Артемий Русов

Новый Разумный

© Русов Артемий, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Предисловие

Многие думают, что стрела времени нерушима. На ней есть точка, именуемая настоящим, слева и справа от которой – прошлое и будущее. И эта точка движется от оперения к наконечнику с постоянной скоростью. Но при таком порядке вещей получается, что в мире не существует свободы. Это как кинофильм, в котором кадры идут друг за другом и ничего нельзя, просто невозможно изменить. Плен, где каждый твой шаг, каждый вздох уже предопределен.

Это простая и понятная схема мироздания – к сожалению, ставящая жесткие границы. Границы в сознании.

Но стоит лишь допустить существование выбора и случайности, и мир, без того огромный, вырастает до бесконечности. Мало того – превращается в бесчисленное множество вселенных и усложняется до абсолютной непознаваемости.

Очень трудно передать чувство, которое испытываешь, осознавая себя частью такого мира. Тем не менее стоит попытаться.

Глава I. Охота

16 августа. Европейский Заповедник. Человек

Иногда он задает себе вопрос: что же там, в космосе? Есть ли хоть кто-нибудь? И сразу отвечает: безусловно есть. Ведь в этом океане плавают миллиарды звезд, и свет каждой притягивает. Будь то планеты, астероиды, космические корабли… Жизнь. Она в космосе так же естественна, как и смерть. Каждая холодная глыба таит в себе хотя бы крупицу жизни. Эта крупица дремлет, затем пробуждается и прорастает, распускается и цветет, подобно прекрасной розе. Но тут же возникает новый вопрос: а разум? Есть ли он среди звезд?..

Высокая трава поляны шелестит на прохладном ветерке, ночной воздух пропитан осенней свежестью. Над этим зеленым озером, тонущим в море леса, совсем невысоко поднимаются крохотные светящиеся точки. Они сгущаются то тут, то там, танцуют вальс. Вокруг со скрипом шевелятся сосны. Их громады, дирижируя, мерно покачиваются из стороны в сторону. Хвойные ветви плавно машут косякам птиц. Где-то заиграл сверчок. Защебетал припозднившийся скворец. Один из немногих оставшихся.

Человек лежит посреди поляны, закинув руки за голову. Слушает симфонию леса, смотрит в ночное небо. Такое звездное, небывало яркое.

Млечный Путь растянулся по черному холсту, сияя белизной. Столько света, столько красоты. Иногда верится, что он действительно появился во время игр древних богов. Расплескавшееся молоко из груди прекрасной Геры. И его брызги – кометы – всё еще разлетаются, бороздя бесконечность.

Человек, прикрыв глаза, вздыхает. Этот лес так спокоен, так гармоничен… Неужели в мире еще остались уголки, где можно вот так просто лежать, забыв обо всех прошлых бедах, о пережитом горе, об увиденной смерти? Неужели проклятая Машина нового человечества никогда не доберется сюда, не вырубит все деревья и не возведет свои заводы-матки? Им же наплевать на планету, на природу, на жизнь. Они хотят лишь прогресса, этого процветания цивилизации, выхода на новый уровень. Построить как можно больше стальных машин – дронов; бетонных зданий-коробок – чертовых ЗПСП…

Блекло-карие глаза смотрят в звездное небо. Что вам, звезды, до какой-то крохотной планетки, разрываемой прогрессом? Даже самим землянам наплевать, а вам уж точно…

Одна из звезд стремительно растет, становится всё больше и больше. Наконец превращается в дискообразный объект, который, свалившись с неба, бесшумно парит над лесом. Человек спокойно и равнодушно наблюдает за ним. Летающий аппарат приближается к поляне. Изумрудный луч вырывается из него, наводится то на один, то на другой куст.

«Хм, ищейка, – думает человек, нахмурившись. – Не ожидал такой встречи. Убьет еще».

Объект всё шарит лучом, и уже совсем близко. Тогда человек достает из кармана кожаной куртки небольшой черный цилиндр. В нем что-то щелкает.

Резким движением человек поднимается. Луч аппарата тут же упирается в его грудь, вмиг багровеет.

– Отведай-ка, железяка, – с ухмылкой говорит человек, размахивается и швыряет цилиндр в аппарат.

Сине-белый электрический разряд фотовспышкой озаряет ночь. Объект с металлическим лязгом падает на землю.

Человек подходит к поверженному диску, несильно пинает, проверяя: жив, нет? Диск – метр в диаметре, как сплюснутый волчок – древняя игрушка, недавно виденная в одном европейском городе.

«Ну вот, как раз батареек нет», – думает человек, рассматривая летающую тарелку. Затем легко подхватывает ее, берет под мышку и направляется в лес.

16 августа. Станция «Луна-9». 501-й

Длинный коридор. Кругом металл. Синеватый мрак. Механизмы в прозрачном полу перемигиваются белым, зеленым, редко – красным. Правильные геометрические формы, прямые углы. С потолка свешиваются ребристые синие трубки. Едва слышное гудение сопровождается редким писком электроники. 501-й идет, смотрит на бесчисленные капсулы вдоль стен. Одни пусты, ждут своих хозяев, в других уже работают. Перед смирно стоящими людьми на стеклянных колпаках капсул мелькают символы, сообщения, картинки. В ногах у каждого – длинный номер. 501-й смотрит на последние три цифры: 402, 403, 404…

Кругом – цифры. Числовой мир. Простой и понятный. Всего лишь десять закорючек, придуманных тысячи лет назад древними. Тогда, создавая эти знаки, они не представляли, что закладывают первый кирпич в модель всего мира, всей Вселенной. Теперь же всё – комбинации и сочетания цифр. У каждой звезды, планеты, у каждого живого существа есть свой код. Однозначный, двух-, трех-, сто-, тысяче- и больше. Так всё просто.

458, 459… Но такой код есть далеко не у всех объектов. Только у тех, до которых дотянулся взгляд человека. И этого непозволительно мало. Человечество достойно куда большего, чем тысячелетиями сидеть на одной планете. И они, Наставники, помогут вырваться из плена Земли. Да что там, уже помогают…

496, 497… И никто не должен помешать этому. Помешать торжеству разума, исследования, науки!

501-й останавливается перед своей капсулой. Его переполняет чувство гордости. Гордости за человечество, за ту великую цель, что светит впереди. За то, что он, 501-й, изо дня в день приближает ее вместе с миллионами Новых.

Он встает в капсулу, спиной опирается о мягкое теплое покрытие. Стекло опускается, и на нем сразу же появляются разноцветные символы. Часы в верхнем левом углу говорят, что осталась минута до начала рабочего дня – еще есть время пролистать ленту новостей. 501-й закрывает глаза, шарит в потоке информации, выплеснувшемся перед ним по мысленному запросу.

Политика, образование, культура… вот, наука. Так, что здесь? Человечество раскрыло секрет червоточин, мгновенные путешествия в другие миры возможны. Совет Наставников возложил запрет на дальнейшие исследования ввиду неготовности людской расы к подобному… прорыву. Земное правительство не комментирует…

501-й открывает глаза и горько улыбается. Любимая фраза Наставников: «Человечество не готово, люди еще недостаточно созрели…» Когда же, наконец, будет позволено вырваться за пределы Земли?! Здесь уже нечего ловить, а там, за гранью, столько всего интересного.

Конечно, автоматические аппараты Всемирной Космической Ассоциации уже давно избороздили всю Солнечную систему и направились дальше, к ближайшим звездам. В новостной ленте недавно сообщалось о приближении одного такого к звезде Барнара, на второй планете от которой, по довольно точным научным данным, существует богатая биосфера. Даже опубликовали завораживающие фотографии, полученные знаменитым лунным телескопом. И это только подогревало желание увидеть всё своими глазами.

