласно комплектовочным ведомостям»[51].

С.П. Королев, за ним слева – Воскресенский Л.А. Германия, 1946 год

[Музей космонавтики]

Голованов несколько раз подчеркивал в своей знаменитой книге, что Королев был необщительным. Однако как раз внезапно открывавшаяся доверительная общительность помогала Сергею Павловичу прочувствовать и «обаять» людей. Словно начинали идти от него «энергетические нити», сплетаясь в невидимый светящийся кокон, охватывающий и притягивающий человека. Давно замечено, что одна из черт настоящего лидера – умение собирать людей в «наэлектризованные звенья», связанные между собой. И чем больше таких звеньев, тем шире его влияние.

В подчинении у Королева, теперь полковника, в институте «Нордхаузен» оказались будущие члены его Совета главных конструкторов: Рязанский, Пилюгин, Бармин. Технические совещания Королев проводил еще в ГИРДе, был уверен в их полезности – и теперь, присматриваясь к специалистам, невольно конструировал будущий аналог. Наблюдая за Воскресенским, возглавившим вместо него подразделение «Выстрел», Королев решил: вот кто может отвечать за пуски. А Борис Черток, это уже видно, предпочтет заниматься бортовой аппаратурой. И, конечно, в совет войдет Глушко. Почему не Исаев? Тоже ведь двигателист высшего класса. Пожалуй, он слишком подвержен колебаниям настроения: сорвался раньше всех и улетел в Москву. Несерьезно. Правой рукой Королева – на двадцать лет! – станет Мишин, он приведет нескольких талантливых инженеров и конструкторов, работавших с ним в КБ Болховитинова, в том числе будущего заместителя по проектированию Бушуева, тоже командированного в Германию. Голованов относил Болховитинова к неудачникам, исходя из того, что его самолеты не были столь известны, как, к примеру, туполевские. Посмотрим иначе: жизненная удача – все-таки в первую очередь возможность полной реализации своих способностей. Это было у Болховитинова: он и сам жил в атмосфере творчества, и поддерживал учеников, откликаясь на все новое.

* * *

– Мне сказали, самым реальным претендентом на место главного конструктора ракеты был Победоносцев. Хорошо, что не Тихонравов, – недовольно говорил Глушко по дороге в Берлин своему заместителю Севруку. Надо признать, что, в отличие от совершенно немстительного по своей природе Королева, Глушко все последующие годы помнил всех, кто выступал и писал против него, и таил в душе надежду на возмездие.

– Тихонравов в Германию не поехал… А отчего назначен не Юрий Александрович?

– Победоносцева как одного из создателей «Катюши» еще до этого приказа назначили главным инженером НИИ-88, это в подмосковных Подлипках, город Калинин. Не простер Юрий свои совиные крыла над ракетой. Сергей, конечно, ликует. Он сделал ставку на Гайдукова и получил то, что желал.

– Королев отличный организатор, еще в Казани было видно, как он закручивает дела.

– Пусть закручивает, – Глушко резко остановил «студебеккер». – Двигатель – сердце ракеты, будет ходить к нам с поклоном.

Валентина Петровича переводили из Казани в подмосковные Химки: благодаря Гайдукову и Устинову, он получил свое достаточно мощное ОКБ ракетных двигателей, институт – НИИ-456 для научных разработок и опытный завод.

Начальник подразделений, контролирующих работы по ракетной технике, Лев Михайлович Гайдуков – фигура на политическом небосклоне достаточно загадочная. Даже то, что ему удалось в обход опасного Берии лично просить Сталина разрешить отправку в Германию специалистов и после такого маневра сохранить с Берией вполне нейтральные отношения, факт интересный. К тому же именно Гайдукову Сталин приказал переговорить с министрами оборонных отраслей промышленности и подготовить постановление о назначении кого-то из них ответственным за ракетную технику. Министр Ванников без лишних раздумий от ракет отказался: он ответственен за создание атомной бомбы и ни о каких ракетах речи быть не может. Авиационник Шахурин сделал ставку на реактивную авиацию и, как позже поговаривали, считал ракету каким-то недоразвитым самолетом.

А вот дальновидный Устинов к Рябикову прислушался и ракеты взял. Так что цепочка Гайдуков – Рябиков – Устинов сыграла первостепенную роль в создании советской ракетной отрасли.

В жизнеописании Льва Михайловича Гайдукова есть туманные места: той внешней открытости, что придает чисто человеческую привлекательность фигуре политического долгожителя Устинова, в биографии Гайдукова нет. Дмитрий Федорович проникновенно писал о своих родителях: вырос он в очень дружной честной, трудовой рабочей семье. Жизнестойкость Устинова в большой степени была обязана этой крепкой семейной основе. Его незаурядный ум подкрепляли непоколебимые убеждения: до конца жизни он оставался верным ленинцем и не изменил после «хрущевской оттепели» памяти Сталина – черные страницы истории перелистывал, не читая. Как раз непоколебимость наделяла коллективной и личной силой многих государственных деятелей первых советских поколений.

Королев такой силой тоже, без сомнения, обладал. Конечно, проницательный Устинов не мог не угадывать в нем не совсем пролетарскую закваску, но тени отступали перед ясным пониманием: этот человек сможет. Противоречия в их отношениях появятся позже и отнюдь не из-за различия в происхождении.

Устинов и начальник ГАУ маршал артиллерии Яковлев вышли к Сталину с предложением об организации работ по ракетной технике. Их записку 17 апреля 1946 года, кроме них, подписали Берия, Маленков, Булганин, Вознесенский.

13 мая 1946 года под грифом «Совершенно секретно» вышло подписанное Сталиным знаменательное постановление Совета Министров, приказывающее работы по развитию реактивной техники считать «важнейшей государственной задачей и обязать все министерства и организации выполнять задания по реактивной технике как первоочередные».

Тут же Устинов учредил при своем министерстве институт – НИИ-88, а 9 августа 1946 года издал приказ № 83-К: «тов. Королева Сергея Павловича назначить Главным конструктором “изделия № 1” НИИ-88».

«Изделиями» будут скромно величать баллистические ракеты от Р-1 до межконтинентальной Р-7.

9 августа 1946 года можно считать днем рождения того Королева, который вошел в мировую историю как человек, открывший человечеству дорогу в космос.

И нужно признать, что этот день настал благодаря Тихонравову с Победоносцевым, рекомендовавшим Сергея Павловича Гайдукову как специалиста для включения в список Отдела оборонной промышленности ЦК партии: Королев не поехал с казанской группой Глушко, надеясь на участие самолета с его ускорителем в тушинском авиапараде, и мог уже не попасть в Германию.

Интерьер квартиры, в которой жил Королев С.П. в Германии. 1945–1946 годы

[Музей космонавтики]

Интерьер квартиры, в которой жил Королев С.П. в Германии. 1945–1946 годы

[Музей космонавтики]

И, конечно, благодаря Рябикову и Гайдукову, точно оценившим техническую подкованность, деловой и организаторский напор «профсоюзного полковника». Решающим было мнение Устинова, присмотревшегося по рекомендации Гайдукова к Королеву и поверившего в него, несмотря на то что рекомендуемый был репрессирован, а Дмитрий Федорович до конца жизни считал совершенно реальным «заговор троцкистов», писал в мемуарах: «В первые годы индустриализации главной опасностью в партии стали троцкисты и зиновьевцы, объединившиеся на антиленинской платформе. По призыву Центрального Комитета все партийные организации, все сознательные рабочие включились в активную борьбу против “новой оппозиции”».

Другой партийный долгожитель, Молотов, прославившийся на Западе как дипломат, в 80-е годы прошлого века определял свою позицию по отношению к «троцкистам» 30-х еще лаконичнее: «Или мы – их, или они – нас».

* * *

И снова, как в далекой одесской юности, победа и поражение оказались рядом.

Ксения Максимилиановна приехала с Наташей, вызванная Королевым с разрешения начальства. И в первый же миг встречи он ощутил холодок несовпадения: будто стоят они и разговаривают с женой через непроницаемое для чувств и мыслей невидимое стекло. Возможно, кто-то из жен успел сообщить ей еще в Москве о легкой интрижке Королева с девушкой-переводчицей из Киева? Ох уж эти «доброжелатели»!

Наталка напомнила ему бровями и черными глазками Марию Николаевну. Смышленая девочка, приятно иметь такую дочь. А Ксана совсем седая и далекая. Улыбается, а глаза тревожные.

Королев с удовольствием проводил с дочерью время, таскал ее в горы, возил по Германии, попутно рассказывая о том, что помнил из истории страны, в которую приехал хоть и «ряженым офицером», как насмешливо обо всех штатских выразился один боевой майор, но – победителем. Свозил даже в Швейцарию. Старались, если ехали довольно далеко, объединяться с другими семьями. Чаще отправлялся с ними Победоносцев. Он сочувствовал жене Королева, зная горячий нрав своего бывшего начальника по ГИРДу, и она, улавливая причину сочувствия, все больше отчуждалась от мужа. В то, что любовь юности оказалась непрочной, ей не хотелось верить. Есть дочь, ее нужно вырастить. Впрочем, Сергей как отец ответственен: покупает одежду, книги, игрушки, посылает всегда, когда есть у него такая возможность, деньги. И ей привозил из Казани отрез на платье, конфеты… Все это казалось ей теперь формальным. Неискренним. Делавшимся по обязанности.

Когда ехала в Германию, жалела его за пережитое, хотелось ощутить его боль, отогреть, как маленького рыжего питомца, настрадавшегося в лагере и в «шарашках». Она не чувствовала, что ее образ катастрофически не совпадал с его внутренним образом самого себя. Он видит себя иначе – проникшись оптимизмом еще в Казани, ощутив радость работы с людьми и вновь убедившись в своем таланте руководителя и конструктора, начинает опять верить в свое великое предназначение, о котором смутно догадывался еще в Одессе, наблюдая с верным Валей Божко за «летающими лодками». Ксана возвращала его в тяжелое прошлое, а он хотел забыть и о той ночи, когда его арестовали, а она поседела от страха за него, за себя, за ребенка, и о Колыме, и о своем вынужденно подчиненном положении в «шарагах». Ему сейчас больше всего хотелось начать жить заново, с чистого листа. А ей – отыскать в его глазах, в его сердце хоть крупицу юного света, связавшего их судьбы в Одессе.

Позиция несчастной обманутой жены тоже не совпадала с ее внутренним образом самой себя – Ксения Винцентини с детства видела себя сильной, несгибаемой. Ей нужен был мягкий муж, настроенный на нее, муж-камертон, чутко улавливающий ее настроения, – таким Королев был в первые годы их любви. Совсем повергла ее в отчаянье новость, что молодая немка, хозяйка дома, где живет Глушко, ждет от него ребенка. А ведь у него есть жена в Казани и дочка. Значит, и Сергей может так… Она гнала от себя эти мысли, но все тоскливее становилось на душе.

Иногда, правда, они мирно беседовали вечерами, когда Наташа засыпала и теплый приглушенный свет лампы проникал за непроницаемое стекло отчуждения. И все же – Ксения Максимилиановна была вынуждена себе в этом признаться – разговаривали они с Сергеем как близкие знакомые, а не как любящие супруги. Она рассказывала ему о ценах в московских магазинах, о Марии Николаевне и стареющем Гри, о своих родителях, о работе. Как-то упомянула, что недавно пришлось молодому фронтовику ампутировать ногу – бедняга, стать калекой в самом конце войны! «И ты сама это… операцию сделала?» – спросил Королев. «Сама. И не впервой». Он встал, прошелся по комнате, сел снова, но уже не близко к ней, а в кресло у стены. «Евгений Сергеевич Щетинков перед нашим отъездом заходил», – сказала она, чтобы снять возникшее непонятное ей напряжение. Ее любви к работе Сергей никогда не поймет, для нее хирургия – наркотик!

– И как Щетинков?

– Представляешь, в эвакуации ему нашли старуху-знахарку, и она вылечила его туберкулез.

– Рад за него, – сказал Королев. – Передавай ему привет.

– Передам, Наталке в школу, нам нужно собираться…

Он вздохнул, ей показалось – с облегчением.

– Когда уезжаете?

– На следующей неделе.

– В какой день, чтобы я мог вас проводить?

– А ты не вернешься вместе с нами в Москву?

– Нет. – Он отошел к окну и, не оборачиваясь к ней, произнес тихо: – За эти годы я привык к одиночеству и вряд ли вообще смогу жить с вами.

– Наверное, во вторник. – В ее голосе внезапно дрогнула струна отчаянья. Теперь поражение потерпела она. Круг замкнулся.

Глава 14

Переводчица

Хороши весной в саду цветочки…

С. Алымов

Американские горки карьеры Сергея Павловича не могут не удивлять. В двадцать шесть лет он как заместитель начальника РНИИ приравнивается «по ромбовому статусу» к генерал-лейтенанту инженерных войск, а через короткое время ромбы сорваны и следует исключение даже из резерва РККа, в тридцать девять внезапно становится подполковником, вскоре – получает погоны полковника и, назначенный заместителем Гайдукова, фактически возглавляет институт «Нордхаузен» с большим штатом советских и немецких специалистов.

И вот, казалось бы, его мечта сбывается он – главный конструктор, но ведь имеет право руководить лишь своим отделом № 3, где всего 60 инженеров и 55 техников. Над ним сразу три начальника: главный инженер НИИ-88 – бывший гирдовец Юрий Александрович Победоносцев, директор – Лев Робертович Гонор и главный конструктор всего института – Карл Иванович Тритко. Гонор был связан с Устиновым и с Тритко совместным руководством двух заводов с революционными названиями: «Большевик» и «Баррикады». Так что Королев как руководитель оказался, как говорится, «под колпаком».

И сразу отношения с Гонором у него стали складываться неровно. Нет, человеческие качества директора он ценил. Рассказывали, что летом 1942 года Гонор, понимая, что фашисты вот-вот начнут бомбить сталинградский завод, которым он управлял, принял решение спасти людей: выставленные им охранники заворачивали рабочих и не пускали никого на завод, вскоре действительно полностью разрушенный. Конфликты Королева с Гонором носили чисто деловой характер: директору не нравилось, что руководитель отдела № 3 попытался объявить задачи своего отдела самыми важными для всего института и начал искать поддержку у наркома Устинова, обходя институтское начальство. А Королеву пришлась не по нраву гоноровская нивелировка:

– Всех под одну гребенку – подход неверный, – говорил он Мишину.

Задевало Королева и то, что подчиненные ему в «Нордхаузене» «сильнейшие» теперь не только от него не зависели, но – и это особенно неприятно было признавать – имели большие, чем у него, научно-технические возможности и более увесистый статус:

– Михаил Сергеевич Рязанский назначен главным конструктором НИИ-885 (Министерство электронной промышленности): это радиосвязь;

– Николай Алексеевич Пилюгин в том же НИИ-885 главный конструктор автономных систем управления и главный инженер.

– Выдвинулся в лидеры Виктор Иванович Кузнецов, тоже работавший в Германии, – создано КБ в НИИ-10 (Министерство судостроительной промышленности) – Кузнецов в нем главный конструктор: это гироскопы.

– На заводе «Компрессор» (Министерство машиностроения и приборостроения) конструкторское бюро Владимира Павловича Бармина: это стартовые комплексы.

С Барминым их служебные ступени приблизительно равны. А вот Глушко вообще царь! Валентин Петрович, помня, что однажды собственная инициатива его спасла от лагеря, и в данном случае поступил аналогично: вовремя подал докладную записку Устинову и, очертив перспективы организации в СССР работ по созданию мощных жидкостных ракетных двигателей (ЖРД), предложил организовать конструкторское бюро и выразил готовность его возглавить К своей докладной он присоединил отличную рекомендацию техкомиссии. Его назначили главным конструктором ОКБ-456 (Министерства авиационной промышленности).

Но ведь ответственность за «изделие № 1» не на Глушко, а на Королеве! Его отдел должен отстоять и сохранить весь цикл разработки ракет: от проекта до испытания. А у него пока нет даже полигона, хотя Фау-2 собраны.

– Чем занимаешься? – поинтересовался, войдя без стука в кабинет Королева в НИИ-88, Леонид Воскресенский: они еще в Германии перешли на «ты», что в дальнейшем Сергей Павлович редко с кем позволял, и сейчас, точно забыв о дружеском «ты», как-то насупился и посуровел. Да и самовольно врываться так к начальнику не позволял еще в ГИРДе, где каждый из горстки сотрудников (кроме Цандера) записывался к нему на прием заранее. Тихонравов, Победоносцев, Полярный, Корнеев, да и другие инженеры, – относились к этому полусерьезно, как к игре молодого конструктора в начальника. Но правил не нарушали. Правда, и на прием к Королеву не ходили: он сам постоянно к ним прибегал и активно интересовался всем, что происходит в их бригадах.

Воскресенский, уловив свою ошибку, тут же весело спросил:

– Ваше королевское величество, меня вызывали?

– Чем занимаюсь? Созданием коллектива единомышленников, как однажды в Коктебеле сказал Ильюшин. Не помню, на каком соревновании. Задача не менее сложная, чем ракета. Может, и ракета проще! Да ты садись, хоть я и не вызывал тебя, в ногах правды нет, а кривда нам не по нраву, хорошо, что пришел, Черток прав, он мне в Германии говорил: Воскресенский всегда все предвидит, – вот и сейчас ты верно подгадал, нужен мне позарез, будешь отвечать за пуски. Как сын протоиерея, наладишь контакт с Богом, чтобы он разрешил нам вторжение на его территорию. – Королев улыбнулся и, наклонив голову, что-то записал на листочке.

– А что? Есть откуда пускать?

– Устинов подогнал какой-то Капустин Яр. Солончаковую степь. Сказал, что Сталин сам указал это место на карте. Степь фактически безлюдная, так что, если изделие упадет, жертв не будет.

– Ювелирное изделие!

– Я лично был бы не против, чтобы все ювелирные изделия из треклятого золотишка попадали к чертям собачьим!

– Все не попадают, супруга Гайдукова – балерина не позволит, примы без украшений не живут. – Воскресенский привстал, потом снова сел. – Жена Устинова вроде поскромнее.

– Он и сам скромный человек, ни застолий, ни охоты – одна работа.

– Видел их с женой в Большом театре на «Садко». Приятная женщина.

– Так сам Дмитрий Федорович арию Садко исполняет. Они с Гайдуковым в Германии выпили немного, ну и… И поет очень неплохо!

(Между прочим, дочь Устинова, Вера, станет певицей хора имени Свешникова.)

– Исполняющий арии министр вооружения! Не хочешь, а произнесешь: чудны дела Твои, Господи! – засмеялся Воскресенский.

– Железный человек. Рассказывают, что во время войны он в буквальном смысле жил на заводе, пока нужный для фронта цех не начинал производство. Спал на раскладушке по два-три часа в сутки. Он и сейчас так… Иногда, вспоминая Омск и Казань, думаю, какая все-таки гигантская героическая работа была совершена в начале войны! Перебросили за Урал ведь сотни предприятий, и они начинали работать на новом месте уже через несколько дней! Капиталистический строй ориентирован на индивидуализм, а социалистический на коллективизм, вот и выстояли, плечо к плечу. Великий подвиг. И Устинов был одним из лучших руководителей.

С.П. Королев. 1945–1946 годы

[РГАНТД. 1-11159]

– Но зачем он взвалил себе на плечи ракеты? Война кончилась, отдохнул бы с толком, а тут…

– Ты прочитал мои мысли: я тоже задаюсь этим же вопросом – действительно, зачем? По-моему, он так же, как я, отдыхать не умеет. Без высокой цели жизнь для него что пустая кадушка.

– Да уж, – захохотал Воскресенский, – выше, чем взлетят наши ракеты, цели ему точно не найти!

– И, по-моему, он берет ракеты с дальним прицелом.

– Прицел на атом? Не хочет оставаться в стороне от атомного проекта Берии?

– Возможно.

– А может быть, надеется связать с ним ракеты? Получить «игрушку» пострашнее Фау-2?

– И это нельзя исключить.

* * *

Полигона Капустин Яр, или Кап. Яр, как стали его сокращенно называть ракетчики, еще не было, только возводили стартовый комплекс, поставили палатки для офицеров и солдат, работавших день и ночь, чтобы ускорить пуск первой ракеты, но конфликты в НИИ-88 у Королева уже стали набирать обороты. Из-за разногласий с директором Королев порой балансировал на грани увольнения.

К имевшему большой военный опыт руководства Гонору, члену Советского еврейского антифашистского комитета, Устинов относился дружески, ценил его деловые качества и, ставя Гонора во главе НИИ-88, рассчитывал на то, что бывший директор завода «Большевик» сумеет справиться и с ракетами.

Спиридонов А.С., Гайдуков Л.М., Королёв С.П., Каплун А.Б. 25 июля 1946 года

[Музей космонавтики]

Голованов считал, что «разрыв в сроках понимания вещей для него давно очевидных» и приводил к конфликтам Королева с начальством, в том числе с Гонором и с Устиновым. Однако вряд ли это объяснение справедливо для всех случаев. Если понимание Королева и отстояло от реализации понимаемого – и порой довольно далеко, то не по вине директора или наркома, с 1946 года министра, а в силу отставания производства и отсутствия специалистов-ракетчиков всех уровней – от ученых до толковых слесарей. Еще недавно по приказу Сталина, точно в сказке, за одну ночь пустой цех завода мог превратиться в заполненный станками и работающий, и Устинов такие темпы принимал легко – сам был человек высокоскоростной.

Скорее всего, причина словесных столкновений – в стремлении Королева исправить неудобную для него подчиненную позицию – зависимость в любых вопросах, от крупных до мелких, от Гонора и Тритко, которые связывали его инициативу, как тормозил когда-то его порывы Клейменов. Наверное, более точно, чем Голованов, источник конфликтов увидел Галлай: «Характерной чертой стиля работы Королёва, – писал он, – было великолепное пренебрежение к тому, что именуется установленными пределами прав и обязанностей. Особенно широко он понимал категорию прав, прежде всего, своих собственных: без видимых сомнений распоряжался едва ли не всем вокруг»[52].

Постановление Совета министров СССР № 1017-419 сс «Вопросы реактивного вооружения». 13 мая 1946 года

[ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 3ас. Д. 23. Л. 216-224об]

Приказ Министра вооружения Союза ССР № 83/К о назначении С.П. Королева Главным конструктором изделия № 1 НИИ-88. 9 августа 1946 года

[Музей космонавтики]

Была и еще одна причина дальнейших сложных отношений Устинова и Королева: ракетчиком – фаворитом Дмитрия Федоровича стал Глушко.

Как раз с Валентином Петровичем в этот очень короткий период, предшествующий степному Кап. Яру, Королев был во всем, что касалось ракеты, почти единодушен. Даже чертежи, составленные в «Нордхаузене» группой Глушко и по ошибке присланные не ему в Химки, а в Подлипки, то есть в НИИ-88, отдал, пусть не совсем безропотно, – Глушко пришлось писать Г.М. Маленкову, – но с пониманием: для Дела так нужно. Двигатели Фау-2 были тоже отправлены в отдел Королеву. Поскольку и документация на них пришла в НИИ-88, Глушко пришлось обратиться еще и к Устинову – просить о переадресации двигателей и составляющих. Королев все отправил в ОКБ-456.

В обсуждении Фау-2 Королев и Глушко разногласий не имели.

– Наши двигатели были не хуже немецких, – говорил Глушко, – даже исаевский.

– И Душкина.

– У него ничего стоящего не было и нет!

Имя человека, подписавшего акт роковой экспертизы, было крайне неприятно Валентину Петровичу.

– С моими двигателями совпадают у Фау-2 почти все элементы конструкций. А иногда по каким-то решениям мы опережали немцев, но у них – гигантский размер и тяга! В чем причина, что мы так не делали? Когда я первый раз увидел эту огромную дуру, обалдел. Испытания в Гамбурге, ты помнишь, тоже зрелище не для слабонервных.

Гонор Л.Р., Королев С.П. 1945 год

[Музей космонавтики]

Королев выразил причину отставания с присущей ему народной афористичностью:

– Мы робели, а они наглели!

– Ты прав.

– Но, как выяснилось, наглость не всегда города берет, а иногда и сдает!

– Как сказал бы Лангемак, мы не сделали такой двигатель не по технической робости – просто не преодолели чисто человеческий психологический барьер. Георгий Эрихович иногда шутил, что ракеты – дело рук демонов.

– Не знаю, есть ли у демонов руки, – рассмеялся Королев, почему-то вспомнив слова Воскресенского о Глушко: «подо льдом у Валентина таится бурная страстность», – но лучше попытаться договориться с Богом. Демоны больно вероломны и склонны к изменам.

Мнительному Глушко показалось, это намек на то, что он ушел от жены Тамары и дочери Жени, оставив их в Казани. Оставил и немку в Бляйхероде: фрау родила, через несколько дней младенец умер, амурная связь распалась – Глушко вернулся в СССР.

Но Королев уже сменил тему:

– Начальник полигона Василий Иванович Вознюк сообщает, что почти все готово, семь потов с него сошло, в Кап. Яре все лето жуткая жара, климат трудный, резкий, с перепадами температур, да еще пыль вихревыми столбами. Но дареному коню в зубы не смотрят. Полигон есть, это главное. Наши два спецпоезда уже отправились в астраханском направлении.

* * *

Еще до Кап. Яра случилось в жизни Королева одно событие, о котором пока не знал Валентин Петрович Глушко. Поделился Королев только с Васюней – так ласково вне службы стал иногда он звать своего заместителя Василия Павловича Мишина, между прочим, признанного впоследствии генератора конструкторских идей.

Сергей Павлович имел брата и потерял его, о чем так и не узнал. Резервуар в его душе, предназначенный для братской любви, остался пустым. И, восполняя потерю, он по-братски начинал относиться к людям, вызвавшим его доверие. Сравнивая первую надпись на детской фотографии, подаренной маленьким Сережей родному дяде «дорогому Васюне», и обращение в минуты дружеского расположения к Мишину, видишь: Василий Павлович в такие минуты вызывал у Королева родственные чувства. К тому же их отчества совпадали, что приятно было тому и другому. Жил в памяти Сергея Павловича и молодой парень по имени Василий, когда-то не давший ему умереть от голода в лагере Мальдяк. Имя Василий стало для Королева добрым, поддерживающим, теплым. Сергей Павлович был очень эмоциональным человеком, и порой именно память чувств определяла его отношения. Память о пережитом не давала шанса на искреннюю дружбу с Глушко, однако интересы Дела были выше эмоций.

– Я женился, – сказал Мишину. – Ее зовут Нина. Нина Ивановна Котёнкова. Ты ее мог видеть в институте.

– Стройная переводчица с пепельным волосами?

– Она.

Много написано книг и статей о роли личности: Королев – прямое подтверждение того, что один человек может повернуть или ускорить ход истории. И как мало сказано о роли женщины в жизни тех, кто правит страной, совершает научные открытия, открывает новые производственные области, основывает технологические направления. Немного больше повезло подругам знаменитых деятелей искусства, да и это крупицы… А ведь верно говорят: понять мужчину можно, только увидев его с женой

Королев, переставший летать, но не переставший мечтать о полетах, снова крылат: он любит и любим. Роль Нины Ивановны в судьбе Сергея Павловича велика: она пришла в его жизнь в 1947 году, и в том же году на полигоне Капустин Яр стартовала баллистическая ракета А-4 – начался победный путь Королева.

О знакомстве подробно рассказывала Голованову Нина Ивановна. Произошло оно в НИИ-88. Сергей Павлович попросил прислать ему переводчика с английского, немецкие журналы он читал сам. Германии после поражения было не до ракет, конструктор Фау-2 Вернер фон Браун прочно обосновался в США, и ждать актуальных новостей по ракетной технике – Королев это понял быстрее других – следовало именно из англоязычной прессы.

Котенкова Нина – студентка 1 курса Московского государственного педагогического института иностранных языков. 1937 год

[Музей космонавтики]

Котенкова Н.И. на теннисном корте. 1937 год

[Музей космонавтики]

Нина Котенкова, судя по фотографиям, в молодости – а ей в ту пору было двадцать шесть – отличалась чарующей (не побоюсь ретроэпитета) мягкой женственностью. И еще было в ней что-то детское, простодушное и одновременно шаловливое. То, что так ценил Королев, не переносивший в женщинах «значительности», фальши и наигранности. Он сам любил смех и шутку, и в Ксане до своего ареста находил еще не погасшие искорки «милого шалунишки». Черты детскости в жене испарились из-за испытаний в годы войны и ответственной работы хирурга.

А Нина Ивановна могла смеяться и говорить открыто и непосредственно, как девчонка, несмотря на пережитое: потерю отца, заместителя директора завода по хозяйственной части, материальные трудности осиротевшей семьи, тяжелые военные годы, развод с первым мужем из-за его измены… И очень искренне призналась сразу, что английский текст для нее труден из-за обилия технической терминологии, ей незнакомой. Попросила дать ей в помощь инженера.

Королев, даже общаясь с государственными авторитетами, умел проникать за их социальные маски и выходить на контакт с человеческим в них. И в институте не переносил служебной роботообразности, внезапно сбрасывал с сотрудника официальную личину юмором или неожиданным разносом – чтобы перед ним предстал человек. Нина сразу была без социальной маски. Просто живая милая женщина.

Инженер с готовностью откликнулся, помог и на вопрос Королева, как ему работалось с переводчицей, ответил:

– Прекрасно! И наружность привлекательная, и очень понятливая, интеллигентная.

Образ Королева в ее глазах тоже был живой. Свое отражение ему понравилось. А ей понравилось, как смотрит на нее он. Их отражения улыбнулись – и в этом миг две души, точно узнав друг друга, соединились раньше физических тел. Впрочем, Нина Ивановна была далека от «фантазий», близких художественной тени, таящейся в душе Сергея Павловича, – и ее земная трезвость тоже ему понравилось: тылы не должны быть туманными и подверженными психологическим вибрациям. Вибрации позже, конечно, случались как ответ на его собственную эмоциональную турбулентность.

Он решил, что именно она станет его женой, в тот день, когда Нина принесла очередные переводы и он взял ее за руку, предложив провести вечер вместе.

Вскоре квартира Сергея Павловича преобразилась. Он не так давно получил свое жилье в Подлипках. Хотя этот подмосковный город назывался Калининград в честь революционно-партийного деятеля М.И. Калинина, когда-то поработавшего у станка на местном заводе, все звали город по-старому, а Королев ласково называл «Липочки-Подлипочки». В Москву к ставшей бывшей женой Ксении Максимилиановне Сергей Павлович не вернулся.

История «Липочек-Подлипочек» имела свой авантюрный сюжет купли-продажи: пустоши Вилы и Подлипки принадлежали когда-то Прокофию Пастухову, основавшему полотняную фабрику, затем перешли к семье Пантелеевых, младший из Пантелеевых продал Вилы и Подлипки потомственному почетному гражданину Перлову, построившему гончарно-кирпичный завод, а брат его устроил в Подлипках (название Вилы как-то самоустранилось) конный завод, где разводил орловскую и першеронскую породы лошадей, участвовавших в скачках на ипподроме, рядом с которым собирал много лет спустя Королев свои планеры и самолет СК-4. Однажды Перлов на ипподроме заложил все, что имел, – и проиграл. С 1919 года Подлипки становятся местом артиллерии: здесь обосновался орудийный завод, эвакуированный за Урал в 1942 году. Вскоре на Подлипки упал зоркий взгляд Дмитрия Федоровича Устинова – и он перевел туда часть ленинградского завода «Арсенал». В результате всех перестановок у НИИ-88 появился завод, однако имевший самостоятельность и собственное руководство, считавшее придатком как раз НИИ.

…Как выяснилось при вечерней встрече, жила Нина, к обоюдному удивлению обоих, в том же доме, где и Королев, и в том же подъезде: квартира Сергея Павловича – этажом выше. Судьба, словно заботясь о Королеве, которому некогда было отвлекаться на поиски любимой женщины, решила помочь ему и сразу поселила их рядом.

Из кухни теперь выпархивали вкусные запахи, на подоконнике раскрывали влажные лепестки молодые цветы, в шкафу приникли друг к другу новый мужской костюм и легкое женское платье…

* * *

Мария Николаевна отнеслась к женитьбе сына спокойно. Как все матери, в его несложившейся семейной жизни она винила невестку: предпочла работу мужу, вот и получила. Сама Мария Николаевна всегда ставила Гри выше своих служебных успехов, а Ксения отвела Сергею второстепенную роль. Мария Николаевна никаких претензий не высказала, терпеливо снесла истерику бывшей невестки, кричавшей, что хорошие мужчины жену и дочь не бросают, так дурно воспитала его она, мать!

– Вы! Вы! Вы! Во всем виноваты! В вашей семье развод – плевое дело! Сергея вы оставили без отца! Он жаловался на свое несчастливое детство!

– Пусть так, – сказала Мария Николаевна.

– Она моложе меня! В том причина!

– Думаю, что дело не в ее молодости, а… – Мария Николаевна удержалась и не закончила фразу, пожалев рыдающую Ксению Максимилиановну. Молодых женщин у Сергея, она как мать давно об этом догадывалась, было немало, не мог он все годы в Омске и Казани жить монахом, темперамент не тот, а вот любовь к нему пришла только сейчас. Имеет ли она право винить его? Ведь сама ради чувства оставила постылого мужа и маленького ребенка.

– Вы же были у них, видели: она красивая?!

– Тоже светловолосая, как ты в юности, – Мария Николаевна подняла брови чуть удивленно: брюнетки всегда казались ей много красивее блондинок. – Только волосы у тебя были как золотое поле. У нее просто русые.

– Простите меня, – внезапно проговорила Ксения Максимилиановна, кинувшись к ней и обняв. – Во мне кричит еще не умершая любовь к Сергею. И обида за дочь: теперь у нее нет отца!

– У них не будет детей.

– Не будет? Почему?

– У меня во втором браке ребенка родить не получилось. А Гри мечтал. В судьбах близких часто все повторяется.

– Я не разрешу Наташе видеться с ней.

– Здесь я тебе не советчица.

Мария Николаевна показала утомленной интонацией голоса, что устала от очень тяжелого для нее разговора.

– Пойду, Мария Николаевна! Воскресенье, Наташа дома одна. Конечно, с ней все хорошо, спокойно и старательно делает уроки.

– Умница.

…Уже стемнело, подходя к дому, Ксения Максимилиановна подняла голову: окно светится, значит, дочь не у подружки в соседнем подъезде.

Наташа и в самом деле спокойно делала уроки. В ее чуть сутулой спине привиделось Ксении Максимилиановне неприятное сходство со спиной Сергея.

– Твой отец тебя бросил! – выкрикнула она. – Тебе двенадцать лет, ты уже можешь понять, что такое измена. Он изменил мне, связался с другой женщиной, бросил нас! Меня и тебя!

Наташа встала, оттолкнув ногой стул, сделала несколько шагов к матери и остановилась посреди комнаты, точно оглушенная.

Правильно ли она делает, что рассказывает дочери? – Ксения Максимилиановна засомневалась, но остановиться уже не могла.

– Эта женщина разбила нашу семью, отняла у тебя отца! Дай мне слово, что никогда ты с ней встречаться не будешь!

– Конечно, мамочка! – Ступор Наташи перешел в бурные рыдания.

В кухне соседка негромко включила радио, бодро забубнили чужие мужчины и женщины.

Когда в понедельник Ксения Максимилиановна вернулась с работы, Наташи дома не было: дочь оставила записку, сообщила, что ушла к подружке. Пол в комнате был усыпан обрывками фотографий: Наташа изорвала все снимки отца.

Василий Павлович Мишин рассказывал, что Сергей Павлович как-то при нем, на полигоне, несколько раз набирал телефонный номер дочери, чтобы поздравить ее с днем рождения, – Наташа, услышав его голос, сразу обрывала телефонную связь, а Королев плакал. Очень сильные люди нередко и очень ранимые.

Через несколько лет Наташа все-таки решит пойти на пятидесятилетний юбилей отца, наденет красивое новое платье, уложит волосы… Увидев ее сборы, отец Ксении Максимилиановны, любимый дедушка Макс, скажет с обидой:

– Ты же обещала маме никогда не встречаться с его второй женой! Не умеешь держать слово?!

И Наташа снимет платье, бросит его на кровать, уткнется в подушку и заплачет. Ей бы сказать: ведь и у матери есть новый муж! Но разве может хорошая дочь и внучка сказать такое? Конечно, нет.

Ксения Максимилиановна вышла замуж за Евгения Сергеевича Щетинкова, прожили они вместе больше двадцати лет, счастливый их брак прервала только его смерть. Вряд ли она узнала, что Щетинков, прежде чем предложить ей руку и сердце, деликатно спросил Королева, не будет ли тот против, если они с его бывшей женой станут супругами.

– Я буду только рад, – ответил Сергей Павлович, – от всей души желаю вам счастья.

– Сегодня у меня большая радость, – сказал вечером Нине, – свалился тяжелый камень вины перед бывшей женой. Еще бы Наташка…

…А в начале 1947 года у Королева «все сложно», как пишут сейчас в соцсетях: он еще не разведен – Ксения Максимилиановна всеми силами препятствует официальному разводу. Да и Нина иногда подчеркивает, что хотела бы остаться свободной. Впрочем, слова Нины только усиливали стремление Королева заключить законный брак с любимой переводчицей, которую он уже считал своей женой. Препятствия распаляли его с юности. Возможно, Нина Ивановна чисто женским чутьем это улавливала и потому отстаивала свою независимость. Или – не слишком была в нем уверена. Ее немного напугала Мария Николаевна: будущая свекровь была очень вежлива, хотя и достаточно прохладна, – насторожила Нину одна ее фраза: «Прежде чем принимать окончательное решение, нужно все взвесить еще раз».

* * *

В апреле в НИИ-88 приехал Устинов на заседание научно-технического совета и потребовал отчета по А-4 – «изделию № 1» (так зашифровали собранные ракеты Фау-2).

– А-4 собраны, – сказал Королев, – к сожалению, надо отметить, проявились некоторые неудачи конструкции двигателя. Стоит вопрос увеличения удельной тяги. Над этой проблемой работает коллектив товарища Глушко. У них создается в ускоренном темпе двигательная установка. Ждем для испытаний полигон.

– Работа ведется, – лаконично резюмировал Устинов.

Королеву в октябре-ноябре предстояло отправить в полет одиннадцать А-4. От того, удастся ли продемонстрировать преимущества ракет и качество сборки, зависела дальнейшая судьба отдела № 3 и его лично.

Маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев, в отличие от Устинова, к ракетам как потенциальному оружию относился недоверчиво, однако определенный интерес к ним имел: ореол немецкой техники еще окончательно среди военных не стерся. Мнение Яковлева, назначенного председателем Государственной комиссии по испытаниям, могло оказаться решающим. Королев понимал: необходимо убедить его, что за ракетами будущее, а убедить можно только практически – только удачными пусками.

С 1946 года ускоренно расчищалось место под полигон, были расформированы три колхоза, в том числе знаменитый конезавод, где разводились лошади аристократических пород. В 1952 году выселили в другие области жителей Урдинского района. Думая о вооружении, принесли в жертву многолетний сельский уклад местных старожилов: война еще стояла у всех пред глазами, как призрак. Тем не менее большое село Капустин Яр – перед войной там было двадцать две тысячи жителей – никто не тронул. Более того, военные полигона все годы испытаний ракет очень помогали сельчанам. Так что историческая картина имеет две стороны: темную и светлую.

Назначенный начальником полигона Василий Иванович Вознюк, начавший в сентябре 1941-го воевать в звании майора, закончивший войну генерал-лейтенантом, возвел со своими артиллеристами и подкреплением от генерала Тверецкого бетонный стенд для огневых испытаний двигателей. Командир полка Александр Федорович Тверецкий в 1945 году получил приказ сформировать бригады особого назначения для пуска ракет А-4. Попал прямо с фронта на военный полигон.

Его офицеры и солдаты жили в палатках и в крестьянских избах соседнего села. Терпеливо, как на войне, сносили все бытовые трудности: не хватало элементарных удобств, даже кроватей. В одном из сельских домов поселился и генерал с семьей. От купе спецпоезда отказался и Василий Иванович Вознюк: вместе с подчиненными потеснил местных сельчан.

Солончаковая степь зимой погружалась в резкий холод, огромные сугробы быстро каменели на ледяном ветру, дороги пробивали танками. А летом степь раскалялась от жара. Испытатель Иван Кокорев вспоминал: «…на стартовых площадках температура окружающего воздуха в летний период иногда достигала плюс 40 градусов. При заправке ракеты номера расчёта заправочного отделения и других отделений, которые работают в это время у ракеты, находятся в спецодежде: прорезиненных брюках и куртке с капюшоном и в резиновых сапогах. Отдельные номера расчётов от перегрева падали в обморок. После таких случаев было принято решение периодически охлаждать их водой из водообливочной машины – это положительно сказалось на работе»[53].

Верно написал поэт, «гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей». А ведь начальник полигона Вознюк вырос в артистической семье, далекой от армии, его родители играли на театральной сцене. Возможно, это и сблизило его с Головановым: Ярослав Кириллович много беседовал с ним, когда на месте села уже вырос небольшой закрытый город Знаменск (он и сейчас ЗАТО), с теплом и уважением рассказал о хозяине полигона, завещавшем похоронить его в Кап. Яре: «Василию Ивановичу предлагали очень высокие должности в Большом доме на Фрунзенской набережной, но он оставался верен своему полигону до конца жизни. Тогда, в 47-м, еле вытаскивая сапоги из липкой, цепкой грязи, он ворчал:

Королев С.П. Астраханская обл., Капустин Яр. 27 октября 1947 года

[Музей космонавтики]

– Погодите, сейчас сюда присылают по приказу, но будет время – по блату будут присылать…»

– Какие тюльпаны здесь весной – красота! – убеждал Вознюк других сомневающихся. – А какой воздух – не надышаться. А видели сусликов? Они и в те годы стояли, как маленькие часовые, вдоль дорог…

* * *

Срок испытаний ракеты А-4 приближался.

Руководить испытаниями должен Королев – главный конструктор «изделия № 1». Отвечающий за ракеты представитель Главного управления Министерства вооружения Ветошкин оказался в том же штабном вагоне спецпоезда, что и он. Королев никогда не использовал винные застолья в деловых отношениях, да и к спиртному всю жизнь был достаточно равнодушен, а тут все получилось случайно: вместе как-то вечером выпили немного и проникновенно побеседовали. Сыграло ли это какую-нибудь роль в том, что первые испытания сочли успешными? Трудно сказать. Скорее всего, нет. Был важен сам факт крепнущих кулуарных связей с «людьми Устинова».

Любовь к Нине придавала Королеву сил, помогала выдержать тяжелые условия полигона. 8 октября 1947 года, за 10 дней до испытания ракеты А-4, Сергей Павлович пишет ей[54]:

«Моя милая родная девочка, крепко тебя обнимаю и целую, скучаю по тебе очень сильно, каждый день вспоминаю тебя, особенно вечерами, и стараюсь представить, где ты и что поделываешь. Ю. А.[55] мне рассказал, что ты отдыхаешь эти дни, несколько дней и усиленно читаешь “Угрюм-реку”.

Спасибо тебе, роднуся, за твое такое хорошее ласковое письмо и особо за карточку. Не проходит дня, чтобы я не посмотрел на нее, и мне как-то становится легче и спокойнее.

За меня будь спокойна – я крепко храню наше чувство и дружбу, верю тебе безгранично и живу днем нашей встречи, которая, я надеюсь, не так уже далеко. Свой долг здесь я выполню до конца, и убежден, что мы вернемся с хорошими, большими достижениями.

Тебя мне очень не хватает.»

Письмо показывает: ракетостроение Королев воспринимает как личный гражданский долг. Пусть он в силу обстоятельств не воевал, сейчас он работает на вооружение страны. А то, что ему поручены ракеты, придает уверенности – свой сокровенный романтический план по воплощению идей Циолковского он обязательно реализует. Проступает сквозь строки и атмосфера дружеской поддержки: «Надо сказать, мои соседи очень трогательно обо мне заботились всю дорогу, и я мог немного отдохнуть». Почти все его «соседи» пройдут вместе с ним путь от А-4 до пилотируемых «Востоков» и «Восходов» и с Кап. Яра станут между собой звать его так, как подписал он письмо Нине, – СП (ЭсПэ). Королев создал не только Совет главных конструкторов, но и «мозговой трест» в своем КБ и «очень гордился им», свидетельствовал Романов после бесед с Сергеем Павловичем. В «мозговой трест» «входили союзники-единомышленники Главного, энтузиасты нового дела, беспредельно ему преданные… В анналы истории ОКБ Королева навсегда вошли В.П. Мишин, Л.А. Воскресенский, М.К. Тихонравов, Б.В. Раушенбах, К.Д. Бушуев, Б.Е. Черток, С.С. Крюков, С.О. Охапкин, П.В. Цыбин, Д.И. Козлов, В.П. Макеев, Е.В. Шабаров, М.Ф. Решетнов, В.С. Будник, большая группа производственников, и среди них – Р.А. Турков, В.М. Ключарев, В.Д. Вачнадзе и другие».

* * *

18 октября 1947 года в 10 часов 47 минут огласила окрестности сирена и взмыла в воздух баллистическая ракета А-4.

Несмотря на аварийные технические недочеты: одна ракета разрушилась, другая при отрыве от стартового стола резко ушла влево, третья потеряла направление, – несколько собранных ракет четко достигли цели и летные испытания были признаны относительно успешными. Испытания в США Фау-2 прошли приблизительно с теми же результатами и вызвали кислую реакцию военных. Оценка советских специалистов, как показала история, оказалась более конструктивной.

Кузнецов В.И., Рязанский М.С., Королев С.П., Воскресенский Л.А., Пилюгин Н.А., Черток Б.Е. среди работников полигона Капустин Яр. 13 ноября 1947 года

[Музей космонавтики]

– Процент успешных запусков позволяет поверить в нужность баллистических ракет для вооружения, – такой вывод сделал Устинов.

Королев все подмечал и делал мысленные психологические заметки: Дмитрий Федорович на испытаниях доброжелательно-спокоен, может, конечно, запустить и крепким словцом, но как-то по-отечески не обидно. А вот маршал Яковлев, сын пожарника, нетерпелив и порой огненно-гневен.

Голованов приводит забавный пример: на испытательном стенде никак не проходила команда «Зажигание!»:

«– Кто разбирается с зажиганием? – властно спросил Яковлев.

– Гинзбург.

– А ну покажите мне этого Гинзбурга? – фраза эта потом на долгие годы превратилась в поговорку».

Итог испытаниям ракетных двигателей подвел Глушко:

– Получен первый опыт полигонной эксплуатации и летных испытаний двигателей А-4. Эта техника освоена в достаточной степени, чтобы уверенно вести работу над созданием советских образцов.

– Хлеб едите не зря, – выслушав отчеты, сказал Устинов. – Теперь предстоит создать свою баллистическую ракету с более высокими летно-техническими характеристиками, обозначим ее Р-1. Считаю, что поступившее предложение от Сергея Павловича Королева – отказаться от конструкции корпуса А-4 и сделать баки с топливом корпусом – дельное.

Первый ряд (слева направо): [?], Пилюгин Н.А., Тюлин Г.А., Шарыпов В.Г., Лавров С.С. Второй ряд: Рязанский М.С., Бармин В.П., Королев С.П., Ветошкин С.И., Гайдуков Л.М., Кузнецов В.И. Третий ряд: Глушко В.П. (наклонил голову), Севрук Д.Д., Черток Б.Е., Борисенко М.И., Воскресенский Л.А., Рудницкий В.А. Капустин Яр, Астраханская область. 13 ноября 1947 года

[Музей космонавтики]

Госкомиссия по проведению летных испытаний ракет А-4 решила пойти еще дальше, как говорится, ва-банк, и поставила сверхзадачу: «Необходимо параллельно с созданием отечественной ракеты Р-1 с дальностью полета 250–270 км форсировать разработку, проведение научных и экспериментальных работ по изготовлению ракеты Р-2 с дальностью полёта 600 км и разработку проекта ракеты Р-3 с дальностью полёта 3000 км, учтя опыт, полученный при опытных пусках немецких ракет А-4». Докладную записку комиссия адресовала Сталину: еще весной он сам поставил на совещании вопрос о ракетной технике.

Королев понимал: отступать ни на полшага нельзя, они обязаны победить. В том же году он был избран членом-корреспондентом Академии артиллерийских наук. И надумал снова учиться – теперь в университете марксизма-ленинизма при горкоме КПСС.

* * *

7 сентября 1948 года в ЦДСА имени М.В. Фрунзе отмечалось 90-летие со дня рождения Циолковского. Нина сидела в зале и смотрела на выступающего «своего Сережу» влюбленными глазами. И он вбирал в себя тонкие светящиеся потоки любви, текущие к нему от нее, и говорил все вдохновеннее. Процитировал слова Циолковского, мысленно соотнося их с образом Цандера, одухотворившего его космической идеей в ГИРДе: «Сколько существует людей, благосостояние которых основано на изобретениях мыслителей непризнанных, неодобренных, осмеянных, умерших в нужде, в отчаянии перед людским равнодушием…» [56]

Отметил, что органический недостаток Циолковского, глухота, весь поэтому замкнутый, одинокий образ жизни его и величайшая природная скромность Константина Эдуардовича мешали ему отстаивать свои идеи так, как это, быть может, следовало бы делать». В этих словах позиция самого Королева: отстаивать свои идеи нужно всеми способами! Да, гениальность – удел одиночек, однако к реализации их идей должно быть подключено множество людей.

В своем блестящем докладе Королев проанализировал наследие ученого уже с точки зрения ракетчика: «Самое замечательное, смелое и оригинальное создание творческого ума Циолковского – это его идеи и работы в области ракетной техники». Циолковским: «решаются вариационные задачи о затрачиваемой работе на преодоление силы тяготения и сил сопротивления среды…»;

– «выдвигается мысль и разрабатывается весь комплекс вопросов, связанных с применением для полета высококалорийных жидких топлив (жидкого водорода или различных углеводородов в качестве горючего и в качестве окислителя – жидкого кислорода)».

– «Применение высококалорийных топлив неразрывно связано со стойкостью материалов двигателя и вопросами охлаждения. Эти вопросы вырастают в проблему огромной важности… К.Э. Циолковский всесторонне исследует их и разрабатывает ряд практических предложений».

– «Значительное место в работах Циолковского занимают, естественно, проблемы эффективности ракеты как движущейся системы в энергетическом и весовом отношениях…»

– «…Для получения нужных значений скоростей им выдвигается идея космических ракетных поездов, где целое семейство взаимосвязанных ракет стартует, и далее, по мере выгорания топлива, отбрасываются излишние части и движущаяся система тем самым сохраняет необходимое соотношение масс и достигает нужной скорости».

– «Много внимания Циолковский уделяет управляемости и устойчивости».

– «Циолковский основной конечной задачей считал вылет человека за пределы земного тяготения, и, пожалуй, по справедливости он может быть назван самым великим противником тяжести и родоначальником будущих звездоплавателей».

– «Он подробным образом разрабатывает вопросы жизни будущих межпланетных путешественников, обдумывает проект создания искусственного спутника Земли в виде промежуточного межпланетного острова или станции, которые должны быть созданы на пути космических рейсов. Это фантастично и потрясающе. Грандиозно даже сейчас, в наш век чудес, но надо признать, что это – научная истина и научный прогноз не такого уж далекого будущего».

– «Циолковский разработал идею создания такого жилища на острове, а может быть, и внутри будущего межпланетного корабля, где было бы возможно воспроизвести весь биологический круговорот жизненного процесса, используя энергию Солнца (такова его идея о стеклянной галерее)».

Завершил Королев доклад такими словами: «В настоящее время еще невозможно полностью оценить гигантский размах мысли Циолковского, все его предложения и исследования в области ракетной техники, все особенности и подчас незаметные подробности его проектов, предложений, теоретических работ, описаний и т. д.». Циолковский – «изобретатель, утвердивший приоритет нашей Родины рядом выдающихся изобретений и технических предложений в области воздухоплавания, авиации и особенно в области ракетной техники, имеющей сейчас столь актуальное значение».

Королев уже видит «актуальное значение» ракетной техники: время, когда их с Цандером и Тихонравовым считали чудаками, кануло в Лету: помогли немецкие Фау-2! Заместитель министра Вооруженных Сил маршал Яковлев, начальник Главного артиллерийского управления маршал Неделин – нацелились на ракетное оружие. Яковлев еще сомневается, но поддерживает первые шаги в этом направлении. Неделин, человек живой и любознательный, интересуется практически, Устинов, сторонник качественного переоснащения армии, связывает с ракетами большие надежды. А Королев видит будущее: «вылет человека за пределы земного тяготения».

Глава 15

Капустин Яр

Но нам ради правды негоже

Забыть, что в начале орбит,

Скромна и нетленна в Заволжье

Звезда над Капяром горит.

Аркадий Каныкин

Понимал Сергей Павлович гораздо лучше других и то, что, освоив немецкую Фау-2, они сдали только первый экзамен. Предстояло построить – пока на той же немецкой основе – собственную Р-1, а потом оттолкнуться от образца и создавать уже полностью свои авторские ракеты. Из англоязычной прессы он теперь узнавал все новости, узнал и о вялой, недовольной реакции американских военных на аварии и неточные попадания собранных немецких Фау-2.

– Американцы, для которых на первом месте деньги, вряд ли станут после таких испытаний активно финансировать ракетостроение, – сказал Нине, переводившей ему статью, – а мы должны смотреть дальше заокеанских магнатов!

Да, сейчас его личная сверхзадача – доказать, что советские инженеры и конструкторы ракету освоили, усовершенствовали и она может быть принята военными. Майские победные цветы дружбы с союзниками уже ощутимо тронул иней холодной войны, стране остро нужен надежный щит, мощное стратегическое вооружение. Бесчеловечный атомный «японский эксперимент» США показал: над миром и над СССР нависла реальная опасность.

Летные испытания первой серии ракет Р-1 были проведены с 15 сентября по 5 ноября 1948 года. 30 сентября Королев пишет Нине:

Борис Евсеевич Черток. 1940-е годы

«Тринадцатого сентября трагически погиб наш дорогой друг и боевой товарищ Павел Ефимович Киселёв – один из основных наших испытателей. Несчастье случилось 13-го, а 14-го он, не приходя в сознание, умер в 14.00 часов. Страшное стечение обстоятельств повлекло его гибель, его личная смелость и горячая любовь к порученному делу трагически толкнули его навстречу смерти. Но при всем этом на нас, конструкторов и на меня как на главного их руководителя, ложится тяжкая ответственность за этот случай.

Формально говорят, что он виноват сам, но я лично тяжко переживаю и не могу простить себе, может быть, я что-либо все-таки проглядел, и во всех случаях я должен был смотреть внимательнее. Сутки, которые он еще боролся со смертью, мы все здесь жили только одной надеждой, что он останется жив. 14-го в 12 часов дня я не выдержал и заснул и вдруг, какая-то сила меня подбросила с дивана, я вскочил – было ровно 2 часа дня. В эту минуту он умер…

Кажется, давно я так не надеялся ни на что, кажется, давно я так не молился судьбе и какому-то могущественному Богу, чтобы он остался жить – и теперь все окончено раз и навсегда! Трагедия усугубляется еще и тем, что через пять дней после этого у него родилась дочь.

Похоронили мы нашего дорогого Павла и снова вернулись на следующий день к нашей работе, за которую он отдал свою жизнь.

С этого дня и по сегодня нас непрерывно преследуют неудачи и трудности».

Королев С.П. и Воскресенский Л.А. на полигоне Капустин Яр. 1948 год

[Музей космонавтики]

Вознюк Л.И., Королев С.П. Астраханская обл., г. Капустин Яр 30 октября 1947 года

[Музей космонавтики]

– Мне казалось, что я мысленно удерживаю Павла, – говорил Королев Нине, вернувшись с полигона, – а вот заснул – и он оборвался в бездну. Долг мой теперь и перед ним… Испытания были очень трудными. К тому же пришлось для исследования воронки от ракеты совершить путешествие в глубину нашей пустыни, так сказать, в самое ее сердце. Я писал тебе, Мусеночек, что в этом забытом Богом месте на Земле чувствуешь себя одинокой песчинкой, подобно песчинкам многочисленных барханов…

Выписка из списка профессорско-преподавательского состава МВТУ на 1948–1949 учебный год о разрешении С.П. Королеву учебной работы по совместительству. 10 сентября 1948 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 234. Л. 3]

– Как я без тебя.

– Эх, дороги… Пыль да туман…

* * *

Государственную комиссию по ракете Р-1 возглавил Сергей Иванович Ветошкин, в ее состав включили маршала А.И. Соколова.

– А, мой бывший гамбургский водитель! – увидев Королева, расхохотался он. – С такой скоростью меня вез, что самолету не угнаться.

– Если нужно, товарищ маршал, могу подсобить и сейчас! – пошутил Сергей Павлович, отметив про себя, что его шутка понравилась.

В комиссию также вошли начальник полигона Вознюк, директор НИИ-88 Гонор.

– Конструкции хвостового и приборного отсеков, – объяснял Королев, – переработаны с целью усиления. Возрастает дальность полета с 250 до 270 километров.

– А двигатель? – поинтересовался Ветошкин.

– По двигателю даст разъяснения товарищ Глушко Валентин Петрович.

– В направлении дальнейших практических работ заменены материалы двигателя на отечественные. Уточнены некоторые конструктивные решения, в частности увеличено количество спирта, что несколько, пока немного, увеличивает дальность полета, о чем только что сказал Сергей Павлович. Окислитель – кислород.

С.П. Королев. Октябрь 1948 года

[РГАНТД. 1-592]

Глушко говорил подчеркнуто спокойно, но Королев заметил: пальцы Валентина подрагивали, – значит, волнение скрывает, «держит лицо».

– Но ведь кислород как окислитель очень трудно хранить, – подал реплику кто-то из комиссии.

– Верно, – согласился Ветошкин, – для боевой ракетной техники вопрос доставки и хранения не менее важен, чем вопрос дальности и точности.

Королеву сразу вспомнилось, как закрыл Клейменов все разработки, где использовался в качестве окислителя жидкий кислород. Тогда самым главным сторонником азота был Глушко. Неужели опять всплывает затонувшее прошлое? Сейчас Глушко отмалчивался, тему не поддерживал. Пришлось ответить Королеву:

– Думаю, комиссии совершенно ясно, что Р-1 является, пусть с некоторыми доработками, копией немецкой Фау-2, в которой использовался именно этот окислитель. Знаменитый ракетчик Оберт тоже использовал кислород.

– Кислород кислородом, – махнул рукой Гонор, – еще серьезнее: разброс в точности попадания в среднем – четыре километра.

– Вчера отклонение составило всего 0,15 % одного километра. Сейчас мы прорабатываем вариант модифицированной Р-1А с отделяющейся головной частью в конце полета, что дает военным новые возможности, – вступил в разговор Александр Яковлевич Щербаков, ведущий испытатель Кап. Яра. Тот самый Щербаков, что вместе с Арвидом Палло испытал в 1940 году ракетоплан Королева.

– Да, нужна отделяющаяся головная часть. – Сергей Павлович, беседуя с Мишиным, всего несколько дней назад выдвинул эту неожиданную конструкторскую идею, которой была обеспечена долгая жизнь. – Пусть головка ракеты несет к цели боевой заряд. Мы получим выигрыш в весе конструкции и дополнительно снимем с ее хвоста утяжеляющие стабилизаторы.

Ракета Р-1 на стартовой станции. 1948 год

[РГАНТД. Ф. 35. Оп. 3. Д. 22]

– Отличная идея! – согласился Мишин. – Прочность корпуса тогда не сильно-то и важна. Все равно сгорит при входе в плотные слои атмосферы.

Первый пуск Р-1А состоялся 7 мая 1949 года.

Перешедший в НИИ-88 из КБ Болховитинова Г.С. Ветров, занимавшийся не только динамикой полета космических аппаратов и ракет, но и ставший Нестором-летописцем деятельности Сергея Павловича, отмечал, что ракета Р-1А – первая «из модификаций ракеты Р-1 – была специально разработана для проверки в натурных условиях ряда новых узлов, а главным образом для отработки механизма отделения в конце активного участка траектории головной части, что предполагалось использовать в конструктивной схеме ракеты Р-2.

В связи с тем что многие организации заинтересовались возможностью использования новой ракеты для своих целей, программа экспериментов вышла далеко за рамки первоначального замысла».

Ветров, посчитавший, что «программа экспериментов вышла далеко за рамки первоначального замысла», не уточняет, что замысел не военного, а гораздо более широкого применения ракеты мог возникнуть у Королева сразу, как только родилась у него идея отделения от ракеты головной части. Его интуиция просто не могла не подсказать и такого пути. Ведь, судя по юбилейному докладу о деятельности Циолковского, Сергей Павлович уже тогда серьезно задумывался как раз о мирном использовании ракетной техники, а значит, и о тесной связи с учеными Академии наук, что для развития отрасли было необходимо. По всей видимости, благодаря Нине Ивановне, переводившей ему журнальные статьи, он знал, что в США в 1946 году начали исследования верхних слоев атмосферы при вертикальных пусках ракет.

Вознюк В.И., Ветошкин С.И., Королёв С.П. Октябрь 1949 г.

[Музей космонавтики]

24 мая 1949 года на полигоне Капустин Яр состоялся первый полет научной ракеты на высоту 100 километров с двумя отделяемыми контейнерами в ее головной части. В контейнерах размещались исследовательские приборы. Возвращали их на землю с помощью парашютов.

Была создана целая серия геофизических ракет: В-1Б, В-1В, В-1Д и В-1Е с научным грузом до 1800 килограммов. Через несколько лет геофизические ракеты В-5А и В-5В станут поднимать аппаратуру на высоту до 500 километров, исследуя ионизацию, космическое излучение и так далее. Идея таких исследований принадлежала Циолковскому.

В Кап. Яре в контейнерах поднимали и собак, катапультировали и возвращали их тоже с помощью парашютов. Исследовали влияние невесомости, отрабатывали технику спасения животных, опробовали на них специальные скафандры…

Очень способствовал таким экспериментам энтузиазм академика А.А. Благонравова, возглавившего Координационный межведомственный комитет. Голованов утверждал, что Благонравова едва не «съели» за постоянную поддержку геофизических ракет Королева: не дал ход делу маршал Неделин, положил жалобы под сукно.

Почти все собаки, летавшие на геофизических ракетах, вернулись живыми и здоровыми: это давало для будущей космонавтики первый очень важный материал о состоянии живого организма при подъеме на высоту. Были получены и новые данные о составе атмосферы. Ученые во главе с М.В. Келдышем были очень рады сотрудничеству и стали верными союзниками Королева.

А вот военные были недовольны испытаниями Р-1А. Заместитель министра Вооруженных Сил Н.Д. Яковлев внезапно отвернулся от ракет и прямо заявил на совещании у Сталина, что с таким разбросом попадания они армии не нужны, дешевле и надежнее авиация. Первые испытания его не убедили.

* * *

В монографии Романова Королев был у Сталина дважды: 14 апреля 1947 года, когда намечалась линия развития ракетостроения в стране, и «поздним июльским вечером 1949 года». На втором заседании присутствовали, кроме Яковлева, командующий артиллерией Вооруженных Сил СССР Н.Н. Воронов, министр вооружений СССР Д.Ф. Устинов, начальник Главного артиллерийского управления М.И. Неделин, а также руководитель атомной программы И.В. Курчатов.

Голованов предлагал другую дату: март 1948 года – и ставил под сомнение присутствие Курчатова – разговор у Сталина касался ракеты Р-1, о ядерно-ракетной программе в то время речи еще не было. К тому же Курчатов всю весну был занят подготовкой к пуску первого отечественного ядерного реактора в Челябинске-40. Основываясь на письме самого Сергея Павловича, Голованов считал, что встреча со Сталиным у Королева была единственной. Романов, скорее всего, объединил два совещания в одно. Или Сергей Павлович, ввиду особой секретности темы, о второй встрече, где присутствовал Курчатов, в письме умолчал.

Он писал Нине Ивановне 6 марта 1953 года:

«Вспоминаю, как были мы у товарища Сталина 9 марта 19.. года. Так все было неожиданно, а потом так просто; мы ожидали его в приемной и вошли – какое волнение охватило меня, но товарищ Сталин сразу заметил и усадил нас. Началась беседа. Все время он ходил по кабинету и курил свою трубку. Все было коротко и ясно. Много спрашивал и много пришлось говорить. Эти часы пролетели незаметно. Как заботливо говорил он о всех нас и как глубоко направил по правильному пути наш труд. А ведь многое из того, с чем мы пришли, придется теперь делать по-иному. И как это хорошо и ясно все стало.

Говорили и о будущем, о перспективе. Д.Ф. потом мне сказал, что слишком много было сказано о нас в розовом тоне, но я с этим не могу согласиться, – где же, как не у товарища Сталина, можно говорить легко и то, что думаешь, чего хочешь. Великое выпало мне счастье – побывать у товарища Сталина».

Д.Ф. – это Устинов.

В книге «Конструктор космических кораблей» Романов приводит слова Королева, относящиеся к кремлевской встрече со Сталиным, происходившей не в 1949-м, а в 1948 году: «Мне было поручено доложить о разработке ракеты. Он слушал молча, почти не вынимая изо рта трубки. Иногда прерывал меня, задавая короткие вопросы». Голованов уточнял, что текст этого интервью Сергей Павлович лично поправил и завизировал, и в нем «ясно говорится о недостаточном внимании к ракетной технике руководства страны в предвоенные годы».

Итак, не в июле 1949-го, а 9 марта 1948 года были вызваны на совещание в Кремль тогдашний директор НИИ-88 Гонор и Королев как начальник отдела баллистических ракет. Как раз в тот день маршал Яковлев стал доказывать приоритет авиации.

Дошла очередь докладывать до Королева. Он очень волновался: ему тревожно мерещилось, что за ним все еще тянется тень колючей проволоки Мальдяка и эта тень может внезапно вырасти и закрыть его лицо.

– Ракета под индексом Р-1 по своим характеристикам лучше, чем немецкая Фау-2. Следующая баллистическая Р-2 несколько тяжелее первой, – говорил он, стараясь глядеть прямо в глаза Сталина, – но по дальности полета превосходит ее вдвое. Кроме того, она имеет отделяющуюся головную часть, где можно разместить боевой заряд или контейнер с научной аппаратурой. Можно считать, что отработаны пусковое устройство, система управления стартом и полетом ракеты…

Берия его резко прервал:

– Конкретнее, без технических тонкостей!

Есть свидетельства, что встреча Королева с Берией состоялась годом ранее, 14 апреля 1947 года. Проводилось совещание по ракетной технике в кабинете Сталина. Присутствовали В.М. Молотов, Л.П. Берия, Г.М. Маленков, В.А. Малышев, Д.Ф. Устинов. Сталина не было. Докладывал о состоянии дел в ракетостроении Королев. Вместе с Королевым отчитывался в Кремле конструктор стартовых комплексов Бармин. Но такая реплика Берии, брошенная Королеву, в любом случае фигурирует. Есть и еще один вариант: в конце февраля 1946 года Гайдуков и Королев из Германии вылетели в Москву. Их приняли в Кремле Маленков и Устинов. Точных данных о присутствии Берии нет, но Берия просто не мог не быть: направление деятельности и статус обязывали его быть в курсе проводимых в Германии работ.