Но, несмотря на отличную изученность Солнечной системы, даже на ближайшие планеты человеку-колонисту путь закрыт. Причиной тому – всё те же неясные запреты Наставников.

Раздается гудение в голове. Рабочее время настало.

– Пятьсот первый вступил в патруль Надзора, – сообщает он Системе, прежде чем та успевает напомнить о начале рабочего дня.

Перед взором появляется лицо навигатора: белая голова с круглой лысиной и острым подбородком, большие голубые глаза, брови-линии, тонкий рот, крохотный нос. Человек. Такой же, как все Новые.

– Рад видеть вас, Пятьсот первый, – шаблонно говорит навигатор. – Надеюсь, курс реабилитации после инцидента пошел вам на пользу.

501-й кивает. Ему не хочется вспоминать тот неприятный случай.

Навигатор продолжает:

– Вывожу на экран координаты района для сегодняшнего патрулирования. Местность пересеченная, в город вас выпускать не следует… пока. Надеюсь, понимаете: в Японии вы дискредитировали себя, ослушавшись приказа.

501-й спокойно принимает информацию. Как и все Новые, он лишен низменных, лишних эмоций и чувств, которые могло бы вызвать воспоминание о первом патрулировании.

– Район безлюдный. Хорошо подходит для тренировки. Удачной охоты!

501-й не понимает, была ли последняя фраза шуткой. Он водит по стеклу, проводит необходимые манипуляции, готовится к вылету на Землю.

Навигатор исчезает, и вместо него появляется большое черное окно. 501-й концентрируется, готовясь к слиянию с машиной. Чувство пространства исчезает. Больше нет запаха металла, нет мягкого покрытия за спиной и холодного стекла под пальцами. Чернота обволакивает его. Спустя пару секунд 501-й видит огромный ангар, залитый темно-синим светом. На гладком металлическом полу плотно друг к другу стоят тысячи дронов. Он в одном из них.

– Приготовьтесь к вылету, – звучит приятный женский голос Системы.

Многих Новых во время обучения в академии интересовал вопрос: почему голос Системы принадлежит именно женщине? У эволюционировавшего человечества нет деления по половому признаку; голоса у всех хоть и разные, но, как сказали бы предки, больше юношеские. Ответ прост: первый прототип Системы был создан еще до появления Homo novus, а «приятный женский голос» принадлежал жене одного из ведущих программистов того времени. Нужно с уважением относиться к наследию предков, говорили учителя, поводя указательным пальцем.

501-й поднимается над армадой дронов, разворачивается к выходному люку. Круглая заслонка медленно отодвигается. За ней – космос. Миллионы звезд, тысячи созвездий. В левом углу – Солнце. Невозможно яркое, слепящее, выжигающее сетчатку, но такое красивое.

– Старт! – дает команду Система.

501-й резко вылетает из ангара, оказывается в космическом пространстве. Дает крен вправо, летит над поверхностью Луны. Она вся серая, исчерчена прямыми линиями, образующими причудливые, геометрически правильные рисунки. Лунные города. Города Наставников.

Солнце оказывается позади, а впереди – Земля. Родина человечества, откуда нет исхода. Но как же она чудесна… Синий шар в голубом ореоле, и посреди, растянувшись от полюса к полюсу, в лучах светила зеленеет Южная Америка. Белые облака окутывают планету. Они закручиваются, растягиваются, сталкиваются, образуя большие массивы, наплывают на континент, распадаются и тают.

Дрон 501-го всё ближе к планете. Зеленый треугольник-ориентир – место патрулирования – мигает на ее поверхности.

Теперь Земля занимает почти весь обзор. Дрон выходит на орбиту. Издалека не видно, но планету опоясывает большое кольцо. Оно металлически поблескивает на солнце и поначалу кажется единым, гладким. Но 501-й подлетает ближе, и пояс распадается на крупные куски, потом начинает дробиться. Космический мусор. Старые спутники, станции, ошметки космических аппаратов.

Еще лет сто назад Железный пояс не существовал. Все эти куски металла хаотично дрейфовали вокруг Земли. Действующим станциям постоянно приходилось лавировать, избегая столкновения с каким-нибудь древним спутником или, наоборот, с песчинкой, способной на скорости пробить навылет самый прочный корпус.

Приход Наставников изменил облик неба. Над экватором протянулась сверкающая лента. Теперь орбитальные станции могли использовать Железный пояс как сырьевую жилу: находясь с ним на одной орбите, они собирали металл, тут же переплавляли и пускали в дело.

Зеленый треугольник указывает, что район патрулирования находится на ночной стороне планеты. 501-й летит на запад. Под ним сверкает Железный пояс, дрон будто скользит по нему. Затем отходит от экватора, поднимается выше. Внизу – синева Тихого океана. Вода сверкает, переливается под белыми, закрученными в циклоны облаками. Солнце позади, готовится к восходу. Дрон подлетает к архипелагу Японии, и светило нехотя закатывается за горизонт, чтобы через час вновь показаться.

Огромный остров сияет электрическим светом. Мегаполис, раскинувшийся от одного побережья до другого. 501-й помнит его неоновые огни, что окутывают величественные небоскребы; оживленные магистрали, желтыми артериями опутывающие город; шум толпы, рев техники, суету, не утихающую даже в столь ранний час. Дрон рвется вниз, хочет спуститься, окунуться в этот котел жизни, но 501-й знает устав, помнит тот неприятный инцидент…

Он летит дальше. Китай, также горящий миллиардами костров. Пожар жизни бушует и на огромных равнинах, и в горах, и на воде, и в небе. Эта страна уже несколько столетий бьет рекорды по количеству жителей. Здесь дроны Надзора ежеминутно сканируют чуть ли не каждый метр.

Но зеленый треугольник указывает дальше и правее, в сторону России. Внизу проносятся Сибирь, Урал, и вот виднеется черная полоса Стены, от севера до юга, насколько хватает глаз. За Стеной – Европа. За триста восемьдесят тысяч километров отсюда 501-й горько вздыхает в тесной капсуле. Всё самое интересное пролетело мимо него, точнее под ним. Правду сказал навигатор: глушь та еще.

Дрон парит над пустыми городами. Они похожи на застывшие, обесточенные агрегаты, уже давно выработавшие весь свой свет и тепло. От былого перемигивания лампочек, жужжания микросхем, металлического гудения валов и ряби мониторов остались лишь холодные черно-серые корпусы. По всей Восточно-Европейской равнине они образуют правильные ряды и шеренги, изредка пересекающиеся и налезающие друг на друга. Хочется спуститься, посмотреть поближе и, может быть, завести хотя бы один агрегат.

501-й видит приближение треугольника-ориентира, поэтому позволяет себе снизиться чуть раньше, чем положено. Темные параллелограммы резко вырастают, и вот уже со всех сторон молчаливо тянутся небоскребы, отражая стеклянными поверхностями поблекшие звезды. То тут, то там виднеются тучи птиц, взлетающих с крыш, карнизов и балконов. Порой чувствительный микрофон улавливает их клекот. Кроме этого звука доносится лишь тихий стон сквозняков – вечных спутников европейских мегаполисов. Он то звучит совсем тихо, то перерастает в настоящий вой. Тогда кажется, что это плачут те самые обесточенные мониторы-здания, тоскуя по минувшему, наполненному какофонией звуков, сияния и суеты.

Неожиданно небоскребы теряют в росте, затем вовсе пропадают. Впереди – бескрайний ворсистый ковер леса. Тот самый Великий Европейский Заповедник, созданный два столетия назад. Он стоит в самом центре равнины и занимает квадрат размером чуть меньше пятисот километров в поперечнике.