– Хочу обратить внимание, – после заминки продолжил Королев, стараясь смотреть Сталину в глаза, – на необходимость четче наладить кооперацию в масштабах страны между научно-исследовательскими институтами, конструкторскими бюро и промышленностью.

Схема расположения измерительной аппаратуры

[РГАНТД. Ф. 33. Оп. 3. Д. 6. Л. 182, 192, 270]

Гнет свою линию крепко, подумал Устинов, доказывает нужность ракетной техники убедительно. И работает, надо признать, быстро и четко: уже подключил тринадцать КБ и НИИ, больше тридцати заводов, создает систему кооперации… И верно Яковлеву дал отпор, припомнил, что перед войной тот, петляя, высказывался с большим недоверием о реактивной «Катюше».

В конце встречи Сталин, выйдя из-за стола, обратился к присутствующим:

– Мы надеялись на долгий, прочный мир. Но Черчилль, этот поджигатель войны номер один, и Трумэн боятся советского строя как черт ладана. Грозят нам атомной войной. Но мы не Япония.

По результатам совещания 1948 года было принято Постановление Совета Министров СССР «О плане опытных и научно-исследовательских работ по реактивному вооружению на 1948–1949 гг.».

* * *

В монтажно-испытательном корпусе (МИКе) полигона работали круглосуточно. 11 сентября 1949 года, во время подготовки к пуску ракеты Р-1, Сергей Павлович пишет Нине Ивановне, уже ставшей Королёвой:

«…Очень у меня болят ноги, ступни и икры от долгого стояния на ногах и ходьбы. (…) Что меня очень мучает здесь – это пища, на мясо я буквально не могу смотреть и с отвращением прикасаюсь ко всем этим блюдам твердым и жидким. (…)

Как уже я говорил выше – много трудного и нового. Это собственно вполне закономерно, т. к. первые шаги уже позади, а сейчас надо тщательно освоить, изучить некоторые явления и процессы. А ошибаться нельзя и спросить не у кого, а наоборот, все время надо самому отвечать и помогать. Этим вот и занято всецело все время и непрерывно занята голова. Так обстоят вопросы дела.

Теперь, моя любонька дорогая, я могу сказать, что в этой поездке я как-то очень спокойно и в то же время очень близко тебя все время ощущаю с собой. Часто вспоминаю тебя. Твое фото всегда со мной, и мне кажется даже в разлуке – мы вместе. Сегодня, не скрою, я поймал себя на мысли, что очень, очень соскучился по тебе…»

На подготовку к пуску уходило почти двое суток, процесс постепенно стал отлажен до автоматизма.

И вот главный обнадеживающий результат: после второй серии испытаний Р-1 принята на вооружение. Второй экзамен сдан. Сергей Павлович в письме к жене подводит прошедшему этапу итог и уже заглядывает в будущее:

«Оглядываясь назад, сейчас можно только с некоторым даже удивлением остановиться перед размерами и содержанием совершенного…

Однако, как и всегда, жизнь наша и, как ты знаешь, моя особенно, не может строиться на минувшем. Новые задачи впереди – грандиозные и увлекательные, как сама фантазия. Много новых планов и надежд – хватило бы только сил и лет жизни, чтобы их воплотить во славу нашей великой Родины».

С 1949 года условия в Кап. Яре постепенно стали улучшаться: появились три гостиницы – двухэтажные каменные дома, один для начальства, и несколько деревянных щитовых домиков. Построили клуб. Один из первых испытателей, В.П. Кувыркин, вспоминал: летом после удачных пусков «выезжали на машинах всем составом на реку Солянка, приток Ахтубы. Рыба, раки, арбузы… Весело, дружной семьей отдыхали. Л.А. Воскресенский – неутомимый рыбак со спиннингом: один заброс – есть щука, заброс – еще одна.

Общая “тройная” уха, жареная на противнях рыба, вареные (красные) раки в ведре. Вечерами в клубе кино. Первый ряд не занимали. Последним приходил Л.А. Воскресенский (часто с ним и С.П. Королев, Б.Е. Черток и другие): махнет рукой – поехали, свет гаснет, смотрим давно уже знакомый фильм».

В воспоминаниях приводятся и цены: килограмм осетрины (ее ловить запрещалось, но закон местные жители обходили) стоил рубль, пол-литровая банка черной икры – 3 рубля, литровую банку красной можно было купить в магазинах: за килограмм – 19 рублей.

Королеву очень нравился фильм «Первая перчатка». Путь главного героя через поражения к будущим победам, в которые должен был поверить зритель, был ему близок. Ведь и ракеты так: они становятся совершенными только в процессе испытаний, как раз аварийные пуски учат их летать, закаляя одновременно волю к победе самих ракетчиков. Волновало его и то, что любимую девушку главного героя звали Ниной…

* * *

– Работа по Р-2 почти завершена, а спецвагонов для отправки ракет на полигон нет! И мне сразу об этом не сообщили! – возмущался Королев. – Я должен первым знать абсолютно обо всем!

– Боюсь, вагонов и не будет, – махнул рукой Мишин. – Не успеют. Придется летние испытания отложить.

– Говоришь, не успеют!? А мы добьемся! Срочно ко мне Рябова!

Бессменный секретарь Сергея Павловича Антонина Алексеевна Злотникова вызвала И.М. Рябова. Он вспоминал[57], что через пять минут он, тогда молодой сотрудник, очень встревоженный неожиданным вызовом к Главному, уже стоял в его кабинете.

– Садись, садись.

Мишин хотел выйти, но Королев остановил его.

– Василий Павлович, рекомендовали мне исполнителя, так и ответственность и на вас тоже. В общем так, – обратился он к Рябову, – изделия наши на подходе к летным испытаниям, а спецвагонов для транспортировки нет. Возьмешь с собой всю документацию на доработку вагонов. И прямо завтра поедешь на завод. Они должны нас обеспечить вагонами. С тобой поедет представитель министерства, завод – хозяйство его, пусть сам и разбирается, что у них там не так, я этот вопрос с ним уже обсудил. Все тебе понятно?

– Понятно.

– Без вагонов не возвращайся! Отправлю обратно и командировку не оплачу! – Королев, привычно склонив свою крупную голову вниз и чуть набок, просверлил Рябова строгим взглядом исподлобья. – Если начнут тянуть, задерживать, немедленно звони мне! И не потеряй какую-нибудь важную бумажку, бюрократы нам этого не простят.

– Ясно.

– Командуй там не сильно, меру знай, однако помни, что ты представитель оборонной промышленности, потому держи себя с достоинством, одним словом, будь во всем на высоте. И, главное, как следует на них нажми.

Рябов поехал. Он ли «нажал», или приказал Устинов, которого Королев поставил в известность о возникшей проблеме, – представитель министерства и директор завода срочно организовали трехсменную работу, рабочие стояли у станков и занимались сборкой круглосуточно. Заказ был выполнен за восемь дней!

Рябов сверял с чертежами и документацией каждую вагонную деталь и, подписав последний лист последнего изготовленного вагона, вернулся в ОКБ-1. Чтобы узнать результат его командировки, Королев прервал совещание, через секретаря пригласил Рябова в кабинет заседаний и сразу спросил:

– Вагоны есть?

Все, конструкторы, проектировщики, прибористы, замолчали и внимательно смотрели на усталого человека в запыленных ботинках и мятом костюме.

– Вагоны уже в пути.

– Вот ты, Василий Павлович, утверждал, что сроки испытаний сорвутся из-за вагонов! – радостно заговорил Королев, глядя на Мишина. – А видишь, срыва не будет! Не будет! Готовьтесь!

Он с торжествующей улыбкой повернулся к Рябову:

– Как это удалось? Ты все проверял?

– В три смены работали, Сергей Павлович. Конечно, проверял – все тютелька в тютельку по документации.

– Молодец! Заслужил премию! Сутки даю тебе на отдых, отоспись и возвращайся.

Королев С.П. Астраханская обл., Капустин Яр, 18 октября 1949 года

[Музей космонавтики]

Пилюгин Н.А. и Королев С.П. Астраханская обл., Капустин Яр, 18 октября 1949 года

[Музей космонавтики]

* * *

Ракета Р-2, рассчитанная на дальность 600 километров, сначала принесла Королеву огорчения. После первых испытаний научно-технический совет (НТС) НИИ-88 признал некоторые решения проекта неудачными, в частности была отмечена недостаточная прочность корпуса.

– И не нужна корпусу особая прочность! – кипятился Мишин.

– И прочность нужна, – возражал Глушко, – и сама конструкция требует изменения.

Королев был вынужден согласиться с указаниями НТС, хотя заход Глушко на территорию его личной вотчины – конструкции корпуса ракеты – ему не понравился. Тем более что как раз к работе Валентина Петровича, двигателю РД-101, претензий у НТС не было: его ОКБ-456 дружно хвалили. Хвалили и Виктора Ивановича Кузнецова – за гироскопы для ракеты.

– Что с Р-2? – вызвав Королева через пару месяцев на ковер, строго допытывался Устинов.

– Отрабатываем! Вес ракеты всего на 350 килограммов стал больше, а дальность полета увеличили в два раза. Максимальная дальность 600 километров. Приборный отсек перенесен в нижнюю часть корпуса. К тому же Пилюгин усовершенствовал систему управления. Улучшаем показатель точности полета еще и в боковом направлении – Р-2 снабжена радиокоррекцией. Михаил Сергеевич Рязанский отработал систему радиоуправления.

Василий Павлович Мишин. 1956 год

– Мне говорил Глушко, что тяга двигателя возросла на 7 тонн.

– А вес двигателя между тем меньше на 15 килограммов, – сказал Королев, отметив про себя, что Валентин Петрович явно и впредь будет стремиться к личному контакту с министром и это нужно учесть. – Самое важное, что головная часть ракеты при полете на финише отделяется так же, как у Р-1А, и может использоваться для боевого заряда. Масса боевого заряда 1008 килограмм. В результате всех доработок первые летные испытания прошли с обычным процентом аварийности.

Устинов посмотрел на него пристально. Уменьшить бы разброс в цели… 4–5 километров все-таки многовато, Яковлев прав. Но ракеты нужны. А если… Если скооперироваться с ядерщиками? И хорошо бы еще решительнее увеличить дальность.

– Положительное решение то, что у ракеты имеется своя система автоматического аварийного отключения двигателя. И телеметрия не подводит.

– Что ж, можно признать: Р-2[58] уже не копия. – Устинов был отчетом удовлетворен. – Изделия все дальше отходят от немецкого образца. В общем, хлеб едите не зря, поработали неплохо. Еще снизьте аварийность до 80–90 %. Жмите до звона!

Сергей Осипович Охапкин. 1970-е годы

– И я вот что думаю, – говорил он Королеву уже на полигоне, убедившись, что «изделия» выполняют полетные задания, – необходима ракета сверхдальняя, чтобы смогла она достать идеологов холодной войны, и в случае перехода «холодной» в «горячую», а это не исключено, «подарить» им наш боевой ответ. Как там с Р-3?

– У меня есть некоторые соображения, пока они в доработке.

Постановление Совета Министров СССР обязывало отдел № 3 НИИ-88 начинать работу по созданию ракеты Р-3 с дальностью действия 3000 километров. За двигатель отвечали две организации – ОКБ В.П. Глушко и НИИ-1 МАП, где работы возглавлял А.И. Полярный. Королеву как Главному конструктору предстоял выбор из двух предложенных вариантов. Устинову он не сказал главного: проект Р-3 почти завершен, но он задумал от него отказаться. Посоветовался с Неделиным, Митрофан Иванович колебался. Есть сомнения у Мишина и других конструкторов, стоит ли идти на такой риск, ведь на Р-3 уже затрачены большие средства. Засомневался и Глушко, которому Мишин намекнул об отказе, а Глушко – это готовый двигатель. Поэтому Королев пока в одиночестве и о своем решении – сообщить на совещании о том, что, заморозив готовый проект, готов начать разработку межконтинентальной ракеты, – молчит.

– Надеюсь, Дмитрий Федорович, мои соображения вы поддержите.

– Телегу впереди лошади не ставят, – недовольно сказал Устинов. – Будут высказаны предложения, тогда и примем решение, поддержать или наложить вето.

Но сам факт того, что министр сам завел разговор о межконтинентальной ракете, внушал Королеву уверенность: если Устинов его поддержит, убедить получится и других!

Константин Давыдович Бушуев. 1960-е годы

Вторые двенадцать пусков ракеты Р-2 прошли хуже первых: нарушения работы наблюдались даже в головных частях ракеты. Пришлось опять дорабатывать. Последний этап испытаний ракет Р-2 показал хороший результат: из двенадцати запущенных только одна не выполнили намеченное полетное задание. Р-2 была принята на вооружение.

* * *

…А ведь Королев был прав, думал по дороге с полигона Устинов, – приятное покачивание вагона настраивало маршала на примирительные размышления, – упорно со мной спорил, настаивал, чтобы испытания не перепоручали военным. И верно: недостатки виднее всего на полигоне, и кто их должен видеть в первую очередь? Конструкторы. Военные бы забраковали ракету и дело с концом. Если бы не его упорство и упрямство, загубили бы ракетостроение страны в самом начале, на корню. Опытным путем идет, другого пути пока нет.

Мелькали в окне перелески, бежали куда-то поселковые дороги, проскочил одинокий серый домишко путевого обходчика… Устинов включил вагонное радио: передавали оперные арии, это Дмитрий Федорович любил, и, задернув шторкой окно, тихонько подпел тенору: «Что день грядущий мне готовит?..»

Устинов приезжал в Кап. Яр. не раз. «Едем раскачать полигон», – говорил верному сопровождающему Рябикову.

– Эх, степь да степь кругом, одни клубки перекати-поля, ни березки, ни сосенки… А пыль какая! Построили бетонное шоссе, так из-за пыли порой и его не видно.

Анатолий Аркадьевич Благонравов. 1950-е годы

– Место, прямо скажем, невеселое, Дмитрий Федорович, – соглашался Рябиков. – Однако народ здесь живет героический: каждый третий мужчина погиб на фронте. А женщины и подростки оказали неоценимую помощь Сталинграду: насыпали земляной вал под железнодорожное полотно длиной более двадцати километров, круглосуточно трудились в дождь и мороз, и с декабря 1941-го, благодаря им, пошли эшелоны с военной техникой и продовольствием для защитников Сталинграда.

– Полигон должен сельчанам помогать. Поговорю с Вознюком, он человек широкой души, откликнется… А Капустин, как понимаю, не от капусты, а от фамилии какого-то первопоселенца?

– Вы, как всегда, в точку! Я с местными фактами заранее ознакомился. Село образовалось еще в начале XVIII века: решили освоить левобережье Волги и поселили здесь сто семей, часть их пришлая, из Одессы, стали они на Волге чумаками, то бишь возчиками соли, а заправляли всем казаки, вот один из них, казак Капустин, и вошел в историю. Наверное, был активнее других. Одним словом – командир.

– Королев тоже войдет в историю, – сказал Устинов без улыбки. – Как пить дать – войдет. Управляет всеми, точно магнит железной стружкой.

– Да, его наступательный дух людей заражает. Я еще в Германии сразу обратил на него внимание. Он выделялся и подходил ко всему как хозяин, а не как случайный исполнитель. Буквально все его интересовало. Было видно – он поставил перед собой задачу создать советскую ракету. Масштабно человек мыслит! Хотя и с трудным характером.

– Норовистый мужик!

Для приезжавшего столичного начальства во втором спецпоезде были выделены максимально комфортные «маршальские» вагоны. Стартовая команда полигона жила много скромнее: в нее входили инженеры, механики-испытатели, офицеры и солдаты военной части.

Постоянно руководили пусками Леонид Александрович Воскресенский и Евгений Васильевич Шабаров.

Иногда новая ракета внезапно отказывалась взлетать.

– Мне нужен точный отчет о причинах, – приказывал тогда Устинов.

Королев требовал разобраться, все нервничали, заново проверяли двигатель, Глушко косо смотрел на Пилюгина, отвечающего за автоматическую систему управления, Пилюгин молча буравил взглядом долгое пространство степи… А причиной неудачи мог оказаться какой-нибудь пустячок вроде неплотно входившего в розетку ракеты штекера (штепселя). Зато как радовались все на полигоне – от конструкторов до солдат, – если пуск проходил удачно! Каждый тогда чувствовал себя именинником и победителем.

Как-то Королев пожаловался Устинову, что не хватает специалистов – инженеров-ракетчиков.

– Они с неба не свалятся! Нужно учить!

Дмитрий Федорович с минуту думал и тут же принял решение – откроем факультет или быстрые курсы.

– Вопрос – где?

– Предлагаю в Бауманке! – сказал Королев. – Там уже есть знающие профессора.

– А как с Р-3 с дальностью в три тысячи?

– Проект на подходе. После возвращения с полигона будет назначена дата обсуждения.

В Кап. Яре Королев самый главный «пусковик», ему подчиняются все: от солдата до Вознюка. Подчиняются и другие главные. А в институте он по-прежнему лишь начальник отдела № 3, любую дату совещаний и заседаний обязан сверять с руководством.

Устинов о разговоре на полигоне не забыл: в МВТУ вскоре открылись Высшие инженерные курсы. Кафедру возглавил профессор Победоносцев. Королев когда-то сам был «ускоренным» студентом, и курсы тоже готовили ракетчиков по ускоренной программе. Сергей Павлович читал лекции по теме проектирования баллистических ракет дальнего действия. Преподавали на курсах Бармин и набирающий силу молодой конструктор Челомей. Иногда приходил на лекции и садился в первом ряду Устинов.

* * *

Думал ли в те годы Сергей Павлович о космосе? На этот вопрос много позже он ответил сам в беседе с П. Асташенковым: «Я пришел в ракетную технику с надеждой на полет в космос, на запуск спутника. Но долго не было реальных возможностей для этого, о первой космической скорости можно было лишь мечтать. С созданием мощных баллистических ракет заветная цель становилась все ближе».

Василий Сергеевич Будник, один из заместителей Главного, рассказывал (беседа есть в Сети, в открытом доступе): «Еще когда все мы, включая Королева, работали над боевыми машинами, он как-то, взяв меня за руку, сказал: “Пойдем, я тебе кое-что покажу”. Повел в опытный цех и, демонстрируя макет внутренней начинки космического корабля, с увлечением объяснял, для чего здесь имеется, где расположена та или иная бытовая деталь для космонавта. При этом он подробно рассказывал об этих бытовых деталях, как будто это все уже было в действительности. А ведь тогда никакого полета людей в космос еще не было».

* * *

В 1951 году отдел № 3 стал полноценным конструкторским бюро – ОКБ-1. К этому времени сложилась его структура и управленческая система Королева. Созданный им Совет главных конструкторов приобрел приоритетное право принимать решения, обязательные для других КБ, институтов и производственников. Иногда приходится читать, что королевский Совет главных – кем-то придуманное название, а проводились обычные технические совещания. Однако определяли такие совещания как Совет все – от Королева до Устинова, а значит, название отражало суть.

Ядро Совета оставалось неизменным:

– Валентин Петрович Глушко – главный двигателист, считавший двигатель сердцем ракеты. Б.Е. Черток писал, что Глушко «выделялся гордостью и аристократизмом хорошо воспитанного человека. Он не любил переходить на “ты”. Никаких намеков на панибратство не терпел»; «документы, которые приносились ему на подпись, перепечатывались по многу раз только потому, что исполнитель не мог совместить ясность изложения с синтаксисом русского языка или не соблюдал скрупулезной точности в наименовании адресата»[59] – черта почерпнутая Валентином Петровичем в юности у своего старшего друга Лангемака;

– Николай Алексеевич Пилюгин – главный по системам автоматического управления. Мозг ракеты, называл его Королев. На испытаниях они с Пилюгиным понимали друг друга без слов. Пилюгин отличался тем, что способен был на любом заседании, даже в кабинете Устинова, идти напролом и говорить то, что думает, не сильно стесняясь в выражениях. Именно за прямоту Устинов его ценил, однако по той же причине не столь часто на совещания звал, хотя и относился к Пилюгину более дружески, чем к другим членам Совета главных.

Глушко считал Пилюгина вторым после себя, иногда с непроницаемым лицом изрекал: «Ракета – это двигатель и автоматика», – и все понимали, даже все чаще присутствующий на Совете главных Мстислав Всеволодович Келдыш, что Валентин Петрович снова бросил камешек в огород Королева.

Сын нижнего чина полка уланов Николай Пилюгин начал свою трудовую деятельность писарем в верховой конюшне. Можно было бы, ради чуть курьезного подтверждения юнговской теории синхроничности, вспомнить конных казаков Фурса, коновязь на Беговой, Конюшковскую улицу, конный завод в Подлипках, крах его владельца на скачках ипподрома… Впрочем, любая состоявшаяся судьба, если в нее вглядеться пристально, приоткроет свои узоры совпадений, тонкую вязь предопределенности.

Увлекшись авиацией, Николай Пилюгин пришел в ЦАГИ, стал слесарем, позже по рекомендации заметившего его способности Туполева поступил в Бауманку. «Туполевская параллель» в их судьбах была для Сергея Павловича важна;

– Виктор Иванович Кузнецов – главный гироскопист. Это ему будет обязана своим созданием советская гироскопическая техника для ракетно-космического оборудования. Без гироскопа (сейчас гироскопы лазерные) ракета не способна удерживать заданное направление. Человек чисто научного склада, Кузнецов подавал голос на совещаниях Совета главных, только если вопрос касался его темы;

– Михаил Сергеевич Рязанский – главный «радист». Разрабатывал вместе со своим коллективом радиосистемы для баллистических ракет, а впоследствии для ракет-носителей, спутников и межпланетных станций. Работавший у Рязанского А. Селиванов писал: «Если попытаться одним словом охарактеризовать совместную многолетнюю работу с Главным конструктором, то ее можно назвать комфортной. Это слово непривычно употреблять в подобном контексте, тем не менее, оно очень точно передает то чувство, которое возникает при воспоминании о прошедшем, совсем не легком и не простом времени. Дистанция между молодым инженером и Большим Главным конструктором, конечно, была всегда, но Михаил Сергеевич умел ее сглаживать и делать незаметной»[60];

– Владимир Павлович Бармин – главный конструктор ракетно-космических и боевых наземных стартовых комплексов.

Начинал он свою карьеру как создатель холодильников. В 30-е годы под его руководством был разработан углекислотный компрессор УГ-160 для холодильной установки Мавзолея Ленина. Иногда в самом близком кругу он мог сказать: «Вот так и поддерживаем бессмертие революционного вождя».

В 1940-м Бармин – главный конструктор завода «Компрессор», который вскоре передали военной отрасли и перепрофилировали на серийное производство легендарной «Катюши». Для этого на заводе образовали специально конструкторское бюро во главе с Андреем Григорьевичем Костиковым. Голованов, называя Костикова лжеотцом «Катюши», не заметил в своем же тексте противоречия: Бармин рассказал ему, что Костиков вскоре с должности главного конструктора завода был смещен: сам Владимир Павлович, в то время его заместитель, и пожаловался министерскому руководству на то, что Костиков не разбирается в заводском производстве. Тем не менее фактически Бармин и подтвердил роль Костикова в создании «Катюши». Костиков был приглашен на завод именно как руководитель этого оборонного проекта. Пусть он не принимал участия в самом процессе разработок, а был только их инициатором (это факт доказанный), как главный инженер института он, конечно, не мог не контролировать и процесс работы, и полигонные институтские испытания. А то, что, не будучи специалистом в заводском производстве, он был отправлен на завод, вина не его, а вышестоящего руководства.

– Разрешил конфликт маршал Малиновский, он в проблему вник и сказал Костикову: «Ваше дело институт, а производственники путь сами разбираются». Так я стал во главе СКБ.

* * *

Совет главных – костяк, и по мере возникновения проблем Сергей Павлович наращивал на него интеллектуальную ткань, раздвигая границы обсуждений за счет включения в Совет нужных специалистов. Со знаменитой фотографии шести главных конструкторов иногда исчезает сидевший слева Алексей Федорович Богомолов – ученый-радиотехник, нередкий гость на Совете.

Все Главные принадлежали к разным министерствам, что Королевым не рассматривалось как недостаток централизации, а, наоборот, великолепно использовалось – облегчало присоединение необходимых ему научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро и производственников-исполнителей, максимально расширяя сферу его руководства и кооперативного сотрудничества. Создание ракет для вооружения было провозглашено приоритетным оборонным направлением. Впрямую отказать Королеву не мог ни завод, ни научный институт. На него теперь работало время.

Пуски первых ракет в ГИРДе воспринимались большинством как бесплодная фантастика, немногие способны были разглядеть их перспективы. Сейчас Королев выполнял заказ правительства, стал фигурой государственной, что идеально совпало с огромным до этого не израсходованным запасом его личности. Потенциальная интеллектуально-организаторская сила преобразовалась в мощную энергию руководителя. В ускоренные сроки им создавалась ракетная империя, на первый взгляд отражавшая структуру всей страны, – но это было засекреченное зазеркалье.

Все разветвляющаяся сеть, идущая от центра – научно-технического острова ОКБ-1, – имела свою этическую специфику, отличную от «ковровой дипломатии» партийного руководства. «Между участниками кооперации, – свидетельствовал Черток, – царили честные деловые отношения, основанные прежде всего на порядочности. Чтобы согласовать сложный вопрос, достаточно было простого визита и даже телефонного звонка. И если человек дал слово, ему и в голову не приходило отрекаться от него. Когда возникали трудности, то не скрывали их, а искали способы преодолеть их сообща».

Королеву приходилось – ради этих «честных деловых отношений» внутри ОКБ-1 и со смежниками и ради сохранения творческого духа своего коллектива – маневрировать в правительственных коридорах и кабинетах.

Власть Королева все крепла.

– Чем он берет? – спрашивал сам себя Глушко, несколько уязвленный своим «вторым местом» в Совете. – Авторитет Королева становится буквально гипнотическим. Почему его коллектив реагирует, точно единый организм? Признаю: он очень внимателен к людям, никогда не бывает ни с кем формален. Но как ему удается «подключать» каждого к своей программе?

«Авторитет Королева, – утверждал Ветров, – формировался под влиянием его настойчивости в достижении цели и благодаря убедительности результатов, которых он добивался. Ведь только за два первых года его деятельности в ОКБ были созданы и прошли летные испытания ракеты P1, Р2, В1А и подготовлен эскизный проект ракеты РЗ, определивший направление дальнейших работ ОКБ»[61].
Известный конструктор Исаев, когда-то вместе с Березняком создавший первый ракетный самолет БИ-1, дал свой ключ к разгадке влияния Сергея Павловича: «Королев… был не только, как теперь пишут, “основателем практической космонавтики”, но и великим артистом. Повернись судьба по-другому, он мог бы стать и военачальником, и директором крупного завода, может быть, и министром. Одним словом, это прирожденный вождь коллектива, которому надо непрерывно преодолевать трудности. Если бы он был полководцем, он бы двигал армию на лобовые штурмы как можно быстрее, не считаясь с потерями, оставляя в тылу гарнизоны недобитого противника – только бы первым захватить или освободить города. И без передышки снова вперед»[62].

Кроме того, многие работавшие в ОКБ-1 отмечали поразительное инженерное чутье Королева при выборе точного решения из многих предложенных, а его методы сталкивания на Совете технических вариантов для выхода на единственно верный казались некоторым, например К.П. Феоктистову, «шаманством»[63]. Это «шаманство» во многом было результатом пристального внимания Королева к любому, самому малому звену общего Дела. Но скрывалось в нем и некое сверхчувствие, выходившее за пределы рациональных объяснений, угадываемое в Королеве Келдышем, Раушенбахом и даже Глушко, тоже обладающим чем-то подобным, близким интуиции, однако более глубоко и далеко проникающим и еще менее уловимым. Наблюдательный, чуткий Черток замечал, что было нечто «одновременно спасительное и пугающее» в том, как фактически мгновенно Королев мог определить суть человека и его творческий потенциал.

* * *

Любой пустяк может привести к аварии и трагедии на пуске, а кроме этого, к трате огромных государственных средств. Мы вместе отвечаем перед народом. А Главный конструктор ответственен за все и за всех, – Королев нередко говорил о себе как о Главном в третьем лице, создавая «отдельный» лично от себя образ и насыщая его информацией, должной работать – при соединении его с живым образом – на авторитет.

Иногда опасным «пустяком» при пуске оказывался кислородный клапан на ракете. Он замерзал и не закрывался при подаче команды «Стоп». А морозы в Кап. Яре были жесткие. Вспоминают, что приходилось звать на помощь Ю.А. Корнеева: на первых пусках он приспособил винт с накидной гайкой, и этот винт спасал от перелива кислорода.

Стала полигонной поговоркой фраза Воскресенского:

– Юра, винт взял?

Без «кустарных методов» никак обойтись при первых пусках не удавалось, и Королев иногда мельком, с неприятным чувством, вспоминал обвинение технического акта 1938 года в «кустарщине». Ничего, думал он, отгоняя тяжелые мысли, возвращающие в прошлое, начало разработок ракетной техники затянулось не по моей вине. Теперь все в наших силах! Совершенство науки и техники – впереди.

В мороз и в жару – иногда на солнце жар поднимался до +50! – люди работали не из-за страха или выгоды, – хотя и оклады были немалые, за каждый удачный пуск ракеты полагались большие премии, – работали на совесть, потому что действительно чувствовали свой труд нужным обороне страны. Себя видели не безликим планктоном, а участниками грандиозных свершений. И Королев умел вовремя сказать вдохновляющие слова и это подчеркнуть. Он убеждал, потому что был убежден сам.

– Каждый здесь, на полигоне, – соавтор ракеты. Каждый – строитель будущего. И мы здесь все вместе создаем надежную защиту стране, защиту ее будущему! – говорил Королев. – Я не могу требовать, чтобы вы работали еще быстрее и лучше, остается только попросить вас об этом.

Но если кто-то проявлял халатность и дело доходило до «ставит под угрозу срыва», Королев мог очень резко обрушиться на предполагаемого виновника на совещаниях, если разбор происходил в его присутствии, замечал Черток. Подписывать в вышестоящие инстанции кляузы с подобными формулировками он очень не любил. А уж если считал, что нет другого выхода, то предварительно по телефону предупреждал: «Имейте в виду, что я буду вынужден обратиться туда-то и туда-то».

Помнил, видимо, Сергей Павлович черные дни второй половины 30-х годов. И, возможно, винил себя, что писал против Клейменова Тухачевскому. Близким Ивана Терентьевича он тайно от всех помогал. Продолжал помогать вместе с Тихонравовым и выброшенному талантливому конструктору Черановскому, и многим другим людям: осиротевшим семьям, нуждающимся заводским рабочим, детям нищего детдома… «Он всегда заботился о своих товарищах, – вспоминал Будник, – особенно подчиненных, старался им помочь». Причем своих «добрых дел» не афишировал. Все такие поступки, часто невидимые окружающим, входили в созданную им систему как ее живительные токи. Королев, в отличие от многих других первооткрывателей космоса, был по-настоящему народен и с годами приобретает черты эпического героя ХХ века во многом еще и поэтому.

Суровые «разносы», о которых Черток упоминал на страницах книги «Ракеты и люди» даже чаще, чем о заслугах Королева (хотя неоднократно называл его «великим»), сменялись отеческой поддержкой: с любым смежником или конструктором «не из главных» Королев мог «разругаться, используя очень сильные выражения. Но удивительное дело, как бы он ни обругал человека, тот не обижался». «Он был вспыльчив, – вспоминал Келдыш, – но обладал необычайной человечностью и личным обаянием»[64].

Черток заметил и «очеловечивание» Королевым своих ракет и всей технической деятельности ОКБ: «Было такое ощущение, что мы работаем над созданием какой-то одушевленной, очеловечиваемой системы, а не над чисто электромеханической структурой». Именно по этой причине Королев А-4, Р-1 и Р-2 не любил: они были «чужие», «неодушевленные».

Голованов увидел ту же особенность отношения к «изделиям», «как к живым существам», и у Пилюгина: у ракет «было разное “детство”, разный “характер”, разная судьба и разный срок жизни, определяемый уже не богом, а людьми».

Полностью «своей» станет для Королева знаменитая «семерка», первая в мире межконтинентальная ракета, о которой он думал задолго до ее рождения: в декабре 1949 года, по договоренности с Тихонравовым, направил его группе в НИИ-4 задание на проведение разработок «пакетной» конструкции. «Пакет» или блоки станут идеальным решением для первой межконтинентальной.

* * *

В пришедшем в НИИ-88 конструкторе Янгеле Сергей Павлович сразу почувствовал равного по волевой энергии. И не удержался – решил тут же показать, что он, Королев, все-таки сильнее. В народной среде доказывают преимущество физически, «на кулачках», Королев доказывал психологически. Он делал это вполне сознательно, был убежден: только сильного руководителя уважают.

– У меня сейчас будет трудный разговор с Устиновым, подождите, Михаил Кузьмич, минут пятнадцать в приемной.

Янгель угадал: Королев его проверяет, и выказал к вынужденному ожиданию спокойное отношение. Ждать ему пришлось больше получаса. Наконец секретарь пригласила его к Сергею Павловичу.

Янгель был высок и худ, входя, он автоматически чуть склонил голову, опасаясь задеть верхнюю планку дверного проема. Королев это отметил и подумал: большой человек, но пока приходится ему пригибаться.

– Вы же авиационный специалист, Михаил Кузьмич, так?

– Да, окончил МАИ и Академию авиационной промышленности, работал у Поликарпова и Мясищева. В годы войны работал на авиационном заводе в Новосибирске. Направили к вам.

– То есть в ракетостроение идете не по своей воле?

Янгель улыбнулся.

– Знаете, Сергей Павлович, вопрос о свободе воли чисто философский, а интерес к ракетам у меня личный. Вы, насколько я знаю, тоже когда-то занимались планерами и самолетами.

Королев понимал: приход Янгеля не случаен. Только что «ушли» директора Гонора: он был отправлен руководить красноярским заводом. Поговаривали, что причина «сибирской ссылки» – в его национальности, кому-то «наверху» она внезапно не понравилась в связи с начавшимися арестами «безродных космополитов» – даже Устинову, покровителю Гонора, воспрепятствовать переводу не удалось. Богуславского, заместителя «главного радиста» Рязанского, Устинов тоже пытался прикрыть от новой волны репрессий.

Сергей Павлович уходом Гонора не был расстроен: Лев Робертович осторожничал и очень затянул реорганизацию отдела № 3 в ОКБ. Не нравилось Гонору, что Королев, обходя его, предпочитал обращаться напрямую к Ветошкину или Устинову. Лев Робертович слишком инициативного сотрудника слегка притормаживал «идейными» проработками: на одной из партконференций НИИ-88 он резко раскритиковал Королева за то, что Сергей Павлович назначает руководить отделами беспартийных и приходится проводить большую работу по очистке института от ненадежных и не внушающих доверия элементов. Как «не внушающий доверия» был Гонором уволен заместитель Сергея Павловича К.И. Трунов, его верный товарищ еще по казанской «шараге».

С новым директором Константином Николаевичем Рудневым, переведенным из Тулы, Королев быстро нашел общий язык: в 1951 году отдел превратился в ОКБ-1 с увеличением штата и созданием не только новых направлений, но и собственного технического производства. Как выразился Устинов в одном из разговоров с Пилюгиным: «Королев подминал под себя отрасль». Не исключено, что перспективного Янгеля Устинов поставил на вторую чашу весов, чтобы уравновесить все возрастающее влияние Королева. Сергей Павлович так и предположил, потому присматривался к Янгелю особо пристально. Терять растущую власть не хотел. И хотел быть первым. Исаев точно выдел в нем эти стремления. Но не обычные честолюбие и властолюбие говорили в Королеве. Феоктистов смотрел с другого ракурса и подчеркивал: эти мотивы служили только средствами для главного – для Дела. То есть для реализации программы и жизненной цели.

Курсирует, то исчезая, то возрождаясь, и точка зрения отрицателей: никакой своей программы у Королева не было, делал он сначала ставку на армию, а затем на космические рекорды или сенсации. Это лишь внешняя канва. Под ней скрывалась цельная программа, осуществляемая Королевым последовательно и упорно, – реализация шаг за шагом идей Циолковского. Королев в определенном смысле стал ощущать себя духовным сыном Циолковского, и долг – первым воплотить на практике его идеи – стал вести его все вперед и вперед. И не был забыт сердечный груз – память о Цандере, передавшем ему как наследство мечту о космосе. Поэтому все чаще Сергей Павлович встречался и беседовал с Михаилом Клавдиевичем Тихонравовым, погрузившимся в наследие Циолковского и, точно ныряльщик, извлекающим оттуда теоретические жемчужины.

* * *

К этому времени, кроме Совета главных, у Королева сложился первый круг постоянных заместителей. Будут еще и заместители временные, назначаемые для контроля над определенным этапом работ.

В биографиях первых проступало сходство с биографией самого Королева: все трое потеряли в детстве отца.

– Василий Павлович Мишин – первый заместитель, человек значительных конструкторских решений. Иногда его называли «двойником» Главного.

Детство Мишина трудно назвать счастливым: родители разошлись, отец был репрессирован за то, что услышал политический анекдот и не сообщил «куда надо» о рассказчике, воспитал мальчика дед, служивший «торфмейстером» на торфоразработках. Закончил Мишин перед войной МАИ, работал в КБ Болховитинова, был направлен в Германию.

– Константин Давыдович Бушуев – заместитель Королева и начальник проектно-исследовательского отдела, крупный конструктор, по характеристике Глушко. Устинов высоко ценил и другую сторону Бушуева – способность решать самые сложные вопросы максимально дипломатично.

Константин Давыдович родился в Калужской области в семье сельских учителей. И тоже рано потерял отца. Воспитывали его мама и сестра. Работал на авиационном заводе и одновременно учился в МАИ. После окончания института – в КБ Болховитинова. Бушуева к Королеву привел Мишин.

Болховитинов вошел в историю авиации и ракетостроения как руководитель, вырастивший плеяду замечательных инженеров и конструкторов. Мишин, Пилюгин, Бушуев, Черток, Исаев, Березняк, Люлька – это «птенцы», вылетевшие из его КБ. Одно время работали у Болховитинова Победоносцев и Тихонравов.

– Сергей Иванович Охапкин – заместитель и начальник сектора прочности. Быстрый, умный, открытый, решительный. Жена звала его дома «Суворовым» (Голованов об этом написал с теплом). С 1954 по 1966 год Охапкин отвечал за всю техническую документацию.

Детство его тоже было тяжелым: рано осиротел, воспитала внука бабушка. После окончания МАИ Сергей Иванович работал у Туполева и Мясищева в Омске, там Королев с ним и познакомился.

А главным заместителем по испытаниям был все годы Леонид Александрович Воскресенский. Ракетчики шутили: «Леня-Воскрес толкнет ракету плечом – и она как миленькая летит!»

Воскресенский мог бы стать священником: по двум линиям, материнской и отцовской, у него духовенство. Отец Леонида Александровича и в советское послевоенное время продолжал служить в церкви; и, по воспоминаниям, имел репутацию одного из самых чистых молитвенников и убежденных пастырей. «Среди его духовных чад – архимандрит Иоанн (Крестьянкин), протоиерей-старец Василий Серебренников, митрополит Питирим (Нечаев), архиепископы Димитрий (Градусов) и Филипп (Ставицкий)»[65]. Парадоксальный факт – всеми первыми пусками советских ракет: от А-4 до тех, что отправили первых космонавтов, – руководил сын православного священника.

Удостоверение Королева С.П. (№ 138) об окончании философского факультета Вечернего университета марксизма-ленинизма. 20 июля 1950 года

[Музей космонавтики]

И об этом прекрасно знали все: от Сталина до всепроникающих «людей в сером» – профессионалов службы безопасности. После красного террора, когда убиты, замучены и арестованы были многие представители духовенства, факт терпимости власти к происхождению заместителя Королева по пускам весьма показателен. Сталин, сам учившийся в духовной семинарии и, вполне возможно, еще в юные годы обративший внимание на личность фанатичного митрополита Иосифа Волоцкого, утверждавшего веру словом и мечом, на «темные пятна» происхождения, когда нужно, закрывал глаза. Есть свидетельство монахини Пюхтицкого Успенского монастыря (Соболевой), человека, несомненно, честного, что Королев оказывал монастырю помощь – делал пожертвования. В Сети мелькает версия, что Сергей Павлович заезжал по дороге на полигон Пересвета, где проводились стендовые испытания двигателей, и в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру: это вполне вероятно, поскольку вытекает из его воспитания, из его веры в чудо спасения из лагеря, из сохранения православной веры у М.Н. Баланиной.

После Кастанеды широко распространился словесный романтический оборот – «место силы». Кто-то из блогеров предположил, что Лавра была для Королева, романтика в душе, местом силы. Также он считал благоприятными для себя Москву и Тюратам.

Сам Леонид Александрович Воскресенский тему веры старался обходить, демонстративно, даже порой с оттенком легкого юмористического цинизма, подчеркивая свое «земное жизнелюбие». Такая линия поведения имела две стороны: отвечала характеру и прикрывала от обвинений в религиозности.

Отличался Воскресенский способностью мгновенно и точно угадывать, где и что у ракеты не так, а еще – быстротой реакции. Черток вспоминал, как Воскресенский силой затащил обратно в бункер Королева, пытавшегося огнетушителем погасить пламя загоревшейся на старте Р-2: головная часть ракеты была начинена тротилом, что могло оказаться для Главного роковым.

О том, как идут дела на полигоне Капустин Яр, Сергей Павлович, вуалируя информацию о пусках, постоянно писал жене. Шли испытания ракеты Р-2.

03.11.50 г.

«Я решил эти 2 дня отсыпаться, т. к. последние трое суток не сплю почти совсем. Вот сейчас 5.30 утра, я еще не ложился. Но ты не огорчайся. Самочувствие у меня вполне хорошее, хотя и чувствую некоторую усталость. Кроме того, я обязательно с утра сегодня посплю часа 3–4 еще. Будь спокойна, моя родная, за меня. Все идет, в общем, как нужно, и я не теряю надежды скоро вообще вернуться».

16.11.50 г.

«Наши дела идут не совсем так, как хотелось бы. Очень много трудностей, которые приходится преодолевать лучше всего с моим личным участием, т. к. это по нашей части. Можно прямо сказать, что все истекшее время я по ходу дела не мог уехать ни на один день и смогу только через 5–7 дней приехать.

Я не теряю надежды справиться со всеми затруднениями, хотя окончательные решения по целому ряду вопросов еще неясны и, как ты это иногда наблюдала, не поддаются разрешению, несмотря на много сил и времени, затрачиваемых для этого. Видимо, наши новые задачи так сложны и огромны по своим масштабам, что просто иногда сразу, без обдумывания в течение значительного времени, трудно все понять и осмыслить. Что же касается моего состояния, стараюсь не выбиваться из равновесия, хотя бы в части отдыха.

Приходится много работать и мало отдыхать, хотя это порою и необходимо. Все же я то таковое прямо говоря ниже среднего. Меня очень мучают все время сильные боли в области спины слева».

Котенкова Серафима Ивановна (мать Нины Ивановны Королевой). 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Гоголь считал тело сценой души. Сейчас болезни, вызванные психическими причинами, называют психосоматикой. Романов отмечал, со слов самого Королева, что Сергей Павлович на трудности и аварийные ситуации реагировал физическим недомоганием. Если бы врачи это понимали, возможно, жизнь Королева оказалась бы длиннее.

* * *

Возвращаясь с испытаний, он старался дома отсыпаться, ходил в пижаме, иногда слушал симфоническую музыку, много читал. Признавался, что одно из его любимых занятий – «рыться в книгах». Почему-то Голованов гуманитарные наклонности Сергея Павловича несколько умаляет, а ведь книжная эрудиция Королева отзывалась в его речи. Он мог назвать себя подпоручиком Киже, намекая на свою «невидимость», мог процитировать классиков, читал и фантастику, ему очень понравилась «Туманность Андромеды» Ефремова… Человек, встающий из писем Нине Ивановне, далек от образа однозначного технократа.

– Иногда приснится что-то нелепое, – сказал ей однажды, – сегодня снилось, как везут во тьме ракеты, причем вижу их не я, а какой-то маленький мальчишка. И он, то есть я, во сне спрашивает, что везут.

– В тебе живет мальчишка, оттого и сон, – засмеялась Нина Ивановна.

– Ласточка моя, – обнял жену Королев, – мальчишка во мне страшно устал от сильно взрослой ответственности. Через два дня снова нужно ехать на полигон. Надо положить мне с собой шляпу с большими полями, сладких кексов и пивка бутылок десять. Там с водой по-прежнему сложно, в жару солдаты видят миражи, мерещатся им то озеро, то водовозка. Жаль, борщик с собой не увезешь. Не забудь маме передать, что ее – самый вкуснейший, только моя бабушка так вкусно готовила, больше никто.

– А Мария Николаевна?

– Мать – нет. У нее всегда варила и жарила домработница Лизуха.

– Что еще купить, продумай заранее.

– Как-то из окна, когда мы ехали в Кап. Яр, а поезд встал на забытом Богом полустанке, я заметил мальчонку, он стоял и смотрел на поезд во все глаза. Напомнил мне меня. Я тоже смотрел, как на чудо, на «летающие лодки». Но поезд идет по рельсам, ему не вырваться из панциря тяготения…

Нина Ивановна от разговора о детях, даже совсем незнакомых, всегда становилась очень грустной – она упорно лечится, а надежд все меньше, ребенка у них с Сергеем, скорее всего, не будет. Иногда ей кажется, может быть, причина не в ней, а в нем?

– Мне как-то Васюня твой сказал, что силу своего энтузиазма ты передаешь другим! – попыталась она перевести тему. – Когда срочная работа, все в КБ буквально тобой наэлектризованы!

Королев засмеялся.

– Вот и этому мальчишечке я что-то свое передал, он все смотрел и смотрел на поезд, а я на него, потом мы поехали, а он побежал следом и стал махать мне рукой, пока не скрылся из глаз… Думаю, он мне и приснился… Скорее всего, сынишка путевого обходчика. Спасибо им, скромным героям железных дорог, письмишки арестантов благодаря им доходили до близких… Знаешь, Мусенок, давай-ка купим подарочек для мальчишки лет десяти, машинку, книжечку, что-то еще, будем проезжать, я место хорошо запомнил, там еще одинокий домик стоит, посылочку брошу в окошко, он обязательно найдет. Только об этом, смотри, ни-ко-му!

– Фантазер ты мой любимый…

Глава 16

От чужой – к своей

Верьте, победа за нами…

С. Есенин

Девятилетний Сережа, сын путевого обходчика, снова проснулся ночью от стука колес. Их старый серый домишко смотрел окнами на железную дорогу. При свете луны остро посверкивали рельсы первого пути, а по второму – шел товарный тяжелый поезд, гудела земля, отзывались старые стены, постанывал деревянный пол, шуршали еще не вмерзшие камни, скатываясь с насыпи.

Отец Сережи стоял за калиткой, смотрел на товарняк. На длинных вагонах проплывали мимо него какие-то закрытые брезентом огромные длинные предметы.

Сережа вскочил с постели, накинул старую куртку, засунул голые ноги в сапоги, выбежал к отцу.

– Опять повезли? – спросил взволнованно.

– Везут… Что за штуковины… Думаю, новое секретное оружие. Только смотри, Сережа, об этих поездах молчок. Везут только ночами, значит, штуковины – государственная тайна, большие люди за ними стоят.

Луна скрылась за тучи, исчезал вдали стук колес. Охнув, задремала было насыпь, да вновь ее потревожили: за товарным поездом прошел еще один, пассажирский. Сережа помахал ему рукой.

– Чего ты машешь? Пассажиры все спят, ночь ведь.

Очнувшийся ветер принес первые острые снежинки.

– Пойдем и мы спать.

– Папа, а войны больше никогда не будет?

– Не будет. Сейчас проверю пути, мне показалось, из поезда выбросили что-то, а ты иди в дом. Надо сейчас проверить, а то снегом засыплет…

С.П. Королев на отдыхе в Кисловодске. 1 апреля 1950 года

[РИА Новости]

– Я с тобой! Смотри, луна выглянула и улыбается!

– А звезды-то как дружно нам с тобой помигивают, – обходчик вздохнул, – только их за тучами не видать. Бога вот нет, пожалел бы нас. И нашу мать, и всех моих братьев, твоих дядьев, война забрала, будь она проклята, ты вот младенцем был, а выжил. А пожалеть нас с тобой некому.

– И не надо жалеть! Я сильный. Вырасту, стану машинистом.

– Хорошее дело. В твои годы я тоже мечтал.

– Смотри! Пакет! Под насыпью!

Нет свидетельств, что игрушечный грузовичок, конфеты и сказки Пушкина мальчику Сереже прислал таким необычным способом Сергей Павлович Королев, но, помня, как незаметно помогал он Цандеру, как делился своим пайком в Омске с многосемейным рабочим, как отдавал сахар для больного ребенка женщине-библиотекарю в Казани, как брал на поруки сына продавщицы книжного магазина А. Грицук, – подросток был несправедливо осужден за драку, причем те, кто драку затеяли, благодаря влиятельным отцам избежали наказания, – как прислал теплую куртку испытателю в Кап. Яре, как хорошо и тепло обязал одеть детишек детдома – всех его добрых дел не перечислишь, – конечно, мог совершить и такой нестандартный поступок.

* * *

Как-то вечером Нине Ивановне позвонила Мария Николаевна. Отношения их складывались ровно, но особой любви свекровь к невестке не питала, на встречах внучки Наташи с отцом и Ниной Ивановной не настаивала. Решила спокойно: повзрослеет, сама поймет, кто прав, кто виноват. Наташа по-прежнему ни видеть отца, ни говорить с ним не желала. И к объявлению матери о ее возможном замужестве отнеслась отрицательно. Щетинков был давним другом семьи, ну и что? Как представить его отцом?

– Слышали? Сергей знает?

– Он же там. – Нина Ивановна опасалась произносить название места. У телефонов были острые уши. – О чем вы, Мария Николаевна?

– Умер Костиков. Собаке собачья смерть!

Если человек, близкий Королеву или сторонний, сопоставляет Колыму Сергея Павловича и акт техэкспертизы 1938 года, невольно он склоняется к обвинению Костикова. Однако все гораздо сложнее и не так однозначно. История отношения семьи Королевых к Костикову имела продолжение.

Третий муж внучки Марии Николаевны, Натальи Сергеевны Королевой, ученый, историк ракетной техники Ю.Г. Демянко, в течение нескольких лет пытался смыть сплошную черную краску с портрета Андрея Григорьевича[66]. Да, Костиков написал в партком, но ведь и другие сотрудники РНИИ-НИИ-3 подобные заявления писали: кто – Тухачевскому, кто – местному партийному руководству, кто – в райком. Активно воевал за кислородные окислители конструктор Душкин, однажды присоединился к общей эпистолярной борьбе с азотными двигателями Глушко даже Михаил Клавдиевич Тихонравов, человек чистой души и великой преданности идеям Циолковского! Да, Костиков как главный инженер был назначен председателем технической экспертизы и перестраховался. Но ведь и вторично собранные комиссии, в которых Костиков уже не участвовал, не опровергли результатов первых и существенных изменений в выводы не внесли. А Сергей Павлович после второй комиссии едва не попал в лагерь опять. И, совершенно точно, второго бы срока не пережил.

Костиков, будучи в 1944 году арестованным, подтвердил, скорее всего ради спасения собственной жизни, что всячески боролся против «вредителя» Глушко – этим как бы заверяя следователей в «коммунистической безупречности» убеждений и, вероятно, продолжая верить в правильность своих взглядов. Но ведь открещиваться от «врагов народа» устно и письменно приходилось тогда многим: ради спасения себя, детей, а иногда и ради карьеры, загнанные в угол люди отрекались, бывало, и через газеты, даже от своих родных отцов, а жены – от мужей! Это горькие факты. Арестованный Костиков обвинялся в том, что ввел в заблуждение правительство, пообещав в нереально короткие сроки построить сверхмощный самолет-истребитель. Параллельный сюжет: проект реактивного перехватчика Королева, разработанный им в Омске, не соответствовал возможностям 1942 года ни по скорости, ни по мощности двигателя, ни по срокам исполнения, а Сергей Павлович сразу предполагал серийное производство, ему повезло – проект не начали реализовывать. Понятно, что, будучи заключенным, Королев стремился доказать свою нужность СССР, и его идеи опережали производственные возможности.

Бланк телеграммы с автографом С.П. Королева и стихотворение Б.Н. Стругацкого «Дети тумана». 1959–1965 годы

[Музей космонавтики]

Но ведь и Костиков, пусть ему и вскружили голову честолюбивые планы, а масштаб его разработок много скромнее, тоже стремился быть полезным: РНИИ-НИИ-3 под его руководством добился положительных результатов, и директор Слонимер всячески способствовал научным и техническим программам главного инженера, которые, годы спустя, получили заслуженную оценку[67].

Когда писались доносы на соседа ради того, чтобы «отжать» его квартиру, на своего начальника – чтобы занять его кресло, на красивого и талантливого – из низкой зависти, это были преступления против нравственности.

В РНИИ-НИИ-3 шла борьба не за место или имущество, а за принципы работы. Социальный фон – массовое зомбирование населения на поиск «врагов» и «вредителей» – придавал этой борьбе витально опасный политический оттенок. Это, конечно, поняли с годами и многие бывшие гирдовцы.

Андрей Григорьевич Костиков. 1943 год

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Социалистического труда Костикову А.Г.» 28 июня 1941 года

[ГАРФ. Ф Р-7523. Оп. 4. Д. 53. Л. 198]

В начале декабря 1950 года Душкин позвонил Костикову и сказал:

– Королев руководит пуском баллистических ракет на полигоне Капустин Яр. Двигатели делает Глушко. Окислитель – кислород!

Прошлое, казавшееся давно затонувшим, внезапно было выброшено на берег огромной горбатой волной нахлынувших чувств. А за волной из темной воды забвения поднялся кумир поверженный и, ослепляя глаза и сердце, засиял вновь.

12 декабря 1950 года Королев написал жене:

«…Вот они эти взлеты и падения в жизни! Воистину жизнь, как море – то на гребне на короткий миг, то снова где-то далеко внизу.

Мне позвонили о смерти А. Г. К. (а вчера в газете прочел). Так судьба развела нас навек и эта черная строчка навек зачеркнута. Ну, пусть спит с миром – старое надо забыть и простить…»

А. Г. К. – это Андрей Григорьевич Костиков. Он умер пятидесяти лет от инфаркта.

* * *

Михаил Кузьмич Янгель был назначен начальником отдела управления ОКБ Королева. На тот момент его заместителем оказался Черток. Борис Евсеевич писал в своих знаменитых мемуарах «Ракеты и люди»: «Меня Королев предупредил, что у Янгеля как начальника отдела управления я буду заместителем временно. Янгель не специалист в вопросах управления и автоматики, потому Королев будет возлагать ответственность на меня и спрашивать тоже с меня».

Понимая, что автор (в отличие, к примеру, от скромнейшего мемуариста О.Г. Ивановского) совершенно невольно подчеркивает свою значительную роль в работе ОКБ Королева (что, разумеется, никто не оспаривает!), видишь и другое: в отношении Янгеля он пытается делать как раз обратное – снизить его вес как специалиста. Думаю, всем, кто интересуется ракетным вооружением СССР, понятно, что Янгель с его выдающимся техническим умом смог бы очень быстро разобраться в вопросах управления и автоматики и в силу своего характера не переложил бы личной ответственности на заместителя. Конечно, блестящие способности Чертока Королев очень ценил, буквально спас его от увольнения, сделав заместителем отдела ОКБ-1, а позже и своим замом, в шутку звал его «неисправимым заржавленным электриком»: Борис Евсеевич тогда занимался электрическими схемами, был узким специалистом и в разработках уходил в «глубину скважины».

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне. 5 января 1952 года

[Музей космонавтики]

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне. 29 марта 1952 года

[Музей космонавтики]

Вскоре Королев отсылает Янгеля в командировку: поручив ему контроль за процессом изготовления ракет Р-1 и Р-2 на Днепропетровском заводе. Как шутили острословы ОКБ, двум гениям в одной берлоге стало тесно.

Мощностей завода в Подлипках уже не хватало для производства ракетного вооружения, и по приказу Сталина Устинов присмотрел днепропетровский автомобильный завод, только начавший выпускать продукцию: завод быстро переоборудовали под серийное производство БРДД – боевых ракет дальнего действия Р-1 и Р-2.

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне. 30 мая 1952 года

[Музей космонавтики]

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне. 25 июля 1952 года

[Музей космонавтики]

Еще до сдачи в серию Р-2 началась разработка ракет Р-5 и Р-11, а также морского варианта Р-11 – Р-11ФМ, тогда же были сделаны первые прикидки межконтинентальной ракеты Р-7.

Однако Королеву не так-то легко удалось с Янгелем расстаться: Устинов, разглядевший в Рудневе большой управленческий потенциал, поспособствовал его переводу в аппарат своего министерства на должность заместителя – с его легкой руки в 1957 году Руднев вырастет до председателя Госкомитета оборонной техники, – место директора НИИ-88 освободилось.

Казалось бы, Королев – «два в одном»: ученый-конструктор и администратор-хозяйственник – очень подходил для роли директора института. Для роли – да, а для номенклатурной должности как беспартийный и с темным пятном Колымы – нет. Директором НИИ-88 назначили Янгеля. Между прочим, он и помог Королеву в 1953 году стать коммунистом – членом ВКП(б). Очень помог и Дмитрий Ильич Козлов, не только сильный конструктор, но и не менее сильный организатор, что в дальнейшем проявилось в Самаре (Куйбышеве), куда его через несколько лет направит руководить филиалом ОКБ-1 Сергей Павлович, четко определяющий лидеров и распределяющий их по своей отрасли, расширяя свою большую систему: так появятся конструкторские школы Козлова, Решетнева и участника разработки ракеты Р-11– Макеева.

Михаил Кузьмич Янгель. 1969 год

[РГАСПИ. Ф 17. Оп. 100. Д. 351952. Л. 5]

Заявление С.П. Королева о приеме в партию. 30 июня 1953 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 234. Л. 4]

В НИИ-88 Козлов возглавлял парторганизацию и, не побоявшись некоторых начальственных персон, выступавших против вступления бывшего зэка Королева в ряды ВКП(б), сам дал Сергею Павловичу рекомендацию. В том же году Сергей Павлович был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Автобиография С.П. Королева. 10 февраля 1953 года

[РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 100. Д. 333465. Л. 7–8]

Голованов, многократно подчеркивая, что Янгель родом из глухой сибирской деревни, исподволь внушал читателю, что карьерный взлет Янгеля, воспринятый Сергеем Павловичем болезненно, объяснялся происхождением Михаила Кузьмича и его партийностью, мол, Устинов сначала просто «прикрыл» «политически правильным» назначением своего старого товарища Чертока от развернувшийся антисионистской кампании, опасной для многих честных советских специалистов еврейской национальности.

Вряд ли Ярослав Кириллович был прав. Устинов как жесткий руководитель не мог ставить происхождение выше конструкторского таланта и деловых качеств: Янгеля «наверху» присмотрели раньше, Михаил Кузьмич еще в конце 30-х годов был отправлен на учебу в США и Европу. И при всей симпатии к Чертоку, Устинов находился внутри оборонной системы и назначить кого-либо начальником отдела стратегически важного НИИ-88 только ради «прикрытия» не мог в силу государственного долга, воспринимаемого как долг личный.

Ярослав Кириллович в своей книге «Королев: факты и мифы», на которую ссылаются российские и зарубежные историки, нередко руководствовался собственным впечатлением от встречи с тем или иным героем книги, проявляя неоправданную снисходительность к одним и возвышая других. Иногда намеренно подчеркнутой деталью он снижал образ человека. К примеру, рассказывая о встрече с очень пожилым Пилюгиным, Голованов не без симпатии, правда, но все-таки с тонкой подспудной иронией замечает, что Николая Александровича за обедом он пытался переключить с темы блинов на ракеты, не заметив, что даже систему приготовления блинов Пилюгин не просто усовершенствовал, то есть к любой мелочи жизни подходил творчески, но и мог с народной притчевостью использовать как метафору, способную приоткрыть известному журналисту этапы подготовки ракеты к пуску. И даже Королев у Голованова как-то мельче реального масштаба: да, Сергей Павлович, конечно, имел недостатки (властность, вспыльчивость и так далее), и читателям Голованова, наверное, это приятно – вспомним Пушкина, заметившего однажды, что обычный человек ищет пороки у людей выдающихся, чтобы найти в них сходство с собой…

Ярослав Кириллович Голованов. 1 июня 1990 года

И тем не менее труд Голованова достоин самой высокой оценки и уважения. Автор объехал и прошагал тысячи километров, чтобы встретиться с теми, кто помнил Королева, провел несколько дней в бутырской камере, где когда-то томился будущий Главный конструктор, нашел следователя Шестакова, не вспомнившего обвиняемого из РНИИ-НИИ-3, составил подробную схему колымского маршрута Сергея Павловича и схему Байконура… Любая биография Королева теперь, когда ушли в небытие почти все знавшие Сергея Павловича, в определенной степени палимпсест – и книга Голованова послужит вдохновляющим толчком и серьезной опорой еще для многих исследований. Воистину Ярослав Кириллович не только постарался воссоздать живой портрет Королева, но и создал памятник нерукотворный себе самому.

…И сейчас, возвращенный из небытия, он вышел через калитку с дачи Пилюгина, вдохнул запахи увядающего августа, с грустью подумав о быстротечности жизни, вот и Пилюгин уже старик, и на секунду задумался: а так ли Николай Александрович прост? Да, сын крестьянки и кавалериста полка уланов, после революции конюха, но ведь русский самородок, заставивший ракеты летать самостоятельно, подчиняясь собственной автоматике, а не управлению с Земли!

* * *

Самое интересное, что любой недостаток Королева действительно оказывался – и это очень точно подметил Феоктистов – элементом двигателя Дела. Сергея Павловича иногда так и называли – мотор ОКБ. Наделенный зорким взором Янгель сразу увидел реальное, а не номинальное место Главного в НИИ-88.

По отцу потомок черниговских казаков Михаил Кузьмич тоже был крепким орешком. На первое оперативное совещание у нового директора Королев послал вместо себя Мишина и, прилично опоздав, сообщил, что был вызван в министерство.

– Проходите, Сергей Павлович, – сказал Янгель с улыбкой, он вообще, в отличие от обычно хмуроватого Королева, отличался улыбчивостью, – понимаю, вызов в министерство – дело первоочередное. К сожалению, пришлось важные институтские вопросы решать без вас.

Это эпизод приводят биографы в разных вариациях, не меняя вывода: Королев умный ход Янгеля оценил и перспективы своего неучастия в оперативках сразу предугадал. Возможно, именно в тот момент он решил срочно вступить в партию: многие производственные решения принимались тогда на собраниях партактивов – Янгель мог обойти Королева и здесь,

– Самолюбив все-таки Сергей, – обронил Мишин, обедая в институтской столовой с Бушуевым. – Попросил меня стать посредником между ним и новым.

– Не принял Янгеля?

– Не принял. Да и молодой Кузьмич тоже нашего Главного не жалует. Нашла коса на камень. Сергея можно понять: он много лет, не без году неделя, с ракетной техникой. Если их сравнивать, заслуги Королева уже огромны, а кто такой Янгель? Кот в мешке!

Мишин тогда не мог знать, что в историю войдут сверхмощные ракеты Янгеля, его самую известную американцы назовут «Сатаной».

* * *

А трудностей по-прежнему хватало.

Сергей Павлович – Нине Ивановне:

«Работаем в тяжких условиях, т. к. хотя морозы и невелики, но ветер превращает все это в довольно неприятное дело. Все дается с большим трудом и огромной затратой сил и времени. Обстановка по-прежнему очень сложная, и поэтому все так нелегко. Над многим приходится крепко думать и порою очень долго и мучительно раздумывать.

Если не провожу ночь в поле, то глубокой ночью, оставшись, наконец, один, всегда много и нежно думаю о тебе, моя светлая ласточка. Ты, верно, в эти часы тихо спишь на моей постельке, и, может быть, мои мысли как легкие отголоски сна касаются твоего воображения. (…) А так хочется чего-то хоть немного приятного! Ведь за эти годы ничего не было, кроме трудностей и забот и бесконечного ожидания чего-то ясного и хорошего».

Наконец ракета Р-2 была отправлена «в люди» – на завод для серийного производства. Но буксовали разработки ракеты Р-5. Вновь всплыл когда-то роковой для РНИИ-НИИ-3 кислородно-азотный конфликт. Теперь в роли Клейменова выступало Главное артиллерийское управление (ГАУ).

– Военные категорически против жидкого кислорода в качестве окислителя, – говорил маршал Яковлев, – или переходите на высококипящий окислитель, или будем решать вопрос о принципиальной нужности данного вида вооружения.

Особенно недоволен жидким кислородом был заместитель начальника Главного управления ракетных войск Александр Григорьевич Мрыкин, не пропускавший всех показательных пусков в Кап. Яре.

– Для того чтобы так заправлять ракеты, нужно строить невдалеке кислородный завод и подвозить оттуда окислитель. Завод и цистерны демаскируют вооружение! – горячился он.

В этом напряженном многолетнем сюжете интересна гибкая конструкторская позиция Глушко. В РНИИ-НИИ-3 он был сторонником азота, сейчас он упорно отстаивает кислород, объясняя военным специалистам ГАУ, что перевести на высококипящий азотный окислитель ракеты Р-2 невозможно без изменения конструкции двигателя.

Военные были недовольны не только кислородом, они считали, что цельная ракета усилит мощность взрыва.

– Все мудрите! – сердился Мрыкин.

Королев направил записку Берии, где разъяснял преимущества ракеты с отделяющейся головной частью. Ответа лично Королеву от Берии не прислали, но к этой проблеме военные больше не возвращались. Тем не менее неприятные сюрпризы следовали один за другим. Стендовые испытания Р-5 начались аварийно: несколько раз взрывался двигатель.

Глушко, оставаясь внешне невозмутимым, нервничал: предстояла защита проекта новой ракеты Р-3 и выбор двигателя для нее из двух предложенных. Конечно, шансы Глушко были выше, чем у двигателиста Полярного: ракеты Р-1 и Р-2 были приняты на вооружение с его двигателями, он пользовался поддержкой Устинова, а за Полярным никто не стоял, анализа проекта двигателя не было, а Королев при всей любви к риску предпочитал опираться на проверенное при испытаниях.

Интересно о себе заявившее когда-то КБ-7 Полярного и Корнеева Глушко помянул на одном из совещаний в присутствии Королева недобрым словом:

– Их недаром прикрыли и признали несостоятельными! Ничего дельного они создать не смогли.