Еще до прихода Наставников великие умы человечества задумывались над тем, как сохранить наследие природы, доставшееся бонусом вместе с завоеванной планетой. Многие виды животных и растений вымирали в изменившейся с появлением технически развитой цивилизации среде: гибли в нефтяных лужах, в лесных пожарах, в химически и радиоактивно зараженных зонах… Созданные ранее малые заповедники в конце концов пожирались либо наступающим городом, либо кислотными дождями и огнем. Тогда две мировые державы, ненадолго забыв о вражде ради великой и благородной цели, договорились о создании локальных заповедных зон на территории каждого континента. Огромный размер, усиленная охрана и неприкосновенность зон позволили сохранить, восстановить и даже расширить многообразие биосферы.

Район патрулирования уже близко, и 501-й начинает снижаться. Под ним – поляна, поросшая высокой травой. Тут и там торчат кустарники.

Дрон еще в двухстах метрах над поверхностью, а датчики уже фиксируют наличие в воздухе биологического материала человека. 501-й пытается установить, кому принадлежит ДНК. Система выдает ответ: Кристофер Прохнов, террорист, бывший активист «Человечества», находится в розыске, согласно статье № 16/764 «Геноцид» Всемирного Кодекса приговорен к уничтожению.

– Сообщаю, – передает на станцию 501-й, – в патрулируемом районе обнаружено наличие лица, подлежащего уничтожению. Жду приказа.

– Действуйте по Кодексу, – отвечает навигатор – странно, что не Система. – Найти и ликвидировать.

Дрон сканирует местность. 501-й видит биологический след: оранжевые пятна в черноте. Дрон уже в метре над поверхностью. Изумрудный луч шарит, сверкая в темноте, облизывает редкий кустарник, отбрасывающий тень. След человека становится яснее, отчетливее. Где-то здесь, совсем рядом… 501-й сосредоточен, напряжен. Сейчас он полностью чувствует машину и обстановку вокруг, слышит и видит, чует запах жертвы. Зачем-то в голову лезет прошлый инцидент… Гнать эти мысли. Они отвлекают, мешают сосредоточиться, вызывают неподобающие Человеку Новому эмоции.

«Стоп, – думает 501-й. – Я машина. Нет ничего кроме меня и поставленной задачи».

Из травы впереди выскакивает оранжевая фигура. 501-й реагирует мгновенно: грудь террориста в перекрестье прицела, через секунду красный луч расщепит жертву, превратив в пыль… Но охотник медлит.

Он чувствует свои напряженные мышцы, влажную кожу, пот, струящийся по гладкой голове… Теряет контроль над дроном. Десинхронизация. Нет… нет! Он собирает всю волю и вновь вливается в машину.

Сканер ДНК отключается, и вместо оранжевой фигуры появляется человек в черной потертой куртке. Нижняя половина его лица скрыта белой маской-респиратором, на морщинистый лоб спадает копна волос. Глаза улыбаются.

Нужно немедленно ликвидировать его. Террорист, активист «Человечества», убийца, преступник… Но 501-й не может. Воспоминания вновь затекают в разум и огромной кувалдой начинают всё крушить.

Ее глаза. Такие же, как у прежних людей.

* * *

Невероятно – увидеть девочку лет шести. Лямки салатовых штанов поверх радужной водолазки, алая бейсболка задом наперед. Невинная улыбка, раскосые глаза… Ее звали Аманда Ли.

Это был его первый рейд. Боевое крещение в Надзоре. Он и еще три дрона патрулировали один из тысяч районов Японии. Искали террористов и незарегистрированных. 501-й летел по широким коридорам-улицам верхних этажей одного из гигантских небоскребов, сканировал прохожих. Мимо проплывали рекламные вывески, сверкающие разноцветными неоновыми огнями. Шум толпы доносился из переполненных забегаловок. По тротуару неспешно катился в противоположных направлениях плотный людской поток, а по дорогам единой рекой на огромных скоростях бежали электрокары. Япония – район с самой большой плотностью населения в мире. Район, в котором преимущественно живет Человек Разумный.

Напарники были поблизости. Тогда 501-го посетила мысль, что он не общался с ними с самого выпуска из академии. 003-й, 202-й, 100-й. Во время учебы они сдружились и почти всегда были вместе, поэтому Система определила их в одну патрульную четверку. 501-й решил связаться с одним из друзей, но в ответ получил: «Отставить».

Система выдала: «Обнаружено незарегистрированное лицо», и 501-й сразу увидел ее. Она стояла под щелью в потолке, куда просачивался дождь. Мокрая, счастливая, живая. Капли падали на улыбающееся лицо, стекали по тонкой белой шее. Она расставила руки так, чтобы вода барабанила по ладоням.

«Обнаружено незарегистрированное лицо, – повторила Система, – подлежит уничтожению».

После этих слов 501-й автоматически сообщил приговор и был готов нажать на спуск, но внутри что-то надломилось – девочка посмотрела на него. Ее зеленые глаза были полны жизни. Такой светлой, теплой, наивной…

Прохожие заметили маленькую девочку и нависшего над ней дрона, достали гаджеты и начали съемку.

«Где твои родители? – думал 501-й. – Почему не зарегистрировали? Почему сейчас не уберегли?..»

А Система всё твердила: «Незарегистрированное лицо. Подлежит уничтожению. Незарегистрированное лицо. Подлежит уничтожению. Подлежит уничтожению. Подлежит…»

Багровый луч уперся в грудь девочке.

* * *

Воспоминание длится всего мгновение – 501-й отводит луч. Видит каждое движение Кристофера Прохнова, понимает, что смерть выпустила террориста из цепких лап. Тот что-то говорит, усмешка по-прежнему таится в морщинах вокруг его глаз. Русская речь, немного приглушенная из-за маски, доносится до микрофона, но 501-й не понимает ни слова, хотя прекрасно владеет этим языком. В голове гудит, совсем как в тот раз. Внутри что-то тяжело ворочается, переваливается. Кажется, что черепная коробка разбухает. Ладони к вискам – кожа вот-вот расплавится.

Контроль над дроном окончательно потерян, но перед глазами всё еще стоит человек. Он размахивается, что-то швыряет. Маленький цилиндр мелькает перед взором, гулко стукается о металл. Яркая вспышка. Экран гаснет.

Глава II. Крис

16 августа. Европейский Заповедник. Человек

В предрассветных сумерках лес кажется серым. Серые пни и коряги, серые стволы сосен, серая хвоя на серых ветвях. Они скрипят, когда человек отводит их в сторону. При каждом шаге под ногами хрустит, щелкает.

Человек поудобнее перехватывает дрон – проклятая железяка выскальзывает, ладонь едет по гладкой поверхности. Перешагнув через поваленную сосну, ветви которой уже высохли и обломились, человек останавливается, бросает металлический диск, садится сверху, чтобы перевести дух.

Тишина. Только шелест легкого, нежного ветерка, беззаботно гуляющего меж деревьев. Закрыв глаза, человек поднимает голову, медленно вдыхает. Пахнет хвоей и сырым мхом.

К шуму ветра добавляется новый звук. Капли барабанят по респиратору, прохладными бусинами падают на щеки. Человек морщится, грязной ладонью проводит по глазам.

Дом недалеко. Уже отсюда виден сквозь стволы сосен его бревенчатый бок.

Человек поднимается, подбирает дрон, идет.