Королев уверен: от ракеты Р-3 необходимо отказаться и сразу начать разрабатывать ракету межконтинентальную, защита проекта Р-3 – промежуточный тактический шаг. Несмотря на стендовые неудачи, он опять выбирает двигатель Глушко. Пытаясь максимально сгладить отказ бывшему гирдовцу Полярному, поясняет свое решение тем, что выбор – воля начальства НИИ-88, к тому же он работает с Глушко много лет, у него создана отличная испытательная база, а Полярный не имеет базы вообще и нет желающих его двигатель строить, хотя это было бы целесообразно.

После защиты проекта по ракете Р-3 Устинов сказал Королеву:

– Военное ведомство страны заинтересовано: новое изделие ждут.

– Дальность в 3000 километров меня уже не устраивает, Дмитрий Федорович, по-моему, и вас тоже. – Королев уловил: похоже, Устинов такого поворота от него ожидал. – Защита проекта была нужна для выбора исполнителя двигателя и утверждения частностей, которые останутся без существенных изменений. Я еще на полигоне, если вы не забыли наш давний разговор, говорил о кое-каких своих соображениях.

– Соображения следует выносить на техсовет Межведомственной комиссии. И не тяните, время дорого, и деньги в проект Р-3 уже вбухали.

– Так и сделаю, как только все обсчитаем.

– Считайте да побыстрее, – прищурившись, сказал Устинов. – И вплотную занимайтесь «пятеркой».

* * *

На полигоне Капустин Яр продолжались и пуски геофизических ракет. 10 июля 1951 года Королев пишет жене:

К.Д. Бушуев и С.П. Королев на берегу Черного моря. г. Сочи, Кудепста. 1951 год

[Музей космонавтики]

«…исключительно изнуряюще действует жара, доходящая до 45–50° на солнце. Мне порекомендовали пить особые капли три раза в день, что я и делаю. Утром натощак пью глюкозу. Все это для укрепления деятельности сердца и поднятия его силы».

В июле геофизическая ракета Р-1В подняла на высоту 100 километров собак Дезика и Цыгана. Все очень радовалась тому, что собаки отлично перенесли перегрузки и состояние временной невесомости.

Научными ракетами и отправкой в полет животных, кроме Академии наук, Института авиационной медицины, занимались Министерство вооружения и Военное министерство, управление ГАУ и другие организации, что очень расширяло круг делового общения Королева, облегчая решение многих частных вопросов.

Сергей Павлович руководил пусками, гулял по степи с собаками и писал вечерами Нине Ивановне:

«Чувствую себя я вполне удовлетворительно. Жара, конечно, крайне изнуряет, но уже организм как-то приспособился и стал переносить все значительно легче.

Уже виден конец нашей работы, и я надеюсь, что к VIII мы увидимся. Костя тебе более подробно расскажет о нашей жизни здесь, но, в общем, осталось дотерпеть уже немного.

Сегодня я гулял с Дезиком и Цыганом – они получили большое удовольствие, как и все мы, и чувствуют себя отлично».

Костя – это К.Д. Бушуев. Ему Королев очень доверял.

Королев С.П. на полигоне Капустин Яр. Май 1953 года

[Музей космонавтики]

Через неделю отправившись в свой второй полет, Дезик погиб. С ним погибла и собачка по имени Лиса: не раскрылся парашют на ракете Р-1Б. В августе погибли еще две собаки.

Королев переживает:

«…мы вчера снова потеряли двух собачек. Так ужасно жалко, ты даже и представить себе не можешь. Как будто мы потеряли живого человека».

Благонравов забрал Цыгана к себе, больше пса к полетам не допускали, и Цыган жил у академика десять лет.

Между прочим, информация о полетах собак с полигона Капустин Яр была полностью засекречена.

* * *

Наконец Янгель окончательно отправлен в Днепропетровск возглавлять конструкторское бюро. Из НИИ-88 к нему командируют специалистов. Королев отослал на днепропетровский завод и работавшего у него мужа сестры Нины Ивановны, пресекая любые разговоры о семейственности.

Но до этого Янгель короткое время пробыл главным инженером НИИ-88. Поговаривали, что он сам просил Устинова освободить его от административной должности. Директором назначили начальника главка Министерства оборонной промышленности СССР Алексея Сергеевича Спиридонова, сразу решившего: у Королева большой опыт, ему стоит доверять.

В это же время внезапно обострились неровные отношения между Королевым и Глушко. Королев обращается к Глушко с официальным заявлением:

«Тов. ГЛУШКО В.П.

Копия: ЗАМЕСТИТЕЛЮ МИНИСТРА ВООРУЖЕНИЯ СССР

Тов. ЗУБОВИЧУ И.Г.

НАЧАЛЬНИКУ 14-го ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ

Тов. ЕРЕМЕЕВУ А.И.

До настоящего времени Вами упорно не выполняются экспериментальные работы по исследованию графитовых рулей при огневых испытаниях двигателя РД-101 с повышенной концентрацией спирта. Последнее обстоятельство может в дальнейшем послужить причиной для серьёзных изменений в системе управления и сорвать своевременную подачу рулей для ракеты Р-2 (технологический процесс изготовления графитовых рулей длится 4–5 месяцев).

Имевшие место устные переговоры и переписка об огневых испытаниях рулей не привели к каким-либо положительным результатам.

2. До настоящего времени Вами, несмотря на многократные напоминания, не высылаются материалы по техническому проекту двигателя РД-101, что лишает нас возможности провести защиту технического проекта ракеты в целом.

Невыполнение Вами этих 2-х условий ставит под угрозу срыва выпуск серии ракет Р-2 к испытаниям в августе месяце с. г. Ввиду создавшегося положения мы вынуждены приостановить дальнейшее согласование технической документации по двигателю РД-101 до выполнения Вами Ваших обязательств по указанным работам».

Через десять дней Глушко отправляет Королеву ответ:

«Тов. КОРОЛЁВУ С.П.

Копия: ЗАМЕСТИТЕЛЮ МИНИСТРА ВООРУЖЕНИЯ СССР

Тов. ЗУБОВИЧУ И.Г.

НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ

РЕАКТИВНОГО ВООРУЖЕНИЯ МАП

Тов. ЕРЕМЕЕВУ А.И.

1. Испытания рулей по возможности совмещаются с доводочными испытаниями двигателей, зачастую с ущербом для испытуемого двигателя и стенда, а также с ущербом для темпов проводимых работ по двигателю. Тем не менее эти работы проводятся.

Поскольку Вы выражаете неудовольствие темпами этих работ, рекомендовал бы Вам продумать организацию и проведение этих работ на Вашем стенде в Загорске, который практически совершенно не загружен, в то время как стенд ОКБ-456 перегружен, ибо на нём проводятся технологические, доводочные и исследовательские работы по двигателям РД-100 и РД-101.

2. Ваши претензии по срокам предоставления технического проекта двигателя РД-101 приняты быть не могут, так как в своё время Вы были письменно и устно поставлены в известность, что этот проект будет предоставлен Вам в середине апреля с. г.

3. Ваше заявление, что, впредь до проведения испытания рулей и представления технического проекта, Вы приостановили согласование документации по двигателю, по-видимому, задумано как угроза или санкция, без учёта интереса дела, и характеризует Ваш стиль работы, который принимаю к сведению.

ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР ОКБ-456»[68].

На оба эти письма, касающиеся, на первый взгляд, частного вопроса – испытания рулей, – можно было бы не обратить внимания, если бы не последние фразы в письме Глушко: «…Вы приостановили согласование документации по двигателю, по-видимому, задумано как угроза или санкция, без учета интереса дела, и характеризует Ваш стиль работы, который принимаю к сведению».

Из текста видно, что Глушко, всегда внимательный к синтаксису и грамматике, очень нервничает и потому допускает ошибку в согласовании частей предложения. По сути он объявляет грозному Королеву, что тонкая нить доверия между ними – порвана.

* * *

13 февраля 1953 года Совет Министров СССР принимает постановление о проведении трех этапов летных испытаний ракеты средней дальности Р-5. Ведущим конструктором по Р-5 Королев назначает Козлова. Прошедший всю войну, лишившийся на фронте одной руки, Дмитрий Ильич показал себя выдающимся специалистом.

Испытания Р-5 проходили в марте, апреле, мае 1953 года. Ракета была по-прежнему одноступенчатой, компоненты топлива – жидкий кислород и этиловый спирт. Ветров отмечал, что «конструктивные решения, направленные на улучшение характеристик ракеты, предложенные и опробованные на этом этапе, использовались в качестве стандартных в последующих конструкциях, что было одной из важных особенностей работ над инициативным проектом ракеты Р-5». В конструкцию были внесены изменения: дальность полета до 1200 километров увеличили за счет насадок на сопло двигателя, оба топливных бака стали несущими, исключили отдельный герметичный приборный отсек. Использовалась в Р-5 впервые не только автономная система управления, но и радиоуправление дальностью и траекторией.

5 марта 1953 года умер Сталин.

Сергей Павлович еще этого не знает и 5 марта пишет Нине Ивановне с пометкой «Нине (только лично)»:

«Все время не оставляет мысль о товарище Сталине. Неужели же это может окончиться плохо? Мысль эта просто не укладывается в сознании, что наш т. Сталин сейчас лежит без сознания и в таком тяжелейшем состоянии…»

6 марта 1953 года. Продолжение предыдущего письма:

«Умер наш товарищ Сталин… Так нестерпимо больно на сердце, в горле комок, и нет ни мыслей, ни слов, чтобы передать горе, которое нас всех постигло.

Это действительно всенародное, неизмеримое горе – нет больше нашего родного товарища Сталина. Все мы, сколько себя помним, всегда знали, что он неизменно и бессменно стоит на своем посту в Кремле. В самые трудные минуты жизни всегда с надеждой и верой взоры обращались к товарищу Сталину. Самый простой, самый маленький человек мог к нему обратиться и всегда получал просимую помощь. Его великим вниманием была согрета любая область нашей жизни и работы…

Как можно охарактеризовать силу, значение всего того, что нам, работникам новой техники, лично уделил товарищ Сталин?

Как хватало у него сил и времени на все и для всех? Он твердо и честно до конца служил своему народу, как это сам говорил и обещал.

Сталин – это свет нашей жизни, и вот его теперь нет с нами… трудно собраться с мыслями и что-либо делать.

Сейчас был на общем митинге, читали сообщение по радио. Народ весь притихший, у многих слезы на глазах.

Не укладывается эта мысль в голову, что с нами нет уже товарища Сталина».

Голованов прокомментировал это письмо так: «Трудно передать те чувства, которые испытываешь, читая эти строки. Он же все видел: Бутырку, Лубянку, пересылки, страшные трюмы пароходов Дальстроя, лагеря смерти на Колыме, золотые клетки шарашек».

Сначала Голованов предположил в Сергее Павловиче «верноподданническое лукавство», выработанное страхом, осевшем паутиной в глубине его души, но потом отверг эту гипотезу: она не соотносилась никак с образом Королева – человека глобальной смелости. И тогда выдвинул классическую «постсоветскую» версию: «В том-то и драма Королева, что писал он искренне, что даже он, человек невероятно раскрепощенного мышления и раскованной воли, задавить в себе раба был не в силах. Он, всю жизнь обгонявший время, был, тем не менее, и продуктом своего времени. Поэтому, кстати, и интересен он для потомков. Увы, Королев был искренен: раб оплакивал господина. Он даже Устинова в одном из писем называет “хозяином”».

Странно, что весьма умный, тонкий журналист и писатель не уловил многозначительную иронию, с которой Королев употребил в одном из других писем слово «хозяин». Впрочем, если Сергей Павлович так называл Устинова вполне серьезно, никакого следа рабского отношения в этом определении все равно нет, есть трезвое понимание влияния министра вооружения, только и всего. Эта всевластная роль Устинова всегда ему не нравилась, оттого и нелестное в контексте того времени слово «хозяин». С другой стороны, в ОКБ-1 многие так звали Устинова, в том числе Мишин и Феоктистов. Да и Сергей Павлович нередко называл завод в Подлипках своим «хозяйством».

Генеральный конструктор НПО «Энергия» (ныне «Ракетно-космическая корпорация “Энергия” имени С.П. Королева»), доктор технических наук, академик Академии наук СССР (ныне РАН) Валентин Петрович Глушко. 15 мая 1975 года

[РИА Новости]

Еще более странно, что не обратил внимания Голованов на очень важную фразу в письме Королева: «Как можно охарактеризовать силу, значение всего того, что нам, работникам новой техники, лично уделил товарищ Сталин?» Королев полон тревоги за ракетостроение, которое возникло и развивалось, он этого не мог не признавать, благодаря Сталину, без одобрения которого и винтик с места в те годы не сдвигался.

Из письма видно и другое: Королев, как все великие подвижники, ощущал себя частицей народа. А Сталин для народа, прошедшего по мукам войны, – это недавняя Великая Победа, это индустриальный рывок, – и Королев транслирует «всенародное, неизмеримое горе». Голованов отмечал, что плакали даже студенты на траурном митинге в МВТУ (и, скорее всего, и Ярослав вместе со всеми).

Королев был наделен способностью ощущать общее как свое. Это черта прирожденного лидера. Есть свидетельства, что во время выступлений таких людей словно возникает электрическая цепочка, соединяющая говорящего и всех слушателей.

Регистрационный бланк члена КПСС С.П. Королева на партийный билет № 10695374 (образца 1936 г.) 6 августа 1953 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Регистрационный бланк члена КПСС С.П. Королева на партийный билет № 00329128 (образца 1954 г.) 8 января 1954 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Свои аресты Королев и Глушко со Сталиным напрямую не связывали – считали следствием институтских доносов и технической экспертизы, – это не рабская, а обычная защитная реакция: человек, жаждущий вложить свой труд в общее дело страны, не может сомневаться в достоинствах руководства, иначе у него исчезает волевой импульс созидания или он становится диссидентом. Освобождение из казанской «шараги» и награждение орденом Королев воспринял однозначно: Сталин разобрался.

…И еще одна черта Королева, отмеченная Головановым, но ускользнувшая от него при комментарии письма: Сергей Павлович был крайне смелым, не боящимся рисковать новатором в ракетостроении, но достаточно консервативным человеком в жизни. Предпочитал решать главные вопросы с теми, кого знал очень давно, не любил менять костюм, перестановка мебели вызывала у него напряжение и так далее. А смерть Сталина – грозила глобальными переменами.

И, конечно, Королев учитывал, что письмо может случайно быть прочитано не только женой…

Через десять дней новым председателем Совета Министров СССР был назначен Г.М. Маленков, а 7 сентября 1953 года первым секретарем ЦК КПСС избран Н.С. Хрущев.

* * *

Мартовский пуск Р-5 – «пятерки» прошел успешно. Королев восхищается красотой ракеты и пишет Нине Ивановне:

«…не пропал огромный труд и смелый замысел большого коллектива наших (всех наших в самом широком смысле) тружеников, так много и упорно потрудившихся над этой машиной. Когда-то очень давно мне мерещилось не то во сне, не то в мечтах, что наступит этот миг, и белая машина – эта наша “белая мечта” – горделиво оторвется от земли. Ну, что же, это свершилось, и пусть это будет в добрый час».

Письмо вдохновенное! В нем – свободное дыхание мечты. Прошло всего несколько дней – и Королев уже далек от Сталина и его кончины. Он с надеждой смотрит только вперед.

Но в апреле испытателей начинают преследовать неудачи: «пятерка» или не взлетает, или резко отклоняется от цели. Вдохновенность мечты отступает перед тревожными опасениями: как отнесется к ракетной технике новая власть? Очень настораживает Королева и холодная реакция на пуски членов комиссии.

– Военным такая ракета не нужна! – заявил Мрыкин, развернулся и уехал.

Очень расстроенный его отъездом Королев исповедуется жене:

«04.04. Большие неприятности – в результате нашей работы 2 апреля.

Отчетная карточка С.П. Королева на партбилет № 10695374 (образца 1936 г.) 20 августа 1953 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Отчетная карточка С.П. Королева на партбилет № 00329128 (образца 1954 г.) 11 января 1954 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Характеристика директора НИИ А. Спиридонова и парторга ЦК КПСС М. Медкова на начальника и главного конструктора ОКБ-1 С.П. Королева. 3 ноября 1953 года

[РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 100. Д. 333465. Л. 15]

06.04. Пока ничего утешительного.

08.04. Снова неудача и совершенно непонятная. Как будто все в норме, а результата все нет. Наоборот, все плохо.

12.04. Пока ничего не нашли. Почти не спим все эти дни.

13.04. Все-таки это “частоты”. Срочно думаем, как быть.

24.04. Снова провалились неизвестно куда. Ничего не могу понять. Все в норме, но авария налицо. Так обидно чувствовать свое бессилие…»

– Эх, люди, люди, – печалился Воскресенский, – когда у нас все прекрасно, так все эти мрыкины милы, а сейчас ледяной водой окатывают. Мой отец учил меня с детства людей прощать, а я так и не научился.

– Дед мой тоже был из породы великодушных, – грустно отвечал ему Королев. – А сейчас и Федорович нас пошлет куда Макар телят не гонял…

– Только Валентину все как с гуся вода, – мрачнел Пилюгин. – Собрался и уехал вслед за Мрыкиным… Может, Келдыша попросить разобраться?

– Звонил я ему, – сказал Королев, – Мстислав Всеволодович вежливо уклонился. Ему, похоже, сейчас не до ракет.

Вечером он предложил Пилюгину:

Доверенность А.И. Осташеву на право подписи за Главного конструктора программы виброизмерений. 14 октября 1953 года

[РГАНТД. Ф. 33. Оп. 1. Д. 56]

– Коля, я вот как думаю, а что, если все бросить и уехать на пару деньков, отвлечься? Например, скататься в Сталинград?

– Давай, здесь недалече. А жен вызовем.

Нина Ивановна радостно откликнулась и с женой Пилюгина приехала в Сталинград на свидание к мужу.

11 мая 1953 года. Королев – жене:

«Я тоже хорошо вспоминаю Сталинград. Когда я туда ехал, то очень волновался почему-то в ожидании нашей встречи. Твое настроение, состояние и, главное, спокойствие и доброта, все это решающим образом определяет всегда тот тон или уровень наших отношений на данный период. Конечно, и я участник в творчестве наших отношений – это несомненно, но ты, моя родненькая, здесь определяешь все.

Я от души рад, что все так хорошо было, и очень хочу, чтобы и в дальнейшем ты была спокойна, любимая и хорошая моя родная Нинусенька. Для меня нет ближе, роднее и милее тебя на свете и не хочется, чтобы даже на одно мгновение наша жизнь омрачалась ненужными волнениями и беспокойством. Жизнь и без этого исполнена огорчений и трудностей».

«Пятерку» ждали еще два этапа испытаний. Нужно было перепроверять надежность всех систем ракеты, усовершенствовать наземное оборудование, радиоуправление, двигатель.

19 мая 1953 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне из Капустина Яра в Калининград:

Сергей Павлович Королев. 1953 год

[РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 100. Д. 333465. Л. 5]

Королев С.П. с собакой Рыжиком. 26 июня 1954 года

[Музей космонавтики]

Записка Н.И. Королевой С.П. Королеву. 6 мая 1954 года

[Музей космонавтики]

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне. 8 августа 1954 года

[Музей космонавтики]

«Наша жизнь и работа идет здесь теми же совершенно сумасшедшими темпами. Последняя работа нас всех за 3 суток ее непрерывной подготовки довела до полного изнеможения. Дело еще осложняется и тем, что у нас днем стоит совершенно невозможная жара. Тем не менее, весна в этом году какая-то необычайная: холодные дни, и дожди все время проходят.

Дела наши по-прежнему идут очень трудно и за каждый сантиметр успеха или даже просто положительного результата приходится напряженно, настойчиво бороться».

18 ноября 1953 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне из Капустина Яра в Калининград:

«Но огромное, как снежная гора, наше дело тащит все дальше и дальше, и нельзя сейчас отходить в сторону. Это все нужно нашей Родине и народу».

Наконец своенравную Р-5 усмирили.

– В процессе создания конструкции был отработан целый ряд узлов, – докладывал техкомиссии Королев. – Стендовые испытания позволили проверить элементы конструкции в сборке и подтвердить правильность принятых решений. Мы применили новую систему для проверки вибрации. Всего было проведено одиннадцать огневых испытаний. Ракета работала нормально. Ведущий конструктор – Козлов.

– Изменен двигатель, – объяснял Глушко. – Для обеспечения полетной дальности ракеты Р-5 порядка 1200 километров увеличена его тяга. Существенным отличием двигателя РД-103 от его прототипов стало введение насосной подачи перекиси водорода.

«Конструкторским изменениям подверглись и остальные узлы и агрегаты двигателя. Была модернизирована система и автоматика запуска и управления двигателем, введено регулирование тяги двигателя в полете»[69].

Принятая на вооружение ракета Р-5, ставшая основой для Р-5М – с дальностью 1200 километров, очень далеко ушла от А-4, своего прообраза, и по праву считается оригинальной советской ракетой.

* * *

В декабре 1953 года Сергей Павлович обращается к Устинову с неожиданным предложением об организации в ОКБ-1 отдела для проектирования искусственного спутника Земли.

– Мне нужна группа Михаила Клавдиевича Тихонравова, – говорит он, – дадите добро на перевод ее из НИИ-4? Они втихую занимаются там разработкой и других космических аппаратов.

– Тихонравов всегда все делает втихую, – усмехнулся Устинов. – Нужно согласие Неделина. НИИ-4 – его околоток.

Королев понял: Устинов будет с решением медлить.

Через четыре месяца ложится на стол «хозяина» записка Тихонравова «Об искусственном спутнике Земли». Еще через год Королев выходит на старого знакомого Рябикова с предложением о разработке на основе проектируемой ракеты Р-7 трехступенчатого носителя для запуска космических аппаратов к Луне и космических полетов.

– Соберем расширенное совещание по искусственному спутнику, – обещает Рябиков.

– Василий Михайлович, затягивать решение смерти подобно, Вернер фон Браун в США уже предложил проект подобного носителя.

А в Кап. Яре продолжаются геофизические исследования: Королеву очень нравилась эта научная линия пусков. Ракета Р-5 (ее модификации) теперь поднимала научные приборы до 500 километров. Летали на них даже крохотные мыши…

Послужит Р-5 еще и для отработки систем Р-7 – знаменитой «семерки». А модернизированная Р-5М станет первой в мире ракетой – носителем ядерного заряда.

Глава 17

Р-7

Сдвоенной молнией падает день,

Плечи мои креня…

Владимир Луговской

– Можно подвести некоторые итоги, – убежденно говорил Королев на заседании Межведомственного комитета, – программа развития ракетной техники сформирована, в нее входит и проект ракеты для морского флота на высококипящем топливе…

Заседание было посвящено не морской тематике, а вопросу практической реализации проекта ракеты Р-3. Присутствовали военные заказчики, уже нацеленные на ракету с дальностью 3000 километров. Никаких сомнений в нужности такого «изделия» ни у кого не было. Один Устинов настороженно смотрел на выступавшего: дальновидный Лис (иногда его так между собой звали ракетчики) помнил намеки Королева на какое-то свое особое решение. Что-то он больно долго растекается мыслию по древу, подумал Дмитрий Федорович, не готовит ли сюрприз.

Оказалось – готовит! Да еще какой!

Когда Сергей Павлович внезапно заявил: «Нас не удовлетворяет дальность в три тысячи километров!», Устинов усмехнулся, предугадав: сейчас точно у всех присутствующих будет шок.

Василий Михайлович Рябиков, теперь заведующий отделом Совмина, отреагировал первым:

– Сергей Павлович, вас не удовлетворяют три тысячи, это хорошо, реализовав данный проект, начнете следующий. Давайте говорить по изделию Р-3 конкретно.

– Если конкретно, вывод нашего ОКБ таков: есть возможность уже сейчас начать разработку межконтинентальной баллистической ракеты, оставив Р-3 как опытный проект, не доводя его до испытаний и до серийного производства.

– Как так не доводя? – изумился Рябиков. – Военные ждут, а вы, Сергей Павлович, начинаете какую-то непонятную игру.

– Раз меня подозревают в какой-то игре, – Королев начал распаляться, но сдержался и договорил спокойно, – буду честным до конца: считаю необходимым прекращение всех работ по Р-3 и срочную разработку межконтинентальной ракеты. Нужно торопиться! Американцы сообщают о первом успешном пуске ракеты с полигона на мысе Канаверал!

Межконтинентальная – это, конечно, хорошо, подумал Устинов, но справятся ли…

– В планах ОКБ-1 изделие, способное достичь любую цель, независимо от расстояния. Надеюсь, военные поймут перспективы и меня поддержат. Скажу откровенно: в Совете главных есть противники замораживания проекта Р-3.

– А кто поддерживает? – спросил Устинов.

– Поддерживает, в частности, Глушко.

– Все это как-то несерьезно, – подал голос Малышев, в мае 1953 года он стал начальником Управления опытно-конструкторских работ, в июне того же года назначен министром среднего машиностроении: так шифровалась атомная промышленность, – затрачены огромные средства, получается, деньги на ветер? Нельзя вот так взять и прекратить!

– Лучше бы довести до ума Р-3 и поставить на вооружение, – сказал Неделин.

– Митрофан Иванович, – Королев повернулся к Неделину, – если мы сейчас будем доводить Р-3 до серии, получится гораздо больший расход. Лишние деньги уйдут на заводы. Поверьте мне как ракетчику, Р-3 не нужна! Это всего лишь вариант. Как раз, если прямо сейчас начать разработку межконтинентальной, мы экономим деньги. И время тоже!

– Не ожидал, что стали вы внезапно сильны задним умом, Сергей Павлович! – вспылил Рябиков и посмотрел на Устинова. – Что скажете, Дмитрий Федорович?

– По авиации знаю: иногда проект одного самолета утверждали, а конструкторы в то же время разрабатывали другой, с лучшими качествами. И второй проект шел в серию.

– Вы что же, товарищ Устинов, выступаете на стороне товарища Королева?! – поразился Малышев.

…Ждал я помощи от Неделина, подъезжая к дому в Подлипках, думал Королев, эх, слишком мягкий человек Митрофан Иванович… Он, конечно, на моей стороне. Пожалуй, это с его стороны тактический ход… Сейчас он намеренно не пошел против Малышева, не стал подвергать испытаниям его авторитет, чтобы потом как-то уломать его и нам помочь… А Устинов-то молодец! Чувствовал, он перспективы видит, но не ожидал от него сразу прямой поддержки.

* * *

То ли Неделин действительно помог, подключив Устинова, то ли Малышев внезапно сам принял решение по межконтинентальной ракете, вскоре после шокового отчета Королева по проекту Р-3 Вячеслав Александрович приехал в НИИ-88, очень подробно расспросил Сергея Павловича о проекте, быстро просмотрел чертежи и в конце беседы подвел итог:

– Делайте! Деньги выделим! Только с одним условием: масса полезного груза головной части должна быть увеличена до 5,5 тонн.

– А расстояние?

– До 10 тысяч!

Различив сомнение в глазах Королева, Малышев уточнил:

– Это в идеале. Не получится – примем вами заданную дальность полета в 8000 километров.

Вскоре вышел приказ министра оборонной промышленности о разработке Р-7. Создание межконтинентальной баллистической ракеты в нем было названо задачей государственной важности.

Расчеты по ракете сделал М.В. Келдыш, схему разработали инженеры ОКБ-1 П.И. Ермолаев и Е.Ф. Рязанов. Проектировали в отделе, руководимом С.С. Крюковым. Вместе с Я.П. Коляко он компоновал «семерку» по пакетному принципу, предложенному задолго до этого Тихонравовым. Королев называл составляющие пакета – блоками.

Все остальное возлагалось на ведущего конструктора Р-7 Дмитрия Ильича Козлова.

Р-7, которую в ОКБ-1 станут называть «ракетой Козлова и Мишина» – столько сил вложил в нее еще и заместитель Главного, – достойна отдельного романа. Лаконичные строки информации, приводимой Ветровым, приоткрывают только видимую часть: «Постановление о создании ракеты Р-7 было принято 4 мая 1954 г., а к июлю того же года был готов эскизный проект. Для реализации проекта предусматривалось проведение различными ведомствами обширных теоретических и экспериментальных исследований по 27 темам, в том числе создание двух экспериментальных ракет на базе ракеты Р-5М – М5РД и Р-5Р».

Экспериментальные ракеты предназначались для уточнения на практике некоторых конструкторских решений, в частности проверялся радиопеленгатор, разработанный для ракеты Р-7, и работа двигателя.

Голованов писал: «постоянный ежедневный и многолетний монтаж сложнейшей схемы человеческих связей, осуществляемый Королевым в ОКБ, был только малой частью этой схемы», в нее входили «его родное министерство, Министерство обороны – главный заказчик, Академия наук – заказчик и помощник, добрый десяток министерств-смежников, Военно-промышленная комиссия Совета Министров, оборонный отдел ЦК, секретарь ЦК, курирующий оборонную промышленность, и даже глава государства. Необходимо было точно знать не только все параметры цепи, связывающей его со всеми этими людьми, но и бесчисленные варианты их внутренних связей между собой».

Ракета Р-7 потенциально превосходила все предыдущие не только по дальности полета, но и по размерам, поэтому встали новые сопутствующие проблемы: стендовые испытания, транспортировка, стартовый комплекс – все нужно было разрабатывать заново.

И, конечно, размер полигона Капустин Яр для Р-7 не подходил, встал вопрос о новом полигоне. При выборе места нужно было учесть необходимость построить три наземных пункта подачи радиокоманд: два на расстоянии 150–250 километров от старта и один, отстоящий на 300–500 километров.

– Чтобы третий пункт не громоздить где-нибудь на вершине Кавказского хребта, придется выбрать предложенную нам казахстанскую степь, – принял решение Королев.

Военная история «семерки» отмечена тем, что она стала первой межконтинентальной баллистической ракетой, принятой на вооружение. Ее космическая история много интереснее и много длиннее – это трехступенчатые ракеты-носители для межпланетных спутников, это «Восток» и «Восход», ставшие пилотируемыми космическими кораблями, четырехступенчатая «семерка» – «Молния», впервые доставившая исследовательские аппараты на Луну. А самыми лучшими по техническим характеристикам и самыми надежными Р-7 станут ракеты «Союз».

* * *

Для Военно-морского флота Королев приспособил вариант разработанной в его ОКБ-1 ракеты Р-11 – Р-11ФМ. Руководить морским проектом назначили Николая Никитича Исанина, ведущего конструктора подводных лодок, Сергей Павлович, ставший его техническим заместителем, шутя, называл его «главнющим», а себя только главным конструктором.

Постановление о строительстве первой подводной лодки с ядерно-энергетической установкой (ЯЭУ), подписанное Сталиным, подготовил еще в 1952 году Малышев, с января 1950-го по октябрь 1952 года министр судостроительной промышленности, человек энергичный, очень быстрый в решениях. К идее Устинова использовать для ядерного заряда ракеты Королева Малышев отнесся очень положительно и решил боевыми ракетами оснастить подводные лодки.

Дмитрий Ильич Козлов. 1979 год

Сначала проводили испытательные пуски с неподвижного стендового макета шахты, имитирующей условия подводной лодки, после – на качающемся стенде создавали иллюзию волн. Двигатель для Р-11 и ее морской модификации разрабатывал не Глушко, а Исаев. Использовался окислитель на основе концентрированной азотной кислоты. Занимались ракетой ведущие конструкторы: сначала Евгений Васильевич Синильщиков, затем Виктор Петрович Макеев, которого когда-то буквально силой перетащил в Подлипки Королев, а курировал всю работу Мишин. Специалисты по военной технике отмечают, что от Р-11 произошли знаменитые «Скады» (scud – шквал).

Хотя Р-11 была принята на вооружение, Королев проявил к ней повышенный интерес позже – на этапе ее превращения в Р-11М – морскую ракету с ядерным зарядом (она станет второй ядерной, после Р-5М) и в модифицированную Р-11ФМ, аналогичную Р-11, но приспособленную для пуска прямо из подводной лодки. Он быстро охладевал к достигнутому и любил новые сверхзадачи – здесь такая сверхзадача открывалась: ракета обязана была не зависеть от морских погодных условий, значит, Р-11 получала дополнительные хитрые умения.

– И в шторм как миленькая взлетит! – убеждал Королев Исанина.

Сами испытания привлекали Сергея Павловича: море, ветер, подводные лодки – все это ностальгически напоминало ему одесское детство, старших друзей из ГИДРО-3, «летающие лодки» Григоровича. Правда, любил Королев теплое море, но и холодные крылья свинцовых волн Севера его вдохновляли. После НИИ-88 и Кап. Яра – глоток свободы. Он вдыхал морской воздух, а после, стоя вместе с капитаном подлодки в рубке, словно молодел. Плавать и летать – что может быть лучше!

Постановление Секретариата ЦК КПСС о награждении С.П. Королева Орденом Ленина. 26 декабря 1956 года

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 160. Л. 48]

6 октября 1955 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне из Молотовска Архангельской области в Калининград:

«Наверное, твои добрые молитвы, моя родная светлая девочка, защищали и поддерживали нас сегодня среди моря. Сейчас мы снова на нашей базе и наш гордый “Морской орел” тихо колышется около причала. Ему крепко попало на этот раз, но, отряхнувшись в воде, как настоящее живое существо он всплыл, а с ним и мы все. Как-то по-своему я даже с некоторой нежностью думаю о нашем корабле. Так послушно и хорошо он отвечает на все задуманные мысли. Вообще же с чем можно его сравнить, это порождение буйной неукротимой человеческой фантазии.

Вероятно, так и будут судить о таких вещах и о нас далеко в будущем наши потомки. Жаль, что мы не доживем до этих светлых и спокойных дней, хотя сейчас наш труд, быть может, как капля влаги, попавшая в океан, и приближает этот час.

Не тревожься, моя родная, сейчас я ложусь отдыхать, но мне так хочется поговорить с тобой в эти минуты… Обнимаю тебя крепко.

Твой Сергей».

– На моих глазах, ласточка, родилась подводная лодка-ракетоносец, – рассказывал позже Нине Ивановне. – Все пуски были успешными. Только одна ракета задымила и не полетела. Пришлось ее отправить на дно.

Тогда он мгновенно принял решение – нельзя подвергать риску команду и подводную лодку! «И за борт ее бросает в набежавшую волну», – пробормотал грустно, когда ракета затонула. Начальника проектного отдела ОКБ-1 Сергея Сергеевича Крюкова, в присутствии которого это произошло, Главный перестал брать на ответственные испытания. Сказал:

– Раз и навсегда ваше место за проектной доской.

Крюков был уверен: отстранил его Королев от решающих пусков из суеверия, связав неудачу с его присутствием.

Со временем научились стрелять прямо из-под воды. Руководил испытаниями уже не Королев, а Макеев: Сергей Павлович всегда с энтузиазмом возглавлял рискованное начало, а когда становилось ясно, что процесс налажен, передавал проект и руководство кому-нибудь другому, основывая новые научно-технические и производственные направления. Между прочим, это классическая черта интуитива, не сильно озабоченного сбором плодов. В дальнейшем Макеев, назначенный главным конструктором Уральского филиала НИИ-88 в Златоусте, занимался именно стратегическим ракетостроением для морфлота и создал свою научно-конструкторскую школу.

* * *

Говорят, 20 февраля 1956 года жители Волгограда были сильно напуганы световой вспышкой: точно гигантский прожектор осветил окна. Вспышку вызвал первый пуск с полигона Капустин Яр ракеты Р-5М с ядерным зарядом в головной части. Ракета стартовала с особо охраняемой площадки 4Н и достигла цели в районе города Аральска. Самые дотошные активисты-экологи до сих пор ищут радиоактивный след прошлого, опасный для людей, животных и растений.

К сожалению, утверждают военные историки, обойтись без таких испытаний было невозможно. В СССР прекрасно понимали: холодная война может оказаться только преамбулой. Устинов писал: «Готовность воинствующих политиков и стратегов Запада любой ценой завоевать мировое господство в конечном счете грозит глобальным военным конфликтом, в результате которого может не оказаться ни победителей, ни побежденных, опасность гибели мировой цивилизации становится вполне реальной»[70]. После японской трагедии Хиросимы и Нагасаки такие угрозы были вполне реальны. Только обладание сверхмощным ядерным потенциалом могло отрезвить тех, кто планировал превратить в Хиросиму советские города.

Место для полигона, указанное лично Сталиным, обсуждению не подлежало.

Курировал атомную программу Берия. По приговору закрытого суда в декабре 1953 года он был приговорен к расстрелу по классическому обвинению: заговор и шпионаж. Новая власть чистила сталинские кадры.

Устинов удержался. Отойдя чуть в сторону, он дал возможность заместителю председателя Совета Министров Малышеву породнить своих ракетчиков с его атомщиками. Мишин вспоминал, что уже после смерти Сталина и расстрела Берии в НИИ-88 приехала группа физиков во главе с Игорем Васильевичем Курчатовым. Вскоре Королева, Мишина и других заместителей пригласили на испытания первой советской водородной бомбы мощностью 400 килотонн на Семипалатинском полигоне.

– Впечатление осталось неприятное, – рассказывал Василий Павлович. – Я находился приблизительно в 20 километрах от эпицентра. Пришла ударная волна и сорвала с меня не только шляпу, но и почему-то очки… Однако во время испытаний я почувствовал, насколько мощное оружие мы создаем[71].

Несмотря на все достоинства Р-5, придирчивых осторожных атомщиков «изделие» сначала не устроило. По приказу Малышева и следуя указаниям Курчатова, они прочно обосновались в НИИ-88, вникали во все детали конструкции ракеты и, когда начались испытания Р-5 на полигоне, и несмотря на то, что испытания прошли с минимальной аварийностью, взорвалась только одна ракета, сделали отрицательный вывод:

– Ракеты отклонялись от курса и не попадали точно в расчетное место. Такие изделия нам не подойдут.

По этой причине Р-5 пришлось срочно модернизировать: после внесенных изменений Р-5 превратилась в помехозащищенную Р-5М и вошла в российскую и мировую историю как первая ракета стратегического назначения с ядерной боеголовкой.

С Курчатовым Королев часто беседовал по телефону, применяя условную лексику. У того и другого был аппарат спецсвязи – «кремлевка». Ракетчики, склонные все имена и названия сокращать, прозвали Королева и Курчатова «два К». Позже к двум присоединили третье К – Келдыша.

Элементы системы управления в Р-5М подстраховывали дублированием, а некоторые – даже утраивались. На том этапе развития ракетостроения иного варианта обеспечить ракете точность следования нужной траектории просто не было. И Р-5М выдержала не только испытания, но и критику атомщиков.

Павел Владимирович Цыбин. 1940-е годы

– На эту ракету можно ставить! – решили они.

…Сейчас трудно представить, что когда-то ракета могла начать полет от… удара молотком. Именно таким нестандартным способом однажды пришлось Воскресенскому отправить в небо одну непослушную Р-1. Не менее сказочно звучат рассказы о пропавших на старте винтах, не вовремя включенных или выключенных штекерах. Такая фарсово-драматическая история произошла и на технической, горизонтальной позиции первой ядерной Р-5М – еще свободной от боевого заряда.

– Нет контргайки заглушки для турбонасосного агрегата! – сообщил один из проверяющих готовность ракеты.

– Не исключено, что гайка попала внутрь, – угрюмо сказал Пилюгин Королеву. – Если она внутри, то стоит поднять ракету, гайка упадет вниз.

– Поставить ракету в вертикальное положение! – приказал Главный.

Когда никакой гайки все равно не обнаружилось, Воскресенский с трагическим выражением лица произнес:

– А может, гайки-то и не было?

– Может, и не было, – пробурчал Пилюгин.

– Вот что! Отменяем пуск! Отправляем изделие обратно на завод! – решил Королев. – Шутить с таким грузом не станем.

Председатель Государственной комиссии по пуску заместитель Малышева Зернов с Королевым тут же согласился:

– Отправляйте! Взорвись боеголовка ракеты не там, где нужно, снимут голову лично с меня!

Митрофан Иванович Неделин. 1950-е годы

* * *

Новая попытка состоялась через несколько дней с другой ракетой Р-5М. Будущее содержимое ее головной части с площадки Н4 везли со всеми предосторожностями. Ответственным за доставку ядерного заряда на стартовую площадку был офицер по фамилии Кукушкин[72]. Вдоль бетонной дороги стояли через каждые 25–30 метров вооруженные солдаты, медленно шла впереди машина охраны, за ней – машина с опасным грузом.

– Подложат в нашу ракету смертоносное кукушкино яйцо, – мрачно пошутил Воскресенский и встретил свирепый взгляд Королева.

Стартовую позицию охраняли офицеры КГБ. Техническая комиссия присутствовала в расширенном составе: Зернов, Неделин, генералы из разных министерств и ведомств. Любознательный и очень ответственный Неделин старался подойти к ракете как можно ближе, чтобы проследить за всеми этапами подготовки.

– Митрофан Иванович, – сказал Королев строго, – даже для маршалов есть запрет находиться ближе положенного расстояния. Не рискуйте своей жизнью. – Сказал, и в сознании внезапно возник тревожный образ – сверкнувшая в пепле маршальская звезда. – Работа людей здесь связана не только с физическими и психологическими нагрузками, но и с опасностью для жизни.

– Прекрасно все понимаю, Сергей Павлович. Но мой долг видеть во всех деталях то, что мы должны поставить на вооружение.

Игорь Васильевич Курчатов. 1950-е годы

– И я понимаю вас.

Представителем Министерства обороны, ответственным за ядерный заряд и его подготовку к старту был генерал-лейтенант А.А. Осин. Офицер Иван Кокорев, один из тех, кому страна была обязана своим ракетно-ядерным щитом, вспоминал: «В морозных условиях номера расчётов моего электроогневого отделения при контровке штепсельных разъёмов в приборном отсеке ракеты работали голыми руками, соприкасаясь с металлическими приборами, плоскогубцами и контровочной проволокой, подмораживая подушечки пальцев рук, так как перчатки, цепляясь за концы контровочной проволоки, удлиняли время выполнения операции.

Перед подъёмом ракеты на пусковой стол на пристыкованную головную часть был одет утеплительный чехол (термочехол), который должен быть снят незадолго до старта ракеты. Но когда стали сдёргивать чехол, то он не спустился, и пришлось объявлять задержку на пуск, подгонять автовышку и таким образом снимать чехол».

Комиссии доложили о готовности к пуску.

– Пуск разрешаю, – произнес председатель комиссии генерал Мрыкин.

– А что предусмотрено в случае отклонения от заданной траектории? – спросил Зернов. – Прошу срочно доложить.

– У ракеты существует система аварийного подрыва – АПР, – отчитался Королев. – Отвечает за АПР один из наших лучших специалистов Рефат Аппазов. В случае непредвиденной ситуации он назовет пароль и ракету ликвидируем до попадания в жилую зону.

Леонид Александрович Воскресенский. 1960-е годы

Но испытания прошли без срывов. Когда офицер сообщил по телефону: «Наблюдали “Байкал”!», тяжелый полог всеобщего напряжения упал с полигона: шифровка означала – ракета долетела, и взрыв произошел в запланированной точке.

Слово-пароль «Айвенго» на случай аварийного подрыва знали только трое: Королев, Воскресенский и Аппазов.

– Английский роман выбрал Сергей Павлович, – в ресторане «Арагви» вспоминал за бокалом вина Воскресенский. – И мне слово пришлось по душе. Сказал ему: «Помню, читал книжку в детстве, нравилась, подойдет». Именно я должен был нажать кнопку уничтожения ракеты!

– А название романа выдашь? – спросил Мишин.

– Разрешение раскрыть пароль от Главного не поступало, – гордо ответил Леонид Александрович.

– Да знаю я пароль, Леня, – засмеялся Мишин, – любишь ты о серьезном рассказывать, ерничая, честное слово. Сделали великое дело – превзошли в вооружении американцев, а это гарантия мирной жизни для миллионов. И Сергей стал человеком, которому абсолютно доверяет правительство. После морской ракеты и ядерной он лидер всей оборонной отрасли! Жаль, Нина у него приболела, не смог быть сегодня с нами… Но Сергей обещал после ее выздоровления устроить праздник дома.

– Мы славно подгадали для Федоровича, – весело прогудел Пилюгин, – полетела наша родная точно в дни партийного XX съезда. И как ловко полетела.

– И нашу выставку в сборочном цехе Хрущев и сопровождающие хвалили, тоже вода на нашу мельницу, – улыбнулся Мишин. – Макеты техники его восхитили.

Удостоверение № 0086 Королева С.П., начальника и Главного конструктора ОКБ-1. 1962 год

[Музей космонавтики]

– Погоди еще, Василий, – Воскресенский чуть обиделся за упрек в ерничестве, – как только дядя Митя сообразит, что мы становимся слишком сильны, превращаемся в государство в государстве, он быстренько нас уравновесит, как мы американцев, и я даже знаю – кем.

– Кем? – точно очнулся до этого о чем-то задумавшийся Борис Евсеевич Черток.

– Янгелем, конечно. Озолотит теперь его КБ, чтобы Кузьмич нас перегнал.

– Леониду верю! Он всегда предсказывает точно!

– Здесь, Борис, и предсказывать не нужно, никто, кроме Кузьмича, не справится! – усмехнулся Мишин. – А то, что хозяин нашу единичную власть над ракетой не потерпит, мне еще Сергей сказал. Вопрос: переживет ли сталинист дядя Митя новую политику? Разоблачение культа Хрущевым – удар и по нему лично. Сергея наша перспектива тревожит. Хоть они с Федоровичем и ругаются, но понимают друг друга. Даже чем-то похожи: Сергей тоже скоростной, не любит ни застолий, ни банкетов и готов ночевать в ОКБ. Ничего, кроме работы, для них обоих не существует. Может, и сегодня просто ускользнул. Так что, Борис, ты зря возвел Леонида в оракулы.

– Возвел в оракулы я его не зря. Больно гордый ты стал, Вася, когда вам двоим с Сергеем присвоили за «пятерку» и одиннадцатую Героя Соцтруда, – засмеялся Черток. – Мне вот лишь орден Ленина достался.

– Лишь да не лишний, – сказал Пилюгин. – Чего считаться, кому чего дали, кому нет.

– Нам с Костей Бушуевым тоже по Ленину вручили, – Воскресенский уже немного опьянел, – и Сереге Охапкину, несмотря на то что не любит он ездить на полигон… Отец мой, когда я первый раз полетел в Кап. Яр, меня благословил… До сих пор не могу поверить, что его уже нет. Показал бы ему награду…

– Понимал твой отец, что, делая смертоносное оружие, мы работаем для мира, – сказал Мишин. – Меня вот некому было благословить.

– Все эти награды – ничто, ракета – все! – Пилюгин поднял бокал. – За нее!

– За нее! – воскликнул Черток.

7 ноября 1957 года на военном параде в честь 40-летия Октябрьской революции мимо трибун проплывут транспортные установки с боевыми ракетами Р-5М. Зарубежные СМИ тут же отреагируют, а военные намотают себе на ус: в СССР есть мощное оружие. В США ракету Р-5М назовут Shyster – «Хитрец».

Как-то Королев в самом близком кругу своих заместителей сказал:

– Мы впереди американов в проектировании и полигонных испытаниях Р-5М. Начали ковать ракетно-ядерный щит страны. И с Р-7 их приоритета не допустим! У них подобной ракеты пока в проекте нет, а наша вот-вот полетит, и полетит хорошо.

Помолчал, постучал по деревянному столу, «чтоб не сглазить».

– Обгонять нас категорически не позволим!

* * *

Были в расчетах проектировщиков и важные частности, требующие особого внимания, к примеру, непригодность для Р-7 графитовых движков-рулей.

– Валентин, сделаешь для управления особые маленькие движки? – на Совете главных спросил Королев.

Глушко скептически усмехнулся:

– Глупая идея.

– Без таких рулей управления не обойтись, – проворчал Пилюгин.

– Я заниматься твоей, Сергей Павлович, мелочевкой не стану.

Кузнецов и Рязанский молча переглянулись.

– Значит, Валентин Петрович, отказываешься?! – начал воспламеняться Королев.

– И никто из моих не станет.

– Намеренно тормозишь все, что предлагаю лично я! Так?! Признайся, что именно так! Ты никак не хочешь понять, что ракета не моя, ракета – наша!

– Только аварии чаще всего по вине твоего ОКБ! – подчеркнуто ровным тоном заметил Глушко.

– По вине моего ОКБ?! – Королев разъярился и, уже не выбирая вежливых выражений, покраснев до корней волос, негодовал.

– Бывает, и по моей, – чтобы разрядить обстановку, вбуравил в крик Королева реплику Пилюгин.

– А его двигатели, выходит, безгрешны, как девственницы?!

Глушко молчал.

Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, дважды Герой Социалистического Труда, министр обороны СССР Дмитрий Федорович Устинов. 1 июля 1984 года

[РИА Новости]

– И на челе его высоком не отразилось ничего, – прошептал Кузнецов Рязанскому.

Голованов выдвинул предположение, что «начало многолетнему и, увы, бесплодному спору Сергея Павловича Королева и Валентина Петровича Глушко, когда личная неприязнь перешла на дело, и дело от этого год от года все больше и больше страдало» следует искать в Тюратаме при первых аварийных пусках Р-7. Скорее, будущий тюратамский конфликт лишь откроет карты: язва зрела давно.

Королев спотыкался о разногласия с Глушко еще в РНИИ-НИИ-3, холодновато-красивое лицо Валентина так контрастировало с воспоминаниями о теплой Одессе, о старом верном друге Вале Божко. Личные эмоции служили только фоном, главным было то, что Клейменов и Лангемак поддерживали Глушко и задвигали Королева с его гирдовцами и кислородной тематикой, поэтому, жалуясь на некомпетентное, по его мнению, руководство Клейменова Тухачевскому, Сергей Павлович тогда не преминул написать и о «плохих» двигателях Глушко. Иногда он опять думал, что Валентин Петрович мог впоследствии об этом узнать. К тому же Королев все годы поддерживал отношения со всеми, кроме Костикова и Душкина, кто в РНИИ-НИИ-3 выступал против Глушко, это было крайне неприятно Валентину Петровичу.

Судя по всему, Глушко принадлежал к тому типу людей, чьи сильные чувства таятся в глубине, а душевные раны не заживают годами. Такие люди, скрывая в недрах души желание отмщения, кажутся спокойными, даже хладнокровными – и, когда их страстные эмоции вырываются огненной вулканической лавой, окружающие бывают крайне удивлены.

Сергей Павлович, наоборот, казался человеком открытых спонтанных эмоций, однако наиболее внимательные видели, что он даже свои эмоции нередко использует как рычаг управления. А управлять было кем: его назначили заместителем директора НИИ-88 по опытно-конструкторской и научно-исследовательской работе.

– Я все больше восхищаюсь Королевым, – как-то признался Крюков своему начальнику Бушуеву, которого очень ценил и уважал. – Серей Павлович – сильная личность! Глеб Максимов считает, что СП в очень большой мере обладает необъяснимым до конца свойством немногих людей, которое характеризуют словом «лидер».

– По-моему, это свойство заметили уже все, – улыбнулся Константин Давыдович. – А степень необъяснимости все возрастает.

Глава 18

Беш-кунак

Все сущее – увековечить.

А. Блок

Назначенный начальником еще не существовавшего полигона Тюратам генерал-лейтенант артиллерии Алексей Иванович Нестеренко был человеком нестандартным.

Еще в 1946 году, только возглавив новое НИИ-4 МО Академии артиллерийских наук, боевой командир, прошедший фронт, внезапно заинтересовался… космосом. Любознательный генерал узнал, что в НИИ-1 (так стал называться РНИИ-НИИ-3) существует группа, без всякого шума, незаметно занимающаяся не военными ракетами, а ракетами, предназначенными для полета человека в космическое пространство. Руководит группой бывший гирдовец Тихонравов, которого кто-то из острословов уже после первого спутника назвал серым кардиналом космонавтики. Только, конечно, кардиналом со знаком плюс.

НИИ-4 имел прямое отношение к Кап. Яру: институт занимался подготовкой испытательной базы полигона и полигонным измерительным комплексом. Интересно, что генерал Нестеренко к созданию советского аналога Фау-2 отнесся крайне отрицательно, считая, что летали немецкие ракеты плохо, копировать их совершенно незачем, а вот идеей полета человека в космос так сильно загорелся, что перетянул Тихонравова с его группой из двадцати двух человек к себе в НИИ-4, только предупредил:

– Вы уж, Михаил Клавдиевич, официально занимайтесь какой-нибудь темой института, иначе Академия артиллерии нас не поймет. А ракетами для космоса – не афишируя.

Алексей Иванович Нестеренко. 1950-е годы

Через полтора года Тихонравов сделал доклад на ученом совете НИИ-4:

– Мы рассчитали, что ракета, состоящая из пакета нескольких одноступенчатых ракет с дальностью каждой около тысячи километров, фактически не имеет ограничений в скорости и способна вывести на орбиту Земли искусственный спутник.

Разумеется, тихонравовцы получили столь важные данные без помощи ЭВМ и компьютеров – такого удобного «железа» в те годы не было.

Нестеренко вдохновенно загорелся идеей:

– Михаил Клавдиевич, нужно, чтобы вы повторили доклад на сессии президиума Академии! – и поехал к президенту Академии артиллерийских наук (ААН) Анатолию Аркадьевичу Благонравову.

Генералу удалось передать импульс «космического вдохновения» академику, тогда занимавшемуся реактивным минометным вооружением: исследования с помощью геофизических ракет он возглавит позже.

В состав президиума ААН входило четыре десятка академиков и сорок шесть членов-корреспондентов, в том числе Сергей Павлович Королев. Вот перед ними и предстояло Тихонравову делать доклад, названный в тематическом ключе артиллеристов «Пути осуществления больших дальностей стрельбы ракетами».

Посомневавшись, стоит ли дразнить почтенную ученую публику неожиданными выводами, Благонравов уступил напору тихонравовцев и настоятельной просьбе Нестеренко: 14 июля 1948 года на сессии Академии артиллерийских наук был заслушан доклад, который ускорил создание межконтинентальной ракеты и первого в мире спутника.

Георгий Максимович Шубников. 1950-годы

Тихонравов вспоминал, что сразу после сессии Королев примчался в НИИ-4 и, едва войдя, спросил:

– Так, орлы, где ваши расчеты?

И, вникнув в бумаги, воскликнул:

– Вы – инженеры с большой буквы!

Вскоре Королев направил в НИИ-4 заявку по исследованию «составных ракет типа “пакет”, проводимых в НИИ-4 МО под руководством члена-корреспондента Академии артиллерийских наук М.К. Тихонравова».

– Дмитрий Федорович, мне нужно организовать отдел для разработки искусственного спутника Земли, – упорно требовал Королев, – есть информация, что Вернер фон Браун обсуждает с военными США проект спутника! Мы можем их опередить, есть для этого все, что нужно: и головы, и техническая база. Еще в 1895 году Циолковский в своих «Грезах о Земле и небе» писал о спутнике Земли. Я давно жду помощи от вас в этом вопросе!

– А не получится, что вы все, как перекати-поле, откатитесь от главной темы?

– Искусственные спутники со временем приобретут оборонное значение. А сейчас это важный политический шаг. Он даст СССР ощутимый перевес.

– Хорошо. Неделин, насколько я знаю, не возражает.

Дожал-таки он меня, подумал Устинов, когда за Королевым закрылась дверь его кабинета. Нет у него страха ни перед кем – гнет свою линию, и точка. И дьявола бы уломал.

Если бы не генерал Нестеренко, загоревшийся идеей космических полетов, настоявший на включении доклада Тихонравова в программу научной сессии Академии артиллерийских наук, советская межконтинентальная ракета и спутник родились бы на несколько лет позже.

Главные конструкторы и представители высшего командования ракетных войск на космодроме Байконур: Богомолов А.Ф., Рязанский М.С., Пилюгин Н.А., Королев С.П., Глушко В.П., Бармин В.П., Кузнецов В.И. 1957 год

[Музей космонавтики]

Нестеренко стал первым начальником Тюратама.

Сначала Устинов сделал ставку на Василия Ивановича Вознюка.

– Полигонную школу, Василий Иванович, ты уже прошел в астраханской степи, в казахской степи тоже придется начинать с нуля!

Вознюк отказался:

– В Капустин Яр, Дмитрий Федорович, я душу вложил. Город-сад построил на пустыре. Уж простите, останусь здесь.

– Что ж… Отказ принимаю. Дело хозяйское.

Тогда, окинув взором свои владения, Устинов и решил вырвать из московского генеральского дома Алексея Ивановича Нестеренко, прекрасно помня, что тот выступал против копирования Фау-2, и это было его служебным просчетом. «Темные пятна» и «пятнышки» в биографиях, считал Устинов, очень полезны, всегда можно вовремя их припомнить и человека наказать.

Но генерал Нестеренко отнюдь не воспринял длительную командировку в Тюратам как наказание. Его втайне романтичная душа предчувствовала, что казахская степь свяжет полигон и космические идеи.

Михаил Клавдиевич Тихонравов. 1967 год

[Музей космонавтики]

* * *

Рождение Р-7 было трудным.

Вместе с Королевым ее главными конструкторами считались члены Совета главных: Бармин (стартовый комплекс); Глушко (двигатель); Пилюгин (автономная система управления); Кузнецов (гироскопические системы); Рязанский (системы радиокоррекции траектории полета). Все это должен был соединить в единый организм, отладив, проверив, отработав все части целого, а порой и усовершенствовав что-то из них, ведущий конструктор Козлов.

И не менее, если не более трудным, было строительство нового полигона Тюратам – будущего космодрома Байконур. Проектировщиком стал Алексей Алексеевич Ниточкин. Он приезжал в Подлипки несколько раз и внимательно выслушивал все объяснения Королева, где, что и как должно быть расположено. Для наглядности Королев чертил на доске приблизительный план и уточнял специфику каждого будущего строения.

Возглавил стройку полковник Георгий Максимович Шубников, человек, отдавший себя казахской степи. Солдаты и офицеры не знали, что за объект им доверили строить. Когда кто-то из новичков пытался это вызнать, ему с усмешкой отвечали: «Строим стадион!» В секретных сводках руководству полигон назывался «Тайга», а его база на Камчатке – «Кама».

В «Тайге» не росло ни одно дерево – и никто не верил, что когда-нибудь вырастет. Верил в свой будущий город-сад только один человек – начальник стройки. И он победил и палящую летнюю сушь, и жестокий зимний мороз: удивляясь самой себе, зазеленела пустынная равнина молодыми деревьями. На каждом дереве белела табличка: имя того, кто следит за его поливом.

Многие отмечали, что характеры Шубникова и Королева в чем-то были схожи: оба прирожденные руководители, оба жили только работой и верили в нужность своего труда. «В общении с подчиненными, – считал Голованов, – Шубников, пожалуй, посдержаннее Сергея Павловича, реже кричал, стучал кулаком по столу». «Королевского умения “заводить” самого себя и бесспорных актерских способностей Сергея Павловича Георгию Максимовичу не хватало», – добавлял он, в который раз опровергая свое же мнение, что Сергей Павлович – чистый технарь.

«При всей своей склонности к тому, чтобы пошуметь, за воротами, без куска хлеба он ни одного человека не оставил и вообще неприятностей непоправимых никому не причинил», – писал о Королеве Галлай.

Отношения с Шубниковым у Королева начались с горячего конфликта, отмеченного биографами. Сергей Павлович раскритиковал все, что попало ему на глаза, и грозно потребовал создания приличных бытовых условий для своих специалистов.

– А чем хуже мои специалисты, работающие на полигоне круглосуточно? – сурово сдвинув брови, спросил Шубников. – Почему для ваших я должен создавать особые условия?

Сергей Павлович начальника стройки зауважал: нашелся человек, способный противостоять его волевому давлению. После ядерной ракеты Р-5М авторитет Королева вырос так, что сам Никита Сергеевич Хрущев, глава правительства, приезжал в ОКБ Королева для получения информации о проекте межконтинентальной ракеты Р-7, так сказать, из первых рук.

Они понравились друг другу: Хрущев и Королев. Макет Р-7 произвел впечатление. Хрущев потирал руки и, довольно улыбаясь, говорил:

– Большое изделие вы задумали!

Но когда Королев стал рассказывать о замыслах Циолковского и о том, что ракета Р-7 сможет поднять в космическое пространство человека, Хрущев рассердился:

– Не до баек нам сейчас, Сергей Павлович!

Эх, подумал огорченно Королев, как далек их потолок от неба. После отъезда высоких гостей добавил печали Мишин:

– Слышал, Сергей, о Янгеле? Устинов выдвигает его на главную роль. Боюсь, потекут к нему деньги, а не к нам.

– Не паникуй раньше времени.

Воскресенский угадал: Королева уравновесили Янгелем. Но сверхмощные ракеты Янгеля были еще впереди, а Р-11 Королева уже приняли на вооружение, Р-5М способна была нести ядерный заряд, и полигон строился не ради Янгеля или молодого Челомея, еще одного потенциального конкурента, а ради королевской Р-7. Все видели: Королева теперь окружает ореол. Только что маршал Неделин убрал с должности начальника штаба полигона полковника А.С. Буцкого всего лишь за то, что Сергей Павлович был включен не в тот рейс самолета, летящего из Джусалы в Москву, и устроил «сцену у фонтана». Списки составлял Мрыкин, который, как замечал позднее Нестеренко[73], прекрасно знал «бюрократическую субординацию и капризы Королева, но не предупредил Буцкого и не нашел в себе мужества сказать, что списки составлял он, а не Буцкий». «Мне стало ясно, – добавляет генерал, – в какой зависимости от С.П. Королева находится и маршал Неделин».

Двигатель РД-107. Макет М 1:1. 1959–1972 годы

[Музей космонавтики]

Кого боялся Мрыкин – самого Королева, об особом положении которого знали уже все, или Неделина и Устинова – не столь важно. Сам факт примечателен: несколько лет назад Александр Григорьевич Мрыкин диктовал свои требования как главный заказчик от армии, а Королев перед ним отчитывался, ныне Мрыкин боится признаться, что вписал фамилию Главного конструктора не в тот список.

То, что Нестренко воспринял как «капризы», было у Королева скорее чувством собственного достоинства и еще в большей степени производственной необходимостью: Сергею Павловичу, отправленному не тем рейсом, пришлось ждать в Москве своих сотрудников – работа простаивала, что он всегда считал преступным. А чувство собственного достоинства проявлялось у него всегда. Биографы приводят такой факт: в Сталинграде (Волгограде), куда Королев и Пилюгин приехали «на свидание с женами», их сначала поселили в обшарпанном общежитского типа здании. Королев был оскорблен таким отношением – даже не к ним – к их женам, будь они с Пилюгиным одни, возможно, внимания на убогость обстановки он бы не обратил, расценив условия как «походные». Рассвирепев, он тут же набрал номер директора завода «Баррикады», специализирующегося на вооружении, Романа Анисимовича Туркова, и высказал свое возмущение. Турков приехал сам, очень спокойно выслушал Королева и переселил две пары в гостиницу люкс. Этот сильный спокойный человек понравился Королеву, позднее он перетянул Туркова в Подлипки, Роман Анисимович стал его заместителем по производству, а двумя годами позже директором завода № 88 и очень помогал Главному еще и на поле бытовых проблем: занимался жильем для сотрудников, детскими садами, яслями, школами, коммунальщиками, транспортом, городским снабжением…

Королев старался окружать себя людьми, проверенными им лично. Турков такую проверку выдержал еще в Сталинграде: с ним можно было работать. В Шубникове Сергей Павлович увидел тоже достойного партнера и сменил тактику: стал хвалить сделанное (а построено к его первому приезду было много чего) и уже после добрых слов завел снова разговор на тему полигонного быта «своих людей».

В сентябре начали рыть котлован под первый старт. «На котловане работали круглосуточно сотни самосвалов в три смены, десятки экскаваторов, бульдозеров и скреперов, – вспоминал генерал Нестеренко. – Сложность работы заключалась еще в том, что на глубине 10–15 м находился чрезвычайно плотный глинистый грунт, состоящий из серой и красной глины, плотной и вязкой, как свинец». А под глиной, которую извлекали с помощью взрывов, оказалась вода, и офицер-прораб Сергей Алексеенко предложил остановиться. Его тут же представили Главному конструктору, незадолго до этого прилетевшему на полигон: фамилию Королева не разглашали, ее знало только руководство. Полковник в отставке Алексеенко рассказывал, что подошедшему коренастому большеголовому человеку не в военной форме, а в шляпе и городском пальто он предложил начать устройство фундаментной плиты на достигнутой глубине.

«Сергей Павлович буквально стал трясти перед моим носом кулаком:

– Нет, ты мне выкопаешь котлован строго по проекту или будешь мыть золото очень далеко отсюда!»

Алексеенко, в отличие от Мрыкина, субординации еще не знал, поэтому ответил довольно резко: мол, чего огород городить, какая разница – метром меньше, метром больше. И тогда Королев, уже «спустивший пары», вынужденно объяснил:

«– Ракетная струя должна иметь длину свободного пробега не меньше половины высоты стартующей ракеты. В противном случае ракета не сойдет со старта или, сойдя, упадет рядом. Поэтому прошу: сделай все по проекту!»[74]

И сметливый прораб понял, так вот какой «стадион» они строят! Пришлось требования Главного выполнить.

В ускоренные сроки были проложены железные дороги и все бетонные подъездные пути, сети линий электропередачи и распределительных трансформаторных подстанций, построены кислородный завод, монтажный корпус (МИК) со всеми подсобными помещениями и многое другое.

«В связи с тем что сроки строительства были ограничены, пришлось развертывать одновременно строительство на всех площадках, – вспоминал генерал Нестеренко, – С раннего утра и до позднего вечера в полосе дорог на расстоянии 30 км от 10-й до 2-й площадки стояло сплошное облако пыли. Плотность пыли доходила до того, что машины двигались днем с зажженными фарами. Особенно большая пыль во взвешенном состоянии поднималась при тихой погоде, она сутками стояла сплошной пеленой. Не лучше было, когда поднимался ветер Беш-Кунак.

Надо иметь в виду, что каждый камень, кирпич, доска, гвоздь были доставлены издалека по железной дороге до станции разгрузки, а затем автотранспортом на площадки по бездорожью. Для обеспечения водой гарнизонов и всего строительства, в том числе и работы бетонного завода, работало круглосуточно несколько десятков водовозов».

«Байконур мне открылся в первый приезд таким, – рассказывал Олег Генрихович Ивановский, – по сторонам квадратной площадки шесть деревянных одноэтажных зданий барачного типа, посередине дощатый помост-площадка. На столбе – репродуктор. Кругом ни кустика, ни деревца, испытательного корпуса. А уж о стартовом устройстве и говорить не приходилось. Перед ним только можно было молча снять шапку. Это было нечто фантастическое, грандиозное, доселе невиданное»[75].

* * *

Заботившийся об условиях жизни своих сотрудников и других главных конструкторов, сам Королев был очень неприхотлив, даже аскетичен в быту. Нина Ивановна Королева вспоминала: «Сергей Павлович был человеком редкой доброты, очень скромным в повседневной жизни. Довольствовался исключительно необходимым, ничего лишнего не хотел для себя». Свой трехкомнатный полигонный дом в 35 квадратных метров: крашеный пол, потолок, обшитый картоном, бумажные обои, маленькая кухонька, – обычно он делил с Мишиным. Обстановка в комнатах была самая простая, а под крышей обосновалась семейство диких голубей. Сергей Павлович не разрешал голубей прогонять, любил наблюдать за взрослеющими птенцами, подкармливал их крупой и крошил им хлеб.