Небольшая поляна. На ней – старая маленькая избушка. Лет сто назад здесь, наверное, жил лесник. Покатая, поросшая темно-зеленым мхом крыша, почерневшие бревна стен, вокруг густой кустарник. Лишь перед входом растения расступаются, образуя коридор. Человек тянет скрипучую дверь, нагнувшись, переступает порог. Снимает куртку, вешает на крючок. Смотрит в единственную комнату – черные силуэты скудной обстановки в полумраке. Из кармана потертых армейских штанов он достает коробку старых походных спичек, но тут же кладет обратно: всё равно скоро рассвет. Аккуратно, чтобы не задеть печь и не измараться об ее проржавевший бок, проходит на середину комнаты, со стуком бросает дрон на пол, отчего половицы страшно скрипят. Немного постояв, он поднимает руку, нащупывает плафон светильника, свисающего с потолка. Затем идет к единственному окну, садится рядом на табурет – тот жалобно скрипит.

За мокрым стеклом с каждой минутой всё светлее. Появляются цвета: серые стволы сосен становятся коричневыми, их пышные кроны – темно-зелеными, а кустарники у корней вновь обрастают зеленой листвой, пружинящей от всё чаще бьющих капель. Утренний лес освещается желтым – солнце вышло из-за туч. Дождь, профильтрованный через крону, блестит в воздухе, на кустах, траве.

«Есть же места, не тронутые прогрессом, – думает человек. – Жалко, что и сюда рано или поздно доберется».

Он смотрит на великолепие природы, а в голову закрадываются воспоминания. О том, как похожим дождливым утром полвека назад он так же смотрел в окно. Но не на лес, дышащий свежестью и жизнью, а на мегаполис, выдыхавший углекислый газ миллионами ноздрей.

Тогда человек жил на сто первом этаже московского небоскреба и звали его Крис.

* * *

Он стоял перед большим – во всю стену – окном, видел стеклянные небоскребы, полированной поверхностью отражавшие свинцовые облака. Они были похожи на лес гигантских сталагмитов, пронзивших небеса своими пиками. Наверное, поэтому и шел дождь. Но Крис, конечно, знал, что уколы стеклянных игл не виноваты, что облакам и без них свойственно плакать. Ведь Крису было уже семь лет, и он многое понимал.

Не понимал только, где мама и маленький брат. Обыскал все два этажа квартиры. В первую очередь обшарил свою комнату: заглянул под кровать, в комод, в коробку с игрушками, вывалив всё содержимое на мягкий пол; потом побывал на кухне, залез под белый шестигранный стол, проверил 3D-печь и даже утилизатор грязной посуды; затем искал в ванной, в сауне, в прачечной…

Мама целых полгода ходила с животом, который постепенно рос. Говорила, что там живет маленький братик Криса, а в последнее время обещала, что совсем скоро они смогут вместе поиграть. И вчера вечером, когда все уже легли спать, из коридора сквозь двери детской проник странный шум. Крис еще не уснул и, сидя на кровати, по горло укутавшись в одеяло, услышал незнакомые мужские голоса. Потом оханье и вскрики мамы. Он испугался. На дрожащих ногах спустился на ворсистый ковер, хотел забраться под кровать, но тут дверь в комнату открылась. С ужасом глядя на силуэт в сверкающем проеме, Крис закричал. Но глаза быстро привыкли к резкому свету, и мальчик увидел отца. Тот подошел, присел перед сыном, нежно обнял. «Всё хорошо, – шептал он. – Не надо плакать».

Утром мама не пришла будить Криса.

В комнатах для гостей тоже было пусто. Проходя по коридору, Крис увидел приоткрытую дверь в кабинет папы. Интересно, может, братик и мама там? Крис, заговорщицки озираясь, на носочках подкрался к двери, но, услышав голос, доносившийся изнутри, отскочил.

– …Да, спасибо. Этот удар… дай бог такое пережить. Марта еще в больнице, к концу дня обещали выписать… – Голос папы дрожал. Крис медленно заглянул в дверную щель.

Большой светлый кабинет был обшит деревянными панелями. Вдоль стен стояли шкафы с ретрокнигами на полках, посередине – стол, рядом с ним стул-трон. Дальняя стена – стеклянная – открывала вид на город. Снаружи текли струйки воды, а внутри бегали какие-то графики, мелькали картинки и знакомые эмблемы корпораций.

Папа ходил из одного конца кабинета в другой. Руки сцеплены за спиной, взгляд направлен в пол. Папа разговаривал. К его правому уху был прикреплен фон, из динамика доносились звуки – так тихо, что не разобрать.

– Я ездил, просил пустить к ней, – говорил отец, – но врачи сказали, нельзя. А у меня тут сын маленький… Да я там не один такой был, в больнице. Просто толпы отцов, у всех глаза на мокром месте. В новостной ленте прочитал, что в последнее время чуть ли не каждый третий ребенок рождается мертвым… – Его голос надломился.

Крис нечаянно задел дверь, и та немного сдвинулась. Папа заметил, повернул голову. Крис в ту же секунду вздрогнул, шумно вдохнул, попятился и побежал…

И теперь стоял в гостиной перед огромным окном, за которым лил беспощадный дождь.

* * *

Солнечный луч, скользнувший по лицу, заставляет вернуться в настоящее. Уже совсем рассвело, и в тени показалась немногочисленная мебель, оставшаяся от давно покинувшего дом хозяина: проржавевшая кровать на пружинах, застеленная ветхим матрасом, и стоящая рядом тумбочка без дверки. Полки завалены проводами, системными платами, истратившими заряд батарейками и прочим хламом. Посреди комнаты – небольшая печь, круглая труба уходит в потолок. В дальнем углу избы – куча какого-то бесцветного тряпья, давно истлевшего и проеденного личинками. По всем стенам – полки, заставленные пыльными, заросшими паутиной стеклянными банками разного размера. В некоторых осталось содержимое, забродившее, густое. Видимо, чьи-то старые припасы, но человек до сих пор не решился заглянуть ни в одну из банок.

Около окна стоит его большой походный рюкзак. Там всё необходимое: сменная одежда, недельный запас провизии, мелкие походные принадлежности, фонарик, лазерный резак, связка импульсных гранат, пара зарядов для пистолета.

Человек смотрит на дрон, лежащий посреди избы. Электрический разряд сжег все его схемы, восстановлению не подлежат. Неплохие гранатки, не то что самодельные «хлопушки», после которых дрон оживает через пару часов. А этими дорожная полиция раньше останавливала лихачей. Как шарахнет такая, так электрокар сразу в автоматику и к обочине… Машину, конечно, потом только в утиль, но меры действенные.

Человек тянется к рюкзаку, кладет его на колени. Расстегнув один из многочисленных карманов, достает фонарик и резак – желтую рукоять с курком, как у пистолета, и с небольшим пультом управления сверху. Проверяет заряд (шестьдесят два процента), щелкает тумблерами мощности. Настроив прибор, поднимается, подходит к дрону. Нагнувшись, переворачивает. Что низ, что верх одинаковы: две круглые пластины разного диаметра, прикрепленные к одной большой. Ни углов, ни неровностей и выступов. Полная обтекаемость. Идеальный летательный аппарат.

Человек нажимает на курок – резак включается. Красное лезвие, сантиметров двадцать длиной, мягко входит в металл, плывет по его поверхности, оставляя за собой багровую рану. Верхняя пластина срезана. Под ней – синие схемы, черные по краям (следы вспышки), их соединяют тонкие ребристые трубки, белые провода. Человек роется в дроне, что-то отрывает, с треском отламывает. Он похож на хищника, поймавшего жертву, ищущего в ее внутренностях самое вкусное. Некоторые детали не поддаются тяжелой руке, и тогда вступает лазер. Черный дымок поднимается к потолку. Пахнет сваркой.