К 1957 году на полигоне появилась летняя танцплощадка, крытый театр на 600 мест, из привезенных книг составили очень неплохую библиотеку – Сергей Павлович туда захаживал, и на полке его тюратамского дома стояли Пушкин, Лесков, Салтыков-Щедрин, Аксаков, Станюкович, Ефремов и, конечно, скорее как идеологический антураж, «История КПСС» и труды Ленина… Стали устраивать вечера отдыха, проводить спартакиады, на сцене театра пели и танцевали, декламировали стихи.

Многие байконурцы писали стихи сами. В степях у реки Сырдарья в IX веке родился тюркский акын, поэт-песенник и композитор, создавший музыкальный инструмент кобыз, Коркыт-ата, так что бессмертный поэтический дух над Тюратамом витал с древности.

Как-то Королеву рассказали, что во время рытья котлована строители нашли остатки древнего селища: артефакты отправили в Москву, и археологи определили, что в степи Казахстана люди жили несколько тысяч лет назад.

– Мы строим на берегу Вселенной, на границе жизни. До нас здесь была жизнь, значит, это место станет для нас счастливым, – сказал Королев.

Не все поняли логику Главного. Сам не чуждый тонких порывов Валентин Петрович Глушко, узнав, что Сергей Павлович попросил частичку найденного пепелища древнего костра и положил крошечный артефакт в спичечную коробку как талисман, подумал: никто не способен проникнуть в глубины его души…

А ветер Беш-кунак все не стихал…

* * *

Как сложный человек, Глушко относился к Королеву сложно. В Казани не только Валентина Петровича, но и многих других поражали упорство и смелость Королева при испытаниях ракетных ускорителей для самолетов. На вечере, посвященном пятидесятилетию Главного, Валентин Петрович в своей юбилейной речи это подчеркнул:

– Особо я хотел бы отметить личное мужество Сергея Павловича, в котором я имел возможность неоднократно убеждаться во время летной отработки двигателей РД-1 и РД-1ХЗ. Несколько раз двигатель при запуске взрывался и хвостовое оперение самолета было настолько повреждено, что приходилось только удивляться искусству летчика, сумевшего посадить самолет на аэродром. Поведение Сергея Павловича, принимавшего участие в полетах, после каждой такой аварии вызывало чувство глубокого уважения к нему, так как мы видели со стороны Сергея Павловича лишь желание подбодрить нас, двигателистов.

Удивляла Валентина Петровича способность Королева притягивать к себе людей: все, кого он решал обратить в свою ракетную веру, начинали вращаться вокруг него, как электроны вокруг ядра, причем степень близости орбиты очередного электрона моментально устанавливал сам Сергей Павлович. Что это, задавал себе вопрос Глушко, такая уникальная проницательность? Порой возникает впечатление, что он буквально считывает чужие мысли, ты только подумал, он уже произнес!

– Я уверен, Сергей вполне сознательно шаг за шагом наращивает свой авторитет, – говорил он своей третье жене. Сегодня Глушко отдыхал после возвращения с полигона и настроен был к Королеву, да и ко всему миру, дружелюбно. – Выстраивает нужные связи, используя информацию внедренных «своих людей», на это указывают многие его ходы на опережение… И не упускает из поля зрения ни один этаж возводимой пирамиды власти. Но большинство работающих и у него, и у меня увлечены самими идеями. Власть – всего лишь необходимый инструмент организации… К тому же Королев одержим работой, это люди видят и стремятся от него не отстать. Его организаторский дар проявился еще в Казани, я это первый увидел. Теперь все чаще сравнивают его знаешь с кем? С полководцем!

– Он и внешне похож на полководца, – соглашалась жена.

– Скорее на дирижера. Каждый инструмент – отдел ОКБ или сектор, КБ смежника, научная лаборатория, производственный цех – исполняет свою партию. И дипломат. Не упускает из поля зрения ни один этаж возводимой им пирамиды своей власти. Общим звучанием оркестра всегда управляет дирижер, без его единоначалия симфония как цельное произведение не состоится… Инструменты у него, надо признать, высшей пробы. Перетягивает к себе творческих людей отовсюду. Просто поразительное чутье на талант, иногда дремлющий и сокрытый от самого перетянутого! Откопал Козлова, вовлек в работу ОКБ толкового очень Цыбина… Цыбина, правда, он еще как планериста знал. Забрал к себе моего Севрука…

– Не жалеешь?

– С Севруком было сложно – упрямый и несговорчивый…И замы у Королева головастые. Только Мишин меня раздражает, – Глушко поморщился, вспомнив, как недавно на полигоне Василий Павлович в очередной раз пытался свалить причину аварии на двигатель, – конструктор Мишин сильный, с обостренным техническим чутьем, но с отвратительным характером. Подражает Королеву, точно зеркало, – тоже устраивает разносы: у Мишина выходит обычная начальственная брань…

– У Королева не брань? – удивилась Магда Максовна. – Ты же рассказываешь, что на ваших советах летят пух и перья.

– Понимаешь, разносы Королева – это древнегреческий накал, отцовский гнев Зевса-громовержца. Правда, иногда и чисто дирижерский прием, он и крепкое словцо использует в исключительных случаях, как простой аргумент, понятный тому, кому адресован. С каждым умеет говорить на его языке. Я лично считаю ниже своего достоинства пригибаться под собеседника.

– Правильно. Нужно умеренно критиковать и разумно поощрять.

– Умеренность – не для Королева! Его слова одобрения весомей ордена, все работающие с Королевым просто жаждут проявить себя и свои способности и заслужить похвалу Главного!

– Как дети.

– Иногда думаю: другие испытатели на его месте давно бы все бросили, испугавшись ответственности. А Королев, наоборот, подчеркивает, что берет все риски и ответственность лично на себя и не побоится ответить за неудачный пуск. Это людям и начальству нравится… Постигаем ведь ракету по-прежнему – опытным путем. Только практика дает нужный результат. Циолковский это предвидел. Королев цитирует его страницами – трудно было лет двадцать назад предположить в нем такую увлеченность.

– Твое влияние, Валентин.

Глушко польщенно улыбнулся.

– Его ракетоплан ведь тоже вырос из идеи Циолковского.

Жена засобиралась на работу и вскоре уехала в МГУ: там преподавала. Магда Максовна была по профессии переводчицей, как Нина Ивановна Королева. Сдержанность супруги нравилась Глушко. Эмоции двух первых жен мешали ему думать.

Валентин Петрович слушал музыку – и размышлял над феноменом Королева, определяя для себя границы в отношениях с ним. Их нельзя переступать. Нельзя уподобляться и подчиняться королевскому оркестру. Совет по движкам стал последней каплей. Любая слабинка – и в ее щель тут же проникнет затягивающий аркан королевской власти. Уже и Малышев смотрит на Королева буквально как на гения, и маршал Неделин пляшет под его дудку. А для многих фигура в помятой шляпе и каком-то нелепом пальто, – Глушко грустно усмехнулся, – просто икона. Мог бы я так одеваться? Нет. Все должен быть у человека красивым, еще Чехов об этом писал, одежда тоже.

А Королеву плевать на вещи, на свой внешний вид, сутками способен жить в ОКБ, не меняя рубашку. Никакого личного пространства у него нет, иногда на неделю выберутся с женой на любимое Черное море, видимо, только там он сбрасывает с себя груз руководства… Нина его, надо признать, весьма мила и по-женски тактична, играет в большой теннис, ножки показывает. И очень красивые торты присылает на полигон. Есть у нее эстетическое чувство. Она крепко держит Сергея. Чем? Наверное, любовью и заботой. Он ведь, вторично женившись, перестал смотреть в сторону девушек, конечно, по-прежнему их воспринимает как весенние цветы, но, похоже, абсолютно верен. Как-то в Кап. Яре после удачного пуска за ужином с шампанским сказал: «Моя женуленька меня, видимо, околдовала»…

«…околдовала…» Глушко задумался. Королев суеверен. Впрочем, и многие летчики суеверны, система защитных ритуалов помогает людям справиться со страхом смерти. А Королев начинал как пилот, попадал в критические для жизни ситуации, да и с Колымы выбрался чудом. Иногда и очередная ракета, надо признать, тоже летит благодаря чуду. Благодаря его убежденности, что она полетит.

Глушко встал, прошелся по комнате. Он любил красивую мебель и домашний кабинет обустраивал сам: дорогой стол, удобное кресло, любимые книги, на шкафу скрипка…

Теперь постоянно Королев привлекает ученых самого разного профиля к работе ОКБ. Однако все нити созданной кооперации железно держит в своих руках. И прав: Келдыш и научная братия могут многое рассчитать, но далеко не все, а производственники без постоянного контроля расслабляются: гайка не в ту сторону посмотрит или винт забудут – авария обеспечена.

И все-таки откуда такая сила у Королева? Такой силой, сходной с гравитацией, обладали основатели новых религиозных течений. Природу ее люди еще не разгадали, но подчиняются ее воздействию. Если предположить, что каждый человек имеет поле энергии, об этом еще в начале 30-х годов говорил Лангемаку один писатель, писатели часто предугадывают будущее науки, Георгий Эрихович, правда, сомневался, но воспринял рассказанное с интересом… Тогда природа буквально гипнотического влияния Королева становится понятной: он умеет индивидуальные энергии объединять, затем черпать силу из общего энергетического поля и делиться частью полученной силы с другими, «заряжая» человека и заражая своей верой в победу.

Глушко усмехнулся. Красиво, конечно, но неубедительно. Если отвлечься от непроверенной, потому пока спекулятивной «энергетической гипотезы», все равно придется признать очевидное: судьба определила Королева точно на его место – искусство руководить коллективами его природное свойство. И он очень умен. И крайне интересен в решении технических вопросов: долго сомневается, выслушивает самые разные мнения, прорабатывает различные варианты и в какой-то момент принимает решение, скорее всего интуитивно, после чего проявляет такую мощь в его осуществлении, что любые препятствия рушатся, а над, казалось бы, непреодолимой бездной вырастают мосты.

Все-таки он великий человек. Глушко выключил радио и стал собираться: предстояла командировка в Тюратам. Однако без двигателей его ракеты только гремящие консервные банки!

* * *

Весной степь покрылась красными тюльпанами.

За коричневато-серой Сырдарьей – пустыня Кызылкумы, еще дальше отары овец и юрты чабанов-казахов, чуть ближе древняя крепость Джетыасар, помнит она древний караванный путь от Тянь-Шаня к Волге.

На разъезде Тюратам с давних пор останавливались поезда, чтобы передохнуть в пути и заправиться водой, и потому обитала там постоянно горстка русских механиков-отшельников, обслуживающих разъезд и насосную станцию. Бродила по раскаленной степи местная легенда, будто одному из старожилов за несколько лет до высадки из поезда первого десанта во главе с лейтенантом Игорем Денежкиным приснился сон: в морозный полдень останавливается в Тюратаме поезд, и оттуда выскакивает множество людей в зимней военной форме.

– Ох, не к войне ли сон, – испугалась его жена.

– Да чего в сны-то верить, – сказал муж. – Замерз ночью, все оттого. И еще вроде начали они сразу стрелять… Не в меня – в небо… Помнишь, старик-казах к нам однажды приходил за водой? Он рассказывал: в этой степи в древние времена жил Черный пастух, великан, он стрелял из огромной пращи раскаленными камнями. Они падали и прожигали землю, оттого на ней не растут деревья… Чабаны зовут степь пупом Земли.

…В середине апреля 1957 года над Тюратамом встало палящее солнце.

Сергей Павлович писал Нине Ивановне:

«Моя нежная, моя хорошая ласточка, моя маленькая мартынечка, желаю тебе от всего сердца всего самого лучшего и превыше всего покоя или вернее спокойствия, чего и нам неплохо бы иметь в достатке.

Мы посидели еще с Колюней, затем легли, он захотел внизу, и я с трудом взгромоздился на эту нелепую верхнюю полку. Спал, как всегда в поезде, плохо, все время просыпался, и мысли кружились в голове разные. (…)

Живем мы вместе с Вас. Павл. в махоньком домишке прямо в поле. У дверей стоит солдатик, а рядом в таких же домишках вся наша компания. Начальство наше живет от нас примерно в 40 килом.

Здесь 18/IV было жарко днем, ветер горячий, сухой, как раскаленное дыхание песков, которые нас окружают со всех сторон. Ни кустика, ни деревца – все голо и сожжено солнцем. Вблизи от нас нет никаких поселений, все пусто…»

Вас. Павл. – это Мишин, а Колюня – Пилюгин. «Железный Король», как звали иногда в ОКБ-1 Королева, вне работы становился мягким и уступчивым: «Колюня» лечь «захотел внизу», а Сергей Павлович, грузный и уже далеко не идеального здоровья человек, «с трудом взгромоздился» на верхнюю полку купе. Очень говорящий факт.

Ехали они с Пилюгиным на испытания ракеты Р-7. Из-за огромных размеров с «изделием» было много проблем: сначала думали, как Р-7 собирать, в проект заложили вертикальную сборку по типу игрушечной пирамиды. Потом Королев решил: нет, собирать нужно горизонтально, и дал новое задание проектантам. На совещании в ОКБ-1 с участием Константина Николаевича Руднева, а также всех главных (не было только Глушко) после жаркого спора утвердили горизонтальную сборку в монтажном корпусе.

Не годился и прежний стартовый комплекс, Бармин разработал другой, совершенно неожиданный и оригинальный, – даже Сергей Павлович не сразу сумел новаторское решение оценить – теперь ракета при старте не стояла на стартовом столе, а подхваченная за силовой пояс с помощью четырех опор висела в воздухе. Когда двигатели набирали мощь, ракета переставала давить на упоры, держащие ее лапы-фермы откидывались и начинался полет. Еще до Тюратама стартовый комплекс проверили на металлическом заводе в Ленинграде. Всего несколько человек гигантского цеха были допущены к испытаниям. Везли установку и проверяли только ночами – все, как всегда, шло под грифом «Совершенно секретно». Отдельные системы самой ракеты проверялись многократно. Королев знал: какая-нибудь пропущенная пустячная недоработка может стать при испытаниях роковой.

Его сильно удручал тяжелый климат казахской степи. Обладая огромной психической силой, похвастаться физическим здоровьем он не мог: еще с Колымы появилась у него сердечная аритмия, в Кап. Яре болели ноги, спина, он легко простужался, плохо переносил и холод, и жару, к тому же его организм реагировал на стрессы и неприятности недомоганиями.

В непривычных тяжелых условиях начались конфликты внутри созданного Королевым Совета главных. Сергей Павлович доверительно пишет жене:

«Я все больше убеждаюсь, как много значат в каждом деле отношение того или иного человека к порученному делу, его характер и то личное, свое, что каждый вкладывает в свой труд. А особенно это в нашем новом таком и необычном деле, где запросто приходится перелистывать книгу знаний».

Чуткая Нина Ивановна в ответном письме пробует мягко посоветовать мужу изменить ко всем главным подход, который «был приемлем в начальной стадии» совместной работы. «Разногласия» в коллективе, предполагает она, могут быть следствием того, что «все теперь герои, и, наверное, у каждого из них прибавилось самолюбия (особенно у тщеславных)».

* * *

Но не это письмо жены вызвало у Королева сердцебиение и приступ смешанных чувств: радости и тоски одновременно, – а другое, отправленное Ниной Ивановной тремя днями ранее: 30 апреля 1957 года:

«Серёженька, хочу тебя порадовать. Вчера ездила в Военную коллегию Верховного суда и получила справку о твоей реабилитации. Мне ее выдали без доверенности, хотя я на этом и не настаивала, а приехала туда для того, чтобы предупредить, что ты будешь месяца через 2–3. К счастью, со мной был мой паспорт, и мне ее дали. По приезде тебе надо будет пойти к ним для ознакомления с “делом”, чтобы знать, когда и кем оно было состряпано. Ты не нервничай, родной, давно все позади и не мучай себя воспоминаниями».

Два года назад в Главную военную прокуратуру СССР Королев отправил заявление с просьбой о пересмотре своего дела 1938 года и о реабилитации. И вот подтверждение – он чист!

10 мая 1957 года Нина Ивановна посылает текст выданного документа:

«Военная коллегия Верховного суда СССР

25 апреля 1957 г.

№ 4-н 18811/56

Дело по обвинению КОРОЛЁВА Сергея Павловича, до ареста 27 июня 1938 года работавшего старшим инженером группы № 2 в научно-исследовательском институте № 3 НКОП /Министерство оборонной промышленности/, пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 18 апреля 1957 года. Постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 10 июля 1940 года в отношении КОРОЛЁВА С.П. отменено, и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ СУДЕБНОГО СОСТАВА

ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР ПОЛКОВНИК ЮСТИЦИИ ЦЫРЛИНСКИЙ»[76].

Сергей Павлович перечитал решение коллегии несколько раз. Опять проплыли в памяти шурфы Колымы, грязная палуба корабля, мрачные стены Бутырки, решетки на окнах «шарашек»… Наконец-то вся эта кошмарная эпопея закончилось.

Неужели обо всех арестах Сталин знал? Получается так. И все-таки даже после знаменитой статьи в «Правде» 1955 года «О преодолении культа личности и его последствий» и взрывных собраний, разоблачавших «банду Берии» и вскрывшиеся в связи с ее обвинением «неправильные действия» Сталина «в области нарушения советской законности», из чего прямо вытекало, что и лагерь – результат сталинской политики, порой Королеву думалось: двуликий Янус Берия мог исподволь внушать вождю все, что угодно. Все-таки даже Хрущев не отрицает: под руководством Сталина победили фашизм, а индустриализация подняла страну из послереволюционной нищеты и разрухи. Когда начинали в ОКБ-1 вспоминать энтузиазм первых пятилеток, Королев теперь отмалчивался. Открылось: энтузиазм – на костях! Но что делать, не станешь ведь отрицать: именно Сталин дал приказ заниматься Фау-2 и поддержал разработки советских ракет.

Справка о реабилитации С.П. Королева. 25 апреля 1957 года

[РГАНТД. Ф. 211. Оп. 6. Д. 219. Л. 31]

– Сережа, твои сотрудники, по-моему, создают из тебя сталинский культ, обожают тебя и боятся одновременно, я это почувствовала, – сказала Нина Ивановна, когда они шли по вечерней улице Подлипок с концерта в институтско-заводском клубе. Дул сильный ветер, и шляпа то и дело норовила слететь с крупной головы Королева. – Наверное, тебе, Сережа, прошедшему все круги ада, такое сравнение неприятно и больно… Прости! Даже это страшное имя не стоит никогда поминать! Зачем сравнила, сама не пойму, как-то с языка сорвалось.

– Успокойся, родная, – Сергей Павлович ласково на жену глянул и придержал рукой шляпу, – ты просто мысли мои угадала да перекинула не тому адресату, я как раз шел и думал про верного сталинца Устинова. Мне завтра с ним встречаться. Не отрекся Дмитрий Федорович. Это меня не удивляет, он не из тех, кто меняет кожу. Удивляет, что, несмотря на верность развенчанному тирану, с поста не слетел. Видимо, заменить некем. Нет у Никиты руководителя вооружения такого уровня. А насчет моего культа ты не права: в ОКБ не боятся спорить со мной, да еще как спорят! Я люблю тех, кто смело отстаивает свое мнение. Люблю творческий дух. Да и критикуют меня иногда в сатирических газетах, помещают даже шаржи!

С.П. Королев на отдыхе. Кисловодск, дача «Карс». 1957 год

[Музей космонавтики]

– Ну тогда все хорошо, – улыбнулась Нина Ивановна.

– Отчего-то Федорович тоже стал намекать на слишком мой большой авторитет и внимание Хрущева, и, по-моему, ему это не слишком по душе… Сижу как на раскаленной сковородке – знай успевай поворачиваться.

– А Устинов в своем кресле и Никиту Сергеевича пересидит, – засмеялась Нина Ивановна. – Он вечен. Надеюсь, здесь, на улице, чужих ушей нет?

– На улице оттепель…

* * *

До летных испытаний все детали ракеты еще не знакомы друг с другом, испытанные высокими и низкими температурами, вибрацией и рентгеновскими лучами, они отвечают, отдельно каждая, за свою задачу. Ведущий конструктор собирает их вместе в единый организм, объединяя родившуюся ракету задачами общими: надежностью в эксплуатации, дальностью полета, точностью траектории и достижения цели.

А Главный конструктор отвечает за выявляемую степень неизвестной погрешности, которая может обнаружиться после соединения всех проверенных частей ракеты и ее систем при летных испытаниях.

Первого запуска Р-7, назначенного на 15 мая 1957 года, все ждали с энтузиазмом веры. Все – кроме Королева. Еще в ГИРДе он принял как закон: неудачные пуски в начале отработки ракеты обязательны, и они учат больше, чем удачные. Конечно, и у него мелькала слабая надежда: ракеты своенравны, авось да и полетит.

И первая Р-7 действительно очень красиво взлетела, но, преодолев небольшое расстояние, через 97 секунд загорелась.

– Авария… Отстала боковушка! – мрачно констатировал находящийся у перископа Воскресенский. – Ракета развалилась. Слышишь взрывы, Сергей?

– Черт, какой чад, точно из преисподней! – выйдя из бункера, Королев долгим взглядом проследил, как клубится и уходит вдаль черный дым, и, повернувшись к Воскресенскому, проговорил совершенно спокойно: – Новая «семерка» будет на космодроме через несколько дней.

Переживает, подумал Леонид Александрович, только виду не показывает. Так держать, командир.

Переживали все: даже строители, увидевшие полет ракеты впервые. Маршал Неделин сочувственно сказал Королеву:

– Доложу, что ракета стартовала нормально и полет некоторое время длился.

– Спасибо, Митрофан Иванович. – Королев тяжело вздохнул. – Нанесли мы удар по металлургической промышленности потерей огромного количества жидкого кислорода. Стыдно.

Меньше огорчились те, что прибыли в Тюратам с Кап. Яра, их перетянул по договоренности с Вознюком генерал Нестеренко – к аварийным пускам ветераны привыкли. К неудаче с Р-7 начальник полигона отнесся с пониманием: первый блин комом. Постарался в этом убедить и членов Государственной комиссии, утвержденной 31 августа 1956 года Советом Министров СССР. Ее председателем назначили старого знакомого Королева куратора ракетчиков В.М. Рябикова, его заместителем – маршала артиллерии М.И. Неделина. В состав комиссии от Академии наук вошел М.В. Келдыш, техническим руководителем стал Королев.

После аварийного пуска Сергей Павлович пишет Нине Ивановне:

«…не было возможности ничего написать, а наша телефонная пока что почти прикрыта совсем. Вот вернется Костя и тебе расскажет о моем житии. Устали мы здорово, и я, конечно, в частности, и настроение очень неважное, но надеемся, что пройдет время, отдохнем от напряжения и неприятностей этих дней и постараемся, чтобы и настроение исправилось. Вообще, конечно, распускаться нам нельзя ни при каких обстоятельствах.

Записка Сергея Павловича Королева. 13 августа 1957 года

[Музей космонавтики]

(…) надо сейчас нам очень много работать, чтобы выбраться из нашего положения и поправить дело. А путь это будет очень тяжелый и нелегкий. Не скрою – очень переживаю наши неудачи».

Костя – это заместитель Главного Константин Давыдович Бушуев, а словом «настроение» в письмах Королев обозначал пуски ракет. Да, он ждал неудачного начала, понимая: ракету можно до конца понять только при старте, – и все-таки, конечно, переживал.

21 мая 1957 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне:

«…все бегут с нашего корабля, почти затопленного бушующими волнами!.. Я к этому, впрочем, давно привык, что, когда дела идут похуже, то и “друзей” поменьше, но, конечно, это не может улучшить общего состояния и настроения у меня и тех, кто остался.

Но мы так не сдадимся: много, очень много работаем, много думаем и найдем, в чем дело, и решим все до конца.

(…) Мой родной котеночек, часто о тебе и нежно вспоминаю, и так хочется тебя крепенько и нежно поцеловать и успокоить. Я так чувствую на расстоянии твои мысли и все твое волнение…»

Нина Ивановна – мужу:

«26 мая 1957 года

Мне очень приятно, когда в кругу своих друзей за чашкой чая ты вспоминаешь меня, – я чувствую это даже на расстоянии».

В парке г. Калуга. Рязанский М.С., Тихонравов М.К., Королев С.П., Королева Н.И., Трунов К.И. После закладки памятника К.Э. Циолковскому. 15 сентября 1957 года

[Музей космонавтики]

* * *

На второй старт Р-7 надеются все.

«Жизнь наша и дела идут, как принято говорить, – пишет Нине Ивановне Сергей Павлович за несколько дней до пуска, – очень быстрым ходом. Все дело, конечно, в том, что происходящие и произошедшие “события” по мере нашего познания их в процессе изучения полученных данных несут нам все новые и новые неожиданности и “открытия”.

Безграничная книга Познания и Жизни (громко сказано!) листается здесь нами впервые. Надо быстро понять, осмыслить то или иное событие, явление и затем безошибочно дать решение».

Очень огорчают Королева возникшие трения с Глушко:

«Приехал Вал. Петр. и к всеобщему (и моему!) изумлению через час после приезда в самой грубой и бессмысленной форме изругал всю нашу работу здесь. Это произвело на всех нас очень плохое впечатление. (…) Ник. Алек. требовал, чтобы мы разобрали его поведение, но разве это поможет? Ведь если человек так заносится, что считает себя “самым умным во всех без исключения вопросах”, то помочь здесь могут только факты, которые опровергнут эти все высказывания. Кроме того (и это, пожалуй, самое важное), моя лично задача состоит в том, чтобы сплотить, а не разобщить нашу группу конструкторов, которая столько создала за эти годы. Ведь вместе – мы сила в нашей области техники.

Королева Нина Ивановна. Май 1944 года

[Музей космонавтики]

Все, конечно, объясняется тем периодом неудач, через который мы сейчас проходим. Мне думается, что до берега уж не так далеко, и мы, конечно, доплывем, если только будем дружно, вместе выгребать против волн и штормов…»

Нину Ивановну он успокаивает и подбадривает, как самого себя:

«Ты должна понять, что мы должны добиться здесь, именно здесь и сейчас нужного нам решения. Дело слишком большое, очень важное и срочное».

И в конце письма приоткрывает скрытую от всех романтическую часть своей души:

«Мечты, мечты… Но, впрочем, ведь человек без мечтаний все равно что птица без крыльев, правда? (…) А сейчас близка к осуществлению, пожалуй, самая заповедная мечта человечества. Во все эпохи люди вглядывались в темную синеву небес и мечтали…»

Второй пуск назначили на 11 июня.

Глушко бродил по дорожкам полигона и не мог избавиться от навязчивого ощущения, что и эта попытка будет неудачной. Ему было жаль двигателей, попусту, без всякой пользы, сгорающих в небе. Сколько труда затрачено! В отчаянье накинулся, прилетев в Тюратам, на Королева с обвинениями в плохой подготовке ракеты. Ну, и остальным перепало. Вспоминать сейчас свою невыдержанность Валентину Петровичу было неприятно: одной из лучших человеческих черт он считал как раз умение хранить спокойствие в любой ситуации. А тут – сорвался.

Пушкин А.С. Сочинения / Под ред. и с комм. М.А. Цявловского и С.М. Петрова. Вступит. ст. С.М. Петрова. – М.: Гослитиздат, 1949

[Музей космонавтики]

Было жарко, сухой зной поднимался над степью. В Кап. Яре всегда летом пахло полынью, воздух горчил, а здесь пахнет какими-то другими травами и пылью.

Решили проводить второй пуск ночью, когда раскроется звездная карта неба. Королев чувствовал себя неважно, мельком пожаловался Мишину, что у него почему-то упадок сил. Ракета тоже оказалась без сил – просто не полетела. При проверках все время обнаруживались какие-то технические неполадки. Пуск, поразмыслив, отменили.

– Зато ракета цела, – негромко проговорил Главный. – Все-таки неплохой результат.

Третье испытание Р-7 оказалось, как первое, аварийным. Старт прошел хорошо: ракета сначала уверенно пошла в зенит. Отвечающий за пуски Воскресенский следил за полетом через окуляры перископа. Внезапно Р-7 развернулась…

– Пошла за бугор! – воскликнул Леонид Александрович. – Закувыркалась и развалилась!

– Преступники мы, почти сто миллионов, считай, целый поселок, выбросили на ветер, – горько сказал Пилюгину Королев.

Он так поглощен и огорчен неудачами с первой межконтинентальной, что не обращает внимания на приятную новость: в конце июня ученый совет НИИ‐88 присудил ему ученую степень доктора технических наук без защиты диссертации. Оппонентом вместе с академиком М.В. Келдышем и членкором Г.И. Петровым был и Глушко. Королев вспомнил его бледное лицо и подумал: приказали, наверное, Валентину Петровичу принять участие в спектакле. Руководитель такого ранга, каким Королев был теперь, без научной степени – нонсенс, вот сверху и дали указание срочно ситуацию исправить. Обычно становятся сначала кандидатами, затем докторами наук, а уж потом академиками: у него, как всегда, все необычно!

Сейчас самое важное – пуск «семерки»! А все лишние мысли нужно гнать!

Сергей Павлович пишет Нине Ивановне 13 июля 1957 года:

«Наши дела опять очень и очень неважные. Трудно мне определить точно дальнейший ход событий, но нам снова предстоит много и серьезно поработать и разобраться в тех новых задачах и вопросах, которые возникли заново».

* * *

Собралась Государственная комиссия. Королев сидел нахохлившись, Глушко – подчеркнуто прямо. За окном в ярко-голубом небе застыло одно-единственное облако. Оно стояло, как след паров кислорода разрушившейся ракеты, прямо напротив глаз Валентина Петровича и нестерпимо мучило взгляд – хотелось прогнать вытянутое облако с голубого небесного полотна.

– Предлагаю ракету отправить обратно в ОКБ-2 и там доработать, пусть Дмитрий Ильич Козлов как ведущий конструктор доводит изделие до ума, – предложил маршал Неделин, уставший от неудачных пусков.

Королев тут же встрепенулся и кинулся в атаку:

– Митрофан Иванович, я высоко ценю ваше мнение, но в данном случае прошу учесть мое: причину аварии мы уже установили, Козлов ни при чем, дала сбой система управления!

Пилюгин угрюмо водил карандашом: когда он нервничал, то обычно складывал маленькие коробочки из листа бумаги или что-то на нем механически чертил, постоянно повторяя одни и те же линии.

– Причина вполне устранима здесь, в МИКе, транспортировка ракеты тяжела и обойдется много дороже, с другой стороны, она просто не нужна, все системы ракеты работают нормально, неисправность выявлена, значит, и ее устраним прямо в Тюратаме. Надеюсь, главные конструкторы меня поддержат.

Пилюгин перестал чертить и проговорил глухим голосом:

– Виноват, рубите мне голову. А Сергея Павловича поддерживаю полностью. Чего таскать эту махину туда-сюда, когда во всем разобрались.

– Я вас, Митрофан Иванович, понимаю, – сказал Рябиков, – заказчик армия, и армии нужно, чтобы ракета летала, а не совершала акробатические кувырки и не разваливалась.

– Но мы уже во всем разобрались, – повторил Пилюгин. – И Козлов, на которого могут посыпаться все шишки, ни при чем.

– Разобрались после того, как мои лучшие двигатели загубили! – Голос Глушко прозвучал юношески звонко. – Первая ракета разрушилась по вине ОКБ-1, видите ли, неправильно установили клапан! Такое и в Кап. Яре происходило! Сергей Павлович, если бывал виноват в авариях, никогда в этом не признавался и все сваливал на других. Я поддерживаю предложение Митрофана Ивановича. Ракету нужно отправить обратно в Подлипки!

– Вы уверены? – спросил удивленно Рябиков, явно не ожидавший такого поворота со стороны одного из главных.

– Почему мое ОКБ и лично я должны терять время и обнулять результат огромной работы из-за халатности других?

– Валентин Петрович постоянно стремится обособиться! Для него не существует слово «наше», только «мое»! – закипел возмущением Королев. – Не секрет, что в нашу работу втянуты очень многие организации и институты практически по всей стране. Много опытов, много самых различных результатов – и ошибаться могут все! Дело, которое мы начали, совершенно новое. А у Валентина Петровича получается, все виноваты в неудачах, а он один безгрешен!

– Не все, Сергей Павлович, – ледяным тоном проговорил Глушко, – а лично вы. Причем ваш Мишин всегда пытается все аварии свалить на мои двигатели.

Рябиков глянул сначала на Глушко потом на маршала Неделина: похоже, маршалу не нравился внутренний конфликт главных.

– Предлагаю отложить решение вопроса, – сказал Рябиков, – а Совету главных сначала досконально разобраться с проблемой.

Все стали расходиться. Валентин Петрович торопливо направился к своему домику, не дожидаясь своих соседей: Рязанского и Кузнецова. Уже почти у дверей задумчиво остановился, пошел обратно и, свернув на другую дорожку, побрел по вечно бодрствующему полигону: с военных лет авралы считались нормой, вот и здесь все работали круглосуточно, на износ.

…Да, Королев прав, я индивидуалист, думал он уже не раздраженно, а вполне спокойно и трезво, но я таким родился, коллективизм мне органически чужд, как был он чужд Лангемаку, такие люди, как мы с Георгием Эриховичем, неисправимы. И куда привел коллективизм? К дружным собраниям доносивших на меня в РНИИ? Я не писал жалоб и никого не обвинял, потому что как индивидуалист отвечал лично за себя перед своей совестью. И сейчас отвечаю в первую очередь перед самим собой. Королев, конечно, совестливый человек, но я верю только в талант – в науке, технике, литературе, музыке, – а он свято верит в единый коллективный дух и стремится отвечать за все, что делает, перед всем народом. Это мне органически чуждо, хотя такой его высокий душевный настрой и вызывает уважение: есть в его личности героические черты.

И, конечно, Королев в конце концов убедит: Р-7 отправлять в Москву не станут! Убедит. У него магическая сила воздействия.

Никита Сергеевич Хрущев. 1959 год

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 5. Д. 48. Л. 11]

* * *

21 августа 1957 года – великий день в истории полигона Тюратам.

Из МИКа вывезли ракету, и Королев шел впереди нее, провожая ее в дальний путь. Провожать ракеты он будет всегда, придавая моменту оттенок театрального действа в противовес обыденному тяжелому труду и ежедневной рутине. Этот ритуал многими его соратниками детально обрисован. Дав ракете немного удалиться, Королев садился в машину, обогнав ракету, останавливался в том месте, которое было выбрано при первых удачных пусках в Тюратаме, выходил на обочину бетонного шоссе и, пропустив ракету мимо себя, задумчиво смотрел ей вслед, затем опять садился в машину и ехал до своего следующего наблюдательного пункта. «Наверное, – вспоминал ритуал Королева Галлай, – когда-то так, стоя на пригорке, полководцы провожали уходящие в сраженье войска».

– Готовность пять минут!

– Объявляется минутная готовность!

– Три, два, один, пуск!

В 15 часов 25 минут Леонид Александрович Воскресенский отправил первую в мире межконтинентальную баллистическую ракету в полет. Все двигатели ракеты: 20 основных и 12 рулевых – при старте обеспечили Р-7 тягу в 400 тонн. Вспыхнул гигантский факел, задрожала, как при землетрясении, и загрохотала земля.

Ракета уверенно ушла со старта и уверенно полетела к цели – на куполе неба появился огненный крест. Увидев его, старик-механик с разъезда Тюратам перекрестился и долго смотрел ввысь, пока не растаял белый росчерк.

А маршал Неделин, отирая платком пот, в это время сообщал в Москву, что старт ракеты прошел успешно, точно в расчетное время. Когда с Камчатки пришло сообщение, что ракета достигла расчетной точки, Митрофан Иванович радостно поздравил всех собравшихся.

– Это ваш триумф, дорогие ракетчики! – произнес взволнованно. – Примите поздравления министра оборонной промышленности товарища Устинова и Вооруженных Сил СССР!

Через два дня ТАСС опубликовал сообщение о первой межконтинентальной ракете, запущенной в СССР, способной достичь любой точки земного шара. Конкретные данные об успешном полете Р-7 были, конечно, замаскированы неопределенными фразами.

– Какое-то нелепое сообщение, – сказал Глушко, – интересно, кто сочинил? Неужели кто-то из ваших, Сергей Павлович? Или маршал Неделин лично?

Валентин Петрович теперь упорно называл Королева на «вы» и по имени-отчеству.

– Не раскрывать же американам все наши возможности! – сердито ответил Королев. – Пусть гадают. Чем информации меньше, тем лучше.

– Умелые вы с Неделиным конспираторы, – усмехнулся Глушко. – По телефонным кодам строящийся в Тюратаме Ленинск – район Подлипок.

Маршал Неделин любил Королева и не сильно симпатизировал Глушко, двигателист платил ему тем же, иногда иронично припоминая в узком семейном кругу имя героя пьесы Фонвизина, свидетельствующее, по его мнению, о «советском происхождении» маршала.

Валентин Петрович «советское» – после тюрьмы и «шарашки» – закономерно не жаловал, разумеется, своего отношения не афишируя и тщательно скрывая все, что относилось к его собственному происхождению. Отец Глушко – из украинских казаков, до революции он был человеком обеспеченным, однако род его деятельности неясен: то ли успешный коммивояжер, то ли помещик, не брезговавший торговлей. Известно, что он сменил отчество, стал не Леонтьевичем, а Львовичем, и увлекался астрономией.

– Мы с Митрофаном Ивановичем в отличие от тебя, Валентин, – Королев намеренно обратился к Глушко на «ты» и по имени, – руководствуемся простым принципом: исходить из того, что стране на данный текущий момент полезнее. Нам доверены огромные материальные средства, любая политическая ошибка может пустить все прахом.

– А я, выходит, работаю не для страны! – Глушко пронзил Королева взглядом. – Скажите еще, что я вредитель, поскольку начинал не в лаптях, как некоторые начальники!

Королев подумал, что Глушко намекает на маршала Неделина, но промолчал. Разговор принимал нежелательный и опасный для Дела оборот. В Днепропетровске очень быстро набирал силу Янгель, в Москве – решительный Челомей. Глушко с его двигателями может податься к ним.

Разумеется, ни Королев, ни Глушко тогда не знали, что маршал Неделин вел свою родословную от потомственных служилых людей, наделенных землей на южной границе государства Российского. Историки-генеалоги нашли Неделиных – детей боярских, елецкого помещика Потапа Неделина и выстроили прямую линию от Неделиных начала ХVIII века – ветви Ивана, сына Козьмы Нефедова сына Неделина. Как это часто случалось, обеднев, Неделины попали в однодворцы и сами крестьянствовали. Среди однодворцев того же края в документах упоминаются Бунины. К концу XVIII века у Ивана Козьмича было двадцать три внука мужского пола. Один из его потомков – Митрофан Неделин, отец маршала.

* * *

Генерал Нестеренко, в отличие от Неделина, озабоченного вооружением и ракетно-ядерным щитом страны, по-прежнему мечтал, что на ракете в космическое пространство поднимется человек. И хотя Тихонравов ему не раз говорил, что осуществить это сможет только не боящийся рисковать Королев, получающий истинное удовольствие от сознания своей силы в борьбе против, казалось бы, непреодолимых препятствий, – никто, кроме него, с такой задачей не справится, только он пробьет все преграды, – Алексей Иванович не мог преодолеть некоторого холодка в своем отношении к Сергею Павловичу. И когда Королев, узнав, что ни одного обломка головной части ракеты Р-7 на Камчатке не найдено, стал стучать кулаком по столу и кричать, что он требует снять начальника камчатского финишного полигона, ответил ему резко:

– Кого снять, решаю здесь я, а не вы!

Следующий пуск Р-7 был назначен на 7 сентября 1957 года.

– Время старта нужно выбрать исходя из часового пояса Камчатки, – сказал Королев на техсовете, – головная часть разрушается, но какие-то осколки должны долететь до земли. И они нужны нам! Нужно точно знать, достигла головная часть намеченного квадрата падения или нет. Остатки нужны и для анализа причин разрушения. Защита от высоких температур «изделия», входящего в атмосферу со скоростью близкой к космической, наша первоочередная задача.

Вечером Королев, уже лежа в постели, читал полученное письмо жены, отправленное из Подлипок в Тюратам:

«Родной мой Серёженька! Поздравляю тебя сердечно, нежно и горячо целую и крепенько обнимаю. Вместе с тобой радостно переживаю события последних дней. Будем надеяться, что полоса невезений осталась позади.

С.П. Королев, Д.И. Козлов, Ключерев и др. Кудепста. 1956 год

[Музей космонавтики]

Мой хороший, я так скучаю без тебя, так много всегда думаю о тебе, и как-то на сердце всегда тревожно, когда ты далеко.

Спасибо за частые звоночки, даже не представляю, как бы я без них жила.

Мария Николаевна и Григорий Михайлович вполне здоровы и благополучны. Мы поддерживаем регулярную телефонную связь…»

Вспомнил с горечью, что жена дяди Васи Москаленко, Маргарита Рудомино, отправила Нине приглашение на юбилейный вечер Библиотеки иностранной литературы – Рудомино была ее директором – как бы случайно не на тот адрес. Мария Николаевна с Ниной постоянно перезванивается, могли бы адрес уточнить, ясно, что это лукавый ход: наверное, Ксения и Наташа решили пойти и воспротивились присутствию на юбилее Нины Ивановны. Ну, дочь ладно, она под влиянием матери… И Щетинков, конечно, если был в курсе, отмолчался. Что за люди!

7 сентября ракета выполнила свой полет нормально.

Маршал Неделин ликовал, Рябиков буквально подпрыгивал от радости, а Устинов затаенно улыбался.

– Сергей, а ведь правильно тебя Глушко назвал первым после Циолковского, – сказал назавтра Мишин.

– Васюня, не превращайся в «чего изволите», – улыбнулся Королев, – ты знаешь, лесть я терпеть не могу даже от самых близких товарищей. Да и Валентин, судя по его выпадам на Совете, о своем юбилейном дифирамбе в мой адрес жалеет.

– Поздно жалеть! Мы победили.

– И он победил вместе с нами.

Надо признать на юбилейном вечере в честь пятидесятилетия Королева Глушко не поскупился на похвалу и завершил свою долгую речь полифоническими словесными аккордами:

– Было бы принципиально неправильно пытаться объяснить успех в работе только личными качествами Главного конструктора Королева.

Поэтому, говоря о заслугах Сергея Павловича, к их числу следует также отнести и то, что он создал и сплотил коллектив. Необходимо отдать должное и этому коллективу. Не следует забывать, что именно коллектив является непосредственным творцом.

Наконец, совершенно необходимо особо отметить те весьма благоприятные условия для творческой работы, которые создали для Сергея Павловича и его коллектива партия и правительство.

В заключение попытаюсь ответить на вопрос: какое же место занимает Сергей Павлович в отечественной ракетной технике?

После К.Э. Циолковского два наших талантливых соотечественника – Ю.В. Кондратюк и Ф.А. Цандер внесли свой ценный вклад в развитие теории ракетного движения. Однако практически собственно по ракетам они ничего не успели создать.

Сергей Павлович и руководимый им коллектив, используя отечественный и зарубежный опыт, не только обогатили теорию техники, но и создали ряд ракет наиболее совершенного типа для данного уровня развития этой техники, имеющих большое практическое значение. Таким образом, в истории развития отечественных ракет по размеру сделанного в их развитие вклада Сергей Павлович занимает первое место после Циолковского…

– Опоздал тогда Валентин минут на сорок, – сказал Мишин, – я было подумал, он хочет завалить юбилей.

– Костюм выбирал, – Сергей Павлович весело засмеялся.

– Ни на секунду о том, как выглядит, не забывает!

– Наверное, сильно застенчив был подростком, и где-то внутри это у него осталось… А говорил проникновенно. Даже то, что я без отца остался в три года, в докладе вспомнил… – Королев на минуту замолчал и добавил очень спокойным голосом: – А самый конечный вывод неверен. Циолковский был намного впереди времени, а я всего лишь иду со временем рядом, как пастух со стадом, а коли обгоняю, то на чуток.

Слова о своем месте в космонавтике Королев повторил много позже в разговоре с А. Романовым.

* * *

Иногда все главные ракетчики собирались в домике у Королева и Мишина не для обсуждения сложных вопросов по пуску и ракете, а чтобы немного отдохнуть за чашкой чая с тортом, присланным Ниной Ивановной, – она постоянно отправляла и в Капустин Яр, и в Тюратам посылки с продуктами, – или с пивком, тоже «от Нины Ивановны». И, расслабившись, «все распри позабыв», шутили смеялись, перебирали забавные случаи: ведь испытания – это не только опасности и риск.

– А как тогда Яздовский паниковал, – вспоминал Воскресенский, – пора запускать, а пес Смелый, которого так усердно и долго готовили к полету, оказался трусоват и сбежал в степь.

Все годы продолжались научные эксперименты с помощью ракет: исследовали химический состав воздуха на больших высотах, направления ветров в верхних слоях атмосферы, плотность ионизации, получали данные по аэродинамике, структуре пограничных слоев атмосферы, изучали космическое излучение и спектральное излучение Солнца.

И, конечно, продолжали отправлять в небо животных, изучая их состояние после приземления. Сердобольный академик Благонравов собачек сильно жалел, понимая: другого пути для исследования жизнедеятельности живого организма на высотах просто пока нет. Яздовский как медик относился к вопросу трезвее: собака есть собака, стерпит. Когда пес погибал, такие случаи, к сожалению, были, он больше переживал, что нет результатов его работы, а риски неизбежны. Жалели собак и ракетчики: под цифровым панцирем технарей прятались живые роднички сердечности.

– Когда пес Смелый сбежал в степь, – рассказывал Воскресенский, – Яздовский впал в паническое состояние. Хотел уже идти каяться нашему Главному. А его надоумили: сбегай к столовой, там полно бродячих дворняжек, выбери похожую! Яздовский понесся, как савраска, и увидел у дверей кормильни черненького молодого веселого песика, схватил его и обратно. Кто-то предложил назвать найденыша ЗИБ – Заменяющий Исчезнувшего Бобика. Ничего не понимающего Зиба обрядили и засунули в ракету. Полет он перенес прекрасно, когда его спустили и вынули из барокамеры, руки лизал Яздовскому.

– Лизал от счастья, что вернулся на Землю, – улыбнулся Глушко.

– Ему летать понравилось, – возразил Пилюгин, – и накормили вкусно. Не сравнить со столовскими объедками.

– У него у столовой была дама сердца, – пошутил Рязанский, – а тут разлука. Он к ней и побежал сразу.

– Не сразу! – развеселился Королев. – Сначала его представили мне и сообщили, что героя зовут ЗИБ. Я не преминул поинтересоваться, что за странное имя, как из протокола техотчета, тогда мне честно объяснили, что это случайный дублер сбежавшего Смелого.

– И наш Главный сделал вывод: мол, зачем Яздовский готовит так старательно и подолгу собачек, когда можно прямо перед стартом отловить любую дворнягу и она прекрасно слетает! – хохотал Воскресенский.

– А Смелый-то как? – поинтересовался, пробившись сквозь общий смех, Кузнецов. – Нашелся или погиб в степи?

– Дорогой Виктор Иванович, сообщаю вам как самому доброму из главных: Смелый вернулся сам.

Все понимали: Воскресенский балагурит, только Пилюгин почему-то обиделся:

– Почему это он самый добрый? А мы все злодеи по-твоему, Леня?

– Мы не злодеи, Коля, – мягко сказал Воскресенский.

– Но в рай не попадем точно, – подал реплику Глушко, – только в чистилище, как булгаковский Мастер, оттого что тревожим космос и вслед за Циолковским тяготимся панцирем земного тяготения. Хотим вырваться из нашей земной ограниченности.

– Если быть до конца честными, ни мы, ни американцы к идеям Циолковского фактически ничего не прибавили, – Мишин сердито посмотрел на Глушко: вечно Валентин Петрович свою образованность демонстрирует. – Прослушал подробный доклад Сергея на столетии Циолковского и так подумал. Реализуем его идеи на практике…

– Как раз на практике у нас рождаются новые идеи! – воскликнул Воскресенский.

– Иногда гениальные. – Глушко отодвинул бокал и встал. – Ухожу, спасибо. Отбейте телеграмму прекрасной Нине Ивановне с моей личной благодарностью за торт!

* * *

– Товарищи! – Королев собрал всех заместителей, начальников отделов, проектировщиков, инженеров, конструкторов. – Я был сегодня в Центральном Комитете партии. Поставил вопрос о полете человека, пилота-завоевателя, в космос. Циолковский предвидел, что такой вопрос перед человеком в скором времени встанет. И в Центральном Комитете откликнулись, ждут решения этой задачи. И видят в ней доказательство преимущества социалистической системы. Мы не должны обмануть мечты и надежды советских людей. Да, пока нам с вами недостает опыта, нужно отработать сложнейшую технику. И отработать не один раз. Надежность летательного аппарата прежде всего. Я собрал всех вас и прошу со всех сторон внимательнейшим образом рассмотреть этот вопрос и решить, как лучше к нему подойти, чтобы на каждом участке в нашем ОКБ и на заводе максимально быстрее и тщательнее организовать работу.

…«Панцирь тяготения», о котором вспомнил Валентин Петрович Глушко, Сергей Павлович упоминал в своем докладе на торжественном заседании, посвященном столетию Константина Эдуардовича Циолковского. Прошло оно в Колонном зале Дома союзов.

В президиуме Королев сидел, как всегда, рядом с Глушко.

Постепенно место рядом с Главным станет признаком особой близости: Королев незаметно внушил всем, что сидящий рядом с ним на очередном совещании не кто-то из, а Главный дубль два, а затем успешно использовал созданное мнение как тактический ход, например, в работе со смежниками, таким образом переадресовывая их к компетентному исполнителю.

С Глушко – не так. С одной стороны, Сергей Павлович всегда помнил: «Главное – мотор!», а значит, только Глушко может по праву сидеть рядом с ним, Главным конструктором; с другой – опасался неожиданного всплеска глушковских амбиций: возьмет да и уйдет, посчитав, что Королев его мало ценит.

Во время доклада на торжественном заседании он сначала буквально спиной чувствовал самолюбивый взгляд Валентина Петровича, но после увлекся и о Глушко забыл. Говорил о том, что сбываются «замечательные предсказания Константина Эдуардовича Циолковского о полетах ракет и полетах в межпланетное пространство, высказанные им более 6о лет тому назад».

Подчеркнул, что в «своих теоретических работах Циолковский приходит к целому ряду капитальных выводов, которые и по сей день широко используются в ракетной технике».

Еще раз напомнил, что «по мере все большего развития практических работ и совершенствования ракетной техники все больше и все точнее подтверждаются многие выводы и предположения Константина Эдуардовича, высказанные им очень давно».

Рассказал о замечательной идее Циолковского – искусственных спутниках Земли «в виде обитаемых межпланетных станций», об использовании энергии Солнца на межпланетных станциях и о его мечте освободиться от «панциря тяготения» – цепи, «приковывающей человечество к поверхности нашей планеты».

Процитировал письмо ученого: «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство».

Всем внимательным слушателям было ясно, что тема, особенно волновавшая Циолковского, – полет человека на ракете в космическое пространство – волнует и докладчика.

– В ближайшее время, – сказал Королев, сделав паузу и точно очертив взглядом всех сидящих в зале, – с научными целями в СССР и США будут произведены первые пробные пуски искусственных спутников Земли.

Часть третья

Берег Вселенной

Глава 19

Открытие космической эры

А ты оторвал от земли,

От родной,

От зеленой —

Историю человека,

Осветил ее пламенем

Тайны космической мглы.

Олжас Сулейменов

Посещение дома-музея Циолковского в сентябре 1957 года, несомненно, было знаковым для Королева: Сергей Павлович еще до торжественного заседания в Колонном зале Дома союзов съездил в Калугу с Ниной Ивановной, выступил перед ребятами школы, где когда-то служил скромный чудак-учитель, любимый любознательными учениками, посетил его дом-музей.

Связывая на полотне символического подтекста своей жизни события: поездку в Калугу, на родину основатели теоретической космонавтики, и работу в ОКБ по первому искусственному спутнику Земли, Королев, точно древний даос, приобретал уверенность в свершении событий реальных. Скоро мы запустим спутник, мысленно говорил, поднимаясь на мансарду в кабинет Циолковского.

Все в небольшом кабинете: стол, линейка, фотоаппарат, книги, старая фанерка, на которой Константин Эдуардович обычно писал, положив ее себе на колени, небольшой глобус, исследовательские приборы на соседнем столе – оставляло впечатление, что обитатель кабинета где-то здесь, рядом, может быть, стоит невидимый за спиной гостей, приложив к уху слуховую трубку.

– Мы продолжаем ваше дело, Константин Эдуардович, – тихо сказал Королев, увидев на полке брошюру Цандера.

– Он тебя услышал, – шепнула Нина Ивановна, ласково прикоснувшись к руке мужа.

Простившись с Алексеем Вениаминовичем Костиным, внуком Циолковского, и Софьей Матвеевной Зотовой, хранительницей научного наследия, вышли на улицу, спускавшуюся к Оке. Королев оглянулся: дом, омываемый речным ветром, показался ему сейчас родным. Сказал жене:

– Эскизный проект спутника подписал Тихонравов как главный консультант… Помню, с каким вдохновенным лицом он рассказывал мне в РНИИ о поездке к Циолковскому, даже сфотографировался с ним… И Костя Бушуев подписал, между прочим, он и тезка Циолковского, и сам из Калуги… Статьи, тобой переведенные, заставляют нас поторапливаться! Думаю, нужно организовать ежегодные научно-технические сессии, приуроченные ко дню рождения Константина Эдуардовича… Все главное – впереди, дорога у нас дальняя!

Подписали проект первого спутника, кроме самого Королева, еще Охапкин и Воскресенский. Постановление Совета Министров СССР уже вышло. Оно предписывало создание спутника, обозначенного как «Объект Д», – к лету 1957 года и его использование в научных целях: спутник должны были оснастить научной аппаратурой.

Собственно говоря, Королев сам подтолкнул правительство к такому решению: никто на космическую тему во властных кабинетах до этого не думал. Несмотря на то что с середины 50-х упоминания об искусственном спутнике мелькали и в советской прессе, и в мировой печати, по-прежнему космос, спутник, ракета с человеком на борту большинству чиновников казались фантастикой или абстрактными измышлениями чудаков-одиночек, к которым с ленивым удовольствием отнесли бы и Королева, не будь они вместе с Курчатовым «отцами» ракетно-ядерного щита: первая стратегическая ракета Р-5А с ядерным боевым зарядом в 1956 году была принята на вооружение.

Инициатива создания спутника шла от Сергея Павловича: отойдя от привычной схемы – ориентации на военных как основных заказчиков, – он сразу сделал ставку на Академию наук, заранее пытаясь заинтересовать астрономов и физиков.

Предварительно разослав по правительственным и «ученым» кабинетам подробную программу исследования космоса, он убедил секретаря Академии наук Александра Васильевича Топчиева срочно собрать совещание по результатам запуска ракеты Р-7 и ее перспектив для академических исследований. Топчиеву идея понравилась: новый виток во всех сферах науки просто необходим. Плюс и ему лично, и всей Академии.

– Сергей Павлович, давайте-ка вы сами и выступите на совещании с предложением о создании в Академии нового органа под ваши и наши с вами задачи. Я идею о таком отделе поддержу.

– Искусственные спутники, – уверенно говорил Королев на совещании у Топчиева, – окажут ученым неоценимую помощь в исследованиях по многим направлениям. Опыты пусков с животными уже ведутся и дают показательные результаты. Наш Совет главных протягивает Академии руку сотрудничества. С вашей стороны нужна научная аппаратура для ее использования в атмосфере и в космическом пространстве и, конечно, привлечение заинтересованных ученых для работы в новом отделе.

– Поддерживаю, – подал реплику Келдыш, уже занимавшийся, по заказу ОКБ Королева, математическими расчетами полета спутника.

– Отлично! Тогда вас, Мстислав Всеволодович, мы будем просить новый орган Академии возглавить.

Так Келдыш с легкой руки Королева приобрел вполне заслуженный ореол главного теоретика практической космонавтики.

* * *

Однако, если точно следовать фактам, теоретической разработкой искусственного спутника Земли еще с 1948 года занималась в НИИ-4 под покровительством генерала Нестеренко группа Тихонравова. Именно его доклад «О возможности при современном уровне техники получения первой космической скорости с помощью многоступенчатых ракет и создания искусственного спутника Земли», заслушанный 5 марта 1950 года Королевым на научно-технической конференции, можно считать первым шагом к двери космической эры. Доклад вызвал отрицательную реакцию у многих авторитетных слушателей, особенно та его часть, где Михаил Клавдиевич говорил о возможности полета человека на искусственном спутнике Земли. В результате докладчика-фантаста сняли с должности заместителя начальника НИИ-4 по науке.

Тихонравов, старый товарищ Королева по ГИРДу и РНИИ, автор первой советской ракеты 09, еще очень робко взлетевшей с полигона в Нахабино, деликатный теоретик, вырос в интеллигентной семье: его отец после духовной семинарии окончил Императорский Санкт-Петербургский университет, мать проявляла способности к живописи, окончила высшие Бестужевские курсы. Переехав в Петербург, родители определили сына в классическую гимназию.

В юности Тихонравов увлекся планеризмом – он вообще любил все летающее, изучал бабочек, подобно русско-американскому писателю В. Набокову – и конструировал планеры. На международных соревнованиях в Германии в 1925 году, где парил и герой студентов Киевского политехнического Яковчук, планер Тихонравова «Змей Горыныч» поднялся на высоту 265 метров и пролетел 11 километров, что было признано отличным результатом. В секции планеризма при Осоавиахиме Тихонравов и познакомился с Королевым.

Автоматическая межпланетная станция «Луна-1» (Е-1 № 4, «Мечта», СССР). Макет. М. 1:1. 1960—1970-е годы

[Музей космонавтики]

Даже сравнивая названия планеров, об их авторах можно сказать многое: «Красная звезда», «Коктебель» Сергея Павловича отражали его обостренное социальное чувство, – вряд ли он знал роман Богданова «Красная звезда», – а названия планеров Тихонравова совсем другие, отзывающиеся фольклорной символикой русской литературы и музыки, художественными журналами Серебряного века: «Арап», «Змей Горыныч» (совместно с В.С. Вахмистровым), «Жар-птица» (совместно с А.А. Дубровиным), «Гамаюн», «Скиф», лишь вторую «Жар-птицу» соавторам пришлось переименовать в «Комсомольскую правду», скорее всего, настоял на таком названии кто-то из принимавшей планер комиссии.

Ни пробивной силы Сергея Павловича, ни его умения маневрировать в сложных лабиринтах правительственной пирамиды Михаил Клавдиевич не имел. Но думать он умел хорошо. А Королев, начиная с «эпохи Цандера», мгновенно улавливал нестандартные перспективные идеи «тихих теоретиков» – у него тут же, благодаря обостренному инженерному чутью, возникал импульс идей сопутствующих, следом второй, мощный, – импульс стремления к практической реализации. Причем все это происходило многократно быстрее обычного темпа деятельности обычных руководителей, страдающих еще и от бюрократических зависаний. Королев напором своей убежденности пробивал бюрократические преграды или обходил их, используя ради общего Дела приемы психологической манипуляции, мягкого и жесткого давления, а в самых сложных случаях – примеры разработок по тому же направлению в США. Холодная война и отечественное честолюбие требовали от руководства СССР победы. И почти все главные игроки на политическом поле совершенно искренне желали своей стране процветания. Даже самый изощренный карьеризм мог в те годы проявлять себя только в рамках «патриотической парадигмы» – как считают политологи, это очень важный и постоянный закон успехов, к примеру, тех же США или современного Китая. Отмечают политологи и стимулирующую роль «внешнего врага».

Первый искусственный спутник Земли. Макет. М. 1:1. 1957 год

[Музей космонавтики]

Несомненно, гражданственным чувством был охвачен и Королев, и все члены Совета главных. К примеру, Бармин возмущался в разговоре с Чертоком, что одному из членов советской делегации, прибывшей с визитом в Америку, пришлось сидеть рядом с бывшим нацистом Вернером фон Брауном. Черток, несмотря на страшный геноцид евреев, относился к фон Брауну и к другим немцам-ракетчикам, в том числе к работавшим некоторое время на Селигере, гораздо лояльнее и возмущения Бармина не разделял, охотно сотрудничая и общаясь с немцами. Королев же, по свидетельству Феоктистова, говорил о вывезенных из Германии специалистах так:

– Мне они не нужны.

Когда руководитель работ Греттруп в 1947 году делал свой итоговый доклад под пристальным оком начальника Главного управления по ракетной технике Министерства вооружения Ветошкина, присутствовали все ведущие специалисты молодой ракетной отрасли: Тихонравов, Рязанский, Пилюгин, Кузнецов, Мишин, Бушуев, Черток, Исаев… Не было только Королева. Любопытный факт: и Греттруп для ракеты Г-1, и Королев для Р-2 предложили одно и то же изменение конструкции, касающееся топливных баков.

Но вернемся к Тихонравову.

Слева направо: первый ряд (сидят): Булычев И.Т., Ударов Г.Р., Мрыкин А.Г., Пилюгин Н.А., Келдыш М.В., Мишин В.П., Воскресенский Л.А., Рябиков В.М., Неделин М.И., Королев С.П., Руднев К.Н., Глушко В.П., Бармин В.П. Стоят: Богомолов А.Ф., Трубачев П.Е., Кузнецов В.Н., Васильев А.А., Бушуев К.Д., Носов А.Н., Ильюшенко В.И., Нестеренко А.И., Пашков Г.Н., Рязанский М.С., Курбатов В.И. 3 ноября 1957 года

[Музей космонавтики]

Вскоре после Победы над нацистской Германией в НИИ-1 под руководством Михаила Клавдиевича создали экспериментальный проект ракеты, способной подняться на высоту до 200 километров с двумя людьми. Такой вертикальный полет (Королев называл его прыжком) предприняли уже после полета Гагарина американцы. В проекте Тихонравова и его группы присутствовала герметичная кабина, герметичностью занимались еще до этого и Полярный с Корнеевым в КБ-7. Но мирный космос тогда никого не интересовал. Тихонравовцы обращались даже к Сталину – безуспешно.

В 1951 году Тихонравов очень озадачил американских специалистов своей статьей, опубликованной в газете «Пионерская правда»: он обещал в ней скорый полет в космос человека.

25 мая 1954 года Михаил Клавдиевич по результатам научно-исследовательской работы представил Сергею Павловичу «Докладную записку об искусственном спутнике Земли».

На следующий день Королев пишет в ЦК КПСС и Совет Министров СССР: «По Вашему указанию представляю докладную записку тов. Тихонравова М.К. “Об искусственном спутнике Земли”. (…) Мне кажется, что в настоящее время была бы своевременной и целесообразной организация научно-исследовательского отдела для проведения первых поисковых работ по спутнику и более детальной проработки комплекса вопросов, связанных с этой проблемой. Прошу Вашего решения…»

Королев письмом не ограничился: снова пошел сам к Рябикову в Совмин, рассказал про идею спутника, сослался на мнение Академии наук, где при Астрономическом совете была создана межведомственная комиссия с фантастической целью: для «координации и контроля научно-технических работ в области организации и осуществления межпланетных сообщений». Рябикова Устинов считал своим близким соратником еще со времени совместной работы на заводе «Большевик» и до сих пор к его мнению прислушивался.

– Будущее космонавтики многовариантно, – говорил Королев Рябикову, – именно сейчас можно сделать первый шаг! Жду вашей помощи! Практическая и политическая польза спутника будет весьма ощутимой.

– Поддержу, – пообещал Рябиков.

Присоединяется к предложению Королева Келдыш, и вскоре его назначают председателем специальной комиссии Академии наук СССР по искусственному спутнику Земли (ИСЗ), он становится главным экспертом и постоянным членом королевского Совета главных. Правда, Каманин в своих дневниках отмечал, что «Мстислав Всеволодович без консультации с Королевым и без его одобрения не принимает ни одного решения. Короче говоря, Келдыш излишне мягок и даже застенчив…».

Глушко, не симпатизируя советскому строю ввиду, так сказать, семейной и личной истории, все равно победы США в ракетной гонке, конечно, не желал.

– Есть движение по спутнику? – поинтересовался он на очередном Совете.

– Насколько я в курсе, пока еще нет, – ответит Келдыш, уже вплотную занимающийся вместе со своей группой «яйцеголовых» расчетами по спутнику и сумевший заинтересовать кое-кого из маститых ученых. – Соберу на днях в Академии совещание.

– Да, воз и ныне там, – сказал Королев. – Но мы его сдвинем обязательно. Американе объявили, что в Международный геофизический год запустят свой спутник, эти сведения в правительстве узнали. Спутник в США назвали «Авангард», не без умысла, я думаю. Надеются стать первыми! – Королев не стал уточнять, что в правительстве о планах США узнали благодаря ему: он отправил еще одно письмо, прикрепив к нему переведенные статьи из американской прессы. Впрочем, и советская разведка работала.

– А размер их спутника – с апельсин! Нет у них еще ракеты-носителя с мощными двигателями, нет! – Главный открыто, очень дружески улыбнулся Глушко.

– Ты вот, Валентин Петрович, отказался от изготовления рулевых двигателей, – вспомнил заметивший взгляд Главного Пилюгин, – пришлось Сергею Павловичу самостоятельно этим делом заниматься.

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне Королевой на листе отрывного настольного календаря. 27 марта 1958 года

[Музей космонавтики]

Решение Ученого совета Лаборатории двигателей АН СССР о выдвижении С.П. Королева в академики АН СССР. 17 апреля 1958 года

[РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 100. Д. 333465. Л. 17]

– Да, пришлось. ОКБ справилось, – сказал Королев.

– Могу и я подключиться, – внезапно предложил Глушко. – Тогда были другие вопросы в моем ОКБ, важнее.

О том, что о спутнике на совещании у Келдыша будет докладывать Тихонравов, уже перешедший из НИИ-4 в ОКБ-1, Королев на Совете намеренно умолчал: Глушко недолюбливал Тихонравова с еще той, кислородно-азотной, войны в РНИИ, когда Михаил Клавдиевич, встав на сторону Душкина и Костикова, называл деятельность Валентина Петровича малопродуктивной.

Удостоверение действительного члена (академика) Академии наук СССР на имя Королева С.П. № 229. (Избран 20 июня 1958 года.)

[Музей космонавтики]

– Неделин мне сообщил, пробил Валентин свой ядовитый окислитель, – за несколько дней до Совета главных рассказал Королев Тихонравову. – Митрофану Ивановичу тоже они не нравятся, после использования отравленную территорию нужно на века огораживать… А мы займемся делами мирными.