Наконец человек добирается до того, что ищет. Пять белых эллипсоидов, опутанные проводами и скрепленные серой лентой. Тянет их – провода с треском рвутся. Ломает ленту, отсоединяет друг от друга батарейки. Внимательно осматривает каждую. Две из пяти целые, остальные сгорели при вспышке. Но и этого хватит сполна.

Человек вставляет одну батарейку в фонарик, щелкает пару раз – светит хорошо. С хрустом разогнув колени, он поднимается, идет к кровати. Со скрипом усевшись, достает из тумбочки черный прямоугольный предмет. Древнее радио, корпус сделан из полимера, когда-то имевшего белый цвет.

– Ну что, старушка, – хрипло говорит он прибору, – ты еще послужишь.

Кладет радио на колени, переворачивает, открывает заднюю крышку. Старинный гальванический элемент. Давно мертвый.

«Ничего, – ухмыляется человек, – и не таких воскрешали».

Он берет оставшийся эллипсоид, в боковое отверстие вставляет один конец провода, другой с силой вонзает в старую батарейку.

Радио, словно глотнувшее воздуха, с визгом оживает: «З-зи-иуз-з-з-зч-ч-чш-ш-ш…»

Под респиратором растягивается улыбка, собирая в гармошку морщинистую кожу на волосатых щеках. Местами заклеенные пластырем грязные пальцы выдвигают длинную антенну, щелкают кнопками, крутят рычажки. Но из динамика доносится лишь шум эфира.

Приемник рассчитан на ФМ-1 и на ФМ-2 диапазоны. Такими давно никто не пользуется. Да и само радиовещание умерло уже лет семьдесят как. Тогда прошел слух о сообщении Наставников, что якобы электромагнитные волны с зашифрованными в них радиосообщениями засоряют космическое пространство и могут привлечь на планету нежеланных гостей. Мировое сообщество прислушалось – радио, телевидение и сотовая связь так же, как когда-то книги и пресса, окончательно и бесповоротно перебрались во Всемирное Информационное Пространство. В Систему, как сейчас называют. А вскоре даже частные радиосообщения стали вне закона. Впервые за несколько столетий Земля «замолчала».

Так на что же надеяться? Человек знает одного радиолюбителя, мечтающего возродить ФМ-вещание. Возможно, за последнее время он все-таки влез в шкуру диджея.

Сквозь шелест эфира что-то прорезается и вновь тонет в шуме. Человек напряженно крутит обратно. Еще, еще…

Музыка. Какой-то древний инструмент… вроде струнный. Мужской голос. Поет что-то… не разобрать. Покрутить еще чуть-чуть…

«Мы можем помолчать,

Мы можем петь,

Стоять или бежать,

Но всё равно гореть.

Гори, но не сжигай,

Иначе скучно жить!

Гори, но не сжигай —

Гори, чтобы светить!..»[1]

Он замирает, вслушивается. Мелодия льется из старых хрипящих динамиков.

Человек вспоминает название инструмента – акустическая гитара. Песня обрывается бархатным басом:

«И вновь с вами Макс Прохнов на волнах радио “Волга”! Пожалуй, единственного радио во всей Вселенной! Я унесу вас на крыльях прекрасной музыки в детство ваших прадедов!»

«Как отыгрывает! – думает человек, довольно сощурившись. – Все-таки нашел антенну, да еще такую мощную! Светлый Бор в трех тысячах километров отсюда, если не больше… Эх, Максим, последняя надежда радиовещания».

– Время земных новостей, – продолжает диджей Прохнов. – Новостная лента пестрит сообщениями о том, что какой-то японский чудак собрал телепорт в домашних условиях. Даже приложено видео, как он перемещает банан из одной комнаты в другую. Правда, в точке выхода вместо фрукта получилось банановое пюре! (Взрыв смеха «за кадром».) Еще одна важная новость: патруль Новых сегодня ночью накрыл целый бандитский притон! Эти бедолаги называли себя «Последние Католики». Вот уж действительно – последние! (Снова смех, но какой-то вялый.) И наконец: Совет Наставников одобрил инициативу Земного правительства по ликвидации…

Последние слова Прохнов прожевывает. Сигнал пропадает, приемник вновь принимается недовольно шипеть. Пальцы крутят рычажки, шевелят антенну. Без толку. Человек, стукнув ладонью по корпусу, бросает радио на кровать.

«М-да, одно из давних желаний сбылось. Хорошо, в полдень нужно выдвигаться, до города еще идти и идти… Безумная затея. Но меня точно там ждут, не разочаровать бы…»

Радио свистит. Человек, нахмурившись, смотрит на приемник, скользит взглядом по проводу и видит батарейку, мигающую красным.

– Да ну… – Он вскакивает, быстро подходит к окну, осматривается. Затем – к радио, резким движением вырывает провод. Свист прекращается, но батарейка всё равно мигает.

Дрожащими пальцами человек нашаривает на поясе кобуру с пистолетом. Внезапный страх овладевает всем телом. Странно, на поляне не испытывал ничего подобного.

Человек бросает взгляд на развороченный остов дрона, безобидно лежащий на прежнем месте. Хватает рюкзак, выбегает из дома.

Лес не изменился, он так же спокоен и миролюбив. Но человек напряжен, идет быстрым шагом, поглядывая в небо. Через кроны сосен видны осколки облаков, белеющих на голубом фоне. И вроде всё в порядке, но тревога не отпускает. Человек бросает взгляд назад, глаза округляются. Сквозь лес, ловко лавируя меж стволов сосен и шаря повсюду изумрудным лучом, несется серебристый диск.

Человек выхватывает пистолет, на ходу стреляет. Золотистые лучи сносят ветви, врезаются в деревья, с треском отрывая кору. Один попадает в цель, но отскакивает от брони, уносится в небо. Простое оружие тут бесполезно, нужно проверенное средство, но связка гранат в рюкзаке за спиной, успеть бы достать… Дрон в двадцати метрах позади – человек срывается на бег. Скользкая трава опутывает ноги, ветви-прутья хлещут по лицу, старые пни и поваленные деревья как нарочно бросаются под ноги… Гудение сзади нарастает – бегущий несется изо всех сил. Слева чуть выше сосен летит еще один дрон. Резко обгоняет, пропадает из виду. Справа – двое. Спускаются, срезая ветви, движутся рядом.

Какая ошибка – дать бой Системе. О чём только думал, кидая гранату тогда, на поляне? Надо было сразу уничтожить дрон. Похоже, человека вычислили еще в небоскребах и следили всю дорогу. Ничего, и не из таких передряг…

Лучи дронов шарят совсем близко. Один упирается в спину, багровеет. Раздается искусственный голос, и человек, услышав его, резко сворачивает, отчего выстрел приходится по сосне. Ствол разлетается в щепки, от места удара по всему дереву расходится волна, превращая его в прах.

Теперь нельзя в город. Эти придут следом. Лучше пусть убьют его одного, а не всех. Но как же полученная им информация? «Человечество» должно узнать, что есть еще шанс на спасение…

Впереди откуда-то сверху пикирует дрон, зависает в паре метров над землей. Беглец бросается в сторону, еле избежав столкновения с сосной. Не оборачиваясь, несется сквозь густеющий лес.

Изо рта вместе с воздухом вырываются хрипы, сердце бешено барабанит о грудную клетку, в ушах стучит кровь, в печени беспощадно колет. Чертов возраст. В молодости дал бы им фору, но теперь… Было время, когда он вместе с немногочисленной группой энтузиастов, набив карманы «хлопушками», ходил по ночной Москве, выслеживал патрули «жестянок», тогда еще выполнявших функцию автоматизированной полиции, сжигал их контакты и лихо уносился по дворам от преследования. Обычное хулиганство, но для зарождавшегося «Человечества» оно казалось целой диверсией.

Земля проваливается. Человек с треском летит вниз, падает на что-то жесткое, ударившись спиной. Раздается пронзительный скрип.

Дико дыша и обливаясь потом, человек смотрит по сторонам. Он в канаве. Опускает взгляд: огромный ржавый капкан растопырил зубцы вокруг правой ноги. Человек медленно освобождается из опасных объятий. Повезло, что не захлопнулось до конца. Проклятые древние браконьеры! Это ж надо: в заповедной зоне…

Что-то загораживает падающий сверху свет. Человек замирает, поднимает голову. Дроны. Они летают вокруг, ощупывают всё лучами.

Он аккуратно вытягивает из-за спины рюкзак, расстегивает. Достает связку гранат, отцепляет парочку, на каждой выставляет таймер – три секунды. Держит, зажав предохранители. Пытается успокоиться, умерить бешеный галоп сердца.

Если обнаружат, то всё. И как же он раньше не заметил преследования?.. Ведь делал стоянки по пути, причем не минутные и даже не часовые. Почему ждали? Почему не накрыли сразу? Думали, куда-то приведет? В штаб «Человечества»? Да они сами уничтожили его еще десять лет назад! А город, куда он сейчас идет… Нет у них ничего против людей, живущих там. Чертовы жестянки!

Что-то светит прямо в глаза – изумрудные лучи проникают в канаву. Резко выдохнув, человек подкидывает гранаты, сгибается, накрывает голову руками. Вспышка. Спину обжигает.

Сидит, прислушивается. Наконец решается выглянуть. Канава неглубокая, метра два. Выбирается. Вокруг чуть посеревшие стволы сосен, скрученная в жгутики ломкая трава. На ней – три железяки.

Ха! Получили! Бездушные машины. Победа всегда за добром. А добро – человек. И скоро он вновь будет гордо и без страха ступать по своей планете. Главное – дойти до города.

Внезапный свист сзади. Всё тело напрягается, холодный пот течет по спине. Нет, нет…

Человек разворачивается, держа рюкзак и связку оставшихся гранат. В трех метрах от себя видит железный диск, зависший на уровне лица. Успевает заметить белую линию цифр на его поверхности… Багровый луч упирается в глаз.

– Кристофер Прохнов, – раздается электронный голос из нутра дрона. – Согласно статье Всемирного Кодекса номер 16/764 «Геноцид», вы приговорены к ликвидации.

Резкое движение – рюкзак и гранаты летят вперед, закрывая человека от смертоносного луча. Дрон стреляет. Гранаты детонируют.

Как кувалдой ударяет в грудь – ребра лопаются. Ноги отрываются от земли, одежда и волосы обугливаются, кожа на лице пузырится. Взрывная волна относит метров на пять, и человек врезается спиной в сосну, чувствуя резкую боль в позвоночнике.

Человек падает. Последнее, что он успевает заметить – черные шатающиеся стволы, земля, покрытая пеплом. А на ней – четыре мертвых дрона.

Глава III. Машина

17 августа. Центральный Китай. 501-й

Голос в голове. Металлический, бесстрастный. Что-то говорит, но в полусне не разобрать – сознание с трудом воспринимает информацию. 501-й открывает глаза, обводит взглядом чуть освещенную крохотную комнатку. Голос повторяет:

– Работник Эйч-эн-один-миллиард-пять-миллионов-сто-двадцать-семь-тысяч-пятьсот-первый, время сна истекло одну минуту тридцать четыре секунды назад. Сейчас шестнадцать ноль-одна. Вы спали два часа и две минуты.

Тихий стук в дверь. Хорошо, что комната запирается; только здесь можно почувствовать себя в одиночестве хотя бы на пару часов. Жаль, что это уединение – всего лишь иллюзия.

Встав с кровати – та сразу задвигается в стену, – 501-й делает шаг к прозрачному шкафчику, берет новый зеленый комбинезон, натягивает. Ткань облегает тело, свободными остаются голова и кисти рук.

В дверь снова деликатно стучат.

– Открыть, – дает команду 501-й. Дверь отъезжает вбок.

На пороге стоит 003-й. Весь лучится доброжелательностью. Видимо, вернулся с удачного патрулирования.

501-й знает, что выглядит точно так же: лысая голова на тонкой шее, шаблонные черты лица, стройная фигура, обтянутая тканью… Только у этого комбинезон черный (цвет Надзора) и другой номер на груди.

– Доброго пробуждения, Пятьсот первый! – пищит 003-й. – Слышал, тебя перевели. На ЗПСП? Поздравляю!

– Здравствуй, да, спасибо, – отвечает 501-й. Ему хочется выговориться, высказать этому всё в лицо, но… что изменится? Поэтому он просто проходит в дверной проем мимо посторонившегося товарища.

– А я вот тоже сейчас на Земле работаю! – зачем-то сообщает 003-й у него за спиной. Но 501-й не оборачивается и идет дальше по коридору.

Спальни занимают огромную площадь. Пятьдесят ярусов, на каждом по десять тысяч капсул. Стены меняют цвет в зависимости от времени года. Сейчас они салатовые, и объемные изображения растений на них шевелятся, завиваются, расцветают, словно в оранжерее.

Передвижение по зданию и за его пределы происходит в лифтах-телепортах из сверхпрочного стекла. На каждую тысячу капсул – один большой лифт, переносящий из точки А в точку Б по расписанию. Как раз к такому лифту и направляется сейчас 501-й. Коридор выводит к широкой, метров двадцать в диаметре, площадке. Все дороги ведут именно сюда: проходы каждого яруса лучами сходятся на телепорте. Тут уже толпа пассажиров, все спешат на работу. 501-й, как всегда, пробирается в самый центр. Вниз смотреть неинтересно: всего лишь девять ярусов, а вот вверх… Кажется, что огромная труба взмывает до самых небес.

В голове 501-го раздается голос Системы:

– Транзит под номером тридцать-три-утро. Точка А: спальни номер шесть, этаж девять. Точка Б: Завод по Производству Себе Подобных, номер четыре, холл. Текущее время: шестнадцать пятнадцать. Время отправления: шестнадцать двадцать. Просьба всем пассажирам встать на лифтовую платформу. Правила безопасности: не пытайтесь выйти за пределы платформы во время транзита, это может привести к…

– Однажды зимой дизайн помещения изменили на весенний: цветочки распускались, листочки зеленели, – говорит кто-то рядом. – Потом сказали, что для поднятия настроения. Но я думаю, была ошибка Системы…

– Слишком много думаешь, – возражают рядом. – Как Система может ошибаться? Сказали, что для поднятия настроения, – значит, так и есть.

– Думать у нас не запрещено! Наоборот – приветствуется!

– Ну разумеется…

– Ты только представь, если сейчас в жару сделают хотя бы на час зимний дизайн…

– И чего тебе, свежее станет?..

«С виду все одинаковые, но каждый индивидуален», – думает 501-й, оглядываясь на говорящих. Одни и те же условия воспитания, обучения, работы и даже искусственный коллективный разум не могут сформировать у Новых одинаковый характер. Человек всегда останется человеком, как его ни улучшай.

Пол лифта плавно загорается фиолетовым.

– Транзит через десять секунд, – сообщает Система.