Рулевые движки для Р-7 были, Пилюгин говорил верно, и неплохие, но Королеву хотелось, чтобы Глушко все-таки ими занялся и все тщательно перепроверил как самый крупный двигателист. Сергей Павлович умело подвел разговор к этой теме и, говоря об американской ракете, способной поднять в небо крошечный груз, совершенно искренне восхитился талантом Валентина Петровича, – и своего добился. Дружеские улыбки Королева открывали все сердца. Глушко сдался.

– В конце концов, кроме остальных задач, в частности чисто научных, которые курирует Мстислав Всеволодович, – сказал Королев, завершая Совет главных, – мы обязаны убедиться, что создали не только военную ракету, не только работаем на вооружение, как это ни почетно, но уже имеем технические средства для выведения на орбиту искусственных спутников Земли, причем побольше апельсина!

Постановление Совета Министров предписывало отдать под научные приборы 300–400 килограммов веса «изделия Д». Беда была в том, что аппаратура, не обновляемая с 30-х годов, оказалась очень тяжелой – как ее приспособить для спутника, не знали ни ученые, ни в ОКБ-1.

– Все-таки с военными иметь дело значительно проще, – огорченно говорил Королев Тихонравову, – мы заинтересованы в том, чтобы спутник полетел как можно скорее, а Келдыш и его академические умы как-то слишком медленно раскачиваются. Все упирается в аппаратуру. Весить спутник с их приборами будет многовато. А время поджимает.

– А нельзя пойти другим путем, – спросил Михаил Клавдиевич, – первый спутник упростить и вес его уменьшить?

Сергею Павловичу идея понравилась.

– А что? Пожалуй, это вариант. Поставим пока лишь две задачи: наблюдение на орбите и прием сигналов.

В результате этого разговора и родился проект простейшего спутника – ПС. Королев приступил к реализации проекта буквально с космической скоростью и радостным напором. Иногда шутил:

– Не путайте, ЭсПэ – это я, а ПэЭс – спутник!

– В конце концов, сейчас главная цель – проверить, можем ли мы запускать спутники на орбиту, – убедительно говорил он на Совете главных. – Циолковский писал, что именно с этого начинается путь в межпланетное пространство. Он был уверен – дорогу проложит СССР. Опоздание сейчас смерти подобно! Международный геофизический год пройдет с 1 июля 1957-го по 31 декабря 1958-го. Нужно успеть! Поэтому, подумав, мы решили спутник максимально упростить. Академия пусть пока занимается аппаратурой, спутник для нее будет. А первенец полетит с уменьшенным весом. Это будет шар диаметром около 60 сантиметров и весом в пределах 80–85 килограммов. Его сделаем прямо в нашем ОКБ, на собственном заводе под руководством Романа Анисимовича Туркова. То есть обойдемся без производственников-смежников. Ведущим конструктором назначен Михаил Степанович Хомяков, его заместителем – Олег Генрихович Ивановский. А вот без источника тока Николая Степановича Лидоренко и радиосигнала Михаила Сергеевича Рязанского – никак не обойтись. Спутник должен будет радостно оповестить о себе всему миру, всем уголкам на планете!

* * *

– Спутник обязан быть красивым! – говорил Сергей Павлович на заводе Туркову.

Еще в августе 1956 года ОКБ-1 выделено из НИИ-88 с опытным заводом № 88 в самостоятельную организацию во главе с Королевым.

– И создавать его нужно в особых условиях. Ни клочка мусора, ни грязных халатов, только белые, обстановку создай, Роман Анисимович, идеальную! Слесари-сборщики пусть работают в перчатках! Для отполированных деталей спутника соорудите специальные подставки. Подставки нужны мягкие, лучше бархатные, чтобы не было на поверхности шара ни одной царапины! Потом в Тюратаме мы выделим ему особую комнату.

Некоторые инженеры и рабочие с удивлением слушали такие разговоры Королева с Турковым и недоумевали: какой-то шарик, увеличенная блестящая игрушка с усиками, а почтение к нему, точно к царственной особе. С чего бы? Гораздо серьезнее сама ракета-носитель, вот это вещь стоящая, а шарик…

Наверное, Главный видит дальше других, подумал один из инженеров, услышав уверенные слова:

– Своим «бип-бип-бип» наш спутник откроет космическую эру!

Передатчик для радиосигналов делал в Лаборатории распространения радиоволн молодой сотрудник Вячеслав Лаппо. Проверяли слышимость на самолете и на вертолете.

Сигнал Королеву сначала показался простоватым:

– А что-нибудь поприличнее нельзя было придумать? Ну, например, «Интернационал»? – спросил он Рязанского.

– В таком режиме не получится, – сказал Михаил Сергеевич. – И, по-моему, сигнал неплох.

– Давай еще раз.

Бип-бип-бип…

– Вообще-то, Михаил, ты прав: спутник у нас простейший, и сигнал ему подходящий. Пищит задорно… Пуск назначен на 6 октября.

Внезапно Королев принимает решение перенести день пуска на 4 октября. Голованов указывает причину: на совещании в Вашингтоне планировался на 6 октября 1957 года доклад «Спутник над планетой», и Сергей Павлович встревожился: не будет ли в докладе идти речь о констатации факта? «Он звонил в КГБ. Ему сказали, что никаких сведений о том, что американцы запустят на днях спутник, нет». Интересно, что в данном случае помощь КГБ бывшему заключенному колымского лагеря и бериевских «шарашек» Голованов почти не комментирует. Когда-то система НКВД могла уничтожить Королева, не сложись спасительный узор его судьбы, теперь он максимально использует то полезное, что может дать система-восприемница. Это очень важный штрих в личности Главного, и Голованов фигурой полуумолчания просто подтверждает: Дело, интересы страны для Королева выше личной драмы прошлого.

Королев решает: пуск состоится 4 октября!

К этому моменту ракета Р-7 только дважды показала, что с полетом справляется нормально: созданную тепловую защиту проверили – головная часть впервые без разрушений достигла Камчатки.

Рисковали? Конечно! Правда, все системы ракеты на испытаниях показали себя хорошо. Но ведь случалось – на испытаниях все нормально, а в полете – «за бугор»! Очень волновался Рязанский: вдруг Лаппо что-то сделает в самый последний момент не так, и спутник не запищит, хуже – один раз просигналит и замолчит. Королев беспрестанно дергал руководившего всей работой Бушуева, человека очень ответственного, заставлял его все проверять и перепроверять, подтверждая надежность блестящего шарика, – ведь никто толком не знал, какие испытания ждут спутник. Доставалось от нервничающего Главного Максимову, Туркову, Хомякову, Ивановскому, да почти всем, кто работал по спутнику, с утра до позднего вечера между кабинетами метался Охапкин.

На даче Курчатова. Слева направо: академики АН СССР Сергей Павлович Королев, Игорь Васильевич Курчатов, Мстислав Всеволодович Келдыш. 1959 год

[РИА Новости]

– Полетел конденсатор!

– Трещина в блоке!

Когда, уже в Тюратаме, внезапно обнаружился оторвавшийся из-за плохой пайки проводок, гнев Главного достиг девяти баллов, он кричал инженеру и технику:

– Уволить всех! Отправить в Москву пешком по шпалам!!!

Пожалуй, только Тихонравов как главный консультант был спокоен. Ему очень нравилось, что из чертежей вдруг да народился такой симпатичный цыпленок, но в процесс производства и подготовки спутника к выводу на орбиту он практически не вмешивался. Михаил Клавдиевич лучше других понимал: более всех рискует Королев, никто, ни один человек, не смог бы развить такой темп подготовки к запуску спутника и выдерживать взятую на себя огромную ответственность. Если бы не фантастическая смелость Королева, думал Михаил Клавдиевич, до-о-о-олго бы мы добирались до спутника, ведь он единолично принял решение, а уж затем, с помощью Устинова, которого убедил тоже он, решение приобрело вид постановлений правительства.

* * *

И наконец первый искусственный спутник присоединен к носителю. После еще одной тщательной проверки мотовоз вывез ракету из МИКа. Некоторые участники этого события потом вспоминали слова Сергея Павловича, сказанные с какой-то затаенной грустью:

– Ну что ж, с Богом! Пойдемте провожать первенца.

Он мечтал о сыне – не получилось; получилось другое – стал «отцом» первых ракет и спутников.

Поблескивая, плыла ракета. Рядом с ней медленно шел Королев, держа в руках свою шляпу. Протрубил военный горнист. Кажется, весь Тюратам, вся долгая-долгая степь и само звездное небо встрепенулись от призывных звуков горна и ждут с напряжением мгновения старта: 4 октября 1957 года в 22 часа 28 минут по московскому времени.

– Все в бункер!

Леонид Александрович Воскресенский – руководитель испытательной команды от ОКБ-1, от полигона, как всегда, руководит «стреляющими» Александр Иванович Носов.

Уходит в бункер и Королев.

Два оператора у командного пульта: лейтенант Чекунов и старший техник Корнев. Сергей Павлович знает – сейчас Евгений Ильич Осташов скомандует «Ключ на старт!», и операторы повернут ключ и нажмут кнопку «Пуск».

Кто может ответить на такой, казалось бы, странный вопрос, почему именно этим троим было доверено открыть дверь первому спутнику, думал Бушуев, нет, в обычном смысле все понятно: они хорошо себя проявили, им можно доверять, но есть какой-то высший смысл во всем, что мы делаем, и в том, на кого падает выбор…

Покатился по степи рокот. Вырвалось пламя. Степь осветилась, точно гигантской молнией.

Ракета-носитель благополучно вывела спутник на орбиту. На 314-й секунде спутник отделился и донеслись первые долгожданные «бип-бип-бип»! Их будут ловить все наземные измерительные пункты (НИПы), от Камчатки до Крыма, а затем сигнал спутника разнесется над всей Землей, его поймает и услышит каждый радиолюбитель.

– Дорогие товарищи! – Королев был очень взволнован. – Сегодня свершилось то, о чем мечтали лучшие умы человечества. Пророческие слова Константина Эдуардовича Циолковского о том, что человечество вечно не останется на Земле, начинают сбываться. Сегодня на околоземную орбиту выведен первый в мире искусственный спутник. С выводом его начался штурм космоса. И первой страной, проложившей дорогу в космическое пространство, явилась наша страна – Страна Советов! Разрешите мне поздравить всех вас с этой исторической датой. Разрешите особо поблагодарить всех специалистов, техников, инженеров, конструкторов, принимавших участие в подготовке ракеты-носителя и спутника, за их титанический труд. Еще раз большое вам русское спасибо!

Удостоверение № 73 (временное) Королеву С.П. в том, что он является делегатом III Съезда профессионального союза рабочих авиационной и оборонной промышленности

[Музей космонавтики]

Полигон превратился в космодром.

И весь космодром ликовал. Все смеялись, обнимали, целовали друг друга, качали техников и конструкторов, кричали беспрерывно «Ура!».

Счастливый Василий Михайлович Рябиков звонил в Киев, где находился Хрущев, и в Москву. В 0 часов 58 минут 5 октября ТАСС сообщил:

«В течение ряда лет в Советском Союзе ведутся научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы по созданию искусственных спутников Земли. Как уже сообщалось в печати, первые пуски спутников в СССР были намечены к осуществлению в соответствии с программой научных исследований Международного геофизического года. В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли. 4 октября 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую скорость около 8000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли, и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего солнца при помощи простейших оптических инструментов (биноклей, подзорных труб и т. п.). Согласно расчетам, которые сейчас уточняются прямыми наблюдениями, спутник будет двигаться на высотах до 900 километров над поверхностью Земли; время одного полного оборота спутника будет 1 час 35 мин., угол наклона орбиты к плоскости экватора равен 65°. Над районом города Москвы 5 октября 1957 года спутник пройдет дважды – в 1 час. 46 мин. ночи и в 6 час. 42 мин. утра по московскому времени… Расчеты показали, что вследствие огромной скорости спутника в конце своего существования он сгорит при достижении плотных слоев атмосферы на высоте нескольких десятков километров. Искусственные спутники Земли проложат дорогу к межпланетным путешествиям, и, по-видимому, нашим современникам суждено быть свидетелями того, как освобожденный и сознательный труд людей нового социалистического общества делает реальностью самые дерзновенные мечты человечества».

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне Королевой. 1959 год

[Музей космонавтики]

– Вот это объявление дельное, – сказал Глушко.

* * *

Радио, телевидение, газеты всего мира кричали о самой важной новости: русские запустили первый искусственный спутник Земли! Его веселый победный сигнал сообщает Вселенной – космическая эра открыта!

Сообщение ТАСС о запуске первого искусственного спутника Земли, опубликованное в газете «Известия» № 237. 5 октября 1957 года

[Музей космонавтики]

Академик Благонравов в это время был в США и позднее рассказывал (его слова приводит П. Асташенков): «Меня ученые там буквально засыпали вопросами: как это СССР опередил США? Значит, межконтинентальная баллистическая ракета у вас не блеф? Не вкралась ли опечатка в цифру веса вашего спутника – 83 килограмма, ведь наш первенец будет весить всего несколько фунтов?

Как мог, я разъяснял заблуждения американских коллег. Нет, опечаток не было. Более того, уже готовился второй спутник весом в полутонну…» Через год, в октябре 1958-го, при Международном совете научных союзов создадут Комитет по космическим исследованиям, членами которого станут научные организации многих стран, и Благонравов будет с гордостью представлять в комитете СССР.

С самых разных концов Земли летели поздравления. Особенно рад был Королев отзыву Германа Оберта: «Я восхищен талантом советских ученых».

Сейчас есть разные мнения, почему удалось опередить американцев. Феоктистов в своей книге «Зато мы делали ракеты»[77] объяснял это тем, что в СССР «ракеты-носители, космические аппараты и корабли изготавливались в малом количестве», а производство «было практически штучным», и стартовые условия оказались с США примерно одинаковыми. Кроме того, не было недооценки американских инженеров. «A y них тогда была… Недооценка конкурента – опасный промах».

Дубликат вымпела, установленного на автоматической станции «Луна-2». 1959 год

[Музей космонавтики]

Иначе отвечал на тот же вопрос Б.В. Раушенбах: «…наследственное техническое отставание мы с успехом компенсировали “блеском ума”, совершенством и изяществом математических алгоритмов управления и моделей… которые парадоксальным образом приводили к поразительно простым конструктивным решениям…»[78]

Близка Раушенбаху точка зрения В.Д. Вачнадзе: «Творческий дух, который царил в коллективе ОКБ-1, и был основным звеном в цепочке наших успехов»[79].

В качестве причины, помешавшей США отправить на орбиту искусственный спутник первыми, называют и внутреннюю американскую конкуренцию между Агентством по баллистическим ракетам в Алабаме, работу которого возглавлял Вернер фон Браун, и военными (ВМС). Проект Агентства назывался «Орбитер» (Orbiter), военные ему противопоставили свой «Авангард» (Vanguard): как раз их предполагаемый спутник весом в 9 килограммов Королев насмешливо называл апельсином. Американская ракета-носитель могла вывести на орбиту груз не свыше 10 килограммов. Но и с ней оказалось не все гладко: 6 декабря 1957 года с мыса Канаверал ракета-носитель вместе со спутником смогла лишь чуть подняться и, «уйдя за бугор», взорвалась.

Командующие военные, занимавшиеся «Авангардом», считали непатриотичным участие бывшего нациста фон Брауна в национальном проекте. Этический запрет рухнул, как только был запущен советский спутник и многих в США охватила паника. Первым американским спутником стал Explorer-1 массой 8,34 килограмма: ракета с ним стартовала в ночь на 1 февраля 1958 года.

…Королев никогда, ни при каких условиях не согласился бы назначить конструктором спутника или советской ракеты кого-то из вывезенных в СССР немцев, работавших по Фау-2, думал Дмитрий Ильич Козлов, смотря сквозь стекла очков на журналиста и опираясь на стол своей одной рукой, а культю держа так, чтобы она не бросалась в глаза и не вызывала неприятных чувств у собеседника.

– Ваше КБ, Дмитрий Ильич, разрабатывает уникальные спутники-разведчики, и вы, конечно, можете ответить на такой вопрос: все-таки почему почти тридцать лет назад мы с первым спутником обошли США?

– Мы оказались тогда впереди благодаря Королеву.

Ракета-носитель «Восток» (в разрезе). Макет. М 1:10. 2008 год

[Музей космонавтики]

Глава 20

Гравитационный маневр

Края разбитых туч сокрытыми лучами

Уж месяц серебрит.

Еще один лишь миг, и лик его над нами

В лазури заблестит.

В. Соловьев

Никита Сергеевич Хрущев такого потрясающего эффекта от запуска ПС-1 не ожидал и был в восторге: мировой триумф! Как только ему доложили, какую шумиху поднял маленький блестящий шарик, он буквально влюбился в слово «космос», сулившее стране неоспоримый приоритет, а ему – уважение и зависть мировых лидеров. Пристальный взгляд Устинова, привыкшего ценить только тайную военную силу, тут же уловил: Хрущев теперь будет во всем поддерживать Королева, они совпали – оба жаждут высоты, и не столь важно, что понимают высоту по-разному. Даже в разоблачении Хрущевым культа Сталина Дмитрий Федорович видел прежде всего стремление, освободившись от гигантской тени, которая была еще много сильнее нового генсека, возвыситься над этой тенью. Сейчас он и Королева вознесет, подумал недовольно.

– Для армии, конечно, от этой оглушительной славы кое-какая политическая польза есть, – ворчливо сказал Рябикову, – а вот практической пользы никакой, только отвлечет Королева от вооружения. Отвлечет – перекроем средства.

– Академия ни одной ракеты без нас не вытянет.

– Есть, конечно, Янгель… Козлов… Решетнов… Макеев… Хорошие кадры, надо признать, выковали в НИИ-88… Да, еще Челомей.

– И все-таки, Дмитрий Федорович, пока Королев первый.

– Пока первый, – согласился Устинов.

Неплохо, пожалуй, что сына Хрущева, возмечтавшего стать великим ракетчиком, пристроили к Челомею, решил он, это уравновесит и немного приструнит Королева, получившего за спутник «закрытую» Ленинскую премию, а то он сам вместе с ним взлетел. Кремль щедро раздал награды: коллектив ОКБ-1 был награжден орденом Ленина, пяти сотрудникам присвоили звание Героя Социалистического Труда, одиннадцати присуждена Ленинская премия, сотни сотрудники ОКБ-1 получили ордена и медали.

Хрущев с искренней страстью увлекающейся натуры восхищался Королевым.

– Сергей Павлович, у нас в ЦК считали ваш спутник какой-то фантастикой! Пришлось мне самому поддержать ваши предложения! – говорил ему, приглашенному в Кремль.

– Спасибо, Никита Сергеевич, признаться, я сразу предполагал, что помогла ваша личная поддержка.

Хрущев смеялся до слез.

– Я и сейчас готов вас поддержать! На годовщину Октября ждем от вас подарка для страны! Советской власти сорок лет, срок почтенный и внушительный! Сможете чем-то нас порадовать? Понятно, что на Луну пока вы спутник не запустите…

На Луну пока не запустите, мысленно повторил Королев.

– А если отправить в космос… – он сделал намеренную паузу, – живого представителя фауны… Например, собаку?

– Космический полет спутника с собакой! – Хрущеву идея понравилась: неожиданно, эффектно, опять же впервые в мире. – Только обязательно к празднику! Мы в ЦК щедро вас отблагодарим!

В тот же вечер Королев позвонил Яздовскому, продолжавшему медико-биологические пуски на полигоне Капустин Яр.

– Владимир Иванович, срочно нужна собака для полета в спутнике! Есть подготовленные животные?

– Есть. Три из них совсем недавно прошли испытания в барокамерах и на центрифугах.

– Основная задача – проверка, может ли живой организм выдержать невесомость, – объяснял Яздовскому Королев, заглушая в себе голос сочувствия к обреченной собаке. – Придется пойти по стопам академика Павлова, у него были случаи гибели животных: собаку обратно вернуть мы не сможем. Но и проверить, перенесет ли живое существо невесомость и перегрузки, другого способа, к сожалению, нет. Отправить ракету мы обязаны к Октябрьской годовщине, то есть времени на подготовку в обрез.

На следующий день Фрол Романович Козлов собрал совещание и подтвердил: в ЦК ждут пуска спутника с животным к 7 ноября. Кроме чиновников высшего эшелона: Рябикова, Мрыкина и Пашкова, на совещание были приглашены специалисты-ракетчики во главе с Королевым: энтузиазма эта идея ни у кого из пришедших конструкторов не вызвала.

Космический корабль «Восток». Макет. Масштаб 1:3. 1970 год

[Музей космонавтики]

Выбор пал на тихую Лайку, не ведавшую, что ей суждено стать космическим камикадзе и обрести посмертную славу.

Мало кому в ОКБ-1 нравился этот эксперимент. Друг юности Петр Флеров, приглашенный Королевым в ОКБ и впоследствии помогавший как известный авиаспециалист решать многие проблемы, связанные с авиацией, а таких частных проблем было немало, – честно признался Сергею Павловичу, что он категорически против отправки в космос собаки до разработки способов ее возвращения.

– Да и я был бы против, Петро, – грустно признался Королев, – но не тебя же мне отправлять, чтобы понять невесомость и все прочее. А потом… – Он показал пальцем на потолок. – Сам понимаешь.

– Отступать нам некуда, – сказал Королев Бушуеву, тяжело осев в кресле. – Ты, Костя, теперь отвечаешь у меня за все космические проекты, так что не расслабляйся. Сейчас необходимо поднапрячься и ради веса максимально упростить конструкцию, думаю, не стоит отделять контейнер от ракеты. Нравится тебе все это или не нравится, нас уже сосватали.

* * *

И все-таки вдохновенный душевный подъем, который охватил Королева после полета первого спутника, заслонял неподходящие размышления. Еще с юности он умел вытеснять из сознания любые несоответствия. Внимание и заинтересованность Хрущева открывали небесное пространство для самых смелых космических полетов. Но сразу обходить Устинова Королев не думал: ракета Р-7 все еще не поставлена на вооружение, военные ворчат, что уязвим стартовый комплекс, и недовольны длительностью подготовки к стрельбе. И хотя Козлов в Днепропетровске улучшает боевые и летные качества Р-7, позиции ракеты в вооружении пока неопределенные, Устинов, если захочет, легко передвинет стрелки в эту сторону и охладит восторг Хрущева: царская любовь, как известно, изменчива и капризна… Значит, сейчас просто необходимо успеть запустить второй спутник к Октябрьским праздникам!

Спускаемый аппарат КК «Восток». Макет. 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Еще до первого спутника проектировались и разрабатывались в рамках проекта «Объект-Д» два других, один решили приспособить к полету Лайки. Королева беспокоила общая масса носителя, аппаратуры и контейнера с животным.

– Укладываемся, – доложил Ивановский, – точно в полутонну.

Детали изготавливали по эскизам. При сборке прямо в цехе по указаниям конструкторов и Главного на ходу что-то уточняли и меняли. Сергей Павлович из цеха не выходил днями, а Михаил Степанович Хомяков на заводе ночевал.

– Ты же, Олег, знаешь, – говорил он Ивановскому, – ЭсПэ ждать не может. Темп! Что задумано – делать немедленно! Работаем не с первой, а со второй космической скоростью!

В конце октября, через две с небольшим недели, спутник был готов и доставлен на космодром Байконур: так теперь называли полигон Тюратам. Вскоре привезли Лайку, всю в проводах, проведенных прямо под кожу к датчикам для регистрации дыхания, пульса, кровяного давления и других биологических показателей. С Лайкой была собачка-дублер. После побега пса по кличке Смелый Яздовский решил готовить заранее к полету сразу двух собак. Перед стартом, зная, что Лайка никогда не вернется на Землю, он старался не смотреть на Королева: оба чувствовали себя неловко.

3 ноября 1957 года Лайка стала первой космической собакой. Невесомость она перенесла хорошо. Голованов пишет о полете с восторгом: «А ведь и правда, это была замечательная победа! Собака не просто осталась жива, когда ее подняли в космос, но жила в космосе целую неделю! Она погибла от перегрева на седьмые сутки полета».

Не все его восторг разделяли даже в ноябре 1957 года. Попытались было подать голос защитники животных – их упреки тут же затонули в общей восторженной волне мировой информации. Фотографии и рисованные портреты симпатичной собачки украсили не только газеты и журналы, но и коробки папирос, сигарет, спичечные этикетки, городские плакаты, вывески и заборы…

…Королев ехал на «Волге» домой и грустно думал о двадцатилетнем солдатике-радисте. Один из инженеров рассказал, что, напившись, солдатик плакал и уверял, что слышал, как Лайка в космосе скулит… Подумал с горькой иронией: Сталин бы такой пуск в честь Октябрьской революции мог расценить как диверсию, добывал бы я опять проклятое золотишко, это в лучшем случае. Слава Богу, Хрущев совсем другой. В нем ни капли подозрительности. И даже к американам, страстно желая их обогнать, относится, по сути, как к своим братьям. А если ругает их, то как-то по-семейному…Солдатику приснилось… За состоянием Лайки пристально следили, организм ее хорошо перенес взлет, перегрузки, невесомость.

– Никите Сергеевичу не сообщали заранее, что Лайку вернуть на Землю не получится, – признался он Нине Ивановне. – Но, я так думаю, он был осведомлен об этом из своих источников… Другие собаки вернутся на Землю живыми.

– Если найдем материал для теплозащитного покрытия головной части ракеты, а решение уже на подходе, после еще двух-трех пусков с животными можно будет отправлять в космос человека, – сказал через несколько дней приехавшему в ОКБ Келдышу. – Нужны точные расчеты.

Спутник с Лайкой летал еще долго, пока не сгорел, породив переросший в легенду слух, что до полета Гагарина по околоземной орбите кружил в космическом корабле мертвый космонавт. Легенда имела печальный источник: один из первых космонавтов Валентин Бондаренко трагически погиб не в космосе, а при тренировке на Земле 23 марта 1961 года, – и объединила полет Лайки с идеей, рожденной больным сознанием какого-то американца, предложившего забальзамированные тела умерших знаменитостей превращать в искусственные спутники Земли.

* * *

В предзимний ноябрьский день, когда ставший бесконечным снег прятал под свой ровный белый покров степные высохшие травы, древний, как сама степь, старик-чабан выложил на полу юрты семь рядов гладких камушков по десять в каждом.

– Что тебе говорит гадание, дедушка? – ласково спросила красавица-внучка, работавшая посудомойкой в столовой на Байконуре и отпросившаяся на несколько дней, чтобы проведать одинокого старика. Вчера она с печалью рассказала ему про семидневный полет Лайки, отправленной в небеса в честь Октябрьской революции.

Старик поднял лицо, в его слезящихся узких глазах сверкнул отблеск пламени очага.

– Камушки говорят, гибель собаки – предзнаменование Всевышнего. Большевистской власти придет конец.

* * *

Сергей Павлович пишет Нине Ивановне:

«Котинька!

Подбери мне наиболее солидные статьи по ИСЗ – я бы их взял с собой для работы проф. К. Сергеева».

В отделе № 9 под руководством Тихонравова уже начали проектировать пилотируемый спутник для полета человека и возвращения его на Землю после одного или нескольких орбитальных витков. Сергей Павлович и Михаил Клавдиевич составили план по освоению космического пространства и созданию пилотируемого корабля. Вокруг Тихонравова тоже сгруппировались спутники: К.П. Феоктистов, И.М. Яцунский, Г.Ю. Максимов, Л.Н. Солдатова, Я.И. Колтунов, А.В. Брыков, Н.Г. Чернышов, П.И. Иванов, В.И. Галковский, В.А. Андреев.

Ракета-носитель Р-7 весила 287 тонн и способна была нести 4725 килограммов нужного груза. Компоновка ракеты оказалась очень удачной: она имела центральный блок и четыре отделяемых. Двигатели Глушко работали на керосине и жидком кислороде.

Запущенный 15 мая 1958 года спутник, именно он кодировался как «Объект Д», имел кабину в форме конуса и весил 1327 килограммов. К радости академика Келдыша и других ученых, принимавших участие в зародившейся космической программе, «Объект Д» был настоящей научной лабораторией: кроме аппаратуры для наблюдений за Солнцем – ультрафиолетом, рентгеновским излучением (все это было уже на спутнике с Лайкой), он предусматривал на высотах до 500 километров измерение магнитного поля, ионного состава атмосферы, концентрации положительных ионов, изучение состава космических лучей…

Марка почтовая «Лайка – первый путешественник в космосе. Второй советский искусственный спутник Земли». Из серии «Собака Лайка в космическом пространстве». 10 декабря 1957 года

[Музей космонавтики]

Был и еще один важный результат – при разработке этого спутника ракетчикам стало ясно: Р-7 нуждается в доработке и дальнейшие шаги в космос возможны только после модернизации «семерки» как ракеты-носителя. Для полета со второй космической скоростью нужна третья ступень и соответственно – двигатель.

Валентин Петрович Глушко теперь работал в связке не только с ОКБ-1, но и с двумя другими ОКБ: Янгеля и Челомея. На вопрос Королева о двигателе для третьей ступени ответил коротко:

– Загружен по уши.

Что делать? Сергей Павлович принял решение: разрабатывать двигатель в ОКБ-1 под руководством опытного двигателиста Михаила Васильевича Мельникова, а ему в помощь вызвал из Воронежа в Подлипки Семена Ариевича Косберга, главного конструктора ОКБ-154, где создали совместно с ОКБ Исаева два новаторских авиационных жидкостных двигателя. ОКБ Косберга занималось темой десятикратного увеличения тяги. Исаева Сергей Павлович ценил, его рекомендации поверил.

Приехавший Косберг напомнил Королеву Фаерштейна, председателя спортсекции Одесского губотдела ОАВУК. Давно погас в душе осадок от холодного письма с отказом отправить студента первого курса КПИ на соревнования в Коктебель, а вот поддержка Фаерштейном первого проекта планера СК-5 всегда вспоминалась с теплом. В Косберге, тоже подвижном, как пружина, Королев угадал конструкторский ум и, несмотря на почти карликовый рост, недюжинную силу и ремесленные навыки. Косберг действительно многое умел: в свободное время с удовольствием шил платья жене, ремонтировал семейным обувь. Родившийся в Слуцке в многодетной семье кузнеца, он привык всего добиваться сам, руководствуясь принципом: «выгонят в одну дверь – заходи в другую». Поскольку здесь его не выгоняли, а приглашали, он, войдя, просто взял да и перекрыл вход во вторую дверь конкуренту: оттеснил конструктора ОКБ-1, уже занимавшегося камерой двигателя, предложив свою разработку. Поколебавшись, Сергей Павлович принял вариант Косберга, а одному из помощников Мельникова, которого посчитал виновным в отставании по разработке камеры, устроил разнос:

Этикетка спичечная «Первый пассажир спутника – собака Лайка». 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Владимир Иванович Яздовский. 1950-е годы

– Напечатайте приказ о вашем увольнении без выходного пособия и срочно мне на подпись!

Сотрудник, на которого обрушился гнев Королева, вины за собой не видел и, хотя знал, что такие угрозы Главного обычно носят чисто демонстрационный характер, обидевшись, пошел в машбюро, напечатал приказ и принес на подпись. Вторая часть ритуала тоже была многим известна – Королев картинно рвал заявление и кричал:

– Вы что, хотите дома чай с вареньем пить? Немедленно на работу!

Через день Сергей Павлович поощрил того же сотрудника за быстрое и правильное решение другого вопроса.

«Третья ступень, – свидетельствовал беспристрастный мемуарист О.Г. Ивановский, – стала называться “Еленой”, а сокращенно просто “Е”. Блок “Е”. Для этого блока наши специалисты вместе с коллективом конструкторского бюро Семена Ариевича Косберга создали ракетный двигатель, которого еще не знала ракетная техника. Он мог запускаться в вакууме и в невесомости, причем имел очень хорошие характеристики и по тяге, и по собственному весу».

* * *

В первые мартовские дни 1958 года, заручившись поддержкой Келдыша, все больше увлекавшегося космосом, Королев направил в правительство предложение по разработке космических аппаратов для исследования Луны.

Поддержал Королева и Устинов. Однако и он, и почти во всем с Устиновым солидарный министр обороны Малиновский выпускать Королева из круга военных задач не собирались: вместе с тематикой по боевым ракетам на твердом топливе ему передали еще и соседнее ЦНИИ-58 известного генерала-артиллериста Василия Гавриловича Грабина, чьи пушки, как пишут военные историки, слыли во время Отечественной войны грозой для немецких танков.

Королев, сохранивший благодарное чувство к Тухачевскому, помнил, что Грабин с «красным маршалом» конфликтовал – резко отказался заниматься по приказу Тухачевского динамореактивными пушками системы Курчевского: воплощенные в металл на другом заводе пять тысяч пушек послужили не армии, а сборщикам металлолома.

Черток считал, что решение по передаче ЦНИИ-58 Королеву исходило от Устинова. С Грабиным Дмитрий Федорович был в натянутых отношениях еще с той поры, когда заносчивый артиллерист-конструктор выходил при решении любых вопросов лично на Сталина, обходя молодого наркома. «В 1959 году Устинову представился очень удобный случай убить двух зайцев: окончательно рассчитаться за все обиды с Грабиным, доказав ему наконец, “кто есть кто”, и удовлетворить настоятельные, законные требования Королева о расширении производственно-конструкторской базы», – Черток не сомневался, что предложение Устинова поддержал Хрущев.

Первым сторонником приоритета ракет в ущерб артиллерии был Берия. Весной 1953 года он приказал свернуть работы по тяжелым крейсерам, оснащенным артиллерийскими установками СМ-31, на тот момент считавшимися лучшими в мире. Постепенно все артиллерийские заводы перевели на ракетную тематику. «Свернув» самого Берию, Хрущев тем не менее вслед за ним настолько поверил в новое оружие, что даже своего сына Сергея видел только ракетчиком. Возможно, по совету Устинова, на тот момент заместителя председателя Совета Министров СССР, он устроил сына в ОКБ Челомея, подсуетившегося заранее для приобретения сотрудника, столь ценного и удачного для своей карьеры. Тут же министр обороны Малиновский по отработанной служебной логике стал активно Челомея поддерживать.

Родион Яковлевич Малиновский. 1950-е годы

Опасаясь, что военные заказы, а значит, деньги и на космические пуски уплывут в конкурирующее ОКБ, Королев старался убедить Малиновского в преимуществах ракеты Р-7 над разработками Челомея, заранее заслав в челомеевское ОКБ своих «разведчиков», чтобы убеждать, так сказать, на фактах. Подключал Сергей Павлович к приводимым доказательствам и личное обаяние. До него доползали слухи, что маршал Малиновский, боевой вклад которого ценил Сталин, – незаконнорожденный сын полицмейстера города Одессы: на высеченное грубоватым каменотесом лицо Малиновского падал теплый отсвет любимого моря, и легкий ностальгический акцент наделял дипломатические ходы оттенком искренности. Как талантливый актер не играет, а вживается в образ, так и Королев никогда не был притворно искренним: все исходило из его собственных чувств, только чувства не рассеивались в пространстве, а собирались в световой луч, направленный к главной цели.

Несомненно, и сам Королев, вслед за Хрущевым, считал, что сейчас ракетно-ядерный щит много важнее пушечной артиллерии. Хотя в те же годы США уделяли большое внимание созданию ядерно оснащенных артиллерийских снарядов, Королев пропускал ненужную для Дела информацию мимо сознания.

И все-таки вряд ли решение Устинова передать Королеву ЦНИИ-58 было вызвано запоздалой местью непокорному Грабину, скорее нелюбовь к нему послужила лишь фоном для решения, удовлетворявшего других «двух зайцев»: желание Хрущева всячески способствовать ракетчикам и просьбу Королева о расширении ОКБ-1. Самым удачным вариантом виделось поглощение соседней организации.

Леонид Васильевич Смирнов. 1982 год

Перед Василием Гавриловичем Грабиным Сергей Павлович испытывал некоторую неловкость и, понимая, что большая часть грабинских сотрудников станет работать в ОКБ-1, не хотел выставлять себя виновником ликвидации ЦНИИ-58.

Черток вспоминал, что Бушуеву и ему Королев сказал:

– Решение, конечно, нам на пользу, там большой коллектив, есть опытные конструкторы, налаженное производство – все это позволит нам развернуть новые работы не только по твердотопливным ракетам, но и по космосу. Но Грабин не перекати-поле, а тоже главный. И мне просто неудобно ставить ему подножку. И я по этому вопросу никакой инициативы проявлять не хочу. Поэтому на переговоры с ним идите оба.

Грабин любил цветы: территория вокруг ЦНИИ-58 походила на оранжерею. Генеральский кабинет тоже был «с ванной, гостиной, фонтаном и садом» – Королеву очень не нравились такие излишества. Когда Грабин освободил кабинет, Королев приказал всю «генеральскую роскошь» убрать. Убрали и экспонаты артиллерийского музея, из-за чего впоследствии пропали ценнейшие образцы боевой техники.

Парторга своего ОКБ-1 Королев попросил не трогать квартирную очередь присоединяемого ЦНИИ-58.

– У них уже два дома почти достроены, все нужно оставить как есть. Себе не прихватывать.

– Наши сотрудники, Сергей Павлович, тоже нуждаются в жилье.

– Решим! Дайте только срок, будет вам и дудка, будет и свисток!

Парторг улыбнулся:

– А заработная плата у наших от объединения с грабовцами не пострадает?

– Постараюсь, чтобы все отсталость как есть. Устинов понимает наши проблемы.

Присоединенное здание Королев сделал территорией № 2, «космическим крылом» ОКБ-1, возглавляемым Константином Давыдовичем Бушуевым. Правда, через три года Королев вернул и космос, и своего заместителя Бушуева к себе: грабинская территория потеряла специфику, став просто продолжением ОКБ-1, а генеральский кабинет на тридцать лет занял Борис Евсеевич Черток. Острословы поговаривали, что ради кабинета он и «подсидел» Бушуева, мол, Черток еще с Германии мечтал быть генералом и обожал «шикарную мебель». Вопреки острословам Бушуев и Черток тесно дружили и после «дислокации». Конечно, причина перестановок иная: в довольно долгий период реорганизации Королев прикрыл Бушуевым собственную роль в поглощении ЦНИИ-58, а отделение «космического крыла» предпринял как тактический ход для разжигания интереса грабовцев к новой для них научной теме и одновременно – для убеждения «дяди Мити», что самое важное для ОКБ-1 все-таки военные разработки, а все остальное, космическое, несколько в стороне. Но поскольку космос был главным для Королева, когда побочные цели были достигнуты, он вернул его себе.

* * *

Как-то раз на расширенном заседании Королев показал пальцем на Раушенбаха, перешедшего к нему в ОКБ-1, и грозным тоном произнес:

– Вот человек, который всегда нам мешает. Предсказывает всякие неприятности: это, мол, не получится, это откажет. Просто никаких сил нет с ним работать!

Все гневные взгляды устремились на виновного. Кто-то выкрикнул:

– Точно! Проходу от него нет с его помощниками!

– Пилюгин за него горой! – раздался другой голос.

– При чем тут он? Они живут с Келдышем на разных полюсах, – шепнул Рязанский Кузнецову.

– Как совет, так шторм, – тихо ответил ему Кузнецов.

Пилюгин начал нервно мастерить из бумаги коробочки.

Раушенбах вспоминал: «Я сижу, не знаю, куда деваться. Все смотрят с осуждением: вот негодяй какой – мешает Королеву работать!.. А Королев выдерживает паузу, снимает с лица гневное выражение и совсем другим, почти нежным голосом добавляет: “И, представьте, всегда оказывается прав. Если уж сказал, что не будет работать, обязательно это устройство отказывает…” Ну, а я на этом совещании нечто в подобном роде и утверждал. И согласились, в конце концов, со мной, наверное, не столько под влиянием моих аргументов, сколько под влиянием разыгранного Королевым спектакля – был он великий мастер и на такие номера…»[80]

В мае 1958 года в зале заседаний на техсовете горячо обсуждали представленный отделом Тихонравова уже готовый проект корабля, состоящий из кабины для человека и приборно-агрегатного отсека.

– Космолет… – начал было Феоктистов.

Королев недовольно вскинулся и спросил на украинском:

– Що за прiзвисько?

– По-моему, неплохое название, – проговорил Максимов.

– Лучше «Звездолет», – предложил Ивановский.

– Мы не фантасты все-таки – возразил Цыбин.

– Космолет подходит! – уперся Феоктистов.

Королев посмотрел на него исподлобья:

– Циолковский писал о воздухоплавании, вот и давайте назовем просто – корабль. Корабль-спутник.

Не всем понравилось предложение Сергея Павловича, но Главный есть Главный.

– Растекаться по древу не будем, сейчас у нас вопрос, как вернуть корабль на землю. Давайте колес не изобретать, вспомним, что мы уже имеем. И говорим коротко и по существу.

Все заговорили, перебивая друг друга:

– Идем на неоправданный риск! Корабль сгорит, входя в атмосферу!

– Вся наша работа – риск!

– Да, нужно защитное покрытие!

– Но без тормозной установки тоже не обойтись!

– Не забывайте про вес!

– Общую массу корабля надо свести к минимуму, это облегчит спуск.

– А может, все-таки не стоит возвращать весь корабль на Землю?

Все посмотрели на Феоктистова. Некоторые – с большим удивлением.

– Тогда и теплозащитное покрытие нужно будет только для отдельно спускаемого на Землю аппарата, а приборно-агрегатный отсек защищать не нужно, что упростит задачу!

– Не слишком ли решительно? – Королев записал что-то на листочке, обвел всех пронзительным взглядом и начал жестко и детально критиковать этот вариант.

Но Феоктистов не сдался, угадал: «Главный применяет один из своих виртуозных приемов, называвшийся “развалить избу”. Был у него и такой метод решения проблемы. Выступит на совещании с разгромной критикой наиболее смелого варианта, а потом слушает: найдется ли кто такой отчаянный, чтобы возразить и оспорить доводы самого Королева. Если предложение было дельным, серьезным, защитник непременно обнаруживался. И тогда Королев вдруг становился на его сторону. Назывался этот прием “развалить избу”. Если, мол, есть у нее, то бишь у идеи, настоящий хозяин, то возьмет ее под защиту, а если нет, значит, идея мало чего стоит. Шаманство!» [81]

– Приборно-агрегатный отсек можно отстыковать. А спускать только ту часть корабля, где будет человек, – проявил упорство Феоктистов.

– А как спускать?

Опять все заговорили, яростно заспорили. В конце концов пришли к выводу: пока самое надежное и проверенное – парашютная система.

– Я вас выслушал, – сказал, завершая совещание, Королев. – Без тормозной установки, несомненно, обойтись нельзя. Придется пойти на поклон к Исаеву, он в этом деле разберется лучше других. Насчет парашютной системы спуска будем прикидывать. Есть еще один, чуть раньше предложенный вариант – роторный, как на вертолете. Сейчас идут переговоры с вертолетчиками. Что касается раздельного спуска… – Главный сделал длинную паузу, – предложенного Константином Петровичем… – Снова пауза. Феоктистов от волнения побледнел. – Этот вариант стоит принять.

– Если вы думаете, что Главный конструктор какой-нибудь системы или корабля – творец этого корабля, – говорил Сергей Павлович[82], – вы заблуждаетесь. У Главного конструктора есть прямые обязанности, за которые он и морально, и по закону несет прямую личную и единоличную ответственность. Скажем, исходные данные. Спорят с ним сотни людей в течение трех месяцев. Наступает момент, когда эти данные должны быть утверждены. За утвержденные данные по закону и по совести ответственность несет персонально и единолично Главный конструктор. За методику. За безопасность. Ведь можно построить работу так, что не все предусмотришь, что-то не сделаешь. Но жизнь не обманешь, и это «что-то» обязательно вылезет! Разве может Главный конструктор все предусмотреть? Не может. Это плод коллективного труда. Методику надо выработать, надо отсеять все лишнее, надо взять главное, основное, надо установить порядок и надо его утвердить. Вот за это Главный конструктор несет персональную и единоличную ответственность.

* * *

Надеясь на проект новой ракеты для вооружения – Р-9, Устинов и Малиновский, как опытные аппаратчики, конечно, ясно видели: Хрущев прочно «подсел» на космические свершения, а Королев стал их гарантом. Подстегивали ракетный азарт Хрущева и постоянные вести из США. Там было создано Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA).

– Не опереди мы их с первым спутником, американцы бы не активизировались, – как-то заметил Глушко, – занимались бы они космосом вяло. Теперь поставили сверхцель – обязательно нас обогнать.

А Королев был счастлив: пусть от военных заказов он не свободен, пусть приходится заниматься разработкой стартового комплекса, скрытого в шахте, и нелюбимыми боевыми ракетами на твердом топливе, пусть пришлось уступить военным и разработать Р-11 и ее модификации с двигателем на азотном окислителе, но уже сбываются мечты Циолковского и Цандера: проложен мост в космос! Пора думать о достижении Луны!

Он перекидывает написание докладов на военную тему Б.В. Чернятьеву в отдел П.В. Цыбина, конфликтует с Глушко, заявляя на партсобрании о нарушение им графика поставок двигателей РД-107 и РД-108, и начинает активно заниматься лунной программой, уверенный: Хрущев поддержит.

Чернятьев позже вспоминал: «Сергей Павлович не любил больших сроков создания космических аппаратов, поэтому применялись различные формы ускорения работ. Порой это напоминало принципы “мозгового штурма” с расширенным составом разработчиков»[83].

Штурм – слово, очень точно характеризующее стиль Королева.

Голованов, считая, что Раушенбах не совсем точно называл Сергея Павловича полководцем, опять же опровергал собственное определение, характеризуя деятельность Главного в 1958 году как «наступление» на «лунном фронте». Глушко был прав: подчеркивали черты полководца в Королеве многие соратники. И сам Сергей Павлович, говоря о «штурме» космоса, невольно приоткрывал образ самого себя – полководца. Образ отражал его характер, пусть и с оттенком драматического усиления, и не противоречил другому определению – дирижер.

Конечно, Королеву хотелось быть первым и опять обогнать американцев, среди которых затерялся первый конкурент его юности Жорж Иванов, но за всеми демонстративно-публичными целями, если смотреть глубже, обнаружится более сильный мотив, характерный для Королева с юности, – стремление доказать. Доказать матери, что он не хуже ее избранника Баланина, доказать Сталину и власти, что он не виновен, доказать Вернеру фон Брауну, что он не только освоит его ракету, но и превзойдет… И – самому себе, что родился и живет на земле не зря, что его Дело самое нужное и важное. Распространившееся сейчас узкое слово «востребованный» никак не подойдет Королеву: оно отражает практическую сторону, а во всей деятельности Главного, несмотря на прагматичные установки и подходы, было много эмоционального, душевного. «Железного Короля» с юности возносил все выше и выше мощнейший порыв героического романтизма.

Если ребенок в раннем детстве ощущает себя покинутым, лишним, а при разводе родителей так обычно и случается, он, взрослея, должен стать нужным чему-то более весомому, чем травма детского возраста, ушедшая на дно души. В предельном случае стать необходимым – всем людям, своей стране и даже всему человечеству. Золотой дождь правительственных наград: Ленинскую премию, ордена, медаль Циолковского, новую квартиру на Самотечной возле Театра Советской армии, строящийся дом в Останкино – Королев так и воспринимал: награждают – значит, он и его труд нужны. Королев не был бы Королевым, отправляй он спутники только с целью демонстрации. 30 декабря 1958 года, получая «закрытую» Ленинскую премию, окрыленный вниманием власти и высокой оценкой, он сказал:

– Мы будем стараться решать дальнейшие задачи исследования околоземного пространства, окружающей нас Вселенной, стремиться создать ракеты, способные донести автоматы и человека до ближайших к нам планет.

Благополучное детство, о котором ныне так пекутся психологи, закономерно взращивает здорового среднего индивидуума, который может стать успешным благодаря удачной стартовой позиции, но почти никогда не станет выдающимся. Великое рождается из сопротивления. Победителей на горной тропе мало, но зато эти победители определяют картину мира. И Королев – один из них.

А путь был действительно тернист. Аварийные пуски по-прежнему случались. В декабре 1958-го из-за упавшей тяги двигателей еще одна ракета сгорела, войдя в атмосферу…

* * *

18 декабря 1958 года с полигона на мысе Канаверал был успешно выведен на орбиту спутник, передавший поздравление с Рождеством президента США Д. Эйзенхауэра. Никита Сергеевич был раздосадован.

– Когда, в конце концов, будет обещанная Луна?! – кричал он в телефонную трубку. – Почему они уже нас обходят?!

– Не обходят! Их спутник весит всего 68 килограммов, – пытался успокоить Хрущева Королев.

– Какая, к черту, разница, сколько он весит, когда с него вещает президент! Их техника опережает!

– Неудачных пусков за океаном много.

Хрущев легко переходил от гнева к доброжелательности. В этом они были с Королевым похожи. Но след гнева у Королева испарялся много быстрее, никогда не превращаясь в опасные облака мстительности.

– Давай, Сергей Павлович, мне в новогодние праздники Луну!

Аварии американских ракет Королев воспринимал как подтверждение общего сложного пути юной космонавтики, а победы американцев – как стимул. Голованов совершенно напрасно наделял Сергея Павловича такой чертой, как зависть: с юных лет соперничество Королева имело другое топливо – компонентом топлива, кроме постоянной потребности доказать, было и сконцентрированное в Сергее Павловиче стремление двух родов, давших ему жизнь на Земле, – к преодолению. И потому мечта Циолковского преодолеть земное тяготение так мощно отозвалась в душе Королева, соединив и собрав, как линза, все внешние лучи его деятельности в одну стрелу, летящую к цели – начать межпланетные полеты, отправить в космос человека.

Ракета-носитель для этого теперь была. Защиту головной части от высоких температур в 6–10 тысяч градусов при ее спуске на Землю в ОКБ-1 нашли – после долгих споров создали «шубу», призванную не согревать, а наоборот, защищать от жара. Теплозащитный материал оказался надежным. Головная часть ракеты Р-7 возвращалась без разрушений.

Праздничный подарок правительству Королев подгадал ко 2 января: «Луна-1» пусть и не долетела до Луны, пройдя на расстоянии 6000 километров от нее и став первым искусственным спутником Солнца, важно было другое: достигнута вторая космическая скорость, встает задача отработки точной траектории полета.

В марте на расстоянии около 60 000 километров пролетел мимо Луны американский спутник. Чуть позже в полет отправилась заокеанская обезьянка. Это подталкивает Королева к быстрому решению – он направляет в правительство предложение о создании космического корабля с человеком на борту.

* * *

В начале 1959 года бывшие политзаключенные Сергей Павлович Королев и Валентин Петрович Глушко избраны делегатами на XXI съезд партии.

– Что было на съезде, расскажи, Сережа, – попросила Нина Ивановна. – В газете пишут: министр обороны маршал Малиновский в своем выступлении отметил труд атомщиков и ракетчиков, о боевых ракетах говорил ваш Устинов, о мирном использовании термоядерной энергетики – Курчатов. Это все важно, но мне важнее твое личное впечатление

– Несколько преувеличил дядя Митя, – сказал Сергей Павлович устало, – утверждал, что освоено серийное производство военных ракет всех классов. Не всех. Ну, понятно, что это говорится для иностранных ушей. А ведь проблем нерешенных очень много. Ты мне сама переводила статью, где было сказано, сколько в США на вооружении поставлено ракет, больше, чем у нас. Приходится ради наращивания количества рассылать по филиалам лучших специалистов… Но меня сейчас больше волнует аппарат для попадания на Луну… Народ наш спорил, твердая ее поверхность или мягкая. Боялись все, если мягкая, неизбежны проблемы с прилунением. Я их убедил, что поверхность твердая.

– Как? – засмеялась Нина Ивановна

– Написал на листочке: «Луна твердая. Королев». Уверен, так оно и есть.

12 сентября «Луна-2» впервые в мире достигла Селены, попав в склон кратера Автолик. Было сообщено, что на поверхность Луны доставлен вымпел с изображением советского государственного герба.

Первый образец вымпела изготовил старый товарищ Королева Арвид Палло, свидетель стендовой аварии 1938 года.

Хрущев был доволен. Прилетев с визитом в США, он везде, где можно, с гордостью сразу сообщал:

– На Луне вымпел СССР!

А Королев уже размышляет о новом и невиданном: плазменных и ионных двигателях для космических аппаратов, – возможно, об ионных он задумался после прочтения романа «Туманность Андромеды», Ефремов такие двигатели предугадал. Но все это пока наметки Сергея Павловича, зависящие от ученых, в самых ближайших планах – фотографирование обратной стороны ночного светила.

Он максимально ускоряет работу баллистиков в своем ОКБ-1: начальник отдела Святослав Сергеевич Лавров, его замы, Аппазов и Ветров, инженер-исследователь Дегтяренко занимаются проблемой вибрации: при испытаниях «семерка» с новым блоком разрушилась от непонятных колебаний.

Бесконечно общается с Келдышем и его командой – облет Луны требует разработки особой траектории. Не дает отвлечься от проблемы облета Луны академику Ишлинскому.

Постоянно советуется с физиками и астрономами из Академии наук, – в Симеизе, где обсерваторией руководит Андрей Борисович Северный, не сильно верящий в успех дела, срочно совершенствуют аппаратуру: принимающими антеннами едет заниматься «главный радист» Рязанский.

Из ленинградского НИИ Королев выуживает специалиста высокого класса – телеинженера Петра Федоровича Брацлавца, с которым уже имел опыт сотрудничества, буравит подмосковный Красногорский завод: для фотографирования Луны нужен специальный фотоаппарат.

В общем, как всегда, создает обстановку штурма.

А еще приходится заниматься бытовыми и хозяйственными вопросами – эту нить он тоже не хочет полностью выпускать из рук. Ходатайствует перед А.И. Микояном об улучшении продовольственного снабжения Подлипок (Калининграда) и обеспечения города промышленными товарами.

Очень устает, но этого никто не замечает: в ОКБ и на Байконуре он никогда не позволяет себе расслабиться. С образом «железного Короля» так контрастируют его очень ласковые, исповедальные письма жене.

1 октября 1959 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне. За три дня до пуска ракеты-носителя «Восток-Л» с «Луной-3».

«…Дела наши здесь идут с необычным (даже для нас!) напряжением и обилием всяких трудностей. Это все, в общем, закономерно, т. к. наша ближайшая задача весьма трудна и сложна, даже просто по своему замыслу. Очень отрадно видеть, что такой большой коллектив самоотверженно трудится, буквально без отдыха, все забыв и думая только о том, чтобы выполнить задание. Я очень, очень рад, что вокруг выросли эти люди, ведущие наше дело вперед.

Все эти дни я как-то по-новому, с особенным вниманием присматривался и к своей личной работе здесь.

Конечно, я не работаю с гаечным ключом или электрическим пробником, но мне кажется, что глубоко участвую во всех процессах и работах, здесь идущих. Все же опыт есть и глаз наметан, а голова неутомимо подсказывает новые мысли. За эти 10–12 лет “такой работы” крепко связалась теория с практикой, расчет с конструкцией, замысел с исполнением.

И, наверное, мне выпало великое человеческое счастье трудиться в этом большом увлекательном деле – редкое для человека счастье! Вот и лирики немного, вероятно, русский человек без этого не может…

Я сделал и еще один вывод и довольно печальный из своих наблюдений: устаю страшно и даже не только физически, а как-то морально или душевно. После напряженной работы плетусь без сил, ложусь и проваливаюсь в пустоту сна, а проснувшись, чувствую себя неотдохнувшим.

Это очень плохо, я раньше этого не замечал за собой, и утомление бывало простым обычным и проходящим после отдыха, даже короткого.

Летят золотые годы, и они же неумолимо сказываются во всем этом! Как все же мало времени отведено человеку на его творческую сознательную жизнь – и для труда, и для благ жизни! Это так!

Я тоже часто и много о тебе думаю, мой родной и нежный друг, и самый мой любимый человек на всем белом свете!..»

* * *

И вот настал день пуска.

4–7 октября 1959 года. Тюратам.

– Сергей Павлович, радиокомплекс работает нормально. Осталось проверить ФТУ[84].

– Петр Федорович, проверяйте!

Брацлавец с гордой улыбкой глянул вслед Королеву: десятки раз делались проверки, и сейчас ведущий телеинженер ленинградского НИИ был абсолютно спокоен. Цикл фотографирования рассчитан на 55 минут, программное устройство работало четко – не подводило. Для передачи первых в мире фотоснимков обратной стороны Луны на Землю все готово!

И вдруг – сбой!

Брацлавец резко побледнел, на лбу выступил ледяной пот. 56 минут, 57, 58, 59, 60, 61, 62! Программа выдала 7 лишних минут! Неужели какая-то ошибка и – крах всего?! Что делать, что делать, резко запульсировало в мозгу, точно по его извилинам запрыгали, насмехаясь, лунные человечки, стуча каменными подошвами. Это как-то Женя Токарь, эксцентричный, но очень одаренный сотрудник Раушенбаха, пошутил, мол, встретят «Луну-3» на темной стороне ночного светила синие мстительные лунные обитатели. Вспомнились и мрачные слова Андрея Борисовича Северного: «Провальный план, сразу предупреждаю. Никаких фотографий обратной стороны Луны мы не получим…» Правда, Северный считал причиной обязательной неудачи солнечную радиацию…

Все эти мысли пронеслись вихрем. А над полигоном Тюратам время точно застыло на 62-й минуте.

– Что у вас там случилось? – Королев снова стоял рядом с Брацлавцом. Его зрачки сузились, но голос Главного звучал ровно.

– Непонятный сбой в программнике.

– Что значит «непонятный»?! Кому, как не вам, понимать все в ФТУ?

– Надо разбирать и смотреть.

– Даю вам два часа. Разбирайте станцию – и в лабораторию!

В лаборатории собрались все: от монтажников, быстро водрузивших ФТУ на стол, до огорченных заместителей Королева. Народ столпился вокруг Брацлавца: дыхание взволнованных людей начинало сдавливать ему затылок и виски.

АМС «Луна-3». Макет. 1970-е годы

[Музей космонавтики]

Стремительно вошел Сергей Павлович. Никто не шелохнулся: все глаза были буквально примагничены к столу, будто на нем стояло не ФТУ, а восседал сам дух Луны, препятствующий проникновению человека в свои тайны.

– Все вон отсюда! – крикнул Главный – и остановившееся время вздрогнуло и ожило. – Чтобы ни одного лишнего здесь не было! Поставить охрану с автоматами у дверей! Никого не пускать!

Королев вышел первым – и, приостановившись на мгновение, оглянулся: за ним высыпала толпа. А за ней проскользило непонятное туманное облако: таких аномальных явлений было немало на полигоне, никто уже не обращал на них внимания, все загадочное списывая на атмосферу. Проскользило – и рассеялось.

Если не запустим сейчас, думал Королев тревожно, придется отложить еще на год. А ведь американе тоже не дремлют, нельзя промедлением дать им шанс обогнать нас! Нужно торопиться.

Устал, конечно. Еще этот ненужный полет в Москву из-за споров, какая выдержка для фотоснимков окажется лучшей. Лишняя, только изматывающая суета – Брацлавец верно сообразил: с короткой хорошие получаются кадры.

Устал. И Нина тоскует. Сейчас бы к ней…

Нельзя! Мы открыли космическую эру – и обязаны не сбавлять темп! Потому многое решаем на ходу! От этой спешки и ошибки.

Зал «Утро космической эры»

[Музей космонавтики]

Навстречу попался один из молодых сотрудников, доработавших прямо на полигоне систему электропитания.

Хороший парень. Но не до бесед сейчас. Все в напряжении…

Миновали друг друга молча.

И с американской фотопленкой, более стойкой, чем наша, совершенно случайная удача: спасибо военным, сбившим их разведывательный зонд. А не суйте свой нос куда не следует!

Королев улыбнулся и посмотрел на небо.

Климат здесь тяжелый, но сколько ясных солнечных дней! Вот и сегодня: небо сияет! Так неужели круглосуточная работа насмарку из-за программного сбоя?! Народ хоть и железный, но почти без сна, тоже на пределе. Многие сомневаются… Сомнения расслабляют ум и волю. А вот скептики – не враги прогресса, наоборот, стимул для того, чтобы их скептицизм опровергнуть! И опровергнем!

Он достал свои заветные две монетки, подержал между пальцами, убрал.

…Раушенбаху, несмотря на разные мнения, в том числе и скептические, верю полностью – расчет на силу притяжения Луны точен. Молодец! Такой вот гравитационный маневр! «Луна-3» – первая в мире! – способна будет поддерживать необходимую ориентацию в космосе заданный период времени! Надеюсь, Землю по ошибке не снимет. Королев добродушно усмехнулся. Ребята с Красногорского завода тоже не подвели… Почему же сбой программы?!

Легкий ветер коснулся его щеки. Точно нежная рука жены. Коснулся – и тут же стих. Как быстро проносятся золотые годы, грустно подумал Главный, лучшие годы для сознательного труда… Он вздохнул. И стремительно пошел к своему временному жилью.

Теперь одна надежда на толковость Брацлавца…

* * *

Начал было письмо жене Нине, но, полусидя, прислонившись к стене, минут на тридцать отключился, и привиделось, что у него в руках непросохший еще снимок обратной стороны Луны. Радостно встрепенулся, встал, прошелся по своему походному кабинету. «Запуск состоится несмотря ни на что! Снимки будут! Обещаю Вам, Константин Эдуардович! Вы же верили, что Луна может в будущем стать плацдармом для дальнейшего освоения космического пространства! С каким упоением читал я Вашу повесть о ней![85] До сих пор помню целые отрывки наизусть»:

«…мы решились предпринять свое путешествие по Луне: по ее долам и горам…»

«Эти темноватые, огромные и низкие пространства Луны принято называть морями, хотя совсем неправильно, так как там присутствие воды не обнаружено…»

«Не вулканы ли эти в былое время выбросили довольно часто находимые нами камни? Иное происхождение их мне непонятно».

«Однажды в стороне заметили над вершиной одной горы огромный и высокий сноп света…»

В сокровенный постоянный мысленный разговор с патриархом теоретической космонавтики Королев не посвящал никого.

Вот и сейчас произнес мысленно: «Константин Эдуардович! “Луна-3” обязательно начнет исследование обратной стороны Луны! Старт состоится!»

* * *

– Чтобы все поверили, что все будет хорошо, сам я должен в это верить, – говорил и писал Королев жене.

И он поверил. Уверенность его передалась всем.

Американский психотерапевт Бернард Бейтман считает, что люди соединены особым полем с сознанием того человека, с кем связаны эмоционально. Соединение особенно отчетливо в стрессовых ситуациях – возникает единая психосеть: сильные чувства или захватывающие идеи «индуктора» транслируются и воспринимаются другими, становящимися как бы частью его собственного сознания. Такую общую взаимосвязь ученый назвал психосферой.

Бутылка из-под шампанского «DIN FOU. Henri Maire». Одна из тысячи бутылок, присланных в СССР французским виноделом Анри Мэром после запуска АМС «Луна-3». 1959 год

[Музей космонавтики]

Вероятно, именно по этой «психосети» передавалась людям уверенность Главного. И сейчас над полигоном Тюратам все выше и выше поднималась, захватывая чувства всех, общая мысль: «Запуск состоится!»

Брацлавец тоже внезапно понял, что нужно делать. Он даже засмеялся, почему-то совсем некстати вспомнив, что «Енисей», в котором пленка проходила все стадии обработки, шутники в ОКБ называли «банно-прачечным трестом». Он просто поменяет приготовленное к отправке ФТУ на запасное! Потому что ошибку в программе за два часа найти и тут же исправить – не получится.

И вот «Луна-3» установлена на ракету-носитель «Восток-Л». Старт! Все нормально. Королев не торопится выразить радость, но «психосфера» уже сигналит: Главный доволен и окрылен. 4 октября 1957 года СССР открыл дверь в космическую эру. Ровно через два года «Луна-3» начала свой полет, чтобы узнать тайну небесного ночного светила, о котором сложено столько легенд и мифов.

* * *

В славянской мифологии богиня Луны Дивия, созданная богом-творцом Родом, сестра Хорса, бога Солнца, светла лицом и добра к землянам: помогает им видеть в темноте, оберегает их сны, ведет счет времени. До сих пор в некоторых сферах жизни принята ориентация на лунный календарь. А в казахской романтической сказке Луна, дочка хана Месяца, всегда печальна, потому что полюбила она простого земного корабельщика, да только суровый отец-хан поставил условие: отдаст он свою прекрасную дочь ему в жены, если корабельщик совершит такой подвиг, о котором заговорит весь мир. И отправился корабельщик к Солнцу, чтобы добыть для хана Месяца камень мудрости, счастья и бессмертия. И ждет его Луна до сих пор, оттого так печальна, побледнело ее лицо, сгорбила ее долгая тоска.

Олег Генрихович Ивановский

Кто-то из астрономов назвал обратную сторону Луны горбатой. Но, может быть, правы египтяне? Рассказывали они, что у бога Гора, племянника бога Сета, было два одинаково ярких глаза: Луна-Тот и Солнце-Ра. Когда Гор дрался с Сетом, дядя повредил племяннику один глаз – Тот. Не оттого ли Луна утратила ровность? Не отражено ли в этом мифе древнее знание о космических столкновениях небесных тел? Ведь есть версия, что и Луна образовалась благодаря столкновению с Землей.

Сейчас науке известны почти все черты «темного» лика печальницы-Луны. Кора обратной стороны действительно значительно толще коры видимого ночного диска. На ней много разноуровневых возвышенностей; совсем недавно китайский планетоход Yutu-2 обнаружил среди них еще и весьма странный очень длинный камень…

Самая высокая точка Луны – 10 километров 786 метров – рядом с кратером Королев. Недалеко и Циолковский, и Цандер.

Марк Лазаревич Галлай. 1940-е годы

* * *

Руководство полетом «Луны-3» велось с горы Кошка в Крыму: там разместили «походный» центр дальней космической связи. На следующее утро Королев вылетел в Крым.

– На Кошку автомашиной? – спросил Келдыш, тоже летевший в Симеиз.

– Передают, что там идет мокрый снег, – сказал Королев, – я бы рискнул. Но подвергать опасности всех не имею права. Запрошу вертолет.

На присланном вертолете, вспоминал О. Ивановский, летели до Ялты, а уже оттуда на машине, которую обеспечило приехавшее встречать москвичей партийное начальство. Секретарь горкома незаметно разглядывал всех, а засекреченную «важную персону» – с особым интересом. Главному такое внимание нравилось как признак уважения: нет, не к нему лично – к Делу.

7 октября в 6 часов 30 минут по московскому времени станция начала фотографирование обратной стороны Луны: продолжалось оно более сорока минут.

Королев нервничал, ожидая снимки. А Келдыш, чтобы скрыть волнение, шутил, что лунная дева, обитающая на темной стороне, поймает «Луну-3» и жестоко накажет за непрошеное вторжение в ее владения.

– Поэтому не ждите, Сергей Павлович, – вторил с легкой иронией тоже волнующийся академик Ишлинский. – Северный бродит угрюмо и опять предсказывает, что изображения не получатся, а он мастер гаданий!

Скафандр СК-1. 1959 год

[Музей космонавтики]

Как известно, самое тяжелое – ждать. Ожидание натягивает тетиву времени, томит, тревожит, изматывает. И вдруг внезапно – выпускает стрелу свершившегося!