501-й смотрит вниз, затем вверх: люди во всех телепортах, соблюдая правила безопасности, жмутся к центру платформы. Фиолетовый свет становится ярче, и теперь не видно нижних-верхних этажей – их будто заволокло туманом. И даже соседи по платформе начинают расплываться. 501-й закрывает глаза.

Он больше никогда не будет управлять дроном, не будет патрулировать жилые районы, не будет искать незарегистрированных… И самое главное: он больше никогда не выйдет в космос.

После повторения инцидента 501-го перевели из Надзора на Завод по Производству Себе Подобных – инкубатор, в котором выращивают Человека Нового; дар Наставников вымирающему поколению Человека Разумного. В отличие от Управления по надзору за населением, находящегося на Луне – первом форпосту человека в космосе, – это предприятие расположено на Земле в самом центре Китая.

Теперь 501-й занимается встраиванием в мозг новорожденных – крепких и высоких людей – личных чипов, позволяющих беспрепятственно подключаться к Системе и открывающих доступ ко всем знаниям человечества. Спустя два месяца обучения и освоения чипа Новых отправляют работать по специальности. Им не нужно выбирать профессию – за них выбирает Система. 501-й, по иронии, вживляет чипы будущим ловцам террористов и незарегистрированных.

На заводе есть несколько отделов. В одних выращивают гениальных инженеров и строителей, в других – гениальных художников, писателей, музыкантов, в третьих – гениальных программистов, историков, ученых и так далее. Всего около пяти тысяч людей в день на каждом из двадцати четырех заводов по всей Земле. Человек Новый – механизм разумной жизни на планете. Каждая отдельная личность – винтик, сменяемая деталь, точно знающая свое место. Во времена Человека Разумного говорилось: великими не рождаются… Система развернула это убеждение на сто восемьдесят градусов.

501-й оказался редким исключением: раз на миллион попадаются работники, которых переводят с одной должности на другую. Это ошибка Системы, но ведь отточенный механизм управления создал несовершенный человек, которому свойственно ошибаться.

До прихода Наставников Системой называли обыкновенный банк данных, хотя уже в то время она начала вытеснять традиционные источники информации и интернет. Тогда, в попытке создать искусственный коллективный разум, проводили массовый эксперимент, погружая людей одновременно в два мира – реальный и виртуальный. Но эксперимент провалился: подопытные, один за другим, не выдерживали нагрузки. Лишь немногие счастливчики смогли вернуться в настоящее, остальные навсегда увязли в городах цифрового мира. Однако Наставники научили Новых объединять разумы, используя усовершенствованную Систему. И теперь она руководит всеми процессами, всей инфраструктурой. Она отдает команды, просчитывает, прогнозирует. Она направляет эволюцию.

– Транзит произведен, – сообщает Система. – Точка прибытия: Завод по Производству Себе Подобных, номер четыре, холл. Удачного рабочего дня.

501-й работает здесь уже неделю. Каждый день он просыпается, перемещается в лифте, двадцать два часа подряд отрабатывает на конвейере, вживляя в десятки лысых затылков чипы, затем возвращается к себе и забывается на пару часов в капсуле сна. Нравится ли ему такая работа?.. Коллеги просто в восторге.

– Знаешь, я обожаю всё это! – говорит 501-му 140-й, не глядя орудуя в черепе новорожденного. – Работал бы без сна, но Кодекс обязывает. Каждый день два часа на перезагрузку. А ведь после рабочего дня еще столько энергии и пустых голов остается!

Он с задором шлепает по лысине новорожденного. Тот вздрагивает, но покорно остается сидеть.

– Угу, – нехотя выдавливает 501-й. Его работа продвигается медленно: он вставляет всего двенадцать чипов в час, тогда как коллеги справляются в три раза быстрее. Несмотря на то, что Система загрузила ему полный пакет знаний о новой профессии, 501-й не может в совершенстве овладеть ей. Он был рожден патрульным, и два месяца в академии его обучали искусству управления дроном, а не внедрению железяк в черепные коробки.

– А ты что такой грустный? – осведомляется 140-й – и тут же, будто забыв про свой вопрос, бодро тараторит: – Как же я люблю это! Всегда мечтал здесь работать. Даже когда сам сидел на этом вот конвейере. В то время, помнится, установка чипов производилась автоматически. Но после геноцида вышел приказ о наборе персонала. Помнишь геноцид? Как нет?! А, тебя не было в то время… Это всё «Человечество». Террористы. Очень хорошо, что их деятельность практически свернули. Так вот, лет десять назад этим негодяям удалось проникнуть на один из заводов. Они пытались взломать управление процессами производства, но им не удалось. И не удивительно!.. Тогда террористы перерубили кабели, изолировали завод от всех источников питания, в том числе аварийных. Погибло около десяти тысяч Новых, находящихся в «утробе»… Геноцид!

140-й молчит, ожидая от 501-го ответ. Тот из вежливости кивает, и тогда коллега, улыбнувшись, продолжает:

– Теперь самую ответственную часть работы на заводе выполняем мы, люди. И даже если отключение энергии повторится, конвейер не остановится… А знаешь, насчет частичной отмены автоматики у меня есть своя гипотеза. Ведь когда-нибудь человечество полетит в глубокий космос, так?

501-й с интересом поворачивается к собеседнику. Тот молчит, хитро смотрит. Понимает, что заинтересовал.

– Продолжай, – говорит 501-й. Тогда 140-й с гордостью и с еще большим энтузиазмом сообщает:

– Люди прилетят на другую планету, и им нужно будет размножаться. Значит, без заводов никак. Дроны-строители, конечно, смогут возвести здание, обеспечить его питание и работу. Но люди незаменимы на заводе, ведь даже Система порой ошибается. Нельзя полностью доверять машине, ею можно только управлять!

– А у меня своя гипотеза, – разочарованно говорит 501-й, аккуратно ввинчивая чип в голову новорожденного. – Просто любому ребенку нужны теплые человеческие руки.

* * *

– Транзит с четырнадцати часов десяти минут по четырнадцать часов сорок шесть минут из точки А: Завод по Производству Себе Подобных, номер четыре, холл, отменен по всем направлениям в связи с неисправностью на узле. Пассажирам просьба ожидать в холле.

501-й вздыхает. Из-за небольшой задержки на рабочем месте ему придется ждать целых полчаса. Радует, что он не один – вокруг около двадцати таких же работяг.

В просторном холле завода светло: огромные лампы по стенам освещают помещение золотистым светом, однако высокий потолок затянут дымкой. В ней растворяется верх огромных белых колонн, закрученных спиралью. Пол выложен большими серыми плитами, украшенными китайскими драконами. Наружу ведет небольшая стеклянная дверь, но ей уже давно никто не пользуется. Новые редко выходят на улицу – если только работа обязывает. Там, искаженные отблесками света из холла, виднеются городские ярусы: неоновые огни, чьи-то расплывчатые силуэты. 501-й незаметно для самого себя оказывается у прозрачной двери. Та услужливо открывается.

Не слишком оживленный переулок: редкие прохожие на тротуарах, еще реже – электромобили, плывут по трассе между небоскребами, огибая трубы пешеходных переходов. Из решеток в асфальте поднимается беловатый пар. Кругом реклама – пережиток прошлого, за которое так упорно цепляется старое поколение. Китайские иероглифы сменяются латиницей, бегущей то слева направо, то сверху вниз. Пульсируют кричащие цвета: красный, неоновый, фиолетовый… На огромных табло довольные люди что-то пьют, что-то едят, нюхают; красивые девушки, наряженные по последней моде, завлекают в различные культурные и не очень заведения, обещают скидки, первый раз – бесплатно.