– Лунной деве вашей я, видать, приглянулся, – со смехом сказал Королев, когда ему принесли первые, еще влажные фотографии, – посмотрите, каков от нее подарок!

Дождавшись, когда один из снимков высохнет, он быстро написал на обороте: «Уважаемому А.Б. Северному первая фотография обратной стороны Луны, которая не должна была получиться. Королев. 7 октября 1959 года».

Эта надпись Королева постепенно набирает в Сети популярность, появляясь на сайтах рядом с гагаринским «Поехали!», давно ставшим интернет-мемом…

…Говорят, Петр Федорович Брацлавец был абсолютно уверен, что Королев так и не догадался о подмене. И – напрасно! Главный с его сверхчутьем мгновенно понял: исправить программу в такие короткие сроки нереально. Значит, оставался только один вариант: поменять камеру ФТУ на резервную, о которой Сергей Павлович прекрасно знал, поскольку вникал абсолютно в каждую деталь, в каждый, даже самый малый вопрос. Но открыто решить в последние минуты перед запуском вопрос подмены Брацлавец не мог: без дополнительных испытаний и протоколов это было сделать нельзя. У него фактически не оставалось другого выхода: обойти жесткие предписания или… Пан или пропал.

В исключительных случаях Королев отходил в сторону от руководства, оказав полное доверие человеку, ответственному за определенную часть работы, чтобы тот в ситуации экстремального выбора принял самостоятельное решение с помощью своей собственной интуиции. И знал: такое решение может оказаться самым верным.

Снимок «темной стороны» Луны облетел все зарубежные газеты и журналы. Вскоре в Академию наук СССР из Франции прислали тысячу бутылок отборного вина. Как выяснилось, один французский винодел, Анри Мэр, еще до полета «Луны-3» поклялся в дружеском споре, что поставит тысячу бутылок тому, кто сможет увидеть лунный затылок.

Этот забавный факт, подтверждающий честность винодела, свидетельствует и о другом: полетов к Луне ждали не только в США, предчувствия подобного космического события роились во всем мире. И Королев с точностью локатора такие ожидания угадывал.

10 декабря 1959 года выходит постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о создании Межведомственного научно-технического совета по космическим исследованиям (МНТС). В состав президиума Совета вошел академик Благонравов, от ОКБ-1 – Королев и Бушуев. Академик Келдыш стал его председателем.

Глава 21

Шаг в неизведанное

Все степь да степь. Безбрежная, как море…

А. Фет

Когда-то бабушка Сергея Павловича, Мария Матвеевна, мечтала, что станут они с мужем поставщиками двора Его Императорского Величества. Другими словами, хотела она подняться по ступенькам к самому царю, стать ему нужной и тем прославить свое имя. Все это удалось ее внуку. Только огурцы, да простят юмор фанаты Королева, стали ракетами, а в роли царя выступил на политической сцене первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев.

1960 год начинался с кремлевского новогоднего банкета: впервые Королев и члены Совета главных встречали Новый год в «царских палатах» Хрущева.

Нина Ивановна очень волновалась, долго выбирала платье, переодевалась, плотно закрыв шторами окно, – они уже переехали в останкинский особнячок, и ей все время мерещилось, что охранники, приставленные к дому Главного, видят все, что она делает.

Феоктистов считал, что «практичный СП» превратил охранников «в своих, к тому же оплачиваемых государством, слуг: носили за ним его портфель (там же секреты государственного значения!), привозили продукты домой (тоже секретные!), вызывали машину, докладывали все нетайные и тайные новости о сотрудниках, о подслушанных спецслужбой разговорах».

Возможно, это было и так. Но не могло прошлое исподволь не давить напоминаниями: колымские конвоиры, приставленная «свечка» в «шарашках» – отбрасывали свою тяжелую тень на «почетный караул» у останкинского дома.

– Сегодня охраняют, а завтра войдут и крикнут мне: «А ну собирайся, падло, с вещами!» – не раз мрачно шутил Королев

Нина Ивановна, вспоминая эти горько-саркастичные слова мужа, печально думала уже после его смерти: закольцевал его судьбу любимый им останкинский дом. Напоминал ему посаженный сад: вишни, яблони, груши, сливы – усадьбу в Нежине и детские годы… А живи они по-прежнему в Подлипках без всякой охраны или в квартире на Самотечной, может быть, он и не заболел бы? Она перебирала в памяти несколько их счастливых останкинских лет, цепляясь за каждую мысль, казалось, приоткрывающую ей причину его ухода. Организм Сережи был далеко не богатырский, но самые тревожные «звоночки» со стороны здоровья начались ведь здесь, в Останкине.

На кремлевский новогодний банкет никакие тяжелые предчувствия не наплывали. Шампанское, тосты, смех, танцы – все сливалось в победную праздничную ораторию.

Валентин Петрович Глушко, не изменив себе, хранил непроницаемое лицо. Лишь порозовевшие щеки выдавали скрываемое возбуждение. Он признавался самому себе, что ему весьма льстит внимание первого лица государства. Николая Александровича Пилюгина больше интересовало меню. Он сам был не прочь в свободные минутки покулинарить и сейчас присматривался, не откроет ли что-нибудь новенькое из представленных блюд. А его живую общительную супругу очень интересовало оформление праздничного стола.

Сергей Павлович, исподволь наблюдая за Хрущевым, одаривающим своим вниманием присутствующих женщин, почему-то вспомнил, как танцевал с юной Валей Гризодубовой в Коктебеле, попытался ее поцеловать, а она обожгла ему щеку пощечиной.

Через день после новогоднего банкета Королевы были приглашены на дачу к Хрущеву в Михнево, где их ждал обед и нехитрые «барские забавы»: от катания в санях по морозной дороге до стрельбы по мишеням, сообщающим позвякиванием об очередном попадании… В Михнево прибыли и Глушко с Пилюгиным, тоже с женами.

– Никита очень обаятельный в домашней обстановке, – сделала вывод Нина Ивановна, когда вернулись в Останкино.

– Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь, – угрюмо ответил Сергей Павлович. – Гениальный Циолковский большую часть жизни прозябал в нищете, зато был свободен. А мы – в клетке!

– По-моему, «и барский гнев, и барская любовь»…

– Я произнес то, что хотел произнести! – вспылил он.

* * *

В начале 1960 года «изделие Козлова» – первая в мире межконтинентальная баллистическая ракета Р-7 была принята на вооружение.

Внезапный Карибский кризис покажет важность и нужность ракет: к тому моменту на боевом дежурстве будут находиться 48 пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет Р-7 и янгелевских Р-16 с термоядерными боеголовками. На Кубе разместят ракеты средней дальности Р-12, нацеленные на американские города, и реактивные самолеты, начиненные атомными бомбами. Военные историки полагают: такая реакция СССР и сыграла решающую роль в урегулировании конфликта.

Королев не любил политику. Но понимал: расслабляться и отказываться от военных заказов никак нельзя. Наоборот – нужно их выбивать. Устинов все отчетливее охладевал к ОКБ-1, сделав ставку на Янгеля. Освободил его «Южное» от всех королевских ракет, ядерные для морфлота передал в Златоуст Макееву.

Созданная после Р-7 ракета Р-9 стала ответом Королева и ОКБ-1 на критику военных, недовольных кислородным окислителем топлива, потерями кислорода, долгой заправкой ракет и уязвимым стартовым комплексом. Дальность у более изящной Р-9 была такой же, как у ее предшественницы Р-7. В.П. Мишин предложил использовать охлажденный кислород – потеря кислорода стала минимальной. На полную технологическую подготовку к пуску требовалось теперь не больше 20 минут, а в варианте пуска из шахты приблизительно 5 минут, поскольку в течение длительного срока Р-9 могла находиться в стартовой готовности. Ракета обладала мощным термоядерным зарядом в 5–10 мегатонн и достаточно высокой точностью поражения. Разработана была новая система управления ракетой с помощью отклонения двигателей. Двигатель РД-111 для «девятки» создал Глушко.

– Янгель воюет со мной, выступает за высококипящие компоненты топлива, за окислитель на основе азотной кислоты, но я стою на своем, я уверен – наш путь безопаснее и чище! – убеждал Королев Устинова.

– На этом пути встает большая гора, – сердился Устинов, – проблема транспортировки и хранения переохлажденного кислорода. В копеечку перевал через нее выливается.

– В США в качестве окислителя в межконтинентальных баллистических ракетах «Атлас» и «Титан» тоже используют кислород!

– Этот аргумент не для меня, – усмехнулся Дмитрий Федорович, – я лично с американцами не соревнуюсь.

* * *

К счастью, Хрущев буквально влюблен в Королева и в космос. Королеву это передают «свои» люди из ЦК, его «уши и глаза». Пропустить момент нельзя – и на волне военного успеха он пробивает космический проект: принимается решение о создании научного центра по подготовке космонавтов.

Королев С.П. вручает грамоту Чертоку Б.Е. за успешное осуществление полета автоматической межпланетной станции. 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Есть такое расхожее выражение: Петр Первый открыл окно в Европу. Королев открыл окно в космос.

– Неудобная для военных наша «семерка» оказалась ракетой космической! – однажды сказал он, постучав карандашом по столу: красный он давно заменил синим. – Я абсолютно уверен в ее долгой жизни.

Собравшиеся в его кабинете: Мишин, Охапкин, Бушуев, Черток, Крюков, Цыбин, Ивановский, Феоктистов, Максимов, Мельников – молча смотрели на него.

– Космос, конечно, принадлежит всем, я за международное сотрудничество. Пока мы с вами в самом начале, за первыми полетами людей последует создание постоянной орбитальной станции, о таких станциях мечтал Циолковский, и уже на них научные сотрудники из разных стран будут систематически вести равносторонние наблюдения и проводить опыты… Но сейчас мы поставлены в жесткие условия холодной войны и обязаны послать человека в космос первыми. Давайте по форме спускаемой кабины без «расползаний», коротко и по существу. В ней сначала отправим животных.

19 августа 1960 года впервые с космической орбиты вернулись два живых существа – симпатичные дворняжки Белка и Стрелка!

Посадку произвели по системе ориентации на Солнце. Корабль-спутник благополучно сел в поле, неподалеку от Орска. Журналисты писали, что оказавшиеся неподалеку крестьяне были весьма удивлены, когда приземлившиеся вскоре парашютисты извлекли из странного контейнера обычных собак.

Часы наручные «Победа». Аналог наручных часов, впервые отправленных на космическом аппарате с собакой Чернушкой. В подарочной коробке. 1954–1962 годы

[Музей космонавтики]

Катапультируемый контейнер для животных Второго космического корабля-спутника. 1957 год

[Музей космонавтики]

Кроме Белки и Стрелки в космос на том же корабле слетали две белые крысы, белые и черные мыши. Отправлены были и вернулись семена растений. Циолковский считал, что на обитаемых орбитальных станциях, которые он не очень удачно называл колониями, можно взращивать все необходимое для жизнедеятельности человека. Королев начал проверять это экспериментально, вспомнив первые опыты Цандера: ученые должны были убедиться, что семена, побывав на орбите, дадут всходы, – и определить, будут ли в растениях изменения.

В то же время Королев занят контролем над разработкой четырехступенчатой ракеты-носителя «Молния». А весной попытались запустить «Луну-4».

Над Тюратамом гулял теплый ветер, еще не носивший пыльные вихри. Уже кое-где проклюнулись степные дикие тюльпаны, все казалось таким мирным и надежным.

– Зажигание!

– Пуск!

Внезапно пламя рванулось в сторону – отпала боковая часть ракеты – взрыв! Тут же – второй! Из МИКа выскочили люди: выбило оконные стекла, взрывной волной вышибло двери. Был серьезно поврежден и стартовый комплекс.

Неприятно, но в Москву об аварии сообщать надо.

– Счастье, что жертв нет, – говорил маршал Неделин Королеву.

Жертв нет, повторил Сергей Павлович и поймал себя на тревожной мысли: сейчас нет, скоро будут. Отогнал непрошеную мысль, подумал спокойно и трезво: техника новая, тревоги понятны, никто от аварий не застрахован.

Хрущев, взявший чемпионский разбег на трассе космических побед, остановиться уже не мог: о неудачных пусках не должны были знать ни в СССР, ни за рубежом, а данные иностранной разведки нетрудно списать на лживые и клеветнические «вражеские голоса». В СССР, считал Хрущев, не должно быть аварий, тем более с ракетной техникой, – зарубежный противник обязан бояться советской мощи, а советские люди пусть спят спокойно, веря партии, ведущей в светлое будущее их детей и внуков.

Никита Сергеевич сам верил в скорое наступление светлого будущего.

* * *

28 июля 1960 года отправили в космос двух собачек – Чайку и Лисичку. Казалось, учли абсолютно все, инженеры и конструкторы утверждали: с техникой полный порядок.

– Пуск!

Ракета-носитель пошла ввысь нормально, но через несколько секунд опять подвела «боковушка»: взорвался двигатель, ракета сгорела вместе с маленькими пассажирами.

Погибли и две другие собаки, отправленные на орбиту вокруг Земли, Пчелка и Мушка. Полет начался и проходил успешно, подвела командная автоматика: спуск должен был произойти на чужой траектории. Из-за конспирации по команде с Земли корабль уничтожили.

Терпели аварии и американские ракеты. В параллельном космическом сюжете пульсировали сходные коллизии.

– Нам американе наступают на пятки, во главе с фон Брауном, после неудач их новый спутник «Пионер» поддерживал связь до удаления на 36,2 миллиона километров. И пытаются в ускоренном темпе создать корабль «Меркурий», чтобы послать на земную орбиту человека, – сказал Сергей Павлович. – Нужно поторопиться и опередить.

Шло обсуждение формы спускаемого аппарата – быть ему шаром или конусом

– С вооружением они уже нас обставили! – подал голос Феоктистов. – А Глушко делает двигатели для Янгеля.

– Мы все без вас, Константин Петрович, знаем, в курсе! – сказал Мишин сердито. Он считал молодого проектанта выскочкой. – Отношения с Валентином Петровичем все сложнее регулировать. После доклада Сергея Павловича по первому этапу комплексной ракетной системы, где он совершенно доказательно разъяснил, почему тяга в 100 тонн для глушковского двигателя невозможна, Валентин Петрович стал не стесняться проявлять свою неприязнь к нам.

– Я бы неприязнью это не назвал, – задумчиво сказал Королев.

Мишин на секунду остановился, но, уловив, что реплика Главного скорее дипломатическая, чем оценочная, продолжил:

– К тому же Глушко свертывает работы по кислородно-керосиновым двигателям. Привлекаем теперь к разработке ОКБ Люльки, тоже авиационное ОКБ Кузнецова и отпавшее от нас ОКБ Исаева. Глушко зазнался! И постоянно задерживает двигатели первой ступени!

В апреле на стол Королева ложится вывод: в течение трех лет, с 1958 по 1960 год, в ОКБ-456 (В.П. Глушко) не смогли создать двигатель на кислороде, отвечающий ранее выданным характеристикам по удельной тяге и весу с удовлетворительными эксплуатационными характеристиками.

– Иногда меня преследует чувство, – доверительно говорил Королев Тихонравову, – что мы снова провалились в 30-е годы… В моем ОКБ собралась сейчас верная старая гвардия: Петр Флеров, Арвид Палло, из гирдовцев: Леня Корнеев, Яша Голышев, Александров Павел… И вот Глушко прислал свои предложения с ультимативным требованием их принять. Я отправил ему ответ, что тон его мне не по нраву. Пусть снизит градус спеси.

– Обойдемся с тяжелым носителем в случае чего без Глушко, – говорил в те же дни Королев Мишину. – Николай Дмитриевич Кузнецов тоже дельный двигателист. Устинов, конечно, на меня давит. Он горой за Валентина. И на Никиту действует в этом направлении. Надо срочно Неделину отправить отчет по ракетам на твердом топливе. И, пожалуй, нужно написать ему и Малиновскому, указать на недостатки по внедрению кислорода у Глушко. Методы хранения у него никуда не годятся. Недопустимо свертывать кислородную тематику. Скоро у нас будут свои хранилища для переохлажденного кислорода.

Скафандр «Беркут» для внекорабельной деятельности. 1963—1964-е годы

[Музей космонавтики]

* * *

Межпланетные полеты Королев задумал после Луны начать с Марса.

– Вперед, на Марс! – улыбнувшись, сказал Главному Тихонравов, узнав об этих планах. – Часто вспоминаю Фридриха Артуровича.

Ракету-носитель оснастили четвертой ступенью. Но в радиосистемах Рязанского уже в Тюратаме повылезали «бобы» – так на сленге ракетчиков обозначались технические неполадки. Михаил Сергеевич походил на тень от усталости и волнения, председатель Госкомиссии Тюлин нервничал.

Чучело собаки Белки. Начало 1970-х годов

[Музей космонавтики]

Чучело собаки Стрелки. Начало 1970-х годов

[Музей космонавтики]

Сергей Павлович пишет обо всех проблемах Нине Ивановне:

«…Мы никак не можем подготовить нашу работу к ее, т. е., решающему этапу, все сроки прошли, истекают самые последние дни, после которых все уже будет окончательно сорвано. (…)

Плохо, так плохо, как еще ни разу не было. И безумно грустно, что огромный, умный и творческий труд скован провалом в одной области. Но без нее нет целого и нет конца, венчающего дело.

Видимо, природа ревниво хранит свои тайны, и даже там, где ум человека начинает их раскрывать, каждый шаг в новое, неизведанное дается с огромным трудом, ценой больших потерь.

(…) Помни и знай, что единственное тепло и свет для моего сердца и моей души – это ты…»

При пусковых неудачах Сергей Павлович нередко заболевал. Вот и в начале октября полигонные медики прогрели его синей лампой, напичкали таблетками. На несколько часов он отключился от проблем запуска, задремал. В полусне привиделось очень бледное и грустное лицо Цандера. Увиденное тут же забылось, осталось только тягостное ощущение: наверное, ждет неудача. Выздоравливал – исключительно благодаря своей воле. Есть точка зрения, весьма перспективная, что все приемы врачей только подсказывают индивидуальному центру саморегуляции правильное решение по блокировке болезни, не лечат, а направляют системы организма к выздоровлению.

Он встал, потому что откладывать астрономический пуск автоматической межпланетной станции (АМС) было нельзя. Тюлин уже заглядывал и намекал на гнев Хрущева. Без любых намеков было понятно: Никита Сергеевич нацелился на межпланетную победу. Как человек умный, неудачный пуск он сможет простить, успехов в этом году и кроме поставленной на вооружение «семерки» немало: запущен ретранслятор «Молния-1», утверждены проекты по спутникам для изучения радиационных поясов Земли «Электрон-1» и «Электрон-2»… А вот отказ от пуска вызовет у Хрущева бурю негодования.

Сильнее Королева беспокоило другое: не опередят ли американцы? Останавливаться нельзя. «Вперед! На Марс!»

Воскресенский шутил, что поймать в свои сети ловких любовников Венеру и Марса удалось только богу огня Вулкану. Черток грустно кивал, а Королев сердился:

– Леня, не предсказывай нам неудачу! Марс уже старик, ловкость свою давно потерял. Если не отправить к Марсу станцию сейчас, придется ждать 25 месяцев.

– Сергей Павлович, давайте установим на АМС прибор, который точно нам скажет, есть ли жизнь на Марсе, – предложил один из инженеров.

– Давайте-ка сначала отвезем ваш прибор в степь, – сказал Королев, – километров так на десять отсюда. И пусть он нам что-нибудь сообщит.

Прибор отвезли, и вскоре пришла его информация: на Земле жизни нет.

Все смеялись, а Сергей Павлович сочинил экспромт (его приводит Ребров):

Чтоб ответить на вопрос,

Я послал Земле запрос.

Вскоре мне пришел ответ:

«Не волнуйтесь – жизни нет!»

* * *

И вот ракета, рокоча, пошла ввысь, чтобы отправить АМС к Марсу.

– Сергей Павлович, сбой в системе управления!

Провал.

А планы у станции были серьезные. Ветров в своем исследовании выделил главные задачи:

«– фотографирование поверхности планеты с последующей передачей изображений на Землю;

– получение инфракрасного спектра участков поверхности Марса с целью обнаружения органических покровов на планете;

Регистрационный бланк члена КПСС С.П. Королева на партийный билет № 08683575 (образца 1954 года). 4 марта 1960 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Отчетная карточка С.П. Королева на партбилет № 08683575 (образца 1954 года). 4 марта 1960 года

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99.]

Письмо Нине Ивановне Королевой от Сергея Павловича Королева. 27 января 1961 года

[Музей космонавтики]

Постановление Секретариата ЦК КПСС об утверждении С.П. Королева членом Президиума АН СССР. 5 июня 1960 года

[РГАНИ. Ф. 4. Оп. 15. Д. 220. Л. 138.]

Постановление Секретариата ЦК КПСС об утверждении С.П. Королева членом Президиума АН СССР. 5 июня 1960 года

[РГАНИ. Ф. 4. Оп. 15. Д. 220. Л. 138.]

Сергей Павлович Королев. 1961 год

[Музей космонавтики]

– получение ультрафиолетового спектра атмосферы Марса;

– изучение радиационных поясов Марса;

– изучение космических излучений на пути к Марсу».

Сергей Павлович пишет Нине Ивановне 11 октября 1960 года:

«…Старик Марс ревниво хранит свои тайны, да и наша не всегда хорошая работа и организация немало способствует еще этому.

Вчера все шло, в общем, хорошо, и очень многие и необычайно трудные ступеньки, в частности в именно нашей работе, были успешно пройдены, но дальше что-то случилось у Николая, а возможно, и у Виктора, и… дальше Сибири мы не угодили.

Безумно жаль того совершенно титанического труда, который затрачен был на нашу машину, и бесконечно жаль, что это могучее и в то же время легкое и почти наделенное живыми качествами творение гордого человеческого разума – сейчас в виде тысяч разлетевшихся обломков усыпало, по счастью, пустынные сибирские земли.

Итог: мы разбираемся во всем произошедшем, думаем и бешеными темпами начинаем повторять все сначала…

Ведь этой осенью мы должны послать туда человека и вернуть его к нам. Сколько это сулит волнений и сколько для этого нужно сил и, в частности, нужно лично мне. Надо, чтобы все поверили, что все будет хорошо, и сам должен в это верить.

Я с ужасом думаю, что у меня может и не хватить этих сил, и не знаю, что делать, чтобы этого не случилось».

Николай – это Пилюгин, система управления, Виктор – Кузнецов, гироскопы.

* * *

Сергей Павлович на полигоне носил то пальто и тот костюм, в которых был при удачных пусках. Нине Ивановне приходилось штопать замахрившиеся обшлага «проверенных» костюмов. В кармане у него всегда был талисман – «счастливые монетки», не вынимая из кармана, иногда он их потирал пальцами, как Аладдин волшебную лампу. Разбившееся зеркало считал дурной приметой, а оценки их с Ниной Ивановной любимого доберман-пинчера по кличке Джой на собачьих выставках – добрым знаком. Это не простые суеверия. Символическая смысловая подкладка жизни, не замечаемая многими, подавала Сергею Павловичу прогностические сигналы, используя бытовой язык, знакомый ему с нежинского детства, а его интуиция облекала предвидение в привычные формы.

Постоянный риск взрывов ракет и неизведанное новое дело породили и на полигоне систему защитных ритуалов. Многие замечали: если «Полетное задание» печатали на финской бумаге, пуски обязательно заканчивались авариями.

– На какой бумаге отпечатали приказ о пуске Белки и Стрелки? – как-то спросил Королев.

– На самой обычной, Сергей Павлович, отечественной.

– А для Пчелки и Мушки?

– На мелованной финской.

Письма, отправленные Сергеем Павловичем с полигона Тюратам в октябре 1960 года, приоткрывают и другой пласт мироощущения Королева: близкое русским философам-космистам чувствознание, в котором пантеизм сплетается с ощущением мистической тайны одухотворенного космоса и с восприятием его воли как управляющей волей человека к познанию:

«…природа ревниво хранит свои тайны, и даже там, где ум человека начинает их раскрывать, каждый шаг в новое, неизведанное дается с огромным трудом, ценой больших потерь»; «старик Марс ревниво хранит свои тайны…».

Техника – разрушившаяся автоматическая станция – тоже одушевлена, ее гибель вызывает сердечное, а не чисто технократическое сожаление: Сергею Павловичу «бесконечно жаль» «это могучее и в то же время легкое и почти наделенное живыми качествами творение гордого человеческого разума», ставшее тысячами осколков.

Во втором письме очень важна фраза, отражающая духовную основу руководства Королева, необходимую для достижения цели и опять повторяющую «формулу успеха»:

«Надо, чтобы все поверили, что все будет хорошо, и сам должен в это верить».

Мемориальный дом-музей академика С.П. Королева

[Музей космонавтики]

Столовая. МДМК

[Музей космонавтики]

Домашний кабинет Королева. МДМК

[Музей космонавтики]

Гостиная. МДМК

[Музей космонавтики]

Библиотека. МДМК

[Музей космонавтики]

К звездам

[Музей космонавтики]

Кухня. МДМК

[Музей космонавтики]

Комната Нины Ивановны. МДМК

[Музей космонавтики]

Читатель может спросить: а как же те черты Главного как руководителя, которые отнюдь не кажутся «положительными»: частые разносы, иногда очень жесткие, – замечали, что ради таких разносов он порой «накручивал сам себя», – щедрые выговоры, властный тон и прочие авторитарные приемы? На характере Королева – хотя об этом стремятся биографы не упоминать – наверное, все-таки сказались последствия трепанации черепа, а также сотрясение мозга и трещины кости во время аварии 1938 года, – усилили врожденные черты, унаследованные от отца, по воспоминаниям, человека вспыльчивого. И, конечно, стоит еще раз напомнить точный вывод, сделанный Феоктистовым: все, казалось бы, отрицательное: властность, вспыльчивость, авторитарность, склонность к спектаклям – оказывалось в итоге исключительно служебными качествами.

Подойдя к зениту своей жизнедеятельности, Королев легко мог полностью сбросить все бытовые проблемы на других и не делал этого сознательно: «отцовское» отношение к своим сотрудникам, к городу, к фабрике-кухне, к строительству жилья, Дворца культуры, к пионерскому лагерю ОКБ-1 в Крыму – наделяло его строгое, порой весьма жесткое руководство сердечным подтекстом и создавало прямой канал связи между любым сотрудником и Главным. Он считал необходимым держать в своих руках все нити руководства, поэтому каждый ощущал его внимание к своей работе, а значит, видел важность своего участка деятельности, понимал, что недоработки или, наоборот, самоотверженный труд и отличные результаты скажутся на общем деле и обязательно будут замечены Главным. То чувство огромного творческого счастья от реализации задуманного, что испытывал Королев, передавалось всем, даже сторонним смежникам. И вот – кульминация его судьбы: 11 октября 1960 года Центральный Комитет КПСС и Совет Министров в срочном постановлении с грифом «Сов. секретно. Особой важности» преобразуют в приказ поступившее предложение «о запуске космического корабля (объекта “Восток-3А”) с человеком в декабре 1960 г., считая его задачей особого значения».

Космическое время, точкой отчета которого стал первый спутник, ускорялось.

* * *

Через 13 дней, 24 октября 1960 года, при трагической аварии на 41-й площадке полигона Тюратам при пуске ракеты Р-16 погибло 78 человек (по неофициальным данным, больше ста). Среди них главный «стреляющий» полигона А.И. Носов, испытатель Е.И. Осташов, отправивший в полет первый спутник, и главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения маршал Неделин, потомок служилых людей государства Российского.

Мишин В.П., Кузнецов Н.Д., Шавырин Б., Королев С.П., Королёва Н.И., Кузнецова М.И. Дом отдыха «Сосны». 1960–1966 годы

[Музей космонавтики]

Правительственная комиссия во главе с Л.И. Брежневым никого наказывать не стала: виновные погибли. Янгель, случайно отошедший покурить, потому не пострадавший, от мучительных переживаний получил инфаркт. Он был против пуска, но Государственная комиссия боялась гнева Хрущева, ожидавшего огненного рекорда к революционному празднику, и пуск разрешила. Пуск оказался действительно огненный.

– Что сделать с Янгелем? – спросил после аварии Хрущев Королева.

– Это могло случиться и со мной, – ответил Сергей Павлович. Да, когда-то они с Янгелем конфликтовали, и Королев еще в РНИИ выступал против высококипящего ядовитого топлива, но занимаются они с Михаилом Кузьмичом общим делом. Новым делом.

– Жаль, очень жаль погибших, – сказал Хрущев. – Какие люди!

– Без Носова и Осташова трудно представить Тюратам… А Митрофан Иванович… Доброй был души наш маршал…

Сменивший генерала Нестеренко начальник полигона К.В. Герчик получил ожоги, но остался в живых благодаря отлетевшей части ракеты, прикрывшей его. Говорили, когда военные начали подготовку ракеты к пуску, он убеждал Неделина уйти в бункер. Маршал ответил:

– Я такой же военный, как все.

В пепле, оставшемся от него, нашли золотую звезду и наручные часы…

Глава 22

Дорога в космос

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, —

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Ф. Тютчев

Только дважды в советской истории люди без приказов и разрешений власти заполнили все улицы и площади городов: в день Победы 9 мая 1945 года и 12 апреля 1961 года – день, когда торжествующий счастливый народ снова ощутил себя народом-победителем.

Решению о «запуске космического корабля (объекта “Восток-3А”) с человеком» предшествовала борьба мнений на всех уровнях.

В Межведомственном научно-техническом совете по космическим исследованиям при Академии наук СССР точки зрения резко разделились. Были те, кто считал, что необдуманно рисковать, не проведя гораздо более длительных проверок технической готовности корабля-спутника. Другие осторожно прикидывали возможности баллистического, то есть суборбитального полета. За полет вокруг Земли неожиданно высказался генерал Мрыкин. Активным сторонником такого решительного шага был и Глушко.

Наконец слово взял Королев. Назвав суборбитальный вертикальный полет ненужным «прыжком в космос», он подошел к решению вопроса со стороны затрат: пятнадцатиминутный «прыжок» потребует таких же больших средств, что и орбитальный, – и, не снизив риски, принесет минимум научной информации.

– Для науки просто необходим сейчас полет человека вокруг Земли!

Королева решительно поддержал Келдыш: в математике проснулся дух космического Колумба. Без поддержки Келдыша как теоретика и организатора, постоянно помогавшего Королеву и в Тюратаме, вряд ли бы первый полет человека в космос осуществил СССР. В США торопились: с 1957 года там набирали отряд астронавтов.

В январе 1961 года утверждена первая шестерка советских космонавтов: Ю.А. Гагарин, Г.С. Титов, А.Г. Николаев, П.Р. Попович, В.Ф. Быковский и Г.Г. Нелюбов. Нелюбову не удалось слетать, судьба его сложилась драматично: выпивал, не дожил до старости – погиб…

А Королев снова в Тюратаме и нацелился на полет к Венере. Может быть, утренняя планета окажется гостеприимней Марса? Женщин Сергей Павлович всегда любил и шутил, что надеется на взаимность, ведь Луна отнеслась к нему благосклонно.

– Не ревнует еще твоя Нина к Венере? – без улыбки спросил как-то Королева Пилюгин. – Моя ревнует даже к железкам.

Сергей Павлович засмеялся, а вечером написал Нине Ивановне:

«Будь же спокойна, любимая моя, я всем сердцем, душой всегда с тобой, до моего последнего момента жизни на планете Земля».

Казахстанская степь, скованная холодом, постанывала от ледяного ветра. Первый старт автоматической межпланетной станция (АМС) к Венере прошел нормально, однако дальше околоземной орбиты станция не ушла: дала сбой четвертая ступень ракеты-носителя.

– Не пожелала Венера сдаться, – сказал замерзший Воскресенский, – ее понимаю! Даже при большой страсти я в такой собачий холод на свидание бы не пошел. Зря Хрущев надеялся на новый триумф.

– И мы не сдадимся, – сказал Королев.

12 февраля 1961 года вторая попытка: на 97-й день полета, впервые в мире преодолев земное тяготение и пройдя в 100 тысячах километров от Венеры, АМС сгорела.

Королев огорчен, но держится. И, как всегда, ведет наступление и по другим направлениям: продолжает испытания ракеты Р-9 – «девятки», проверяет готовность антропометрического манекена для отправки его на орбиту. «Девятка» нравилась Королеву: меньшая по весу, чистая по топливу (кислород и керосин), она казалась более красивой, но не менее боевой младшей сестрой «семерки», завоевавшей титульное имя «космической ракеты».

Вот и 9 марта 1961 года «семерка» отправила в околоземное пространство манекен – на полигоне его прозвали Иваном Ивановичем – вместе с собакой Чернушкой. Корабль благополучно вернулся, и 25 марта был запущен еще один – опять с манекеном и собакой Звездочкой. И его полет завершился удачно.

На втором пуске присутствовала приглашенная Королевым шестерка первых космонавтов.

* * *

Впервые заговорили о том, кто первым полетит в космос, еще в январе 1959 года на совещании у Келдыша. Тогда же правительство утвердило новую программу: было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О медицинском отборе кандидатов в космонавты». 22 мая 1959 года вышло еще одно постановление – «О подготовке человека к космическим полетам». 10 декабря 1959 года принято третье – «О развитии исследований по космическому пространству». 3 августа 1960 года создан в Щелковском районе центр подготовки космонавтов (Звездный городок).

Королев высказал свою точку зрения – в космонавты должны готовить летчиков-испытателей. Специалисты Института авиационной медицины начали отбор кандидатов: возраст до 30 лет, рост не более 170–175 сантиметров, вес до 70–72 килограммов. Проверяли устойчивость летчиков к перегрузкам, индивидуальную переносимость гипоксии и прочее. Пройти комиссию из почти двухсот претендентов удалось двадцати. Некоторые отказывались сами, а среди отсеянных были спокойно воспринимавшие отказ, но были и самолюбиво уязвленные, уезжавшие обратно в свою воинскую часть с обидными словами:

– Станете Лайками! Вас будет готовить ветеринар Яздовский!

Вероятно, кое-кому и кроме них то, что подготовку людей к полету в космос будет осуществлять медик, набивший руку на приучении дворняг к скафандрам, перегрузкам и ко всему прочему, казалось, мягко говоря, не совсем верным решением. Но других специалистов с опытом не было.

Руководил Центром подготовки полковник медицинской службы Е.А. Карпов, а возглавил программу как помощник главкома ВВС по проблемам космонавтики генерал Н.П. Каманин: Королев помнил его с далеких 30-х годов по ведомственному дому на Конюшковской.

Программа щедро финансировалась. 1 января 1961 года в СССР прошла денежная реформа: 10 рублей стали равны новому одному рублю. На тренировках кандидаты в космонавты получали вознаграждение: за каждый час пребывания в опытных установках – 12 рублей, если были в обычной одежде, в спецснаряжении – 15 рублей; за нахождение в испытательных кабинах с условиями, приближенными к высоте 3000–6000 метров, соответственно 250 и 350 рублей в сутки. Один полет на самолете с экспериментальным созданием кратковременной невесомости приносил 200 рублей. Лекции будущим космонавтам читали: Тихонравов, Бушуев, Раушенбах, Феоктистов и другие. В число преподавателей вошли летчик-испытатель Галлай и мастер парашютного спорта известный летчик Никитин.

Много и подробно сказано о том, почему космонавтом № 1 стал Юрий Гагарин, а вот кто выбрал его – Королев или Каманин, – спорят до сих пор. Каманин намекал, что выбрал он. Некоторые считают, что выбрал Карпов, которого Королев называл в шутку «дядькой Черномором». Есть мнение, что выбор был за главкомом ВВС маршалом Малиновским.

Интереснее рассказ Реброва: основываясь на воспоминаниях Сергея Павловича, он приводит такой факт: «В один из весенних дней далекого 1934 года Королев и Тихонравов вышли из подвала на Садовой улице, где располагался ГИРД, направились к трамвайной остановке, чтобы ехать в Нахабино. Пока ожидали трамвай, размечтались. “Настанет время, когда не маленькая ракета, а громадный космический корабль унесет человека в космос. Как ты думаешь, доживем ли мы до этого дня?” – спрашивал один. “Обязательно доживем, – отвечал другой. – Более того, мы будем среди тех, кто сконструирует такую ракету и корабль. Это будет коллективная работа, но мы с тобой обязательно примем в ней участие”. – “А кто полетит?” – не унимался первый инженер. “Не знаю, – отвечал его коллега. – Быть может, он родился в этот самый день. Запомним его”. Это происходило 9 марта 1934 года»[86].

Юрий Гагарин, родившийся 9 марта 1934 года, всем пришелся по душе: умный, обаятельный, спокойный, выносливый. В его характере не было раболепства перед начальством, стремления выделиться. Нравилось его открытое симпатичное лицо с очень искренней, веселой улыбкой. Подходила трудовая и крестьянская биография. На его долю выпали еще в детские годы тяжелые испытания: ребенком пережил немецкую оккупацию, нацисты выгнали его семью из дома, зимовали в землянке. При свете лучины морозными вечерами читала ему старшая сестра книжки, и прочитанное, точно волшебство, уводило мальчика от страшной действительности. Возможно, с тех военных дней в Гагарине осталась спрятанная на дне души тяга к волшебному преображению мира – и Королев это в нем угадал – как нечто близкое ему самому.

Решение о первом полете человека в космос было принято на заседании Президиума ЦК КПСС.

3 апреля1961 года вышло постановление Президиума ЦК КПСС под грифом «Строго секретно» о запуске космического корабля-спутника «Восток-3А» с космонавтом на борту. В списке одобривших и подписавших первыми значились Устинов и Руднев, третьим с конца – Келдыш, а самым последним – Королев.

Утром 6 апреля на Байконур вместе с Юрием Гагариным и его дублером Германом Титовым прилетел К.Н. Руднев, назначенный председателем Государственной комиссии по пуску корабля «Восток-3А», в комиссию, кроме партийных руководителей и Королева как Главного, вошли М.В. Келдыш, В.П. Глушко, Н.А. Пилюгин, В.И. Кузнецов, М.С. Рязанский, В.П. Бармин, А.М. Исаев, К.Д. Бушуев, С.А. Косберг, Б.Е. Черток.

Степь, сбросив холодные объятия снегов, уже расцветала. Небосвод над зазеленевшей равниной, бескрайний и вечный, показался идущему на техсовет Глушко искусственным – созданным в каком-нибудь МИКе Вселенной умелыми руками Космического Творца. Сырдарья, отражая синий купол небес, посверкивала веселыми голубыми искрами. В самом воздухе таилась радостная мелодия, и Глушко ее услышал и улыбнулся…

Королев провел техническое совещание быстро: корабль был признан технически готовым к пуску. Еще до этого Келдыш, вопреки возражениям, настоял, чтобы, ради надежности полета, корабль отправили не с одной, а с двумя работающими системами управления траекторией: основной и резервной. Пришлось срочно выполнять его требование.

Два успешных мартовских запуска с манекеном и один успешный 19 августа 1960 года с Белкой и Стрелкой не обошлись без недочетов, а до этого – было четыре неудачных: 15 мая корабль вместо спуска перешел на более высокую орбиту, 28 июля при старте взорвался двигатель, 1 декабря погибли Пчелка и Мушка, через 21 день – аварийный старт…

«Восток» был оснащен автоматикой, но предусматривалось и ручное управление при необходимости включения режима торможения. ТДУ – тормозную двигательную установку – создал Алексей Михайлович Исаев при участи Владислава Николаевича Богомолова и других сотрудников исаевского ОКБ. Утяжеляющую дублирующую ТДУ убрали, положились при отказе первой на возвращение корабля за счет естественного торможения о верхние слои атмосферы.

Юрий Гагарин понимал, что предстоящий ему полет связан с большим риском, за два дня до полета он предупредит семью в письме: «…бывает ведь, что и на ровном месте человек падает и ломает себе шею. Здесь тоже может что-нибудь случиться».

* * *

«Все, что делалось впервые, особенно при пилотируемых полетах, он считал нужным не просто проверить, но прочувствовать. И предельно глубоко», – отмечал в Королеве Раушенбах. Ответственность за надежность полета Королев, как всегда, взял на себя лично. Нина Ивановна на расстоянии чувствовала состояние мужа: была у них несомненная телепатическая связь, нередкая между любящими.

6 апреля 1961 года она писала в Тюратам Сергею Павловичу:

«В каком волнении я сейчас нахожусь, что не могу тебе и передать. Но это только внутренне, внешне стараюсь никак не проявлять.

Академик Королев С.П. на Байконуре. 1961 год

[Музей космонавтики]

Милый мой, хороший! Я очень верю, что все будет хорошо. И не сомневаюсь, что и ты не только веришь, но и твердо уверен в успехе. Все мои думы и мысли только о тебе, всегда ты со мной, несмотря на расстояния…»

Ночь перед стартом Юрий Гагарин и его дублер Герман Титов провели спокойно: датчики фиксировали, что во время сна их пульс был в норме.

Не мог уснуть Сергей Павлович Королев.

Многое он передумал в ту ночь. Вспоминал Цандера, зимний полигон в Нахабино, первую ракету 09, в сотый раз спрашивал себя – имеет ли право отправлять на орбиту человека? И убеждал себя: все проверено, техника отзывается на его взгляд молчаливым обещанием не подвести.

Когда забрезжил рассвет, одно облако, похожее на летящего дракона, проплыло над Тюратамом, напомнив о легенде, как-то давно рассказанной ему Глушко. Древний китайский маг, астроном и странник Хуанди изготовил металлический треножник и заполнил его шумными духами. Треножник оживил дракона, и этот дракон забрал Хуанди в небеса…

* * *

12 апреля 1961 года. Космодром Байконур.

«Все в то утро имело особую окраску: и слова, и действия, и наши помыслы, – вспоминал Борис Чекунов, оператор пускового бункера, его свидетельство привел в своей книге Ребров. – Была ли торжественность? Да, была. Сама природа дарила нам солнечное тепло и ясность неба. Слова Королева дополнили это ощущение торжественности.

– Товарищи, сегодня будет исполнена мечта. Вековая мечта человечества. Человек полетит в космос. И это будет сделано вашими руками, вашими сердцами, бессонными ночами и напряженной работой…»

Заря-1 (Королев): Ключ на старт!

Кедр (Юрий Гагарин): Понял вас.

Заря-1: Ключ поставлен на дренаж.

Кедр: Понял вас.

Заря-1: Все нормально: дренажные клапана закрылись.

Кедр: Понял вас. Настроение бодрое, самочувствие хорошее, к старту готов.

09.06. Заря-1: Идут наддувы, отошла кабель-мачта, все нормально.

Кедр: Понял вас, почувствовал. Слышу работу клапанов.

09.07. Заря-1: Дается зажигание…

Кедр: Понял: дается зажигание.

Заря-1: Предварительная ступень… Промежуточная… Главная… Подъем!

Кедр: Поехали!

И вдруг – тишина, Кедр замолчал. На лбу Королева сверкнули крупинки пота, сердце его зачастило, задрожала правая рука.

Заря-1: Кедр, на связь! Я – Заря, Кедр, я – Заря!

Кедр: Сброс головного обтекателя… Вижу Землю… Несколько растут перегрузки, самочувствие отличное, настроение бодрое.

Стоящие в бункере вышли из оцепенения. Спал тяжелый полог всеобщего напряжения.

09.11. Заря-1: Молодец, отлично! Все идет хорошо.

Кедр: Вижу реки, складки местности, различимы хорошо, видимость хорошая. Отлично у вас там все видно.

(…)

09.57. Кедр: Настроение бодрое, продолжаю полет, нахожусь над Америкой.

10.07. Кедр: Некоторой облачностью закрыто… Вижу горизонт Земли. Очень такой красивый ореол. Сначала радуга от самой поверхности Земли и вниз. Очень красиво!

10.09. Кедр: Пролетаю над морем…

Неожиданно «Восток» вышел на более высокую орбиту. При отказе программы тормозной установки время спуска за счет естественного торможения увеличивалось с расчетных 3–10 суток до 30–50. Риск гибели космонавта резко возрос. Система его жизнеобеспечения была рассчитана только на 10 дней.

Когда не прошла вовремя команда на разделение спускаемой кабины с приборным отсеком, напряжение Королева достигло предела. Если с Юрой… Усилием воли не дал себе закончить опасную мысль, закрыл ее другой: «Верю, спуск пройдет нормально». И в этот момент началось запрограммированное торможение корабля.

Ю.А. Гагарин в скафандре. 1961 год

[Музей космонавтики]

После катапультирования у Гагарина возникла проблема с дыханием: в скафандре не сразу удалось открыть клапан для доступа воздуха. К счастью, все обошлось – клапан открылся.

В 10.53 Юрий Гагарин приземлился на двух парашютах в районе деревень Смеловка и Подгорное Энгельсского района Саратовской области. Первыми, кто увидел его после полета, оказались немолодая женщина и девочка шести лет: жена лесника Тахтарова и ее внучка.

Первого космонавта Земли в аэропорту Внуково встречало все советское правительство во главе с Хрущевым и множество киношников и репортеров. Среди них – худенький симпатичный молодой московский журналист Ярослав Голованов, он ликовал вместе со всеми и с большим интересом вслушивался в журналистский шепоток: «Главный конструктор… Главный конструктор…» Не в тот ли великий апрельский день у Голованова возник замысел основного труда своей жизни?

Внезапно и он, и другие газетчики заметили: у Юрия Гагарина, вступившего на ковровую дорожку, развязался шнурок ботинка.

«Все со страхом следили, как под марш “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью” ровно вышагивает первый космонавт Земли, и беззвучно молились всем известным богам: “Не споткнись! Не упади!”

…А потом этот проезд в открытой машине. Почти весь путь от аэропорта до Кремля Гагарин стоял, потому что не было ни одного километра на его трассе, где бы не было ликующих людей, которые аплодировали ему, махали и бросали цветы, рискуя попасть под колеса семнадцати мотоциклов эскорта, окружавших его автомобиль. У самого Кремля, на повороте под своды Боровицких ворот, толпа прорвала оцепление: люди бежали бегом от Волхонки и Румянцевской библиотеки, размахивая флагами и букетами. Когда, подталкиваемый Хрущевым, он появился на трибуне Мавзолея, восторженный рев толпы прокатился над Красной площадью…»

Комната, в которой академик С.П. Королев провел ночь перед первым стартом человека в космос – полетом Юрия Алексеевича Гагарина (11–12 апреля 1961 года). Космодром Байконур. 19 августа 1982 года

[РИА Новости]

Юрий Гагарин вскоре начнет свои триумфальные поездки по всему миру, и в каждой стране, в каждом городе первого космонавта Земли будут восторженно встречать люди, вдохновленные его подвигом.

* * *

А невидимый Королев продолжил нести свою ежедневную вахту. Обрадовало его поздравление дочери Наташи. Щетинковы-Винцентини тоже прислали телеграмму.

21 апреля 1961 года состоялся первый успешный пуск межконтинентальной баллистической ракеты Р-9, и снова начались горячие дни в ОКБ-1.

Феоктистов задавался вопросом: что заставляло Королева с самого раннего утра до девяти, а часто и до одиннадцати вечера быть на работе, порой и в выходные, ежедневно решая огромное количество мелких и крупных проблем? На фоне активности Главного любой, кто уходил из ОКБ или с завода после 7–8 часов труда, чувствовал себя чуть ли не тунеядцем.

Голованов, конечно, прав: человек, обладающий талантом, раб его. И тем не менее ни личными дарованиями, ни желанием опять обогнать США, ни страстной жаждой Хрущева новых космических побед нельзя объяснить то, что сразу после полета Гагарина Королев начал планировать суточный полет Германа Титова. Объяснить такой рискованный шаг – от 106 минут (108 минут возникло ошибочно) до 24 часов на орбите – можно только предчувствием Королева, что оставшийся отрезок его жизни становится все короче, и стремлением в ускоренные сроки воплотить свою жизненную программу – реализовать на практике все теоретические идеи Циолковского: от пакетной компоновки ракет (у Циолковского ракетный поезд), первого шага в космос – спутника до обитаемых станций на орбите и обживания космоса.

Королев С.П. и Гагарин Ю.А. Космодром Байконур. 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Академик Сергей Павлович Королев во время сеанса радиосвязи с Гагариным Ю.А., совершившим первый космический полет на корабле «Восток». 12 апреля 1961 года

[РИА Новости]

Сергей Павлович и Нина Ивановна Королевы на отдыхе. Сочи. 1961 год

[Музей космонавтики]

В статье «Творчество, воодушевленное Октябрем» Королев (профессор Сергеев) писал: «За первыми полетами… последует создание на орбите около Земли постоянной орбитальной обитаемой станции…»

Если считать, что Королев рисковал людьми при первых их полетах исключительно ради того, чтобы обогнать заокеанских конкурентов и удовлетворить политическое тщеславие Хрущева, воспринимавшего космическое опережение как торжество и приоритет системы социализма, образ Главного конструктора утратит объем, приобретя всего лишь два измерения: честолюбивую жажду высокой славы и ширину личного энтузиазма, служащего и своему, и вышестоящему честолюбию. Но это не так.

Сразу после полета Юрия Гагарина на отдыхе в санатории «Сочи» беседовал Королев с другим своим будущим биографом, Петром Асташенковым. Сначала вспоминал Сергей Павлович забавные случаи из своей юности, потом заговорил о спутниках, предсказывая их разнообразное использование: связь, геолокация, навигация, прогноз погоды, исследование планет… Разговор становился все серьезнее.

Королев С.П., Королева Н.И., Гагарин Ю.А., Гагарина В.И. на отдыхе в Сочи. 1961 год

[Музей космонавтики]

Королев рассказывал, что побывал в высокогорной обсерватории, видел на Солнце взрывы: «Но все это через атмосферу, а со спутника можно без препятствий. А вспомните предложение Циолковского организовать заатмосферные оранжереи для выращивания пшеницы и кукурузы. Когда я напомнил об этой идее в ЦК, мне попало».

Позже, уже в ОКБ-1 в беседе с Ребровым, Королев подчеркивал: «К замыслам Циолковского надо относиться очень серьезно. “Эфирные поселения” будут. Большие орбитальные станции, испытательные полигоны и заводы на орбите и даже целые города, научные базы на Луне, обширные народнохозяйственные программы по практическому использованию космоса… Будут и дальние путешествия, искусственная гравитация и самые фантастические решения…»

И эти слова Королева, и его выступления, и статьи, опубликованные под псевдонимом в газете «Правда», доказывают, что Главную жизненную цель Королева точнее всех угадал Глушко, обозначив место Сергея Павловича в космонавтике сразу за Циолковским: идеи теоретика стали жизненной программой практика.

Королев С.П. и Гагарин Ю.А. Встреча первого космонавта планеты в Звездном городке. Апрель 1961 года

[Музей космонавтики]

Еще на отдыхе в санатории Королев вызвал Бушуева и дал ему указания начать готовить суточный полет.

Заокеанский соперник тоже не дремал и стимулировал на новый рывок: в мае 1961 года в США был осуществлен первый суборбитальный полет, а двадцатью днями позже президент США Джон Кеннеди выступил в Конгрессе с обещанием космических побед.

– Жаждет поднять упавший дух американов, – вернувшись в Подлипки, сказал Королев Мишину, – внушает им, что на Луну они полетят первыми. Программу, Вася, назвали они красиво – «Аполлон».

– Они любят все красиво называть, – хмыкнул Василий Павлович. – Небось и ядерные ракеты у них Эвридики.

Оба засмеялись. И оба знали: никаких отрицательных чувств они к американцам не испытывают. Скорее уважают за технический размах. Королев был уверен: космос принадлежит всем землянам. Ровно за год до полета Гагарина, 12 апреля 1960 года, ОКБ-1 выступило с предложениями о создании Международного института межпланетных сообщений и о необходимости издания открытого журнала по космическим исследованиям.

– Отстают они от нас в весе спутников и в мощности двигателей, а в то же время опережают по средствам связи и электронике, – Мишин, погасив смех, нахмурился. – А нам даже ЭВМ приходится просить через Устинова! Система наша скрипит…

– Система скрипит, но держит нас железными клещами, – сказал Королев, – Герман Титов согласен лететь на сутки, все остальные – против. Бюрократы нас не понимают. И даже Каманин смотрит на меня волком.

Сообщение ТАСС о запуске в космос космического корабля с человеком на борту, опубликованное в газете «Вечерняя Москва» (№ 87) 12 апреля 1961 года

[Музей космонавтики]

– Я волком бы выгрыз бюрократизм, – процитировал Мишин и снова засмеялся. – Если все против, а «за» только Королев, будет так, как решил он!

– Твоими бы устами, – улыбнулся Сергей Павлович. – Программа есть: в ней, сам знаешь, и тяжелые суперносители, и высадка людей на Луну – да препоны сильны. Будем бороться.

В.С. Сыромятников вспоминал, что постановление по долговременной космической программе Королева «было пересмотрено, его заменили прочеломеевским постановлением, которое приняли в мае 1961 года, вскоре после полета Гагарина, и это парадоксально»[87]. Вокруг Королева началась плестись сеть интриг: видимо, зависть и конкурентная борьба оказались сильнее восхищения победой.

* * *

«По моим личным многолетним наблюдениям, – писал Голованов, – Каманин не любил и часто презирал космонавтов, считал их выскочками и баловнями судьбы». Дневники Каманина такого впечатления не оставляют. Наделяя Каманина желанием сверкать в отраженной славе молодых героев космоса, Голованов не проводит линии между ранней смертью от воспаления мозга сына Каманина, одаренного летчика, и необходимостью осуществлять контроль над другими молодыми летчиками: а ведь каждый из подопечных не мог не напоминать ему Аркадия, каждого он невольно сравнивал с ним… Возможно, Каманин был излишне строг, но и Королев, и он относились к молодым космонавтам по-родительски неравнодушно.

Личный листок по учету кадров С.А. Косберга. 1960-е годы

[РГАСПИ. Ф 17. Оп. 100. Д. 330921. Л. 3]

Личный листок по учету кадров А.М. Исаева. 1950-е годы

[РГАСПИ. Ф 17. Оп. 100. Д. 349419. Л. 4]

Сергей Павлович и Нина Ивановна Королевы с группой космонавтов. Дача «Явейная». 21 мая 1961 года

[Музей космонавтики]

Перед суточным полетом Германа Титова вокруг Земли на «Востоке-2» Нина Ивановна опять чувствует на расстоянии состояние мужа:

«Милый Серёжа, я так много о тебе думаю и о предстоящем, что опять лишилась сна. Сегодня ночью бродила по комнатам в темноте, в тишине, в полном одиночестве. Твоя тревога передается мне, и я ничего не могу с собой поделать. Хочется верить, что все будет хорошо, и нет никакого сомнения, что для достижения намеченной цели будут приложены все силы без остатка.

Только береги себя и немножко думай обо мне. Все мои мысли, мое сердце с тобой, мой хороший, я молюсь за ваш успех моему персональному богу».

Все полеты «Востоков» и «Восходов» отнюдь не были только рекордами, заточенными на политическую рекламу, как сейчас иногда хотят представить, а были построены Королевым как последовательно усложняющиеся ступени восхождения к главной идее Циолковского – заселению землянами космоса:

– полет Юрия Гагарина (106 минут) – первый шаг;

– суточный полет Германа Титова (6–7 августа 1961 года) – более глубокая проба, вторая ступенька восхождения;

– полет на двух кораблях «Восток-3» и «Восток-4» Андриана Николаева и Павла Поповича (11–15 августа 1962 года) – это не только проверка технических параметров кораблей и возможности длительного пребывания на них в космосе – Андриан Николаев налетал около 96 часов и совершил облет Земли 64 раза, Павел Попович за 71 час облетел Землю 48 раз, – но и проверка многосторонней связи как между космонавтами и Землей, так и между кораблями. Еще один шаг к тому будущему, увиденному Циолковским, когда корабли становятся транспортным средством, космическим «такси», а связь между ними гарантирует от рискованных ситуаций и от чувства космического одиночества. Важным было для Королева и возникновение космовидения, особенно – «Интервидения»;

– полет на двух кораблях Валерия Быковского и Валентины Терешковой – следующая ступень. Увеличена длительность полета: Быковский пробыл в космосе 119 часов 6 минут. Проверена переносимость космического одиночества.

– Прав был наш великий Циолковский, – говорил Королев космонавтам, – называя Землю колыбелью разума, прав и в том, что нельзя вечно оставаться в колыбели. Раньше других Циолковский понял, что энергетические возможности Земли, ее природные ресурсы не бесконечны. Человечество не имеет права не думать о завтрашнем дне, о будущем планеты. Нет, пока не о переселении землян с родной планеты идет речь, а о том, чтобы «ездить в лес по дрова», пользоваться солнечной энергией и ресурсами близлежащих небесных тел. А если где-то окажутся подходящие условия для жизни, грешно будет пройти мимо…

Эти слова Королева приводит в своей книге Романов. Впервые прибывший на космодром как аккредитованный корреспондент ТАСС, он был потрясен почти так же, как в 1910 году в Нежине маленький мальчик Сережа Королев: громадная сверкающая ракета, плывущая к стартовому комплексу на специальной платформе, за ней медленно ступающий Королев, члены Государственной комиссии, идущие молча, держа шляпы в руках, и сам взлет корабля – все казалось фантастикой!

* * *

Поговаривали, что Сергей Павлович не сильно расположен к идее отправить в космос женщину.

После награждения С.П. Королева 2-й Золотой Звездой Героя Социалистического Труда. Королев С.П. в первом (нижнем) ряду, 6-й слева. Среди награжденных – Брежнев Л.И., Георгадзе М.П., Устинов Д.Ф. и др. 24 июня 1961 года

[Музей космонавтики]

– Пусть рожают детей, тренировки и полеты – дело мужское! Каманин мутит воду!

Возможно, в эти минуты в нем просыпался предок-казак, считавший, что место женщины дома, у плиты и огорода. В пределах семьи власть казачки была признанной и полной, а о полковых и военных делах жена казака знала только по рассказам мужа. Сергей Павлович в бытовых вопросах тоже слушал во всем Нину Ивановну.

А вот Хрущеву мысль отправить в космос женщину понравилась. Это же снова впервые в мире! И весомый аргумент в пользу идеологии социализма.

– Восславим советскую женщину! – кричал по телефону Королеву.

Активно поддержал идею отправить в космос женщину и Глушко.

– Женщина в космосе – красиво и прогрессивно, – сказал Устинову.

В конце концов Королев сдался, подумав: в повести Циолковского «Вне земли» орбиты заселены людьми всех возрастов: там и женщины, и старики, и дети. Значит, нужно пробовать.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Героев Социалистического Труда Глушко В.П., Келдыша М.В., Королева С.П., Кузнецова В.И., Пилюгина Н.А., Устинова Д.Ф. и Янгеля М.К. второй медалью «Серп и Молот». 17 июня 1961 года

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 484. Л. 21–22]

Вскоре на совещании Технической комиссии обсуждался вопрос о командирах кораблей «Восток-5» и «Восток-6». Председателем Техкомиссии стал Георгий Александрович Тюлин, когда-то студентом приходивший к Королеву в РНИИ, встретившийся с ним в Германии и последующие годы относившийся к Королеву очень хорошо, несмотря на сложный характер Главного.

Сергей Павлович устало снял очки (ему прописали очки +1,5) и, обращаясь к комиссии, сказал спокойно и негромко: предлагаю для полета на «Востоке-5» кандидатуру Валерия Федоровича Быковского – дублера космонавта Николаева. А командира «Востока-6» выбирать вам. Все женщины, тренирующиеся в Центре подготовки космонавтов, кандидатуры достойные, все умницы и красавицы.

Члены Техкомиссии одобрительно закивали.

– Слово за вами, – повторил Королев.

После споров выбор пал на Валентину Терешкову. Хрущеву и Королеву Валентина тоже нравилась: сильна в ней советская закваска, говорит хорошо, обаятельна и собой недурна. Ей предстояло выдержать не только полет, но и мировую славу.

Сейчас иногда пишут, что ни Терешкова, ни другие космонавты не заслуживали гигантской славы, свалившейся на них. Голованов, кстати, тоже считал, что «триумф молодых летчиков не соответствует их личным вкладам в космонавтику, а точнее, – несоизмерим с вкладом ее подлинных творцов». Ему было обидно за Королева, в замалчивании его имени «была некая высшая несправедливость».

Это и так, и не так. Будь имя Королева открытым, его, конечно бы, знали и уважали как Главного конструктора, но известность его вряд ли бы выросла со временем до гигантских размеров, почти затмив успехи первых космонавтов. Слухи, загадочность, тайна вокруг него усиливали интерес к его личности многократно. Несомненно, он это понимал. Голованов был уверен, что замалчивание уязвляло Сергея Павловича. Возможно, какие-то сожаления у Королева мелькали, когда он в очередной раз узнавал, что за рубежом наши ученые, не имеющие прямого отношения к космосу, выступают от лица советской космонавтики, но – сожаления секундные. Работая всю жизнь на оборону под грифом особой секретности, Сергей Павлович получал от этого грифа даже (замеченное и Головановым) определенное удовольствие. Еще будучи инженером РНИИ-НИИ-3, ненароком подчеркивал дома, в семье, секретность своей работы, а значит, ее государственное значение.

Когда Ярослав Кириллович спросил однажды, можно ли ему приехать в Останкино, Сергей Павлович отказал, сославшись на то, что на него было покушение, разбирался КГБ, мол, пока визиты домой делать не стоит. Нина Ивановна уже после смерти мужа объяснила суть инцидента: мальчишки разбили окно, выстрелив из рогатки. И с нежностью назвала Сергея Павловича третьим Стругацким. Не стала обижать биографа предположением, что Королев мог просто отклонить его просьбу в своеобразной форме, которая явно понравилась бы любому журналисту, нацеленному на острые факты. Но есть и второй вариант объяснения отказа: Сергей Павлович мог посчитать, что сотрудники госслужбы скрыли от него, что покушение действительно было. С 1938 года он никогда не ощущал полной безопасности, и быть «закрытым Главным конструктором», вполне вероятно, для него оказалось предпочтительнее. Спокойнее чувствовал себя и в командировках, а ездить приходилось все чаще: Тюратам, Симферополь, Феодосия, Куйбышев (Самара), Красноярск, Омск, Новосибирск – решением коллектива летного отряда ОКБ-1 Сергей Павлович был награжден значком «За налет 1 000 000 км» – созданная им большая система ветвилась и ширилась.

Герман Титов и Андриян Николаев в автобусе, по дороге на стартовую площадку. 6 августа 1961 года

[Музей космонавтики]

В командировках он очень скучал по жене. Их союз, несмотря на мелкие размолвки и ссоры, был союзом двух любящих сердец. Они стали с годами единым целым, порой и называли друг друга одним и тем же ласковым именем:

Нина Ивановна – Сергею Павловичу:

«Котя мой родной!»

Сергей Павлович – Нине Ивановне:

«Котя мой родной!»

Письма жене заменяли Сергею Павловичу дневник:

«Как быстро бежит время, не успеваешь отсчитывать дни и сутки. Вот уже почти две недели как я путешествую. К сожалению, мои “путешествия” связаны не только с географическими перемещениями, но и с огромной, многогранной и необычайно сложной новой наукой и новейшей техникой.

Конструкторы Мишин В.П., Королев С.П. и Бармин В.П. на космодроме Байконур. 9 мая 1965 года

[Музей космонавтики]

Я и сам порою поражаюсь полету неукротимой человеческой мысли к барьеру неизвестного и через него!

Как это все интересно, как здорово! Но и трудно одновременно, и мне как-то особенно. Видно, здорово годы уже сказываются, и “пожалуй”, мое “низкое давление”.

Но я твердо веду линию – отдыхать, когда можно, а если сильно устал, то немедленно отдыхать, отложив все.

Котя мой родной, моя маленькая нежная девочка, как часто, тепло и нежно я тебя вспоминаю. Какое для меня счастье твоя любовь и дружба, твое неизменное доброе и внимательное отношение ко мне. А ведь как это трудно! Я ведь тоже хотя и молчу и все вижу, но иногда и не молчу!

Если есть в человеческой жизни счастье, то оно наше с тобой. И что бы ни было, но вместе мы его сохраним и защитим.

(…) Представляю себе и точно, как ты “спатачкаешь”, встаешь, бежишь, работаешь в саду, звонишь, – это моя жизнь и моя любовь!»

Почти на каждый неудачный пуск Королев по-прежнему реагировал телесными недомоганиями, обычно скрываемыми от окружающих. Возможно, поэтому отказался от квартиры на 17-м этаже, предложенной еще до останкинского дома, сказал Нине Ивановне: «Все-таки высоковато». Жить ближе к небу не захотел. Видя в окно облака, а не землю, не смог бы отключиться от психоэмоционального напряжения и тревоги – постоянных своих призраков-конвоиров. Стараясь делать все, чтобы его нервных перегрузок никто не замечал, он загонял призраки в себя, и они за изгнание отомстили – привели Королева к последнему пуску – старту в небытие.

Экстренный выпуск газеты «Правда» (№ 220), посвященный полету Г.С. Титова. 7 августа 1961 года

[Музей космонавтики]

Исследователи паранормальных явлений замечали, что нередко в момент смерти человека останавливаются его часы.

Когда после полета Николаева и Поповича Сергей Павлович попал из-за непонятных кровотечений и болей на обследование в больницу, у него встали часы. И он решил: это знак – его время кончилось. Родной отец умер в этом же возрасте. Неужели и у него все? Конец? Как коротка жизнь…

Нет! Он должен выполнить задуманное Циолковским! Обязан! А значит, обязан жить.

И судьба продлила ему жизнь – пришедший навестить Сергея Павловича Юрий Гагарин, человек отзывчивый, снял свои наручные часы и отдал их Королеву.

– Спасибо, Юра, – тихо сказал Главный.

– Спасибо, – повторила сидящая у постели мужа Нина Ивановна.

Отсчет последнего периода земного присутствия Сергея Павловича Королева начался по гагаринским часам.

Главный конструктор Королев С.П., космонавт Титов Г.С. и президент Академии Наук СССР Келдыш М.В. после полета Титова Г.С. в приемной Президиума АН СССР. 11 августа 1961 года

[Музей космонавтики]

* * *

А слава первых космонавтов все-таки была заслуженной. Что таил в себе космос, никто не знал. Техника тоже могла подвести. IT-технологий, цифрового моделирования кораблей и космических аппаратов не было, не помогал в разработке траекторий обученный людьми искусственный интеллект (ИИ), невозможна была экспериментальная проверка полета и состояния космонавтов с помощью имитационной программы. Имитация тоже не полностью страхует от ошибки, а в те годы риск реальных аварий, непредвиденных опасностей и неприятных сюрпризов космоса был велик. И сейчас, несмотря на цифровые технологии, профессия «космонавт» – профессия смелых и сильных.

Космические победы вызывали у Хрущева ликование и веру во всемогущество науки и техники. Живи он в наши дни, наверное, без оглядки кинулся бы в объятия ИИ, круша великие культурные традиции в ущерб стране и народу, или начал бы засевать космос очередной кукурузой в целях сохранения земной экологии.

Хрущев приветствует V Международный московский биохимический конгресс – в нем принимали участие представители ученого мира из 57 стран, гордится отправленным в Атлантику «Михаилом Ломоносовым» – на борту судна 16 научных лабораторий… Ядерная физика, биология, кибернетика, астрономия, космонавтика – шло бурное развитие всех наук. И это, отдадим Хрущеву должное, и его заслуга.

Записка Сергея Павловича Королева Нине Ивановне Королевой. 27 сентября 1961 года (указано время: 14.05 час.)

[Музей космонавтики]

Первые космические победы не возникли на пустом месте: опыты по запуску ракет выстраивались в историю ракетостроения, имевшую своих «предков», от Кибальчича до Циолковского, – чтимых ракетчиками.

Никита Сергеевич историю не чтил. В биографии ученых и конструкторов он заглядывал редко или, заглянув, прощал людям, нужным для страны и его собственного престижа, пятна сомнительного происхождения: Королеву и Глушко – казаческое и купеческое, авиаконструктору Антонову – дворянское, Туполеву – казаческое и дворянское по матери, потомком иконописцев был Тюлин, дед главного ядерщика страны Курчатова – священник, дед Келдыша по отцу окончил духовную семинарию, а жена «темной лошадки» власти Смирнова была дочерью иерея. Сын протоиерея Воскресенского, заместитель Главного конструктора, открывал для ракет и кораблей ворота в космос. Даже молодой инженер-конструктор Феоктистов, мечтавший попасть в отряд космонавтов, имел «не советскую» родовую историю – тоже священническую. Из дореволюционной интеллигенции родители Цыбина, Бушуева, Крюкова. Конечно, многие из выдающихся ракетчиков вели родословную, как Янгель, от крестьян и рабочих… На умах всех этих людей всходили восхищавшие Хрущева наука и техника.

Умаление веры предков, умаление их самих, независимо от национальности и происхождения: пролетарского или дворянского, крестьянского или купеческого, мещанского или казаческого, – одна из причин краха советской системы. Корни были обрублены, а растения пересажены на почву «новой реальности». Пообещав народу к 1980 году коммунизм, Хрущев активно начал борьбу с церковью. Сравним: в те же годы в США царила религиозная свобода. Война с религией как с «темным пережитком» – признак революционного насаждения новой веры, обещания идеологов могут варьироваться, но революционная суть та же – обрыв глубинных связей человека, превращение его в «новодел».

Королев С.П. и Гагарин Ю.А. беседуют с первой женщиной-космонавтом Терешковой В.В. в гостинице космодрома Байконур перед ее полетом на космическом корабле «Восток-6». Июнь 1963 года

[Музей космонавтики]

Есть точка зрения, что вовремя предпринятое соединение социалистической идеи с историческими и культурными многонациональными традициями, медленно поднимавшимися из-под земли, свободой слова и отданной свободному предпринимательству частью рынка могло бы СССР сохранить…

Первый сигнал о том, что в стране не все благополучно, прозвучал еще до полета Германа Титова: из-за повышения цен на продукты и одновременного снижения стоимости выпускаемой заводами продукции, а значит, снижения и зарплат, началась забастовка рабочих Новочеркасского электровозостроительного завода имени Буденного. Разъяренные рабочие винили в ухудшении жизни Хрущева и выдвигали свои требования. Милиции не удалось погасить бунт, по приказу министра обороны Малиновского на территорию завода сначала направили БТР, затем танки под командованием генерала М.К. Шапошникова, отказавшегося воевать против рабочих. В Новочеркасск прибыл член Президиума ЦК КПСС Козлов, в ночь с 3 на 4 июня было арестовано около 250 человек. Бунт по приказу Хрущева жестоко подавили и квалифицировали как «бандитизм» и «хулиганство». Полная информация о расстрелах, арестах, гибели рабочих стала известна только после 1991 года.

«Наш триумф в космосе – гимн Стране Советов!» Плакат. Издательство «ИЗОГИЗ». 1963 год

[Музей космонавтики]

Г.С. Титов, Ю.А. Гагарин, В.Ф. Быковский, А.Г. Николаев (в верхнем ряду), П.Р. Попович, Б.Б. Егоров, В.В. Терешкова, В.М. Комаров, К.П. Феоктистов (в нижнем ряду). 1964 год

[Музей космонавтики]

Сообщение о завершении полета космического корабля «Восток-5» и встрече В. Быковского и В. Терешковой в Москве, опубликованное в газете «Известия» (№ 149). 22 июня 1963 года

[Музей космонавтики]

Королев многое чувствовал отчетливее и острее других, но молчал. Казалось бы, годы «оттепели» все изменили, не грозят «ежовые рукавицы», нет бериевских «шараг», почему же осталось в его душе: «Молчи, скрывайся и таи…»?.. Когда на парткоме Сергея Павловича попросили подписать адресованное КГБ письмо против одного сотрудника ОКБ-1, он спросил:

– Что он такого страшного натворил?

– Распространял литературу антисоветского содержания.

– Глупости! – возмутился Сергей Павлович. – Детский сад! Ему что-то дали почитать, он не разобрался. Порвите письмо и выбросите!

* * *

В Тюратаме он снова упорно занимается «лунниками»: «Итак, мы пытаемся двигаться по длинной и трудной Л. дороге, – пишет Нине Ивановне, – преодолевая в неравной борьбе причуды всесильной Природы, но пока что топчемся на месте».

Сергею Павловичу приходится отчитываться лично перед Хрущевым (Н. С.): «…Все эти разговоры и, в частности, разговор с Н. С. были очень хорошими, нас поддержали и сказали: не сдаваться, не уступать и добиваться решения задачи! А наутро другие (более низкие инстанции) стали нас допрашивать со всею строгостью, что мол было и как?!

Терешкова В.В. и Королев С.П. 1963 год

[Музей космонавтики]

Я не мог отказать себе в удовольствии довести этих тов[арище]й до белого каления почти, а потом рассказать и о беседе с Н. С. и его указаниях, подчеркнув при этом исключительно добрый, внимательный и доброжелательный тон всего разговора с ним. Как все же это так в целом неприятно».

Из письма видно: властный сам, Сергей Павлович не терпел проявления властолюбия у других. «Более низкие инстанции» – это, по-видимому, Устинов и Смирнов. Доводя их «до белого каления», Королев все расширял обозначившуюся трещину между ним и членами правительства. Его закрытое имя становится весомее их открытых имен. И кое-кто стал поговаривать, что Главный «невыносим» и пора бы найти ему замену…

С «девяткой» – ракетой Р-9 у Королева тоже не все ладно: успешные запуски чередуются с авариями или отказами систем.

«Не менее трудным оказался и вопрос с нашей маленькой девяткой, и чем больше я здесь вникаю в эти дела, тем мне яснее становится страшная ошибка, допущенная прошлой осенью и приведшая (почти!) к закрытию (остановке на 3 м-ца!) наших работ. И более того, все это наше направление работ могло бы быть совсем дискредитировано и даже совсем закрыто. А это принесло бы непоправимый вред и ущерб нашему делу и приоритету нашей Родины.

На трибуне Мавзолея. П.Р. Попович, Г.С. Титов, Ю.А. Гагарин, А.Г. Николаев, В.В. Терешкова, Н.С. Хрущев, В.Ф. Быковский, М.А. Суслов, Л.И. Брежнев. 1963 год

[Музей космонавтики]

Г.С. Титов, Ю.А. Гагарин, В.В. Терешкова, В.Ф. Быковский, А.Г. Николаев, П.Р. Попович (слева направо). 1963 год

[Музей космонавтики]

(…) Я описал тебе кратко некоторые из главных этапов нашей кипучей и исполненной тревог жизни здесь, чтобы ты, родная моя, поняла, что именно здесь частицы ума, крови и энергии наших людей прямо преобразуются в металл!

Экипаж КК «Восход». Стоит В.М. Комаров, слева направо сидят К.П. Феоктистов и Б.Б. Егоров. 1964 год

[Музей космонавтики]

Как проходит здесь моя жизнь? Прямо скажу, в большом напряжении и с большой нагрузкой. (…)

В дни наших неприятностей особенно тяжело и трудно, иногда побаливает сердечко, и я исправно и в больших довольно дозах принимаю валидол.

Я крепко держусь, стараюсь сдерживаться, не волноваться чрезмерно, т. к. понимаю, как много энергии уносят такие волнения».

* * *

14 июня 1963 года космонавту Валерию Быковскому пришлось просидеть в корабле несколько часов: пуск «Востока-5» внезапно отложили из-за выявленного технического несоответствия, связанного с системой катапультирования. Система мягкой посадки корабля еще не была доработана и не использовалась.

Королев резко побледнел: если катапульта не сработает при спуске, космонавт погибнет. С трудом уняв сердцебиение, он поднялся к Быковскому и, стараясь говорить как можно спокойнее, объяснил, что придется подождать, пока устранят неисправность. Работу инженера Королев проконтролировал и, когда все было исправлено, пожелав Быковскому счастливого пути, спустился, чувствуя себя абсолютно обесточенным. Подумал: каждая такая ситуация отнимает несколько лет жизни.

В 15.00 «Восток-5» благополучно стартовал. Полет Быковского продолжался 119,4 часа. 82 раза «Восток-5» облетел Землю.

Королев С.П. и Феоктистов К.П. Перед полетом к/к «Восход-1» у дома Сергея Павловича на 2-й площадке. Байконур, 1964 год

[Музей космонавтики]

16 июня в 12 часов 30 минут на «Востоке-6» отправилась в космос Валентина Терешкова («Чайка»). Ее полет продолжался 70,8 часа, «Восток-6» совершил более 48 витков.

– Какое значение имело сближение кораблей? – спросил Королева один из корреспондентов на Байконуре.

Асташенков приводит ответ Главного:

– Проблема встречи и соединения, так называемой стыковки космических кораблей, поставлена в повестку дня космоплавания. Ее решение дает многое: создание крупных орбитальных станций, которые могут служить как для исследовательских целей, так и в качестве своеобразных пристаней для космических кораблей. – Говоря о грядущем, Королев всегда использовал терминологию Циолковского.

* * *

Работа на оборону в ОКБ-1 продолжалась: на базе корабля «Восток» были созданы спутники-разведчики, и до 1964 года продолжались разработки по ракете Р-9. Из тридцати одного пуска пятнадцать оказались аварийными. Королев настаивал на смене двигателя Глушко для первой ступени на двигатель Кузнецова, увеличивающий мощность ракеты и дальность полета. Валентин Петрович, пользуясь поддержкой Устинова, настоял, что менять двигатель необходимости нет.

С.П. Королев и экипаж к/к «Восход-1»: В.М. Комаров, К.П. Феоктистов, Б.Б. Егоров. Космодром Байконур, 11 октября 1964 года

[Музей космонавтики]

Отношения Королева с Глушко становились все напряженнее. Периодически опять всплывал «азотно-кислородный конфликт».

– Я категорически против ядовитых компонентов! Глушко пробует еще использовать фтор! – в который раз кричал Королев. – Авария на орбите, и вся эта вонючая грязная гадость прольется на людей!

– Вы как-нибудь между собой разберитесь, – негодовал Устинов, – мы не имеем права позволять вольности по срокам. А ваш конфликт бьет по ним, а значит, и по всей отрасли.

«Кислородно-азотный конфликт», тянущийся с 30-х годов, то затухал, то разгорался вновь. Очень возмущало Глушко и то, что Королев «пригрел» в ОКБ-1 бывшего гирдовца Корнеева, когда-то вместе с Полярным в КБ-7 создавшего первую пробную небольшую баллистическую ракету, не замеченную никем, а сейчас ставшего мемуаристом. Корнеев был ярым сторонником кислородного окислителя и свидетельствовал против Глушко в 1938 году.

Озаботившись историей ракетостроения, Сергей Павлович, поколебавшись, принял на работу в информационный отдел и журналистку из «Комсомольской правды» Тамару Апенченко: устоять перед женской страстью к космонавтике Главный не смог. Симпатизировал и наблюдательному летчику-писателю Марку Галлаю.

В ОКБ замечали: интерес Королева к военным разработкам после полета Гагарина ослабел. На оборонном поле его оттеснил Янгель.

С.П. Королев, П.И. Беляев, А.А. Леонов и другие на космодроме Байконур. 1965 год

[Музей космонавтики]

Устинов очень многое сделал для развития космонавтики и ракетостроения. Феоктистов в своих воспоминаниях высоко оценивал его помощь. Но со времени Великой Отечественной войны приоритет над всеми сферами жизни проблемы вооружения был постоянной упорной стратегией маршала. Отличался Устинов и прежним, «военным», стилем работы. К Договору о запрещении испытаний ядерного оружия на земле, в воде и в воздухе, подписанному 5 августа 1963 года СССР, Великобританией и США, Устинов отнесся настороженно: несомненно, огромный полезный для всего мира шаг, только выдержат ли его хитроумные американцы, играющие в открытость? Нет, сокращать расходы на вооружения никак нельзя! А денег стране не хватало: начали пустеть прилавки магазинов…

Самым перспективным конструктором, работающим на оборону, Устинов теперь считал не Королева или восходящего Челомея, а Янгеля. Янгелевские ракеты средней дальности Р-12 и Р-14, а затем и межконтинентальная Р-16 на боевых постах значительно перекрывали количественно королевские Р-7.

С Челомеем Устинов строил отношения, исходя из правительственной конъюнктуры: поскольку сын Хрущева работал в челомеевском ОКБ-52, приходилось Челомея поддерживать, и поддержка дала свои весомые плоды: в подразделении ОКБ-52 была разработана ракета-носитель тяжелого класса УР-500 («Протон»).

Королеву все эти нюансы были хорошо известны: холодок «дяди Мити» уже начинал отдавать ощутимым морозцем. Но пока первым человеком во власти был Никита Сергеевич, Сергея Павловича не оставляла уверенность: Хрущев и дальнейшие полеты в космическое пространство всегда поддержит. Насторожил, правда, внезапный его пируэт: заскучав на отдыхе, он вызвал Королева в Пицунду на заседание Совета обороны. Присутствовали министры ведущих оборонных министерств, Руднев как заместитель председателя Совмина, отвечающий за оборонную промышленность, и, конечно, Устинов. Главнокомандующим ракетными войсками после трагической гибели маршала Неделина стал маршал Москаленко, говорящий рублеными фразами и не отличающийся мягкостью Митрофана Ивановича. Он всегда отсылал Королева к памяти о нежинской родне, словно она и назначила своего однофамильца для контроля над взрослыми делами потомка.

Беляев П.И. и Леонов А.А. Перед посадкой в космический корабль «Восход-2». 18 марта 1965 года

[Музей космонавтики]

Макет шлюзовой камеры КК «Восход-2». М 1:1. 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Сообщение о запуске космического корабля «Восход» с тремя космонавтами на борту: Комаров В.М., Феоктистов К.П., Егоров Б.Б., опубликованное в газете «Известия» (№ 244). 12 октября 1964 года

[Музей космонавтики]

Но сейчас было не до нежинских воспоминаний. Хрущев в летнем светлом костюме отдыхающим не выглядел – казался чем-то сильно озабоченным.

Королев сделал доклад о проектируемой новой ракете Н1, с которой связывал большие надежды на лунную программу, продемонстрировал яркие убеждающие плакаты: Никита Сергеевич любил визуальное оформление информации.

– А нужна ли нам ракета на 20–40 тонн, Сергей Павлович? Не можем ли мы сделать сразу на 75 тонн? – Хрущев недовольным взглядом обвел взглядом всех присутствующих.

Встреча экипажа КК «Восход-2» П.И. Беляева и А.А. Леонова с командой в/ч после полета. Космодром Байконур, 1965 год

[Музей космонавтики]

Королев такого вопроса не ожидал. Ему показалось, что в глазах Устинова мелькнул огонек злорадства: мол, не потянет такой мощный носитель ОКБ-1. Глушко отказался делать двигатель для Н1, а Валентина «дядя Митя» очень ценит по-прежнему. Нет, скорее это идет не от Глушко – от Челомея, где работает Сергей Хрущев. В ОКБ-1 уже знали: по приказу из ЦК все технические данные по янгелевской ракете Р-14 передали Челомею, он сейчас разрабатывает ракету с тягой в 20 тонн, значит, Н1 ему мешает.

– Хорошо, мы сделаем все расчеты и доложим, – сказал Королев. – Двигателем занимается ОКБ Кузнецова.

* * *

Николай Дмитриевич Кузнецов, высокого уровня профессионал, разрабатывал двигатели для самолетов Антонова, Ильюшина, Туполева. По приказу Хрущева, узнавшего об отказе Глушко заниматься тяжелым носителем Н1, его бросили на ракетостроение. Королев был уверен: Кузнецов справится, но ему потребуется для этого больше времени, проще иметь дело с опытным Глушко. И еще до утверждения Николая Дмитриевича он съездил в ОКБ Валентина Петровича сам. Для окончательного решения.

Летчики-космонавты СССР в Звездном городке. Нижний ряд, слева направо: Владимир Комаров, Юрий Гагарин, Валентина Николаева-Терешкова, Андриян Николаев, Константин Феоктистов, Павел Беляев. В верхнем ряду, слева направо: Алексей Леонов, Герман Титов, Валерий Быковский, Борис Егоров и Павел Попович. 1 июля 1965 года

[РИА Новости]

– Приехал к тебе, Валентин, с поклоном, – сказал с улыбкой. Он заранее решил построить разговор как дружеский. – Без твоего двигателя нам никак не обойтись.

– Не возьмусь. – Глушко тоже улыбнулся. – Понимаешь, Сергей, кислородно-керосиновые дошли до своего предела, считать, что они справятся с увеличенной многократно тягой, чистое прожектерство и дилетантство. Я работаю на Янгеля и Челомея и создал мощную стендовую базу для двигателей на высококипящих компонентах.

– Твои высококипящие – это отрава!

– Ягель и Челомей получают от меня двигатели и добиваются для вооружения лучших результатов, чем ты… А применять водород, как ты предлагаешь, вообще ни к черту не годится. Так что я категорически отказываюсь от Н1!

– Ты же через Устинова настоял на своем двигателе для Р-9, а сейчас срываешь лунную программу! Н1 – это возможность облета Луны и высадки людей с оборудованием на ее поверхность!

– Две параллельные лунные программы, твоя и Челомея, приведут только к тотальному проигрышу, неужели ты этого не понимаешь?

– Луной я занимался сразу.

– И что? Твое начало ничего не доказывает. Челомей взялся круто.

– Вы все сбежали к Челомею! Весь мой Совет теперь у него! И это местничество, эта феодальная раздробленность отбросит нас всех назад!

– Бармин первый отказался работать для твоей Н1.

– Уже согласился! И Пилюгин проснулся: просит доверить ему систему управления, когда наша автоматика уже на подходе… Есть, Валентин, интересы государства!

– Интересами государства, Сергей Павлович, пусть занимаются те, на кого возложена служебная ответственность! А ты – своим металлом! Без двигателя и автоматики ракета всего лишь футляр, труба!

– Интересы государства – мои личные!

– Не мните себя Хрущевым, Сергей Павлович!

Глаза Королева сверкнули яростным огнем.

– Кто еще кем себя мнит! Это ведь вы, Валентин Петрович, вечно носитесь со своей гордыней! И в то же самое время поступаете низко – выносите сор из избы прямо в ЦК и Политбюро! Я даже на своих советах такого себе не позволяю! И пусть я дилетант, как вы, Валентин Петрович, выразились, но в трубах моих космических кораблей будут стоять двигатели, более безопасные для Земли, ее природы и людей!

– С Валентином все, финита ля комедия, – сказал Королев Нине Ивановне вечером, – обойдемся без него. – Помолчал. Посмотрел отрешенно, точно заглянул через себя в будущее. – И знаешь, что обидно, я на все сто уверен: он вернется к нашему кислороду.

* * *

Вслед за Быковским и Терешковой полетели сразу трое: К.П. Феоктистов, В.М. Комаров, Б.Б. Егоров.

Подготовка была сложной: «Восток» срочно переделывали в «Восход» – нужно было вместить в небольшую кабину троих, ради этого отказались от скафандров, перепроверяли надежность герметизации, разработали две системы ориентации, удвоили тормозную систему, неоднократно проверяли двигатели, занимались вопросом «мягкой посадки». На «Восходе» не предусмотрено было катапультирование космонавтов и парашютный спуск, они должны были спуститься прямо на корабле.

При стендовых испытаниях взорвался двигатель для третьей ступени, который в ОКБ-1 прозвали «Косбергом». Королев очень симпатизировал и доверял конструктору, крохотному и подвижному, как юла, шутил: «Хорошо кует Семен Ариевич!» – помнил, что отец Косберга был кузнецом. Доложил начальству, что причина взрыва – стенд.

Королевы Сергей Павлович и Нина Ивановна. (Снимок сделан перед поездкой в Чехословакию). 1964 год

[Музей космонавтики]

– Как-то все у вас не через голову! – резко ответил Мрыкин.

– Если этот чинуша снова повышает голос, – сказал Королев Мишину, – значит, дела наши жреческие неладны. Слышал про Глушко?

До Королева уже доползли слухи, что началась настоящая война с его сверхтяжелым носителем Н1. Противников возглавлял Глушко, решивший убедить ЦК, что для Н1 не годится ни кислород, ни водород, а вся лунная программа Королева грозит провалом и финансовыми потерями: один из главных вроде как его письмо в ЦК подписал. В это невозможно было поверить! Неужели предали?! Ты, Валентин, Костикова клеймил, мысленно обращался к Глушко Королев, а сейчас сам… Нет, это ложь, интриги. Не верю!

– Не верю, что Глушко пишет против меня в ЦК. Он из высокомерия не снизойдет до жалоб.

– Славу твою выдержать немногие могут, – мудро заметил Мишин. – Вон Ребров из «Красной звезды» недавно принес пачку писем, и все адресованы Главному конструктору. Писем тысячи. Разве могут наши соперники такое пережить?

– Успех ведь не лично мой, должны понимать. В его основе поток общей энергии всего нашего коллектива. Сам знаешь, только в случае, если облюбованная идея становится многоголосым хором, где каждый звучащий голос – проблема, идея становится живым «железом».

– Для многих нет слова «наше». Сплоченность Совета главных – где? Пшик! Небось Челомей переманивает всех большим рублем или, еще вероятнее, использует Сергея Хрущева как наживку.

– Горечь берет меня за горло, Вася!

В феврале 1964 года Королев попал в больницу с приступом холецистита. Вернувшись из клиники, сразу улетел в Тюратам.

Сергей Павлович пишет Нине Ивановне (Л – это лунники, В2 – АМС, отправленная к Венере):

«Дела наши печальные и весьма! Две неудачи одна за другой (сперва Л.1, а потом В.2), и в обоих случаях все же большой недосмотр, ошибки…

Правда, как говорится, мы все умные “после”, и, м. б., не все и не всегда можно было предугадать и оценить раньше. Но это не меняет в общем и целом итогов и, следовательно, нашего общего современного уровня. Плохо, как никогда!

…Мы здесь все, конечно, и все время весьма плотно работаем, а главное, нет морального отдыха или даже покоя, все в голове одни и те же мысли, все собрано к одной цели. Будем через пару дней пробовать снова свои силы в борьбе с великими тайнами всемогущей Природы. Что ждет нас?»

Летом Королевы съездили в Чехословакию. После проработки по поводу очередной неудачи Хрущев выпустил «закрытого конструктора» на отдых: не без практической пользы, намечал сотрудничество социалистических стран по линии ракетостроения.

В том же году, 1 октября, операцию по удалению желчного пузыря перенесла Нина Ивановна. Сергей Павлович прилетал с космодрома на один день, чтобы поддержать жену, а 2 октября улетел обратно в Тюратам.

* * *

– Мальчишка! Трус! Наглец! – Главного трясло от гневной ярости. Казалось, он сам вот-вот взлетит, как ракета-носитель. – Мне не сказал! Уходи! С глаз долой! Чтобы я тебя никогда больше не видел! Отправляйся домой по шпалам!

Оказывается, отвечавший за систему готовности «Восхода» о небольшой неполадке в одной из систем лично Королеву не сообщил!

12 октября 1964 года в 10 часов 30 секунд мечта Феоктистова сбылась: «Восход» благополучно стартовал.

Чтобы этот полет состоялся, Королеву и Келдышу пришлось выдержать борьбу с министром обороны Малиновским, и главнокомандующим ВВС Вершининым – противниками отправки в космос штатских: инженера Феоктистова и врача Егорова.

В ОКБ не было человека, который знал бы космический корабль лучше Феоктистова, говорил космонавт Алексей Леонов. И Феоктистов, возвратившись с орбиты, дал ценнейшую информацию, учтенную впоследствии при модернизации корабля.

Леонид Ильич Брежнев. 1947 год

Это была следующая ступень по реализации Королевым замыслов Циолковского. Еще на конференции по исследованию стратосферы в Ленинграде в 1942 году Сергей Павлович говорил: «экипаж одного из первых реактивных кораблей может состоять из двух, даже трех человек».
Когда трое космонавтов благополучно вернулись на Землю, Сергей Павлович, увидев на космодроме виновника вовремя устраненной неполадки, просиял от радости:

– Работаешь? Вот и добре!

13 октября 1964 года. Сергей Павлович – Нине Ивановне:

«Моя родная Нинуленька! Пользуюсь оказией послать тебе эту записочку. Ну, вот и все, слава богу, уже позади.

“Восход” отлично сел, и все здоровы и благополучны.

Ты, конечно, ужасно переволновалась, моя родная девочка, и я тебя очень понимаю. Нам все же было, видимо, легче, раз мы знали всю технику и, главное, непрерывно следили за вихрем событий, развертывавшихся при посадке корабля, впрочем, при всякой такой посадке, вероятно!»

Во время полета «Восхода» Хрущева сняли. Его экономические реформы критиковали еще на пленуме ЦК КПСС 1962 года. Место Хрущева занял Брежнев, достаточно молодой и полный сил.

Сергей Павлович такого события ждал, говорил Нине Ивановне, что Никиту Сергеевича вот-вот отправят на «заслуженный отдых», все к тому шло, но сейчас грустно думал, что перемена власти для него не к добру. Хрущев ему нравился, был понятен: цельный, крепкий, импульсивный, любитель всего нового. И последние его дела были стоящие: Договор о запрещении испытаний ядерного оружия на земле, в воде и в воздухе, Соглашения о создании Международного консорциума спутниковой связи… Правда, в гневе он бывал несправедлив, периодически из-за собственной безудержности его заносило: ради ракет чуть не угробил авиапромышленность, художников-абстракционистов разнес в пух и прах… Но космос полюбил искренне. В новом вожде за снисходительным дружелюбием – Брежнев бывал в Тюратаме еще в бытность работы секретарем КПСС Казахстана – виделась зыбкость, словно в его фамилии брег социализма проваливался в какую-то брешь… Почему-то, узнав о его назначении, Королев вспомнил:

Академик Сергей Павлович Королев. 1 января 1963 года

[РИА Новости]

У разбитого корыта

собралася вся семья…

Иногда Сергей Павлович и сейчас рифмовал, придумывая шуточные стихи, и доказывал своему заму Бушуеву, что его стихи лучше: Константин Давыдович тоже был не чужд лирики и поэтического юмора. В ОКБ-1 утраивали «капустники» и сочиняли сатирические оперы. Все это очень нравилось Королеву.

– Я – технарь, а внутри – гуманитарий, – не раз говорил он.

Королев С.П., Беляев П.И., Леонов А.А. на торжественном заседании, посвященном полету космического корабля «Восход-2». Колонный зал дома Союзов. 1965 год

[Музей космонавтики]

Несмотря на переформатирование власти, 19 октября на Красной площади состоялся ставший традиционным праздник в честь трех героев космоса. Все было как при Хрущеве: портреты, цветы, восторженные речи.

И все равно Королеву стало казаться, что потихоньку, исподволь начинает его мир распадаться. Совет главных, который ему хотелось видеть кольцом, «сомкнувшимся еще плотнее», – помните, на давних планерных соревнованиях таким кольцом представлял он пятерку планеристов? – уже не тот: Пилюгин, Рязанский, Кузнецов сотрудничают с Челомеем, тоже основавшим свой Совет. Ушел заместитель по пускам Воскресенский, устал, здоровье стало подводить, но причина не в этом: наотрез отказался заниматься сверхтяжелой ракетой Н1 без предварительных стендовых испытаний. Остался только консультантом.

– С Глушко трудно, но и без него не легче. А без Лени – как без рук, – признался Королев Мишину. – Все как-то расползается… В Овальном зале у Смирнова вчера на заседании госкомиссии встретил всю «днепропетровскую мафию», Янгель пока на коне… Леонид Васильевич льет на него елей, вообще был благодушен, ударился в воспоминания о новочеркасских своих университетах. Знаешь, от накатившей на меня усталости я не выдержал, сказал Смирнову резко: «Мои университеты – Новочеркасская пересыльная тюрьма!»

– Немая сцена?

– Смирнов был недоволен… Темная он лошадка. Кое-кто его держит за обычного карьериста, напрасно. Он многое понимает лучше Афанасьева… С этим новым нашим хозяином у меня стычки. Он поддерживает только Челомея, давит на Устинова, оба теперь против меня. Средства нам, Вася, урезали. Устал я. Иногда невмоготу слышать рев двигателей. И слух, наверное, от этого ухудшился. А может, противно слушать необъективную критику в наш адрес, вот и глохну…

Пошутил грустно:

– Зато приближаюсь к Константину Эдуардовичу.

Постучал синим карандашом по столу, низко склонил голову, вздохнул и сказал совсем другим тоном, прежним, энергичным, командным:

– Еще раз глянь-ка внимательно план космических исследований до 1975 года!

Прибавил, стараясь говорить бодро:

– До «орбитального пояса» спутников я не доживу, закончить бы лунную программу! Умереть, так королем, верно, Вася?! – он засмеялся. Но Мишин уловил: смех Главного вымученный.

Работа по Н1 шла нелегко, поводили смежники, пришлось об этом сообщить Устинову. Неприятно прищурившись, Дмитрий Федорович посоветовал отдать проект Челомею. Но ведь Владимир Николаевич не любит космос так, как люблю его я, хотел Королев возразить, но промолчал. «Молчи, скрывайся и таи…»

– Надо торопиться, – сказал Келдышу, когда они отмечали удачный полет «Восхода». – Я уже ощущаю груз прожитых лет…

Улетев на Байконур для подготовки «Восхода-2», Сергей Павлович признается Нине Ивановне:

«…основа моей всей усталости – это нервная система. Я стараюсь поменьше загружаться особенно тяжелой или нервной работой.

Но, конечно, вся обстановка и сама работа и в Москве, и особенно здесь требуют больших сил и выдержки. В этом мой труд, и в нем моя рабочая и творческая жизнь как инженера, ученого и руководителя».

1965 год начался горькими переживаниями: в январе попал в автомобильную аварию Семен Ариевич Косберг. Спасти его не удалось.

* * *

В повести Циолковского «Вне Земли» находим такие строки: «Когда открыли наружную дверь и я увидел себя у порога ракеты, я обмер и сделал судорожное движение, которое и вытолкнуло меня из ракеты. Уже, кажется, привык я висеть без опоры между стенками этой каюты, но когда я увидел, что надо мною бездна, что нигде кругом нет опоры, со мною сделалось дурно и я опомнился только тогда, когда вся цепочка уже размоталась и я находился в километре от ракеты».

Дополнение к личному листку по учету кадров С.П. Королева 14 января 1966 года

[РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 100. Д. 333465. Л. 1–2]

С начала 1965 года Королев готовит рискованный выход из корабля в открытый космос. Его уверенность в необходимости этого шага передается космонавтам. «Каждому казалось, – вспоминал Леонов, – что мы за этим человеком пойдем куда угодно. Скажет лететь на бревне – мы на бревне полетим».

Тщательная подготовка к пуску «Восхода-2» отнимала у Сергея Павловича много сил. В беспилотный пробный вариант корабля, отправленный 22 февраля, вкралась ошибка оператора. Королев был так огорчен, что его совершенно не обрадовал успешный запуск в тот же день корабля для медико-биологических исследований с двумя собаками: Ветерком и Угольком.

Он пишет Нине Ивановне:

«Моя родная Нинуленька! Вот уже как 2 недели, что я здесь. Время летит, как в сверхзвуковой трубе, и оглянуться не успеешь.

Мне почему-то казалось, что дела здесь должно быть как будто меньше, чем раньше, и я даже рассчитывал кое-что тут написать, взял с собой материалы. Но вот ежедневно с утра до ночи, буквально не приседая, занимаюсь текущими делами и ничем более.

А дела идут не совсем по плану: наш “пробный” всей своей задачи не выполнил, т. к. из-за ошибки (самой грубой и неожиданной) одного из операторов на далекой точке, программа была прервана и сам “пробный” ликвидирован.

(…) Тут еще вклинилась работа по попытке мягкой посадки на Л.2 – это наша старая тема, как ты знаешь, она долго была отложена, а тут в марте (именно сейчас?!) самое удобное время сработать. Я не думаю, чтобы получилось что-то хорошее, но начальство и мои все товарищи настаивают на том, чтобы эта работа тоже шла. Я, правда, ей совсем не занимаюсь, но, видимо, сейчас тоже придется, так что работы хватает».

Чуть позже, в марте, перед полетом «Восхода-2»:

«Наш главный девиз – беречь людей. Дай-то нам бог сил и уменья достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни. И все же я верю в лучшее, хотя все мои усилия и мой разум и опыт направлены на то, чтобы предупредить, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное».

8 марта стартует «Восход-2». Командиром корабля был назначен П.И. Беляев. А космонавт А.А. Леонов впервые в мире вышел из корабля в открытый космос.

«Почему такое значение мы придаем именно этому эксперименту? – писал Королев. – Я думаю, что на это очень просто можно ответить: летая в космосе, нельзя не выходить в космос, как, ведя корабль, скажем в океане, нельзя бояться упасть в воду, нельзя не учиться плавать.

Заметка Сергея Павловича Королева о радиопередаче. Август 1965 года

[Музей космонавтики]

Выход из корабля очень сильно упрощает проведение специальных наблюдений в космосе, ну и, наконец, необходим в тех случаях, когда нужно будет что-либо поправить на корабле. Мы, например, думаем всерьез над тем, что космонавт, вышедший в космос, должен уметь выполнить все требуемые ремонтно-производственные работы, вплоть до сварки. Это не фантастика, это необходимость!

Скоро возникнет вопрос о том, что вряд ли есть смысл такие дорогостоящие системы, как космические корабли, пускать на несколько суток в космос. Наверное, надо их запускать на орбиту и оставлять там на весьма длительное время. А снабжение этих кораблей всем необходимым, доставку смены экипажа производить при посредстве упрощенных типов космических аппаратов, которые, конечно, должны иметь шлюзование, для того чтобы выполнить свои функции, подстыковываясь к системе кораблей на орбите…»

Беляев и Леонов стали последними «космонавтами Королева».

* * *

В чем феномен Сергея Павловича Королева? Этим вопросом задавались многие.

Собирая пазл из фактов, статей, архивных документов, выступлений, писем Сергея Павловича, биографических исследований и воспоминаний, видишь им созданную многоступенчатую большую систему, эффективно работающую кооперацию. С одной стороны, эта система ветвилась, вбирая необходимые новые элементы (производственные цеха, конструкторские бюро, научные отделы, лаборатории) и отпочковывая темы, успешно Королевым начатые, с другой, ее Главный конструктор был, говоря метафорически, «двигателем замкнутой схемы»: личная энергия становилась созидательной энергией коллектива, но, отдавая ее, он сгорал сам.

«Как историческую личность всемирного масштаба, – писал Ветров, – Сергея Павловича Королева в конечном итоге создал его же коллектив, воспринявший его мысли, устремления, стиль, поверивший ему и поэтому способный отдавать общему делу весь творческий потенциал».

Конечно, способствовало победам Королева и то, что с 1946 года ракетостроение было отнесено к приоритетной сфере. В течение нескольких первых лет Королев, исполнитель оборонного госзаказа на создание баллистических ракет дальнего действия, добился впечатляющих результатов, и в его отношениях с руководством страны и военачальниками проявился классический закон: сначала человек работает на свой авторитет, затем авторитет работает на него. Королев стремительно и закономерно выдвинулся в «лица государственного значения», что наделяло его не только персональным самолетом, но и неким знаком «всемогущества» и значительно упрощало управление всей созданной системой, облегчало решение любых научных и производственных вопросов. Обладая масштабным стратегическим мышлением, Сергей Павлович был и сверхпроницательным дипломатом-тактиком, умело маневрирующим на всех виражах социального серпантина. Видел он и другую сторону правительственного внимания: давление ЦК, требовавшего рекордов к праздничным датам, вызывало напряжение и способствовало аварийным пускам. Не всем во власти нравилась и растущая слава Главного конструктора, вызывал неприязнь его независимый, неподчиняемый характер. Сложности стали усугубляться, когда выдвинулись два сильных конструктора: Янгель и Челомей, – и правительство рассредоточило свое финансовое внимание, до этого сфокусированное исключительно на ОКБ-1, и стало поощрять конкуренцию, далеко не всегда полезную. Но благодаря тому, что ядерно-ракетный щит страны стал фактически прерогативой Янгеля, стало возможным сфокусировать внимание ОКБ-1 на космонавтике и доказать: ракетная техника может и должна служить гуманным целям.

Космическая программа Королева, основанная на ступенчатой реализации идей Циолковского, охватывала все направления: пилотируемые космические корабли, аппараты для исследования планет и космоса, искусственные спутники Земли для решения исследовательских, навигационных, разведывательных задач и задач связи. Первый искусственный спутник Земли, первые фотографии темной стороны Луны, первый в мире полет человека в космосе, первый в мире выход человека в открытый космос, вторая космическая скорость, спутниковая связь – все это начато и реализовано под руководством Королева. Любая система, опирающаяся даже на вышестоящие опоры, рухнет, оказавшись временными декорациями, если в ней не будет сильного лидера, наделяющего созданную форму живой энергией постоянного движения, объединяющего всех работающих, независимо от удаленности их от «мозгового ядра», сконцентрированной общей целью и вдохновляющего на ее достижение.

Второй, и основной, причиной небывалого успеха космической программы Королева был, конечно, он сам.

Голованов считал его характер сотканным из противоречий. Море бывает тихим и штормящим, теплым и холодным, синим и свинцово-серым, но не перестает быть водой, морем. Так и Королев: под всеми видимыми противоречиями его характера – поразительно цельная личность, монолит, «огромной силой личного воздействия» которого была, по мнению того же Голованова, безграничная, сокрушающая все преграды вера Главного в историческую и государственную важность Дела, которому он служит. Эта вера цементировала коллектив и в десятки раз повышала работоспособность людей. Королев лично следил за подготовкой космической выставки на ВДНХ, за плавучей выставкой на пароходе, посвященной первым полетам. Музею Циолковского обещал любую помощь и просил, чтобы все было построено и организовано на самом высоком уровне:

– Это делается на века, делается для нашей страны, для народа.

Человек усомнившийся выпадал из системы, иногда после сокрушительного словесного приговора. Очень показателен такой эпизод[88]: один из молодых специалистов написал заявление с просьбой об увольнении из ОКБ-1, объяснив, что живет далеко, ездить ему на работу неудобно.

– Как так? – огорчился Сергей Павлович. – Мы же здесь не кастрюли делаем, государственно нужным делом занимаемся!

Когда его аргумент не возымел действия, он взорвался и, вызвав секретаря комсомольской организации, стал требовать, чтобы увольняющегося… исключили из комсомола! Спасла ситуацию отходчивость Королева – он часто переходил от очень сурового разговора к разряжающей обстановку веселой шутке, доброму вопросу или смягчающей улыбке.

Ветров отмечал: «Доброта Королева снимала в коллективе напряжение, которое он создавал своей исключительной требовательностью»[89]. Все сотрудники, от проектантов и конструкторов до заводских инженеров и рабочих, чувствовали, что за работой каждого наблюдает не равнодушный электронный видеоконтролер, а по-отечески строгий взор Главного, и от этого взора зависел не только престиж работающего и материальная сторона его жизни: квартирный вопрос, оклад, премии, – но и его самоуважение, чувство собственной ценности как личности.

Королев С.П. с группой первых космонавтов. 1960-е годы

[Музей космонавтики]

Галлай считал, что Королев интуитивно разработал «технологию создания хорошего настроения в коллективе», необходимую для высоких достижений. После запуска первого спутника сердечные слова одобрения Главного превращались в лучик космической славы. Еще раз нужно почеркнуть: в силу своей широкой душевной сути Сергей Павлович был именно народным лидером, даже его фразы становились в ОКБ-1 крылатыми слоганами, почти пословицами:

«Лишняя голова в таких делах никогда не лишняя»;

«Смотрите в оба, нет, в три глаза»;

«Бюрократы нам этого не простят»;

«А вы попробуйте сами разобраться и понять, почем фунт лиха»;

«Ты мне нужен, поэтому тебе и достается!»;

«Очень мудрено для такого простого случая»;

«Это уже не похоже на паровоз, летать будет»;

«За то, что ты сделал, тебя надо наказать, а за то, что признался, тебе все прощается»;

«Если есть хоть малейшее сомнение, остановись, разберись и устрани причину»;

Встреча космонавтов Шонина Г.С., Кубасова В.Н., Волкова В.Н., Филипченко А.В., Шаталова В.А., Елисеева А.С. с руководством НПО «Энергия». На снимке: Черток Б.Е., Бушуев К.Д., Мишин В.П., Охапкин С.О., Ключерев В.М., Шабаров Е.В., Трегуб Я.И., Абрамов А.П., Ветошкин С.И., Косяков В.В. и др. Московская обл., ст. Подлипки. 1969 год

[Музей космонавтики]

«Вам все ясно, а мне надо подумать»;

«Двигателисты – народ серьезный!»;

«Или мы едины, и тогда мы сила, или мы каждый сам по себе, и тогда мы ничто»;

«Люди делают большое дело, и они имеют право знать, для кого и для чего его делают»;

«Отпустите меня, братцы, в мою деревню…»;

«Раз я сел на это место, я его должен оправдать»…

В ОКБ-1, на заводе, на космодроме не раз убеждались: в трудных жизненных ситуациях Главный обязательно поможет, в экстремальных – сумеет мгновенно сориентироваться, с ним не страшно идти на риск, при неудачах он не «сдаст», а прикроет взятой на себя личной ответственностью.

«Многие из ближайших соратников Сергея Павловича, в быту совсем незаметные люди, в нужные моменты, в атмосфере технических обсуждений, превращались в настоящих бойцов… Поэтому, пожалуй, основной чертой Сергея Павловича как личности, – размышлял сотрудник ОКБ-1 Чернов, – я считаю эту способность, наряду с огромной силой личного воздействия на окружающих, как бы передавать свои качества сподвижникам, превращая их в “дубль-Королевых” при решении порученных им конкретных задач. А в этих задачах они порой больше понимали, чем их вдохновитель. Как знать, быть может, в этом и заключается “феномен Королева”»[90].

В воспоминаниях нередко мелькают слова о буквально «магнетическом» воздействии Королева на окружающих, о его способности внушать свои идеи, об ощутимой физически силе его организаторской энергии: когда Сергей Павлович вошел, вспоминал космонавт Шаталов, «он как-то сразу заполнил собой кабинет». Раушенбах подчеркивал способность Королева к предвидению и его «вчувствование» в технику.

Слово «экстрасенс» настолько скомпрометировано, что не хочется его использовать. Вместо этого можно процитировать слова одного из авторов первого искусственного спутника конструктора Максимова, увидевшего в Королеве «необъяснимое»: «Когда он был поглощен желанием решить какую-либо задачу, создавалось впечатление, что вокруг него существует какое-то “силовое поле”. Его энергии и воле подчинялись все общающиеся с ним в это время, даже не подчиненные ему люди, даже стоящие выше в служебном отношении. Это необъяснимо, но это так»[91].

Многогранная личность Королева наглядно доказывает: при всех сегодняшних и перспективных возможностях искусственного интеллекта (ИИ) есть предел. Королев – это не только конструкторский талант, волевой напор, уникальный организаторский дар, но и другие, неповторимые качества не биообъекта, а человека: совесть и чувство гражданского долга, требовательность и юмор, вспыльчивость и отзывчивость, импульсивность и обстоятельность, жесткость и нежность, суровость и доброта… И то «необъяснимое», близкое теории о психосфере или психосети, связывающей мысли и чувства людей без всяких подручных технических средств, что пока выходит за пределы научного познания. Будут полностью передоверены ИИ многие технологические и научные процессы, уйдет в прошлое часть профессией, но ради сохранения жизни на Земле лидером-руководителем должен оставаться человек.

Заместители Сергея Павловича называли его просто – душой коллектива. Может быть, как раз в этом феномен Королева?

* * *

В марте 1965 года стартовал первый пилотируемый маневрирующий космический корабль «Джемини-3» (dʒɛmɪni-3) с космонавтами В. Гриссомом (Virgil Grissom) и Дж. Янгом (John Young): США все быстрее сокращали разрыв на беговой дорожке космических соревнований с СССР. 3 июня 1965 состоялся пуск «Джемини-4» (dʒɛmɪni-4) – в открытый космос вышел американский астронавт Э. Уайт (Edward White).

Статьи и новостные ленты американской прессы Нина Ивановна иногда продолжала переводить.

– Сереженька, пишут, что у Леонова было нарушение зрения и ориентации. Так ли это в действительности?

– Конечно, нет! Это выдумки!

– А вот еще: «Русские уже сообщили о том, что едва не произошло столкновение в космосе…»?

– Это их очередное политиканство и попытка дезинформации!

Королеву не до размышлений о соревновании с американцами. Слишком многое еще нужно успеть: его не оставляет поселившаяся в душе тревога. Иногда ему кажется, что гибель Косберга символизирует то, что не разрабатываемая Н1, а Р-7 – главная космическая ракета в его собственной жизни, уход Воскресенского указывает на конец пусков, а внезапная смерть верного боевого товарища Георгия Максимовича Шубникова, начальника строительства Тюратама, – это конец его, королевского, космодрома.

Его родной отец, Павел Яковлевич Королев, не дожил до шестидесяти… Не отделится ли вскоре и последняя ступень сына? Все обостряющееся чувство конечности жизни заставляет Сергея Павловича спешить. Он гонит тяжелые мысли, защищаясь другими: Воскресенский как опытный консультант еще с ним, Совет главных пусть нечасто, но собирается, часы пока идут…

Усилием воли преодолевает усталость. И все-таки ощущает, что пол под ним шаток. Как коротка земная жизнь. Как стремительно проходят годы. Нужно ограничить свое рабочее время семью-восемью часами и начать писать книгу о Циолковском, а после еще одну – обобщить свой труд и свой опыт, так решает он и дарит жене пишущую машинку.

– Чудесно на ней печатать, – радуется Нина Ивановна. – Постараюсь освоить ее в ближайшее время. Хочу быть тебе хорошей помощницей, когда ты надумаешь приняться за свою долгожданную книгу.

В июле запущена автоматическая станция «Зонд-3», снова пришли на Землю снимки невидимой стороны Луны – по ним видно, какой скачок совершила космическая техника. На вооружение наконец принята ракета Р-9. Направлен Л.В. Смирнову и М.В. Келдышу с пометкой «Срочно» проект ракетно-космического комплекса «Союз-К», в министерство – докладная записка о нецелесообразности разработки двигателей на высококипящих токсичных компонентах топлива для тяжелых ракет-носителей, выводящих на орбиту полезные грузы весом 150–200 тонн, запущены автоматическая станция «Луна-7» и межпланетная станция «Венера-2», которая проходит на расстоянии 24 000 километров от поверхности Венеры, отправлен спутник «Молния-1» для передачи программ телевидения и для телефонной связи.

Снова висят на Главном бытовые проблемы. Он обращается прямо к А.Н. Косыгину, члену Политбюро ЦК КПСС, просит решить квартирный вопрос своих сотрудников.

И упорно пытается бороться за свой лунный проект и сверхтяжелый носитель Н1. Ради этого передает исследование Марса и Венеры в ОКБ конструктора Георгия Николаевича Бабакина, о котором скажет: «это человек с Божьей искрой». И аппараты, созданные под руководством Бабакина, достигнут Венеры и Марса, «Луна-9» совершит первую в истории мягкую посадку на Селену, поползет по ее поверхности «Луноход»…

16 декабря 1965 года умирает Леонид Александрович Воскресенский. Сергей Павлович на похоронах стоит в почетном карауле и не стыдится своих слез.

Уходит в космос «Луна-8».

* * *

Свой день рождения 12 января 1966 года Сергей Павлович встречал в больнице. Предыдущие обследования показали: опасности для жизни нет, но полип кишечника нужно обязательно удалить. Оперировать будет сам министр здравоохранения академик Петровский.

Приехала Мария Николаевна, она лечилась недавно в этой же клинике. И, конечно, рядом с мужем была Нина Ивановна.

Говоря с сыном, Мария Николаевна почему-то вспомнила, как в метельный житомирский вечер она родила мальчика. А сейчас ты, мама, этого мальчика провожаешь, вдруг подумалось Сергею Павловичу.

Он предчувствовал уход. Медик ОБК-1 Т. Самошина вспоминала[92], что в один из последних своих дней на работе Сергей Павлович попросил ее задержаться и через несколько минут вышел из кабинета с подарком. В коробочке лежали заведенные часы с цепочкой. Увидев смущенную реакцию женщины, «он извинился и сказал, что цветы засохнут, духи выдохнутся, а ему хочется, чтобы о нем иногда вспоминали…». Идущие часы были для Королева символом движения жизни, а значит, живой памяти.

Ракета-носитель Р-7. Памятник в г. Байконуре

…Сердце жены билось тревожно. Уезжая в больницу, Сергей Павлович ее попросил не жить в останкинском доме, если он не вернется. Тогда они долго стояли перед окном, обнявшись, смотрели на зимний сад. Вдруг Нина Ивановна вздрогнула: ей почудилось, мелькнула за белыми, запорошенными свежим снежком сугробами черная тень.

– Показалось, – успокоил ее Сергей Павлович. – Знаешь, я так боялся, будучи ребенком, темных кустов в Нежине, а мать приказывала мне идти в темноту одному, учила смелости.

Нина Ивановна прижала его руку:

– Я с тобой.

– Надо взять в небольшой чемоданчик несколько книг…

Собирался он в больницу медленно, неохотно, долго искал свои заветные копеечные монетки. Не нашел.

14 января 1966 года Сергей Павлович Королев умер на операционном столе.

Сначала он летел по долгому темному каналу, еще видя свое распростертое тело и склонившиеся над ним белые халаты, а когда стал приближаться светящийся выход, потерял тело из виду и, вырвавшись из темного туннеля, увидел свою бабушку Марию Матвеевну. «Сердце моего сердца Сергунечка», – прошептала она, протягивая к нему руки, за ней улыбался в седые усы дед, и много стояло за ним седых коренастых усачей, целый казачий полк, и старые жены смотрели кто строго, кто ласково на прибывшего. Внезапно от них отделился голубоглазый русый мужчина, увиденный когда-то случайно в Киеве в дребезжащем трамвае. Как мог он тогда не узнать его, как мог не помнить о встрече столько лет?!

– Отец!

– Здравствуй, сынок.

– Отец!

– А это твой брат Николай. – Рядом возник изможденный молодой человек.

Мимо проплыли погибшие знакомые летчики, промелькнули Клейменов и Костиков, почему-то и к тому, и к другому он испытал огромную жалость, и проступил, словно из тумана, Фридрих Артурович Цандер.

– Сергей Павлович, пойдемте, вас ждут, – сказал он тихо. – Вам не сюда.

– Я хотел бы остаться здесь. С моими близкими.

– Вам не сюда, – повторил Цандер. – Вам к Циолковскому.

Эпилог

Чуть задумчивый и хмурый

От масштабности идей,

С вечно ищущей натурой

Был создатель кораблей…

Юрий Ольховский

Имя Сергея Павловича Королева продолжает вызывать споры и порождать легенды. Даже его смерть на операционном столе обросла самыми различными предположениям – от операционной ошибки до конспирологических версий.

О встрече с ним как о главном событии жизни рассказывают дети и внуки тех, кому посчастливилось хоть раз с ним встретиться…

Однако, признаем с горечью, за три десятилетия замалчивания многочисленных фактов советской истории выросло поколение, смутно представляющее, кто такой Гагарин, и вовсе не знающее, в честь кого назван город Королев (бывший Калининград, «Липочки-Подлипочки» Сергея Павловича), названы площади и улицы, бульвары и районы в разных городах России. А уж до кратера «Королев» на Марсе, кратера «Королев» на обратной стороне Луны или астероида «1855 Королев» беспамятным и вовсе нет никакого дела. Недаром Борис Евсеевич Черток сокрушался в своих статьях и книгах о замене поколений созидателей (и массированного разрушения ими созданного!) – на поколения рабов примитивной психологии массового потребления, так резко контрастирующей с аскетизмом Королева и его творческим горением.

Но время идет, прошлое поднимается со дна: водоем амнезии оказался не так глубок, как многим казалось, а ген созидательной романтики не поврежден и, к счастью, не заменен утилитаристами на ген тотального скептического прагматизма. Доказательство тому: множество комментариев на различных сайтах в день рождения Королева. Комментарии разные, но подтекст почти одинаков: люди мечтают о появлении таких лидеров, каким был первый Главный конструктор ракетно-космической отрасли. Кто-то даже радуется как рекламе тому, что в «Твиттере» Роскосмоса восхищенные слова о Королеве написал американский бизнесмен Илон Маск, поставивший своей целью осуществление смелых космических проектов. Кто-то, наоборот, возмущается этой радостью: мол, в ракетной гонке Королев побеждал США, а теперь… Но ведь над нами одно небо, и Королев всегда подчеркивал: космос принадлежит всем. Мы все – земляне.

А вклад России в космонавтику ХХ века отменить или умалить невозможно. Зарю космической эры подарил человечеству СССР.

Сила энергии Сергея Павловича Королева и масштабность свершенного под его руководством были так велики, что его образ, призрачный ореол Главного конструктора, по-прежнему витает над космонавтикой, вдохновляя людей творческих. Власть людей ушедших, власть их идеалов и устремлений гораздо сильнее, чем это видится чистым прагматикам. Энергия духа Сергея Павловича Королева не рассеялась в пространстве. И он сам – оттуда, из-за неведомого предела, наблюдая за происходящим, мечтает о возвращении эпохи космических побед. И невидимой рукой обязательно обрубит и те проекты, цель которых исключительно коммерция. Фантастика, скажет читатель. Может быть. Но разве не казался фантастикой полет в космос? А фотографирование обратной стороны Луны? А выход космонавта в открытый космос?

«Если бы Сергей Павлович жил несколько столетий назад, – писал академик Раушенбах, – он, возможно, поплыл бы открывать новые земли. В наше время он помог сделать человечеству более серьезное – первый шаг к неведомым мирам Вселенной».

И неведомые миры снова позовут тех, для кого жизнь человеческая – это путь и преодоление, познание и любовь, поиск и вдохновение. Как позвали когда-то Константина Эдуардовича Циолковского, рядом с которым выдающий ракетчик Валентин Петрович Глушко первым увидел пространство бессмертия, предназначенное для Сергея Павловича Королева.

И, кто знает, может быть, летом 1910 года эти неведомые миры и выбрали мальчика, потрясенного полетом Уточкина, для осуществления великой земной миссии – открытия двери в космическую эру?..

Ракетостроение. Космонавтика (СССР, Россия)

Список имен в книге: конструкторы, испытатели, производственники, государственные деятели

Александров Павел Сергеевич (1907–1964) – сотрудник МосГИРДа, военнослужащий. С 1956 работал старшим инженером ЦКБЭМ (РКК «Энергия»).

Аппазов Рефат Фазылович (крымско-тат. Refat Fazıl oğlu Appazov, Рефат Фазыл огълу Аппазов) (1920–2008) – советский и российский учёный крымско-татарского происхождения. Доктор технических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР (1980) [1]. Под руководством С.П. Королева работал в ОКБ-1 над космической программой СССР. Лауреат премии им. Ф.А. Цандера РАН (1996) – за монографию «Баллистика управляемых ракет дальнего действия».

Артемьев Владимир Андреевич (1885–1962) – советский конструктор ракетной техники, участник разработки и испытаний первых советских ракет на бездымном порохе. Один из создателей Газодинамической лаборатории (ГДЛ), разработчик реактивных снарядов для реактивного миномета «Катюша». Лауреат двух Сталинских премий 1-й (1941) и 2-й степени (1943). Именем Артемьева назван кратер на обратной стороне Луны.

Афанасьев Сергей Александрович (1918–2001) – советский государственный деятель, министр общего машиностроения СССР (1965–1983), министр тяжелого и транспортного машиностроения СССР (1983–1987), дважды Герой Социалистического Труда (14 февраля 1975, 29 августа 1978). Лауреат Ленинской премии, Сталинской премии и Государственной премии СССР. Депутат Верховного Совета СССР: Совета Союза 7–11-го созывов (1966–1989).

Бабакин Георгий Николаевич (1914–1971) – советский инженер-конструктор, работавший в космической программе СССР. Главный конструктор Конструкторского бюро им. Лавочкина (1965–1971). Создатель автоматических межпланетных станций. Член-корреспондент Академии наук СССР (c 24.11.1970). Доктор технических наук (1968). Герой Социалистического Труда (1970). Лауреат Ленинской премии (1966).

Бармин Владимир Павлович (1909–1993) – один из основоположников советской космонавтики. Конструктор реактивных пусковых установок, ракетно-космических и военных стартовых комплексов. Академик АН СССР (с 1966, с 1991 – академик РАН), Герой Социалистического Труда (1956). Лауреат Ленинской премии и трех Государственных премий СССР.

Благонравов Анатолий Аркадьевич (1894–1975) – советский ученый в области механики. Академик АН СССР (1943), генерал-лейтенант артиллерии (24.12.1943). С 1953 директор Института машиноведения АН СССР. В 1957–1963 академик-секретарь Отделения технических наук АН СССР. С 1963 председатель Комиссии по исследованию и использованию космического пространства АН СССР. В 1959 вице-президент Комитета по космическим исследованиям при Международном совете научных союзов (КОСПАР). Действительный член Международной академии астронавтики. Дважды Герой Социалистического Труда (30.05.1964, 31.05.1974), заслуженный деятель науки и техники РСФСР (1940).

Богомолов Алексей Федорович (1913–2009) – советский ученый-радиотехник, доктор технических наук. Главный конструктор и директор ОКБ МЭИ (1954–1989), входил в состав королевского Совета главных конструкторов. Под руководством А.Ф. Богомолова создавались средства радиотелеметрии и траекторных измерений, обеспечивших разработку и испытания первых баллистических и межконтинентальных ракет, запуск первых искусственных спутников Земли. На знаменитой фотографии главных конструкторов крайний слева А.Ф. Богомолов.

Богомолов Владислав Николаевич (1919–1997) – советский конструктор-двигателист. Главный конструктор ОКБ № 2 (КБХМ им. А.М. Исаева) с 1971 по 1985, доктор технических наук (1971), профессор. Под руководством В.Н. Богомолова или с его участием созданы ЖРД и двигательные установки для космических станций «Салют», «Мир», автоматических аппаратов «Луна», «Марс», «Венера», «Зонд», «Молния», «Космос». Герой Социалистического Труда (1961). Лауреат Ленинской премии.

Богуславский Евгений Яковлевич (1917–1969) – советский конструктор ракетных систем. Участник разработки систем радиоуправления и связи для космических аппаратов. Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии.

Болховитинов Виктор Федорович (1899–1970) – советский авиаконструктор. Генерал-майор инженерно-авиационной службы (1942), доктор технических наук (1947). В его КБ сформировалась плеяда будущих знаменитых ракетчиков. Заслуженный деятель науки и техники РСФСР.

Брацлавец Петр Федорович (1925–1999) – советский и российский ученый, создатель космического телевидения. Кандидат технических наук С 1957 участник космической программы. Создал аппаратуру для фотографирования и передачи на Землю (впервые в мире) ТВ-снимков обратной стороны Луны. Главный конструктор комплексов телевизионного оборудования для обеспечения полетов космических кораблей «Восток», «Союз».

Будник Василий Сергеевич (укр. Василь Сергійович Будник) (1913–2007) – советский украинский ученый, один из основоположников ракетно-космической техники. Академик НАН Украины (1967) [1], доктор технических наук (1960), профессор (1962). В 1954–1968 первый заместитель главного конструктора КБ «Южное». В 1946–1951 заместитель главного конструктора в НИИ-88 КБ С.П. Королева. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Булганин Николай Александрович (1895 – 24 февраля 1975, Москва) – советский государственный деятель. Член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1948–1958, кандидат в члены с 1946), член ЦК партии (1937–1961, кандидат с 1934). Маршал Советского Союза (1947, лишен этого звания в 1958), генерал-полковник. В 1953–1955 министр обороны, в 1947–1949 министр Вооруженных Сил.

Бушуев Константин Давыдович (1914–1978) – советский ученый и конструктор в области ракетно-космической техники, член-корреспондент Академии наук СССР. Начальник проектного бюро, с 1951 заместитель Главного конструктора С.П. Королева в ОКБ-1. С 1952 руководитель работ по космической технике. Заведующий кафедрой Московского физико-технического института. Являлся техническим директором проекта ЭПАС (программы «Союз – Аполлон»; англ. Apollo – Soyuz Test Project, ASTP) с советской стороны (1973–1975). Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской, Ленинской и Государственной премий СССР.

Ванников Борис Львович (1897–1962) – советский государственный и военный деятель, один из главных организаторов советской атомной программы. В 1945–1953 начальник Первого главного управления при СНК СССР (с 1946 – при Совете Министров СССР – организация производства ядерного оружия). Трижды Герой Социалистического Труда (1942, 1949, 1954). Лауреат двух Сталинских премий (1951, 1953). Генерал-полковник инженерно-технической службы (1944). Член ЦК ВКП(б) и ЦК КПСС (1939–1961). Депутат ВС СССР 2-го созыва (1946–1950).

Вачнадзе Вахтанг Дмитриевич (1929–2018) – советский и российский конструктор ракетной техники, кандидат технических наук (1991). Принимал непосредственное участие в организации производства космической техники, разработках технологий изготовления первых отечественных баллистических ракет, ракет-носителей, пилотируемых космических кораблей, программ орбитальных станций. Генеральный директор НПО «Энергия» с 1977 по 1991. Возглавлял работы по созданию многоразовой космической системы «Энергия – Буран».

Ветошкин Сергей Иванович (1905–1991) – советский государственный деятель, заместитель министра оборонной промышленности СССР (1949–1957). Заместитель председателя Военно-промышленной комиссии СССР (1958–1969).

Ветров Георгий Степанович (1918–1997) – советский ученый в области создания ракетно-космической техники и истории космонавтики, доктор технических наук (1971). Участник осуществления запуска первого в мире искусственного спутника Земли – космического аппарата «Спутник-1» (1957). Ученый секретарь ЦКБЭМ (1966–1988). Специалист по динамике полета ракет и космических аппаратов. Организатор исторических исследований по истории развития советской ракетно-космической техники в рамках Межведомственных исследований этой темы под общим руководством А.Г. Мрыкина.

Ветчинкин Владимир Петрович (1888–1950) – российский и советский ученый-механик, работавший в области аэродинамики, ветроэнергетики, ракетной техники и теоретической космонавтики. Доктор технических наук (1927), действительный член Академии артиллерийских наук (1947). Заслуженный деятель науки и техники РСФСР (1946). Лауреат Сталинской премии (1943).

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – российский революционер, советский военный, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза (1935). С 1925 нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 нарком обороны СССР. В 1953–1960 – председатель Президиума Верховного Совета СССР.

Воскресенский Леонид Александрович (1913–1965) – советский ученый-испытатель ракетной техники, один из ближайших соратников С.П. Королева, профессор, доктор технических наук. Герой Социалистического Труда.

Гайдуков Лев Михайлович (1911–1999) – генерал-лейтенант, партийный и военный организатор работ по ракетной и космической технике. С 1947 начальник отдела испытаний реактивного вооружения Специального комитета по реактивной технике при Совете Министров СССР. Затем до 1971 на руководящих должностях в управлениях по реактивному вооружению и ракетным войскам Министерства обороны СССР. С 1971 в запасе, работал в аппарате Министерства оборонной промышленности СССР. В 1985–1988 работал консультантом в НИИ теплотехники.

Галковский Владимир Николаевич (1911–2001) – конструктор РНИИ-НИИ-3 НКОП, до этого работал в ГИРД с С.П. Королевым. Один из создателей установок залпового огня БМ-13, историк отечественной ракетной техники, писатель. В 1953–1956 участвовал в работе по исследованию возможности создания искусственного спутника Земли (группа М.К. Тихонравова). Лауреат Сталинской премии 1-й степени.

Гвай Иван Исидорович (1905–1960) – советский конструктор установок для ракетного оружия. Совместно с Василием Николаевичем Лужиным, Алексеем Петровичем Павленко и др. дорабатывал реактивное артиллерийское оружие – «Катюшу» в РНИИ-НИИ-3 НКОП. Лауреат двух Сталинских премий.

Герчик Константин Васильевич (белор. Канстанцін Васілевіч Герчык) (1918–2001) – генерал-полковник Советской армии, участник Великой Отечественной войны, кандидат военных наук, профессор Академии военных наук России, второй начальник первого в мире космодрома Байконур (1958–1961).

Глушко Валентин Петрович (1908, Одесса – 1989) – один из основателей советской космонавтики. Украинский и российский инженер и ученый в области ракетно-космической техники. Один из пионеров ракетно-космической техники, основоположник советского жидкостного ракетного двигателестроения. Главный конструктор космических систем (с 1974), генеральный конструктор многоразового ракетно-космического комплекса «Энергия – Буран», академик АН СССР (1958). Лауреат Ленинской премии, дважды лауреат Государственной премии СССР, дважды Герой Социалистического Труда (1956, 1961). Член ЦК КПСС (1976–1989).

Голышев Яков Абрамович – инженер ГИРД, сотрудник ОКБ-1.

Гонор Лев Рувимович (Робертович) (1906–1969) – советский руководитель предприятий ВПК по производству артиллерийского вооружения. Генерал-майор-инженер. Герой Социалистического Труда. Лауреат Сталинской премии 1-й степени. С 1946 по 1950 был директором НИИ-88 (с 1967 – ЦНИИмаш).

Грабин Василий Гаврилович (1899/1900–1980) – советский конструктор и организатор производства артиллерийского вооружения Великой Отечественной войны. Герой Социалистического Труда, генерал-полковник технических войск (1945), лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1943, 1946, 1950). В 1957 назначен главным конструктором и директором ЦНИИ-58 Государственного комитета по оборонной технике при СМ СССР. После увольнения Грабина большая часть сотрудников ЦНИИ-58 перешла под руководство С.П. Королева.

Граве Иван Платонович (1874–1960) – русский ученый-артиллерист, основатель отечественной школы баллистики, изобретатель ракетного вооружения. Действительный член Академии артиллерийских наук (1947–1953), профессор (1919), доктор технических наук (1939). Полковник Российской императорской армии (1912) [1], генерал-майор инженерно-технической службы СССР (1942) [2]. Лауреат Сталинской премии 1-й степени (1942).

Гришин Лев Архипович (1912–1960) – ответственный работник Народного комиссариата авиационной промышленности СССР; начальник Главного управления Министерства оборонной промышленности СССР; заместитель председателя Комитета Совета Министров СССР по оборонной технике; член Государственных комиссий по испытаниям ракетно-космической техники; член президиума Межведомственного научно-технического совета по космическим исследованиям при Академии наук СССР.

Демянко Юрий Георгиевич (1936–2002) – ученый в области ракетно-космических двигателей и энергетических установок, историк ракетной техники, общественный деятель. Автор многих исторических исследований по истории РНИИ-НИИ-3. Ему принадлежит монография «Ядерные ракетные двигатели» (М., 2001), был научным редактором книги своей супруги Н.С. Королевой «Отец» (М., 2001 и 2002).

Денежкин И. – советский офицер, лейтенант, считающийся первым жителем Байконура.

Дрязгов Михаил Павлович (1908–2001) – один из соратников С.П. Королева в РНИИ-НИИ-3. Участвовал в разработке первых зенитных ракет, являлся начальником теоретического отдела института в период отработки РСЗО «Катюша». Кандидат технических наук. Автор около 90 изобретений, многих теоретических работ, нескольких научных, литературных и публицистических произведений. Вместе с писателем Леоновым Л.М. в 1980-е встал на защиту русского леса от расхищения. Лауреат Государственной премии СССР. Удостоен в 1999 Золотой медали на международной выставке в Брюсселе «За разработку и создание экологически чистого электрического двигателя».

Дудаков Вячеслав Иванович (1902–1975) – специалист в области ракетной техники, инженер Газодинамической лаборатории (ГДЛ), где занимался впервые в мире разработкой пороховых ракетных ускорителей для уменьшения длины разбега самолетов. Ведущий инженер РНИИ по объекту 219 – ракетный старт самолетов. Профессор, кандидат технических наук.

Душкин Леонид Степанович (1910–1990) – советский ученый и изобретатель, конструктор жидкостных реактивных двигателей и бортовых энергетических установок летательных аппаратов, доктор технических наук, профессор кафедры теории двигателей Московского авиационного института имени Серго Орджоникидзе. Лауреат Государственной премии СССР.

Ефремов Николай Иванович (1906–1961) – старший инженер ГИРД и РНИИ. Парторг ГИРД.

Железников Николай Александрович (1904–) – старший инженер ГИРД.

Засядко Александр Дмитриевич (1779–1837) – русский офицер-артиллерист, конструктор и специалист в области ракетного дела, генерал-лейтенант.

Зернов Павел Михайлович (1905–1964) – директор Конструкторского бюро № 11 (КБ-11); заместитель министра среднего машиностроения СССР, генерал-лейтенант инженерно-танковой службы, дважды Герой Социалистического Труда (1949, 1956), лауреат Ленинской и дважды лауреат Сталинской премий, кандидат технических наук.

Злотникова Антонина Алексеевна (1911–1999) – сотрудник ОКБ-1. С 1948 секретарь С.П. Королева (1948–1966).

Зотова Софья Матвеевна (1907–1997) – ученый секретарь Мемориального дома-музея К.Э. Циолковского в Калуге (1949–1957).

Ивановский Олег Генрихович (1922–2014) – советский инженер, конструктор ракетно-космической техники. Заместитель ведущего конструктора первого и второго искусственных спутников Земли, ведущий конструктор первых космических кораблей-спутников «Восток», создатель автоматических межпланетных станций. Главный конструктор по лунной тематике НПО им. С.А. Лавочкина (1965–1976). Лауреат Ленинской (1960) и Государственной (1977) премий СССР.

Ильин Николай Яковлевич (1901–1937) – один из пионеров ракетной техники, начальник Газодинамической лаборатории, интендант 2-го ранга РККА (1936).

Ильюшин Сергей Владимирович (1894–1977) – советский авиаконструктор, разработчик самого массового боевого самолета в истории – штурмовика Ил-2. Руководитель планерных соревнований в Коктебеле, в которых участвовал С.П. Королев. Трижды Герой Социалистического Труда (1941, 1957, 1974), единственный лауреат семи Сталинских премий (1941, 1941, 1943, 1946, 1947, 1950, 1951), лауреат Ленинской премии (1960), Государственной премии СССР (1971). Кавалер восьми орденов Ленина (1936, 1941, 1945, 1945, 1954, 1964, 1971, 1974). Генерал-полковник инженерно-технической службы (1967; с 1971 генерал-полковник-инженер). Академик АН СССР (1968).

Исаев Алексей Михайлович (1908–1971) – советский инженер-двигателист. Соавтор самолета БИ-1. Изобрел ЖРД закрытого цикла. Доктор технических наук, профессор. В декабре 1958 ОКБ-2 А.М. Исаева и ОКБ-3 Д.Д. Севрука объединились в ОКБ-2 НИИ-88 под руководством А.М. Исаева, где была разработана тормозная двигательная установка (ТДУ) для будущего космического корабля «Восток», примененная затем на «Восходе» и спутниках фоторазведки «Зенит-2». Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии, Сталинской премии и Государственной премии СССР.

Исанин Николай Никитич (1904–1990) – советский ученый, конструктор надводных и подводных кораблей многих типов. Академик АН СССР. Дважды Герой Социалистического Труда. Руководил оснащением подводных лодок боевыми ракетами, разработанными под руководством С.П. Королева.

Ишлинский Александр Юльевич (1913–2003) – советский и российский ученый-механик, организатор науки и педагог. Академик АН СССР (1960) и АН УССР (1948). Иностранный член зарубежных академий. Принимал активное участие в осуществлении ракетно-космических программ СССР, проводившихся под руководством С.П. Королева.

Каллистратов Александр Дмитриевич (1906–1990) – один из организаторов производства артиллерийского и ракетного вооружения в СССР. Полковник-инженер. Директор ленинградского завода «Арсенал» (1939–1942), директор завода № 88 (1942–1946), исполняющий обязанности начальника НИИ-88 (1946).

Карпов Евгений Анатольевич (1921–1990) – советский генерал-майор медицинской службы, кандидат медицинских наук, специалист в области авиационной и космической медицины, член Комиссии по отбору первых советских космонавтов в отряд. Организатор и первый командир войсковой части № 26266 (начальник Центра подготовки космонавтов 1960–1963).

Келдыш Мстислав Всеволодович (1911, Рига – 1978) – советский ученый в области прикладной математики и механики, крупный организатор советской науки, один из идеологов советской космической программы. Президент Академии наук СССР [6] (1961–1975). «Главный теоретик космонавтики». Академик АН СССР [7] (1946; член-корреспондент 1943). Трижды Герой Социалистического Труда (1956, 1961, 1971). Лауреат Ленинской премии (1957) и двух Сталинских премий (1942, 1946). Член КПСС с 1949. Член ЦК КПСС (1961–1978). Депутат Верховного Совета СССР 6–9-го созывов.

Кибальчич Николай Иванович (1853–1881) – революционер, народоволец, изобретатель, участник последнего покушения на императора Российской империи Александра II. Находясь в тюрьме, разработал оригинальный проект пилотируемого ракетного летательного аппарата для космических полетов.

Клейменов Иван Терентьевич (1899–1938) – один из организаторов и руководителей разработок ракетной техники в СССР, военинженер 1-го ранга. В декабре 1932 – сентябре 1933 начальник ленинградской Газодинамической лаборатории (ГДЛ). В 1933–1937 начальник (с октября 1933 директор) РНИИ-НИИ-3. Герой Социалистического Труда (1991, посмертно).

Козлов Дмитрий Ильич (1919–2009) – советский и российский конструктор ракетно-космической техники. Ведущий конструктор ракеты Р-5, позже ведущий конструктор ракеты Р-7 в ОКБ-1. Генеральный конструктор Центрального специализированного конструкторского бюро («ЦСКБ-Прогресс»), член-корреспондент Российской академии наук (1991; член-корреспондент АН СССР). Дважды Герой Социалистического Труда.

Козлов Фрол Романович (1908–1965) – советский партийный и государственный деятель. Член Президиума ЦК КПСС (1957–1964), первый заместитель председателя Совета Министров СССР (1958–1960), секретарь ЦК КПСС (1960–1964). Депутат Верховного Совета СССР 3–6-го созывов. Член Президиума Верховного Совета СССР (1954–1958, 1962–1965). Один из тех, кто ответственен за расстрел людей в 1962 году в Новочеркасске.

Кокорев Иван Иванович – офицер, полковник, участник испытаний на полигоне Капустин Яр. Автор воспоминаний «Капустин Яр (1955–1969 гг.)», опубликованных в газете «Спутник» (г. Юбилейный) № 48, 51, 72, 74, 76, 82 (2010); № 3, 5, 50, 51 (2011).

Коляко Яков Петрович (1918–2002) – советский инженер-конструктор, кандидат технических наук (1959), создатель ракетно-космической техники, участник осуществления запуска первого в мире искусственного спутника Земли – космического аппарата «Спутник-1» (1957) и участник подготовки и осуществления первого в мире полета космического корабля-спутника «Восток» с человеком на борту (1961). Лауреат Государственной премии СССР (1976).

Кондратюк Юрий Васильевич (наст. – Шаргей Александр Игнатьевич) (1897–1942) – один из основоположников космонавтики. Советский ученый. В начале XX века рассчитал оптимальную траекторию полета к Луне. Эти расчеты были использованы NASA в лунной программе «Аполлон». Предложенная им в 1916 году траектория была впоследствии названа «трассой Кондратюка».

Константинов Константин Иванович (1818–1871) – русский ученый и изобретатель в области артиллерии, ракетной техники, приборостроения и автоматики, генерал-лейтенант, артиллерист. Разработал ракетный станок залпового удара

Корнеев Леонид Константинович (1895–1987) – один из пионеров ракетной техники, один из первых гирдовцев, помощник, а затем продолжатель проектов Ф.А. Цандера, парторг ГИРДа. Один из первых разработчиков жидкостных ракет в конструкторском бюро КБ-7 совместно с Александром Ивановичем Полярным. С 1959 в ОКБ-1 работал в специально созданном С.П. Королевым отделе, который занимался сбором информации среди ветеранов о первых годах отечественного ракетостроения.

Корнеев Ю.А. – инженер-испытатель ракетной техники.

Косберг Семен (Шолом) Ариевич (1903–1965) – советский инженер, эксперт в области авиационных и ракетных двигателей, доктор технических наук (1959). В ОКБ-1 совместно с ОКБ Косберга создали первый в мире двигатель, который запускался в космическом пространстве. Двигатель РД0105 использовался в составе третьей ступени для вывода в космическое пространство станции и космических кораблей. Герой Социалистического Труда (1961). Лауреат Ленинской премии.

Костиков Андрей Григорьевич (1899–1950) – советский ученый, специалист в области механики. Генерал-майор инженерно-авиационной службы. Член-корреспондент АН СССР по Отделению технических наук (механика). Заместитель директора по технической части НИИ-3, военный инженер 1-го ранга. Руководил обеспечением технического руководства войсковых и полигонных испытаний ракетных снарядов и ракетных авиабомб. Проводил в ЦАГИ под руководством академика С.А. Христиановича работы для обеспечения необходимой кучности стрельбы реактивных снарядов будущей «Катюши». Герой Социалистического Труда.

Костин Алексей Вениаминович (1928–1993) – заведующий Домом-музеем К.Э. Циолковского в Калуге, внук К.Э. Циолковского. Заслуженный работник культуры РСФСР.

Крюков Сергей Сергеевич (1918–2005) – русский советский инженер, конструктор ракетно-космической техники, работавший в космической программе СССР, ведущий проектант, руководитель отдела, проектировщик первой межконтинентальной баллистической ракеты Р-7. С 1961 заместитель главного конструктора ОКБ-1 С.П. Королева. Доктор технических наук, профессор. С 1970 заместитель в ОКБ Г.Н. Бабакина, затем главный конструктор. Возглавлял создание новых межпланетных станций-автоматов, спутниковых систем научного и оборонного назначения. Лауреат Государственной премии СССР.

Кувыркин Владимир Петрович (1923–1978) – фронтовик, окончил Казанский авиационный институт, был отправлен по распределению в НИИ-88 (филиал 2) на должность инженера группы наземного и заправочного оборудования испытательной станции.

Кузнецов Виктор Иванович (1913–1991) – советский ученый и конструктор в области прикладной механики и автоматического управления. В СКБ под руководством Кузнецова разработаны гироскопические приборы систем управления первых баллистических ракет, межконтинентальной баллистической ракеты Р-7, а также Р-14, Р-16, Р-36, УР-100 и различных космических аппаратов. Член Совета главных конструкторов ракетной и ракетно-космической техники, возглавляемого С.П. Королевым. Дважды Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Кузнецов Николай Дмитриевич (1911–1995) – советский генеральный конструктор авиационных и ракетных двигателей. Под руководством Кузнецова было создано 57 оригинальных и модифицированных газотурбинных двигателей для самолетов различного назначения и экранопланов, жидкостных ракетных двигателей для ракетно-космических комплексов и пр. Почетный доктор Самарского государственного аэрокосмического университета им. С.П. Королева, действительный член АН СССР и РАН, дважды Герой Социалистического Труда (1957, 1981). Лауреат Ленинской премии. В 1982 присвоено звание почётного гражданина города Куйбышева.

Кукушкин Виталий Дмитриевич – испытатель, старший инженер одного из управлений полигона Капустин Яр. Принимал участие в испытаниях первой ракеты с ядерным зарядом.

Курчатов Игорь Васильевич (1903–1960) – русский и советский физик, «отец» советской атомной бомбы. Академик АН СССР (1943) и АН Узбекской ССР (1959), доктор физико-математических наук (1933), профессор (1935). Основатель и первый директор Института атомной энергии (1943–1960). Главный научный руководитель атомной проблемы в СССР, один из основоположников использования ядерной энергии в мирных целях. Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954).

Лавров Святослав Сергеевич (1923–2004) – советский и российский ученый в области прикладной математики и вычислительной техники, член-корреспондент АН СССР (1966). Начальник группы баллистики в ОКБ-1 С.П. Королева.

Лангемак Георгий Эрихович (1898–1938) – один из пионеров ракетной техники и один из создателей первых реактивных снарядов в СССР, военинженер 1-го ранга. Основоположник исследований по конструированию реактивных снарядов на бездымном порохе. Ему принадлежит, по ряду свидетельств, термин «космонавтика». Герой Социалистического Труда (1991, посмертно).

Лаппо Вячеслав Иванович (1921–1992) – советский инженер-связист, разработчик радиостанции первого искусственного спутника, лауреат Государственной премии СССР (1975). Участник Великой Отечественной войны.

Лидоренко Николай Степанович (1916–2009) – ученый в области электротехники и энергетики, член-корреспондент РАН (1991), руководитель ВНИИТ – НПО «Квант». Был членом Совета главных конструкторов, организованного С.П. Королевым. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Лужин Василий Николаевич (1906–1955) – конструктор НИИ-3 (Научно-исследовательского института № 3 Народного комиссариата боеприпасов СССР; Реактивный институт). Один из разработчиков реактивных снарядов залпового огня.

Люлька Архип Михайлович (1908–1984) – советский ученый, конструктор, специалист в области авиационных двигателей. Академик АН СССР (1968), руководитель ОКБ «Сатурн». Герой Социалистического Труда (1957). Лауреат Ленинской и двух Сталинских премий.

Макеев Виктор Петрович (1924–1985) – создатель научно-конструкторской школы морского стратегического ракетостроения Советского Союза и России, генеральный конструктор. Доктор технических наук (1965), академик АН СССР (с 1976; член-корреспондент АН СССР с 1968). Дважды Герой Социалистического Труда (1961, 1974). Лауреат Ленинской (1959) и Государственных (1968, 1978, 1983) премий.

Максимов Глеб Юрьевич (1926–2001) – один из пионеров практической космонавтики, советский и российский ученый, инженер-конструктор, кандидат технических наук, участвовал в проектировании первого искусственного спутника Земли СП-1, а также принимал участие в проектировании спутников «Марс-1», «Венера-1», «Венера-2», «Венера-3». Писал фантастические романы. Лауреат Ленинской премии.

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) – советский военачальник и государственный деятель. Полководец Великой Отечественной войны, Маршал Советского Союза (1944). Министр обороны СССР (1957–1967). Член ЦК КПСС (1956–1967). Дважды Герой Советского Союза (1945, 1958), Народный герой Югославии (1964) [1][2]. Кавалер ордена «Победа» (1945).

Малышев Вячеслав Александрович (1902–1957) – советский государственный деятель, генерал-полковник инженерно-танковой службы (19.04.1945). В 1939–1957 народный комиссар (министр) машиностроительных отраслей промышленности, куратор производства по разделению изотопов урана, заместитель председателя Совета Министров СССР, одновременно в 1953–1955 министр среднего машиностроения СССР. Герой Социалистического Труда (05.08.1944).

Мельников Михаил Васильевич (1919–1996) – конструктор ракетных двигателей, участвовал в разработке и создании первого в мире ракетного самолета БИ-2 конструкции В.Ф. Болховитинова и ЖРД (жидкостных реактивных двигателей) многократного действия РД-1 конструкции А.М. Исаева. С 1952 начальник отдела ОКБ-1 МОП, с 1956 заместитель главного конструктора (С.П. Королева) по двигателям. В 1958 совместно с С.А. Косбергом создал космический ЖРД блока «Е» изделия для ракеты-носителя Р-7. Герой Социалистического Труда (1961). Лауреат Ленинской премии.

Мишин Василий Павлович (1917–200) – один из основоположников советской практической космонавтики. Конструктор ракетно-космической техники. Академик Российской академии наук. Заместитель и соратник С.П. Королева, продолживший его работы в области космонавтики. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Москаленко Кирилл Семенович (укр. Кирило Семенович Москаленко) (1902–1985) – советский военачальник, дважды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза. С 1960 главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения, заместитель министра обороны СССР. С 1962 главный инспектор Министерства обороны СССР – заместитель министра обороны СССР.

Мрыкин Александр Григорьевич (1905–1972) – советский военный деятель, генерал-лейтенант Советской армии, участник Великой Отечественной войны. С апреля 1946 начальник 4-го управления ГАУ ВС СССР. С августа 1959 первый заместитель начальника Реактивного вооружения ВС СССР. С апреля 1960 первый заместитель начальника Главного управления ракетного вооружения РВСН СССР. Председатель Научно-технического комитета, член Государственных комиссий по летным испытаниям межконтинентальных баллистических ракет. С сентября 1962 первый заместитель начальника Главного управления ракетного вооружения РВСН СССР.

Неделин Митрофан Иванович (1902–1960) – советский военачальник. Герой Советского Союза (28.04.1945). Первый главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения СССР (1959–1960), командующий артиллерией Советской армии (1950–1952). Внес большой вклад в создание, разработку, испытание и принятие на вооружение ракетно-ядерного оружия; главный маршал артиллерии (08.05.1959). Кандидат в члены ЦК КПСС (1952–1960); депутат Верховного Совета СССР 4-го и 5-го созывов.

Нестеренко Алексей Иванович (1908–1995) – советский военный деятель, генерал-лейтенант. Участвовал в советском ракетном проекте, назначен начальником Научно-исследовательского реактивного института ГАУ (1946–1951), его заместителем был Л.М. Гайдуков. Возглавлял комиссию по испытаниям ракетного комплекса с ракетой Р-11 (8К11) и ракеты Р-9А. Первый начальник космодрома Байконур (НИИП-5, 1955–1958).

Никитин Николай Константинович (1918–1963) – советский полковник ВВС СССР, заслуженный мастер спорта СССР и заслуженный тренер СССР, парашютист-испытатель ГК НИИ ВВС и парашютист-инструктор Центра подготовки космонавтов, организатор парашютной подготовки первых советских космонавтов, в том числе первого космонавта Ю.А. Гагарина.

Ниточкин Алексей Алексеевич (1913–) – проектировщик Байконура, главный инженер проекта Гагаринского стартового комплекса. Фронтовик. С 1950 главный инженер проекта ЦПИ им. Карбышева.

Носов Александр Иванович (1913–1960) – участник Великой Отечественной войны, полковник Советской армии, заместитель начальника космодрома Байконур (1955–1960). Герой Социалистического Труда (1957).

Орджоникидзе Григорий Константинович (1886–1937) – один из крупнейших руководителей ВКП(б) и Советского государства. С 1930 председатель ВСНХ, а затем нарком тяжелой промышленности. С 1930 по 1937 член Политбюро ЦК ВКП(б).

Осин Александр Анатольевич (1919–1994) – генерал-лейтенант. Лауреат Государственной премии СССР.

Осташев Евгений Ильич (1924–1960) – испытатель ракетно-космической техники, участник запуска первого искусственного спутника Земли, начальник 1-го управления полигона НИИП-5 Министерства обороны СССР (Байконур). Лауреат Ленинской премии. Кандидат технических наук, инженер-подполковник.

Охапкин Сергей Осипович (1910–1980) – советский ученый и конструктор в области разработки ракетно-космической техники, доктор технических наук, профессор. С 1954 по 1966 являлся заместителем главного конструктора ОКБ-1, курировал все вопросы, связанные с технической документацией по разработкам ракетно-космической техники, и конструкторские подразделения. Заслуженный деятель науки и техники РСФСР. Герой Социалистического Труда (1957). Лауреат Ленинской премии.

Палло Арвид Владимирович (1912–2001) – конструктор, специалист по двигателям летательных аппаратов, соратник С.П. Королева со времени совместной работы в РНИИ-НИИ-3. 28 февраля 1940 руководил испытаниями ракетоплана С.П. Королева на аэродроме в Подлипках. Был ведущим испытателем при отработке жидкостного ракетного двигателя РД-1-А-1100 для истребителя БИ-1 (конструкции В.Ф. Болховитинова). По запросу С.П. Королева Палло был переведен из лаборатории двигателей АН СССР в ОКБ-1.

Пашков Георгий Николаевич (1909–1993) – заместитель председателя Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР, доктор технических наук, профессор, преподаватель Московского авиационного института и Института электроники. Один из организаторов работ по ракетно-космической тематике.

Перельман Яков Исидорович (1882–1942) – российский, советский ученый, популяризатор физики, математики и астрономии, один из основоположников жанра научно-популярной литературы и основоположник занимательной науки, автор понятия «научно-фантастическое».

Петров Георгий Иванович (1912–1987) – советский ученый-механик, специалист в области гидроаэромеханики и газовой динамики, «вместе с С.П. Королевым и М.В. Келдышем стоявший у истоков космонавтики». Академик АН СССР (с 1958; член-корреспондент с 1953), доктор технических наук (1950). Лауреат Сталинской премии 1-й степени (1949) и Государственной премии СССР (1979). Герой Социалистического Труда [2] (1961).

Петропавловский Борис Сергеевич (1898–1933) – один из организаторов разработок ракетной техники в СССР, руководитель Газодинамической лаборатории. Российский и советский военный инженер-артиллерист. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Герой Социалистического Труда (1991, посмертно). Именем Б.С. Петропавловского был назван кратер на обратной стороне Луны.

Пивоваров С.А. – сотрудник РНИИ-НИИ-3. Разработал аппарат для замера высоты полета. Одним из первых стал заниматься автоматическим управлением полетом ракетной техники. Работал под руководством С.П. Королева.

Пилюгин Николай Алексеевич (1908–1982) – советский ученый, конструктор, специалист в области систем автономного управления ракетными и ракетно-космическими комплексами. Академик АН СССР, член Совета главных конструкторов ракетной и ракетно-космической техники, возглавляемого С.П. Королевым. Разрабатывал системы управления ракет Р-1, Р-7, руководил разработкой систем управления межпланетных станций, ракет «Протон», советского космического челнока «Буран». Дважды Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Победоносцев Юрий Александрович (1907–1973) – советский ученый, конструктор ракетной техники. С 1933 в РНИИ-НИИ-3. Участвовал в создании реактивного артиллерийского оружия («Катюши»). Занимался теорией горения порохов в камере ракетного двигателя, установив критерий устойчивости горения, известный как «критерий Победоносцева». В МВТУ основал совместно с С.П. Королевым кафедру «Баллистические ракеты» (ныне ркт2 – см1), заведовал ею с 1948 по 1950. Доктор технических наук (1949), профессор, член-корреспондент Международной академии астронавтики (1968). Лауреат Сталинской премии.

Пойда Федор Николаевич – начальник научной группы РНИИ-НИИ-3, военный инженер 2-го ранга. Занимался разработкой конструкций снарядов, принимал участие в войсковых испытаниях объектов. Парторг НИИ-3.

Полевой Г.А. – летчик, изобретатель, лектор. Автор проекта межпланетного транспортного средства – лунного «Ракетомобиля», который был представлен в виде макета и схем на «Первой мировой выставке межпланетных космических аппаратов».

Полярный Александр Иванович (Грошенков) (1902–1991) – один из пионеров ракетной техники. Конструктор жидкостных ракетных двигателей. В 1934 разработал с Л.К. Корнеевым и Л.С. Душкиным эскизный проект ракеты КПД-1 на жидком кислороде и этиловом спирте. В КБ-7 совместно с Л.К. Корнеевым работал над стратосферным вариантом ракеты с высотой подъема 50 км для Геофизического института АН СССР. В 1938–1939 в КБ-7 была спроектирована составная двухступенчатая ракета Р-10 с высотой подъема 100 км при стартовом весе 100 кг.

Поморцев Михаил Михайлович (1851–1916) – русский изобретатель в области ракетной техники, аэрологии, инженер-генерал-майор. Основатель аэрологии. Подошел к изобретению жидкостного ракетного двигателя. Первым стал проводить стендовые испытания ракет.

Разумов Владимир Васильевич (1890–1967) – советский ученый в области ракетной техники. Один из организаторов и первый председатель Ленинградской Группы изучения реактивного движения.

Раушенбах Борис Викторович (1915–2001) – один из основоположников советской космонавтики. Советский и российский физик-механик, доктор технических наук, профессор. Академик АН СССР (с 1984; член-корреспондент с 1966). Герой Социалистического Труда (1990). Лауреат Ленинской премии (1960). Член КПСС с 1959.

Решетин Андрей Георгиевич (1927–2016) – советский и российский ученый, доктор технических наук. Работал в ОКБ-1. Внес значительный вклад в разработку проблемы отделяющейся головной части ракеты и в другие проблемы ракетостроения. Доктор технических наук. Академик Российской академии космонавтики им. К.Э. Циолковского. Академик Международной академии информатизации. Разработчик спускаемых аппаратов космических кораблей типа «Союз» и «Зонд». Лауреат Ленинской премии.

Решетнев Михаил Федорович (1924–1996) – советский и российский ученый, инженер-конструктор, один из основоположников советской (российской) космонавтики. Доктор технических наук, профессор. Академик АН СССР/РАН. Автор более двухсот научных трудов и изобретений. Под его руководством или с его непосредственным участием было разработано около тридцати типов космических комплексов и систем.

Руднев Константин Николаевич (1911–1980) – инженер-механик, специалист по стрелковому оружию, организатор производства в оборонной и ракетно-космической промышленности, государственный деятель. В 1950 начальник 5-го Главного управления, член коллегии Министерства вооружения СССР. 1950–1952 директор НИИ № 88 Министерства вооружения СССР. 1952–1953 заместитель министра вооружения СССР. 1953–1957 заместитель министра оборонной промышленности СССР.1957–1958 заместитель председателя Госкомитета по оборонной технике. 1958–1961 председатель Госкомитета Совмина СССР по оборонной технике.

Рынин Николай Алексеевич (1877–1942) – ученый и популяризатор в области воздухоплавания, авиации и космонавтики, один из организаторов и активистов, член бюро ЛенГИРД. Автор ряда работ, в том числе энциклопедии, по реактивной технике, межпланетным сообщениям и освоению стратосферы.

Рябиков Василий Михайлович (1907–1974) – генерал-полковник инженерно-технической службы. В 1958–1961 заместитель председателя Совета Министров РСФСР. В 1961 первый заместитель председателя Госплана СССР. С 1962 первый заместитель председателя Совета народного хозяйства СССР, с 1965 вновь первый заместитель председателя Госплана СССР.

Рязанов Евгений Федорович (1923–1975) – советский инженер в области ракетостроения, кандидат технических наук, руководитель 29-го отдела ОКБ-1. Совместно с инженером П.И. Ермолаевым создал схему ракеты Р-7. Один из ведущих руководителей по разработке эскизных проектов первых искусственных спутников Земли: «Зенит» «Электрон», «Молния-1»; пилотируемых кораблей «Восток», «Восход» и «Союз», а также экспериментальной и летной отработки космических аппаратов. Популяризатор космонавтики.

Рязанский Михаил Сергеевич (1909–1987) – советский ученый и конструктор в области ракетно-космической техники. Член Совета главных конструкторов ракетной и ракетно-космической техники, возглавляемого С.П. Королевым. Главный ракетный «радист» страны. Член-корреспондент АН СССР (1958). Герой Социалистического Труда (1956). Лауреат Ленинской премии (1957) и Сталинской премии 2-й степени (1943).

Северный Андрей Борисович (1913–1987) – советский астрофизик и астроном. Доктор физико-математических наук (1944). Профессор (1945). Академик АН СССР (1968). Директор Крымской астрофизической обсерватории. Герой Социалистического Труда (1973). Лауреат Сталинской премии (1952) и Государственной премии СССР (1984).

Севрук Доминик Доминикович (1908–1994) – советский конструктор, двигателист-ракетчик, доктор технических наук (1962), профессор. Главный конструктор ОКБ № 3 НИИ-88 (с 1952 по 1958). Зам. главного конструктора ОКБ-456 (с 1958 по 1962). Зам. главного конструктора ОКБ «Заря» (с 1962 по 1965). Главный конструктор тактического ракетного комплекса 2К5 «Коршун».

Синильщиков Евгений Васильевич (1910–1991) – советский инженер, конструктор ракет. Создатель первой крупносерийной советской самоходной артустановки СУ-122. Был с 1950 заместителем С.П. Королева. Лауреат двух Сталинских премий.

Слонимер Борис Михайлович (1902–1980) – начальник, директор НИИ-3, советский ученый, военный инженер-химик, организатор производства вооружения и боеприпасов, руководитель Реактивного института (НИИ-3) с 1937 по 1940, один из руководителей работ по созданию реактивных минометов «Катюша». Герой Социалистического Труда (1991).

Смирнов Леонид Васильевич (1916–2001) – советский государственный деятель оборонно-промышленного комплекса СССР. В 1951–1952 начальник Главного управления ракетно-космической техники Министерства вооружения СССР. 1957–1961 начальник Главного управления Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике. 1961–1963 председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике. 1963–1985 заместитель председателя Совета Министров СССР по оборонным отраслям промышленности, председатель Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам.

Соколов Андрей Илларионович (1910–1976) – советский руководитель в области ракетных войск стратегического назначения, генерал-лейтенант, доктор технических наук. В 1955–1970 возглавлял 4-й Центральный научно-исследовательский институт Министерства обороны СССР. Обосновал месторасположение для строительства космодрома Байконур. Лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР.

Стеняев Алексей Иванович – военный инженер-механик, начальник отдела РНИИ (1934–1936). Под его руководством некоторое время работал С.П. Королев.

Сыромятников Владимир Сергеевич (1933–2006) – советский и российский ученый в области инженерных наук, основоположник космической стыковочной техники, конструктор, доктор технических наук, профессор. Член-корреспондент Академии наук. Лауреат Ленинской премии. Действительный член Российской академии космонавтики и Международной академии астронавтики.

Тверецкий Александр Федорович (1904–1992) – советский военачальник, генерал-майор артиллерии (20.01.1943). С июня 1946 по август 1948 первый командир 22-й бригады особого назначения РВГК (первого ракетного соединения в Союзе ССР), в 1947 переброшенной на полигон Капустин Яр, где она осуществляла первые пуски боевых ракет дальнего действия. Начальник Ростовского высшего артиллерийского инженерного училища (1954–1956). С 1956 старший преподаватель Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР.

Тихомиров Николай Иванович (имя при рождении – Слётов Николай Викторович) (1859–1930) – основатель Газодинамической лаборатории (ГДЛ), специалист по ракетной технике, химик, изобретатель. Герой Социалистического Труда (1991, посмертно). Именем Н.И. Тихомирова назван кратер на обратной стороне Луны.

Тихонравов Михаил Клавдиевич (1900–1974) – советский инженер, конструктор космической и ракетной техники, сподвижник С.П. Королева. Доктор технических наук, профессор, лауреат Ленинской премии. М.К. Тихонравовым и группой его сотрудников была предложена программа освоения космического пространства, от запуска первого спутника, через создание пилотируемых кораблей и станций, к высадке на Луну. Герой Социалистического Труда, заслуженный деятель науки и техники РСФСР.

Творческая группа Тихонравова: И.М. Яцунский, Г.Ю. Максимов, Л.Н. Солдатова, Я.И. Колтунов, А.В. Брыков, Н.Г. Чернышов, П.И. Иванов, В.И. Галковский, В.А. Андреев.

Токарь Евгений Николаевич – доктор технических наук, профессор, известный изобретатель, проработавший многие годы в космонавтике, лауреат Государственной премии РФ.

Топчиев Александр Васильевич (1907–1962) – советский химик-органик, организатор науки, академик АН СССР (1949), главный ученый секретарь Президиума АН СССР (1949–1959), вице-президент АН СССР (1958–1962). Основные труды в области нефтехимии, галогенирования, алкилирования, химии углерода.

Трунов Константин Иванович (1896–1977) – военный летчик, писатель, изобретатель, участник Первой мировой и Гражданской войн, прапорщик Российской армии, полковник РККА, начальник штаба Научно-испытательного института ВВС РККА, крупный специалист в области тактики авиации. Автор книги о Петре Нестерове. Репрессирован. Работал с С.П. Королевым в Казани в 4-м спецотделе НКВД. Занимался проектированием и внедрением в серийное производство самолетов Пе-2. Работал в различных НИИ, в том числе в ОКБ С.П. Королева.

Турков Роман Анисимович (1901–1976) – советский хозяйственный, государственный и политический деятель. В 1929–1966 инженер, главный технолог на артиллерийском заводе «Красный арсенал» в Ленинграде, главный инженер, директор Красноярского артиллерийского завода № 4 им. К.Е. Ворошилова, директор сталинградского завода «Баррикады», заместитель начальника отдела, заместитель главного конструктора по производству ОКБ-1 С.П. Королева, директор завода № 88 Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике. Герой Социалистического Труда.

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны, военный теоретик, Маршал Советского Союза (1935). Расстрелян в 1937 по «делу антисоветской троцкистской военной организации», реабилитирован в 1957.

Тюлин Георгий Александрович (1914–1990) – советский ученый в области ракетно-космической техники, доктор технических наук (1958), профессор. Генерал-лейтенант. С 1959 был начальником НИИ-88. В 1961 назначен заместителем председателя Госкомитета СССР по оборонной технике. С марта 1965 первый заместитель руководителя Министерства общего машиностроения (МОМ) С.А. Афанасьева. Под руководством Тюлина в конце 1980-х были начаты исследования «космического мусора». Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

Устинов Дмитрий Федорович (1908–1984) – советский военачальник и государственный деятель. Маршал Советского Союза (1976). Народный комиссар и министр вооружения СССР (1941–1953), министр оборонной промышленности СССР (1953–1957). Министр обороны СССР (1976–1984). Член (1952–1984) и секретарь (1965–1976) ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС (1976–1984). Дважды Герой Социалистического Труда (1942, 1961), Герой Советского Союза (1978) [1]. Кавалер одиннадцати орденов Ленина.

Федоров Александр Петрович (1872 – после 1910) – русский изобретатель. Автор брошюры «Новый принцип воздухоплавания, исключающий атмосферу, как природную среду», в которой было описано устройство принципиально нового технического аппарата – пилотируемой ракеты для перемещения в атмосфере. Циолковский писал, что книга Александра Федорова подтолкнула его «к серьезным работам, как упавшее яблоко к открытию Ньютоном тяготения». В честь Федорова назван один из кратеров Луны.

Феоктистов Константин Петрович (1926–2009) – советский космонавт, летчик-космонавт СССР (1964), Герой Советского Союза (1964), доктор технических наук (1967), профессор (1969). Инженер-разработчик большого числа советских космических кораблей и орбитальных станций. Член первого в истории освоения космоса экипажа из трех человек. Преподавал в МВТУ им. Баумана. Работал заместителем генерального конструктора НПО «Энергия». Член-корреспондент Международной академии астронавтики.

Флеров Петр Васильевич (1907–1976) – друг и единомышленник С.П. Королева. Помогал ему создавать первые планеры, на которых вместе участвовали во Всесоюзных планерных состязаниях, в том числе в Коктебеле в 1929. В создании планеров С.П. Королева и соревнованиях принимал участие и младший брат Петра Васильевича – Алексей Васильевич Флеров (1909–2002). Петр Васильевич работал инженером и начальником отдела в Центральном аэрогидродинамическом институте им. Н.Е. Жуковского. С 1958 П.В. Флеров работал в ОКБ-1 как старший научный сотрудник.

Хомяков Михаил Степанович (1921–2002) – один из ведущих конструкторов ракетно-космической техники. Инженер-механик (1952); кандидат технических наук (1959). С 1952 по 1995 в ОКБ-1 (НИИ-88, ЦКБЭМ/РКК «Энергия» им. С.П. Королева, входит в состав Госкорпорации «Роскосмос»). Лауреат Ленинской премии (1960). Награжден орденами Ленина (1957), Октябрьской Революции (1971), Трудового Красного Знамени (1961, 1976), Отечественной войны 2-й степени (1985), «Знак Почета» (1956).

Цандер Фридрих Артурович (нем. Georg Arthur Constantin Friedrich Zander) (1887–1933) – советский ученый и изобретатель, один из пионеров ракетной техники. В 1929–1932 построил и испытал реактивный двигатель на сжатом воздухе с бензином (ОР-1). В 1930–1931 преподавал в Московском авиационном институте. Цандер был одним из создателей первой советской ракеты на жидком топливе – ГИРД-X конструкции М.К. Тихонравова (1933). Автор эвристических идей, до сих пор частично не реализованных.

Циолковский Константин Эдуардович (1857–1935) – основатель теоретической космонавтики. Выдающийся русский и советский ученый-самоучка, разрабатывавший теоретические вопросы космонавтики, мыслитель, философ-космист.

Цыбин Павел Владимирович (1905–1992) – советский конструктор авиационной и ракетно-космической техники. В 1955–1960 главный конструктор ОКБ-256 в Иваньково (Дубна), где руководил созданием высотного сверхзвукового стратегического реактивного самолета-разведчика РС. В 1948–1951, 1961–1992 работал в ОКБ-1 Королева (заместитель главного конструктора, научный консультант). Выполнил первый в СССР проект крылатого возвращаемого многоразового пилотируемого космического корабля-космоплана («Лапоток»), сконструировал первый спутник-разведчик «Зенит», работал над спутником связи «Молния», космическими кораблями «Союз» и «Союз-Т».

Чекунов Борис Семенович (1935 г р) – оператор пуска космодрома Байконур, отправивший в космос первый в мире искусственный спутник Земли и первого космонавта Юрия Алексеевича Гагарина. Помогал ему техник Корнев.

Челомей Владимир Николаевич (1914–1984) – советский конструктор ракетно-космической техники и ученый в области механики и процессов управления, академик АН СССР (1962). Под его руководством были разработаны ракеты-носители «Протон», искусственные спутники Земли «Протон» и «Полет», орбитальные станции серии «Алмаз», пилотируемый корабль ТКС. Фактически возглавлял Совет главных конструкторов с 1961 по 1964. Дважды Герой Социалистического Труда (1959, 1963). Лауреат Ленинской премии и трех Государственных премий СССР.

Черановский Борис Иванович (1896–1960) – советский авиаконструктор. Художник и скульптор. В 1924–1927 обучался в Военно-воздушной академии. В 1924 им создан планер БИЧ-2, в 1927 – БИЧ-6 «Дракон», а в 1929 – БИЧ-9 «Гном», у этих планеров передняя кромка крыла имела в плане вид параболы. Черановский сотрудничал с Ф.А. Цандером и С.П. Королевым во время разработки жидкостных ракетных двигателей ОР-1 и ОР-2.

Чернов Вадим Васильевич (1924–2002) – один из пионеров и основоположников информационно-измерительных систем ракетно-космической техники. Техник, инженер, начальник группы, начальник сектора ОКБ-1. С 1948 постоянно участвовал в отработке систем бортовых измерений на полигонах. Доктор технических наук, профессор. Заслуженный деятель науки и техники Российской Федерации; изобретатель СССР. Ветеран космонавтики России. Действительный член Российской академии космонавтики им. К.Э. Циолковского. Действительный член Российской инженерной академии им. А.М. Прохорова.

Чернятьев Борис Васильевич (1934 г.р.) – конструктор ракетно-космической техники, кандидат технических наук. Лауреат Ленинской премии. Действительный член Российской академии космонавтики им. К.Э. Циолковского.

Черток Борис Евсеевич (1912–2011) – советский и российский ученый-конструктор, соратник С.П. Королева. Доктор технических наук. Академик РАН (2000). Научно-инженерная деятельность Б.Е. Чертока с 1946 была связана с разработкой и созданием систем управления ракетами и космическими аппаратами. С 1951 начальник отдела систем управления ОКБ-1 С.П. Королева. Заведовал кафедрой «Управление движением» факультета аэрофизики и космических исследований в МФТИ. Герой Социалистического Труда (1961).

Чесалов Александр Васильевич (1898–1968) – инженер-конструктор, старший инженер ГИРД и ЦАГИ.

Шабаров Евгений Васильевич (1922–2003) – конструктор ракетной техники, помощник главного конструктора ОКБ-1 С.П. Королева.

Шахурин Алексей Иванович (1904–1975) – нарком авиационной промышленности СССР (1940–1946), генерал-полковник инженерно-авиационной службы, Герой Социалистического Труда (1941). Член ЦК ВКП(б) (1939–1946). Отказался взять руководство над новой оборонной темой – ракетным вооружением.

Шварц Леонид Эмильевич – начальник научной группы № 1 НИИ-3, военный инженер 2-го ранга. Занимался разработкой конструкций снарядов.

Шубников Георгий Максимович (1903–1965) – советский военный строитель, генерал-майор инженерно-технической службы. С осени 1941 батальон Шубникова занимался возведением оборонительных рубежей на Сталинградском направлении, с 1943 он руководил управлениями по инженерному обеспечению наступательных операций. Затем, с 1946 по 1949, возглавлял одно из управлений военно-полевого строительства. Под его руководством были восстановлены мосты в Берлине, Франкфурте и польском Кюстрине (ныне Костшин-над-Одрой), построены здание театра и советское посольство в Берлине, открыты памятники погибшим советским воинам в германской столице. Начальник строительства космодрома Байконур. В книге упоминается один из строителей Байконура полковник Алексеенко С.

Щербаков Алексей Яковлевич (1901–1978) – советский авиаконструктор. В 1939–1940 принимал участие в испытаниях ракетоплана С.П. Королева – РП-318 (СК-9). После войны работал в ОКБ С.П. Королева, руководил испытаниями на полигоне Капустин Яр. Работал в ОКБ им. С.А. Лавочкина.

Щетинков Евгений Сергеевич (1907–1976) – советский ученый в области создания гиперзвуковых прямоточных воздушно-реактивных двигателей. С 1934 начальник бригады и отдела крылатых ракет РНИИ. Под руководством С.П. Королева Щетинков участвовал в создании первых ракетопланов. Член-корреспондент Международной академии астронавтики, профессор, доктор технических наук, заведующий кафедрой Московского физико-технического института.

Эйдеман Роберт Петрович (1895–1937) – советский военный деятель, комкор (1935). С 1932 председатель Центрального совета Осоавиахима. Курировал ГИРД.

Яздовский Владимир Иванович (1913–1999) – основоположник космической биологии и медицины, доктор медицинских наук, профессор, полковник медицинской службы Руководил созданием системы медико-биологического обеспечения полета Юрия Гагарина и других космонавтов первого отряда. Лауреат Государственной премии СССР (1952), действительный член Международной академии астронавтики, лауреат (Большая золотая медаль) Международной авиамедицинской академии (Брюссель, Льеж), почетный академик Академии космонавтики им. К.Э. Циолковского.

Яковлев Николай Дмитриевич (1898–1972) – советский военачальник, маршал артиллерии (21.02.1944). Начальник Главного артиллерийского управления (1941–1948). Депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва (1946–1950).

Янгель Михаил Кузьмич (1911–1971) – советский конструктор ракетно-космических комплексов, доктор технических наук, академик. Основоположник нового направления в ракетной технике, основанного на использовании высококипящих компонентов топлива и автономной системы управления, что существенно повысило боеготовность ракет стратегического назначения. Возглавлял создание ракетных комплексов Р-12, Р-14, Р-16, Р-36, космических ракет-носителей «Космос», «Космос-2», «Циклон-2», «Циклон-3», ракетного блока лунного корабля комплекса Н1-ЛЗ, космических аппаратов «Космос», «Интеркосмос», «Метеор», «Целина» (1954–1971). Дважды Герой Социалистического Труда (1959, 1961). Лауреат Ленинской премии.

Список источников

Королев С.П. Ракетный полет в стратосфере. М., 1934.

Королёв. Горизонт событий. Нежные письма сурового человека. 1947–1965. М.: Бослен, 2019.

Королева Н.С. Отец: к 100-летию со дня рождения. В 3 кн. М.: Наука, 2007.

Голованов Я.К. Королев: факты и мифы. 2-е изд., доп. и испр. М.: Русские витязи, 2007.

Романов А.П. Королев. М.: Молодая гвардия, 1990.

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сборник статей. М.: Наука, 1986.

Сергей Павлович Королев. Сборник статей. Библиотека epizodsspace.airbase.ru (сканировал Игорь Степикин).

Глушко В. Проблема эксплуатации планет. Донецк: Дон НТУ, ООО «Унитех», 2019.

Глушко В. Письма К.Э. Циолковскому. Сайт mykonspekts.ru.

Ветров Г.С. С.П. Королев и его дело. Свет и тени в истории космонавтики. Избранные труды и документы / под общ. ред. академика Б.В. Раушенбаха. М.: Наука, 1998.

Ветров Г.С. С.П. Королев и космонавтика. Первые шаги. М.: Наука, 1994.

Энциклопедия «Космонавтика» 1985. Электронная библиотека «ЛитМир».

Циолковский К.Э. «На Луне». Повесть была напечатана по предложению издателя Сытина в приложении к журналу «Вокруг света» (1893 г., № 10–11). Электронная библиотека «ЛитМир».

Циолковский К.Э. Странные совпадения, или Даты моей жизни нравственного характера. Электронная библиотека mir-knig.com.

Циолковский К.Э. Исследование мировых пространств реактивными приборами (1903, 1914, 1926). Первая публикация: журнал «Научное обозрение» (1903 г., № 5). В 1911–1912 гг. с внесенными дополнениями в «Вестнике воздухоплавания». Текст: электронная библиотека Books/ Библиохроника.

Циолковский К.Э. Вне земли. Текст: электронная библиотека «ЛитМир».

Циолковский К.Э. Гений среди людей. Текст: электронная библиотека «ЛитМир».

Циолковский К.Э. Грезы о Земле и небе. Текст: электронная библиотека «ЛитМир».

Творческое наследие академика Сергея Павловича Королева. Избранные труды и документы / сост. Ю.В. Бирюков, Н.А. Варваров, Г.С. Ветров; под общ. ред. академика М.В. Келдыша. М.: Наука, 1980.

Мишин В.П. Дневники. В 3 т. Воронеж: Кварта, 2014.

Мишин В.П. Идеи Ф.А. Цандера и некоторые вопросы дальнейшего развития ракетно-космической техники и космонавтики (К 110-летию со дня рождения Ф.А. Цандера). М.: ИИЕТ РАН, 1998 (эл. ф.). Библиотека epizodsspace.airbase.ru (сканировал Иван Моисеев).

Неизвестный Байконур: сб. воспоминаний ветеранов Байконура / под ред. Б.И. Посысаева. М.: Глобус, 2001.

Ребров М.Ф. Сергей Павлович Королев. Жизнь и необыкновенная судьба. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Галлай М. С человеком на борту. М.: Воениздат, 1990.

Однажды и навсегда. Документы и люди о создателе ракетных двигателей и космических систем академике Валентине Петровиче Глушко. М.: Машиностроение, 1998.

Апенченко О. Сергей Королев. М.: Политиздат, 1968.

Асташенков П.Т. Академик С.П. Королев. М.: Машиностроение, 1969.

Черток Б.Е. Ракеты и люди. М.: Машиностроение, 1999.

Рынин Н.А. Межпланетные сообщения. 1929. Библиотека сайта epizodsspace.airbase.ru.

Ивановский О.Г. Наперекор земному притяженью. М.: Политиздат, 1988.

Згуровский М.З. Киевские политехники – пионеры авиации, космонавтики, ракетостроения. К.: НТУУ «КПИ», 2011.

Антонов О. На крыльях из дерева и полотна. М.: Молодая гвардия, 1962.

Ибука Масару. После трёх уже поздно / пер. с англ. Н. Перовой. М.: Альпина нон-фикшн, 2011.

Каманин Н.П. Скрытый космос. М.: Инфортекс. Кн. 1: 1960–1963 гг. – 1995. Кн. 2: 1964–1966 гг. – 1997.

Раушенбах Б.В. Герман Оберт. 1894–1989. М.: Наука, 1993. Библиотека epizodsspace.airbase.ru.

Юнг К. Г. О синхронистичности // Сознание и бессознательное: Сборник = The Portable Jung. СПб.: Университетская книга, 1997.

Юнг К. Г. Синхроничность. Сайт bookcafe.net.

Юнг К. Г. Психологические типы / пер. с нем. С. Лорие. СПб.: Азбука, 2001. Сайт books.cafе. net.

Глушко А. Первопроходцы ракетостроения. М.: Русские витязи, 2010.

Феоктистов К.П. Зато мы делали ракеты: воспоминания и размышления космонавта-исследователя / М.: Время, 2005.

Первушин А. Космонавты Сталина. Межпланетный прорыв Советской Империи. М.: ЭКСМО, 2005.

С.П. Королёв. Энциклопедия жизни и творчества / под ред. В.А. Лопота. РКК «Энергия» им. С.П. Королёва, 2014.

Филин В.М. Ключ на старт. М.: Логос, 2005.

Салахутдинов Г.М. Фридрих Артурович Цандер. Электронная библиотека epizodsspace.airbase.ru (сканировал и обработал Юрий Аболонко, Смоленск).

Рахманин В.Ф. Тридцать три года в ракетной технике: успехи, разногласия, конфликты. Сайт «Ружаны стратегические».

Чернятьев Б.В. Космос – моя работа. Записки конструктора. ООО «СУПЕР Издательство», 2018.

Троцкий Л.Д. Терроризм и коммунизм. Электронная библиотека «ЛитМир».

Верхотуров Д. Сталинская индустриализация. М.: Вече, 2017.

Губарев В. Ядерное оружие: от Сталина до Путина. Сайт pravda.ru/science/

Итин В. Высокий путь. Сайт books.rusf.ru.

Богданов А. Красная звезда: «Товарищество художников печати». 1908 (переизд. 1918, 1929 г.). Электронная библиотека русской и советской классики.

Зотов В. На пороге звездного века. Журнал «Уральский следопыт». 1977. № 11. С. 52–54.

Паустовский К.Г. Повесть о жизни. Время больших ожиданий. М.: АСТ, 2007.

Википедия: М.А. Муравьев. Ссылка на книгу: Савченко В.А. Авантюристы гражданской войны. Историческое расследование. М.: АСТ, 2000.

Куприн А.И. Над землей. Полное собрание сочинений. Т. 4. М. Воскресенье, 2006.

«Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. Тамбов, 1994.

Демянко Ю.Г. На крутых виражах истории. Журнал «Техника – молодежи». 1999. № 8.

Горбатов А.В. Годы и войны. М.: Воениздат, 1989. (OCR и правка: Андриянов П.М.)

Задача особой государственной важности. Из истории создания ракетно-ядерного оружия и Ракетных войск стратегического назначения (1945–1959 гг.): сб. док. / сост.: В.И. Ивкин, Г.А. Сухина. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН).

Устинов Д.Ф. Во имя Победы (мемуары). Сайт «Военная литература»: militera.lib.

Бодрихин Н.Г. Туполев. М.: Молодая гвардия, 2011. (Серия «ЖЗЛ»).

Шопенгауэр А. Полное собрание сочинений. М., 1910. Т. III.

Глушко А.В. «Техника – молодежи». 2000. № 7. С. 10–16. Библиотека epizodsspace.airbase.ru.

Сокровища Введенских гор // Надежда: Христианское чтение. 1983.

Гуров С.В. О работах РНИИ-НИИ № 3 в 1933–1940 годах. Сайт «Ракетная техника».

Сыромятников В.С. Разрабатывая наследие Королёва. Статья. Сайт razlib.ru.

Памяти Юрия Георгиевича Демянко. Сайт «Научные чтения памяти К.Э. Циолковского» г. Калуга, Россия.

Бровкин Владимир. О малоизвестных страницах создания Байконура (рассказывает полковник в отставке Сергей Алексеенко). Сайт Проза ру.

Селиванов А. Сайт «Российские космические системы».

Из истории Группы изучения реактивного движения. Воспоминания. РГАНТД.

Полярный А.И. О некоторых работах по ракетной технике в СССР в период 1931–1938 гг. Электронная библиотека epizodsspace.airbase.

Сухина Г., Ясаков А., Ивкин В. Сергей Павлович Королёв. Где правда, где вымысел? Сайт «Ружаны стратегические».

Кокорев И. Капустин Яр. (Воспоминания. 1955–1969 гг.). Сайт «Ружаны стратегические».

Ганкевич А. Моя жизнь в космической отрасли. Сетевой журнал «Атмосфера».

Шевчук С. Сергей Королев. Харьков, 2011.

Белоглазова Е.Т. Совет главных. М.: Патриот, 2007.

Стасова Екатерина, Меридиан КМВ (Пятигорск), 2004, 13.04

Юферев Сергей. Александр Засядко. Создатель первых русских боевых ракет. Сайт «Военное обозрение».

Михальченко Н. Равны ли мы дедам, покажет космос. Сетевой журнал «Стимул», 2021.

Осташев А.И. «Совет Главных». РГАНТД. Ф. 33. Оп. 1. Д. 20.

Трофимов Антон. Безнадежно опоздавшее совершенство. Сайт topwar.ru.

Беспилотные летательные аппараты: история, применение, угроза распространения и перспективы развития. Сайт arsenal-info.ru.

Александров А. П. ГИРД, Группа Изучения Реактивного Движения. М.: Машиностроение-Полет, 2020. Электронная библиотека epizodsspace.airbase.ru.

Три встречи. М., 1997.

Новая газета. 2008. 19 сентября.

ЖЖ: ivakin-alexey.

ЖЖ: urb-a.

Asif Siddiqi. Challenge to Apollo: the Soviet Union and the space race, 1945–1974 by Asif A.Siddiqip.cm. (The NASA history series) NASASP; 2000-440.

Beitman, Bernard D. Connecting with Coincidence: The New Science for Using Synchronicity and Serendipity in Your Life. Deerfi eld Beach, FL: HCI Books, 2016.

Russell Targ – Remote Viewing/Remote Perception Blog cv/

Hagemeister M. Konstantin Tsiolkovskii and the Occult Roots of Soviet Space Travel // The New Age of Russia. Occult and Esoteric Dimensions, 2012. P. 135–150 (pdf).

Примечания

1

Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 1–2.

2

Голованов Я.К. Королев. Факты и мифы. М.: Наука, 1994. – 2-е изд., доп. и испр. – М.: Рус. витязи, 2007. (Электронный формат, далее – эл. ф.) В дальнейшем свидетельства Голованова даются по этой книге.

3

Ибука Масару. После трёх уже поздно / пер. с англ. Н. Перовой. М.: Альпина нон-фикшн, 2011 (эл. ф.).

4

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 7.

5

Паустовский К.Г. Повесть о жизни. Время больших ожиданий. М.: АСТ, 2007 (эл. ф.).

6

См. Википедия: М.А. Муравьев. Ссылки на цитату Дзержинского и на книгу: Савченко В.А. Авантюристы гражданской войны. Историческое расследование. М.: АСТ, 2000.

7

А.И. Куприн «Над землей». Цит. по сайту kuprin-it.ru (эл. ф.).

8

Л. Троцкий «Терроризм и коммунизм». Электронная библиотека «ЛитМир» (эл. ф.).

9

Цит. по: Королёв. Горизонт событий. Нежные письма сурового человека. 1947–1965. М.: Бослен, 2019.

10

Романов А.П. Королев. М.: Молодая гвардия, 1990 (эл. ф.). В дальнейшем при ссылках на Романова цитируется эта книга.

11

Там же.

12

Цит. по сайту mykonspekts.ru.

13

См.: Карл Густав Юнг «Синхроничность» на сайте bookcafe.net (эл. ф.). Или: Синхроничность. Сборник. М.: Рефл-бук; Киев: Ваклер, 1997.

14

Ветров Г.С. С.П. Королев и его дело. Свет и тени в истории. Избранные труды и документы / под общ. ред. академика Б.В. Раушенбаха. М.: Наука, 1998 (эл. ф.).

15

Апенченко О. Сергей Королев. М.: Политиздат, 1969. (Когда им было двадцать) (эл. ф.).

16

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 91.

17

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 94.

18

Бодрихин Н.Г. Туполев. (Серия ЖЗЛ). М.: Молодая гвардия, 2011. С. 21 (эл. ф.).

19

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 42–44.

20

Антонов О.К. На крыльях из дерева и полотна. М.: Молодая гвардия, 1962 (эл. ф.).

21

Воспоминания П. Флерова в книге: Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

22

См. Викитека: Артур Шопенгауэр. Полное собрание сочинений. М., 1910. Т. III. С. 177–197 (эл.ф.).

23

Вивиан Итин «Высокий путь». Сайт books.rusf.ru (эл. ф.).

24

В книге: Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

25

Цит. по: Ребров М.Ф. Сергей Павлович Королев. Жизнь и необыкновенная судьба. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002 (эл. ф.).

26

Аббревиатура ГИРД не изменяется по падежам, но сами гирдовцы и их соратники говорили: «в ГИРДе», «ГИРДа» и пр. Поэтому такое использование представляется правомерным.

27

Мишин В.П. Идеи Ф.А. Цандера и некоторые вопросы дальнейшего развития ракетно-космической техники и космонавтики (К 110-летию со дня рождения Ф.А. Цандера). М.: ИИЕТ РАН, 1998 (эл. ф.). Библиотека epizodsspace.airbase.ru (сканировал Иван Моисеев).

28

Александров А.П. ГИРД, Группа Изучения Реактивного Движения. М.: Машиностроение-Полет, 2020. С. 143 (эл. ф.).

29

Цит. по: Асташенков П. Академик С.П. Королев / под ред. К.И. Трунова. М.: Машиностроение, 1969 (эл. ф.).

30

Опубликовано в сб.: «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. Тамбов, 1994.

31

Там же. С. 178–179.

32

Цит. по: Глушко В.П. Развитие ракетостроения и космонавтики в СССР. М.: Машиностроение, 1987 (эл. ф.).

33

Ветров Г.С. С.П. Королев и космонавтика. Первые шаги. М.: Наука, 1994 (pdf).

34

Антонов О.К. На крыльях из дерева и полотна. М.: Молодая гвардия, 1962 (эл. ф.).

35

Глушко В.П. Развитие ракетостроения и космонавтики в СССР. М.: Машиностроение, 1987 (эл. ф.).

36

Раушенбах Б.В. Герман Оберт. 1894–1989. М.: Наука, 1993 (эл. ф.). Библиотека epizodsspace.airbase.ru.

37

Ветров Г.С. С.П. Королев и космонавтика. Первые шаги. М.: Наука, 1994 (эл. ф.). Библиотека epizodsspace.airbase.ru.

38

Сергей Павлович Королев. Сборник статей. Библиотека epizodsspace.airbase.ru (сканировал Игорь Степикин).

39

См.: Александров А.П. ГИРД, Группа Изучения Реактивного Движения. М.: Машиностроение-Полет, 2020.

40

Цит. по: Асташенков П. Академик С.П. Королев / под ред. К.И. Трунова. М.: Машиностроение, 1969 (эл. ф.).

41

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

42

Соответствовало званию генерал-лейтенанта инженерных войск.

43

Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1 (эл. ф.).

44

Юнг К. Г. Психологические типы / пер. с нем. С. Лорие. СПб.: Азбука, 2001. Цит. по: books.cafе. net (эл. ф.).

45

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 1. С. 93 (эл. ф.).

46

Текст заявления приводит в своих статьях А. Глушко. Его взгляд отражен в статье, опубликованной в журнале «Техника – молодежи», 2000 г., № 7, с. 10–16. Библиотека epizodsspace.airbase.ru (эл. ф.).

47

Горбатов А.В. Годы и войны. М.: Воениздат, 1989. (OCR и правка: Андриянов П.М., эл. ф.).

48

Документы, касающиеся ареста С.П. Королева, и его письма этого периода цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 2 (эл. ф.); а также по книге Я.К. Голованова и статьям А. Глушко.

49

Горбатов А.В. Годы и войны. М.: Воениздат, 1989 (эл. ф.).

50

Из доклада Глушко В.П, прочитанного в Москве в Колонном зале Дома союзов 26 января 1988 года на XII Королевских научных чтениях по космонавтике.

51

Задача особой государственной важности. Из истории создания ракетно-ядерного оружия и Ракетных войск стратегического назначения (1945–1959 гг.): сб. док. / сост.: В.И. Ивкин, Г.А. Сухина. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). Цит. по статье: Сухина Г., Ясаков А., Ивкин В. Сайт «Ружаны стратегические» (эл. ф.).

52

Галлай М. С человеком на борту. М.: Воениздат, 1990 (эл. ф.).

53

Кокорев И. Капустин Яр. Воспоминания. 1955–1969 гг. // Спутник. 2010–2011 (эл. ф.).

54

Все письма Нине Ивановне Королевой цит. по: Королёв. Горизонт событий. Нежные письма сурового человека. 1947–1965. М.: Бослен, 2019 (pdf). Использованы ее воспоминания, представленные здесь же.

55

Ю. А. – Юрий Александрович Победоносцев.

56

Творческое наследие Сергея Павловича Королева. Избранные труды и документы. М.: Наука, 1980 (эл. ф.).

57

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

58

«Изделия» имели еще и другие, «рабочие» обозначения, которые опускаем.

59

Черток Б.Е. Ракеты и люди. М.: Машиностроение, 1999 (эл. ф.). Далее – цитаты из этой книги.

60

А. Селиванов. Сайт «Российские космические системы».

61

Ветров Г.С. С.П. Королев и его дело. Свет и тени в истории. Избранные труды и документы / под общ. ред. академика Б.В. Раушенбаха. М.: Наука, 1998 (эл. ф.).

62

В книге: Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

63

Там же.

64

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

65

Сокровища Введенских гор // Надежда: Христианское чтение. 1983. Вып. 9. С. 227–228 (эл. ф.).

66

См.: Демянко Ю. На крутых виражах истории // Техника – молодежи. 1999. № 8 (эл. ф.).

67

Издан сборник материалов, документов и избранных трудов А.Г. Костикова «Ракетно-космические двигатели и энергетические установки. Научно-технический сборник. Пионеры ракетной техники. Вып. 3 (149). Андрей Григорьевич Костиков. К 100-летию со дня рождения». М., 1999.

68

Письма приводит В.Ф. Рахманин в работе «Тридцать три года в ракетной технике: успехи, разногласия, конфликты» (эл. ф.).

69

Однажды и навсегда. Документы и люди о создателе ракетных двигателей и космических систем академике Валентине Петровиче Глушко. М.: Машиностроение, 1998. С. 453.

70

Устинов Д.Ф. Во имя Победы (мемуары). Сайт «Военная литература».

71

Владимир Губарев «Ядерное оружие: от Сталина до Путина». Сайт pravda.ru/science (эл. ф.).

72

О Кукушкине см.: Владимир Губарев «Ядерное оружие: от Сталина до Путина». Сайт pravda.ru/science (эл. ф.).

73

Цит. по: Неизвестный Байконур. Сборник воспоминаний ветеранов Байконура / сост. Б.И. Посысаев. ВикиЧтение (эл. ф.).

74

Владимир Бровкин «О малоизвестных страницах создания Байконура (рассказывает полковник в отставке Сергей Алексеенко»). Сайт Проза. ру.

75

Ивановский О.Г. Наперекор земному притяженью. М.: Политиздат, 1988 (эл. ф.).

76

Цит. по: Королева Н.С. Отец. М.: Наука, 2007. Кн. 2 (эл. ф.).

77

Феоктистов К.П. Зато мы делали ракеты: воспоминания и размышления космонавта-исследователя. М.: Время, 2005 (эл. ф.).

78

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

79

Там же.

80

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

81

Феоктистов К.П. Зато мы делали ракеты: воспоминания и размышления космонавта-исследователя. М.: Время, 2005 (эл. ф.).

82

Этот фрагмент интервью есть в YouTube.

83

Чернятьев Б.В. Космос – моя работа. Записки конструктора. ООО «СУПЕР Издательство», 2018 (эл. ф.).

84

Фототелевизионное устройство.

85

Повесть К.Э. Циолковского «На Луне» была напечатана по предложению издателя Сытина в приложении к журналу «Вокруг света» (1893 г., № 10–11). (эл. ф.)

86

Ребров М.Ф. Сергей Павлович Королев. Жизнь и необыкновенная судьба. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002 (эл. ф.).

87

Цит. по: Владимир Сергеевич Сыромятников. Сайт razlib.ru (эл. ф.).

88

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

89

Цит. по: Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

90

Там же.

91

Там же.

92

Академик С.П. Королев. Ученый. Инженер. Человек. Творческий портрет по воспоминаниям современников: Сб. статей. М.: Наука, 1986 (эл. ф.).

Content

Мария Стефановна Бушуева
Королев
Главный конструктор

Предисловие автора

Даты жизни и деятельности С.П. Королева

Часть первая За пределы

Глава I Учитель гимназии

Глава 2 «Детства у меня не было»

Глава 3 Баланин

Глава 4 Первые полеты и первый проект

Глава 5 Киевский политех

Глава 6 Парящий полет

Глава 7 От планера к ракете

Глава 8 Встреча

Глава 9 Цандер и ГИРД

Часть вторая Яр

Глава 10 ГИРД+ ГДЛ = РНИИ

Глава 11 Черные круги

Глава 12 Москва – Омск – Казань – Москва

Глава 13 Восстановление

Глава 14 Переводчица

Глава 15 Капустин Яр

Глава 16 От чужой – к своей

Глава 17 Р-7

Глава 18 Беш-кунак

Часть третья Берег Вселенной

Глава 19 Открытие космической эры

Глава 20 Гравитационный маневр

Глава 21 Шаг в неизведанное

Глава 22 Дорога в космос

Эпилог

Ракетостроение. Космонавтика (СССР, Россия)

Список источников

Примечания