Всё это не для 501-го. Новым не нужны пища, развлечения и прочее. Генная инженерия и технологии Наставников помогли человечеству перейти на следующую ступень эволюции. Все недостатки, присущие животному началу, изъяли из высшего организма. Отпала необходимость в еде и размножении, были устранены порочные склонности: гнев, зависть, алчность, гордыня, лень… Новый человек – идеальный работник, делающий всё для блага и процветания цивилизации. А эта улица… В таких местах Человек Разумный доживает свое.

На 501-го, застывшего посреди тротуара, недовольно поглядывают прохожие – обычные люди. Тогда он решает добраться до Спален пешком. Чип в голове прокладывает маршрут. Идти недалеко – каких-то три квартала.

Сворачивает на шумную улицу. Так странно находиться прямо посреди людского потока. 501-й с интересом рассматривает окружающих. Внешне разные, все они имеют кое-что общее – маски. Красивые белые маски, с глазами, подведенными черным. Каждый скрывает свое лицо, и от этого еще сложнее уловить гендерные различия. Но 501-й, как и любой Новый, умеет определять пол с помощью Системы – в ней собрано досье на каждого человека.

Среди прохожих нет никого старше пятидесяти. Женщины одеты в разноцветные блузы, поверх которых накинуты короткие куртки из блестящего материала, в длинные облегающие брюки и туфли на высокой платформе. Прически – короткие, яркие, растрепанные. Мужчины с длинными ухоженными волосами носят сандалии, шорты выше колен, открывающие гладкие ноги, и обтягивающие торс однотонные водолазки с рисунком.

Женщины смущенно отворачиваются, заметив взгляд 501-го. Мужчины, наоборот, косо поглядывают голограммами красивых глаз, появившихся на линзах масок, вытягивают алые губы в большую прорезь для рта.

Среди толпы есть и Новые. Они сразу выделяются ростом и идентичной внешностью. Новые куда-то спешат, в отличие от Разумных, в большинстве своем бесцельно слоняющихся по улице.

Навигатор в голове выводит 501-го к широкой площадке на крыше одного из небоскребов. Площадка разбита желтой разметкой на шесть спортивных секций. На одной из них – баскетбольной – есть люди, маски скрывают верхнюю половину их лиц, но каждому не дашь больше сорока. Четверо мужчин, одетых в черные шорты и длинные красные майки, играют в стритбол. 501-й знает об этой игре: как-то пролистал статью о старых видах спорта в информационной ленте. Он подходит ближе, с интересом наблюдает за спортсменами.

Высокий китаец с ежиком на голове обводит полного лысого собрата по нации, дает пас коренастому африканцу с дредами. Тот идет в нападение, перепрыгивает невысокого европейца и забивает сверху. Висит на кольце (толстые косички качаются перед маской), смотрит на 501-го. Затем спрыгивает, мягко приземлившись на площадку, подхватывает мяч. Высокий китаец с размаху одобрительно хлопает его по спине. Африканец дергает подбородком в сторону Нового, остальные спортсмены тоже его замечают.

– Что-нибудь нужно? – по-английски спрашивает невысокий европеец.

501-й знает этот язык так же хорошо, как несколько десятков других. Хочет ответить, но его прерывает африканец:

– Шел бы ты отсюда.

Он стоит, ссутулившись и расставив мускулистые руки, в одной держит мяч. Дреды падают на глаза.

– Может, хочет сыграть с нами? – спрашивает высокий китаец. Его друзья усмехаются, разглядывая чужака.

– Не против, – отвечает 501-й.

Европеец присвистывает, полный китаец с улыбкой мотает головой.

– Ты, Новый, хочешь сыграть с нами? – спрашивает африканец, склоняя голову набок.

– Я бы на это посмотрел, – говорит полный китаец, всё еще улыбаясь, затем достает из кармана тоненький гаджет-обод и цепляет к маске. Прямоугольная стекляшка перед его глазом загорается символами.

– Тогда ты с ним, – говорит африканец 501-му, резко мотнув головой в сторону европейца и бросив тому мяч.

– Так, ребятки, – бормочет полный, – запись пошла…

501-й на мгновение опускает веки, дает запрос Системе. Перед взором мелькают баскетбольные матчи, только лучшие игры. Теперь он обладает полнейшей информацией об этом виде спорта, знает абсолютно всё, даже имена спортсменов двадцатого века, всю карьеру просидевших на скамейке запасных.

Европеец отдает мяч. 501-й ведет, легко прорывает оборону африканца, обходит китайца, прыгает и, пропустив в полете мяч под обеими ногами, забивает. Мужчины ошалело смотрят на него.

Теперь разводит африканец. Резко смещается вправо, пасует напарнику. Тот, сделав головокружительный дриблинг, отдает обратно. Пас, еще один.

501-й знает наперед, где будут стоять противники. Перед внутренним взором уже построен сценарий игры, основанный на анализе движений, жестов, мимики и психологического состояния спортсменов. Он без труда перехватывает мяч и выводит из своей зоны, с легкостью обходит преграждающих путь и, повторив полет знаменитого когда-то баскетболиста Трейси, вновь забивает.

Собравшиеся вокруг зеваки смеются, записывая игру на гаджеты. Жестянка играет в баскетбол с людьми. Будет миллион просмотров.

После четвертого забитого мяча африканец срывается.

– Да пошел ты к черту! – орет он. – Хренов робот! Машина!

«Внимание, опасность, – звенит в голове голос Системы. – Данная личность выказывает агрессию. Просьба незамедлительно покинуть место…»

501-й начинает пятиться, африканец – угрожающе надвигаться.

– Новые люди! – говорит он. – Да никакие вы на хрен не люди! Гребаные жестянки, вот вы кто!

– Вали отсюда! – кричит высокий китаец, стоящий рядом с приятелями.

501-й разворачивается и быстрым шагом проходит мимо расступившейся толпы.

* * *

«Работник Эйч-эн-один-миллиард-пять-миллионов-сто-двадцать-семь-тысяч-пятьсот-первый, – раздается в голове, – вы снимаетесь с чипирования и направляетесь на работу в отдел выращивания. Вместо вас назначается работник под номером…»

501-й облегченно вздыхает. Система наконец признала его бесполезность здесь. Он встает, оставляя на конвейере сгорбленного, голого и недоделанного новорожденного с отверстием в затылке, идет по уже намеченному маршруту. Коллеги не провожают его взглядами – все уже проинформированы.

В новые обязанности 501-го входит наблюдение за приборами, отслеживающими развитие организма эмбрионов. Конечно, Система видит малейшие отклонения, но человек всё равно должен осуществлять контроль и принимать решения.

На рабочем месте, в небольшом кабинете с одним огромным окном-монитором, выходящим в зал с инкубаторами, 501-й совсем один. И хорошо – никто не бубнит над ухом о том, как сильно любит свою работу… Да и кресло здесь удобнее.

Так проходит очередная неделя. Двадцать два часа в сутки 501-й просто сидит перед окном, на котором мелькают различные графики, диаграммы, вращаются модели легких, сердца, аккумуляторов… Эту картину четыре на четыре метра он уже может нарисовать по памяти, причем со всеми деталями и нюансами.

Ни одного происшествия, ни одного отклонения или какого-нибудь сбоя за всё это время не произошло. И зачем 501-й здесь нужен? Конечно, судя по рассказу 140-го, Система не слишком надежна, но прошло уже десять лет, технологии не стоят на месте. Всё постоянно улучшается, совершенствуется. В том числе и охрана предприятия, которая многократно усилилась со времен геноцида. Да и «Человечество» было окончательно ликвидировано после теракта и уж точно угрозы не представляет. А то происшествие с лифтом, из-за которого пришлось пешком добираться до Спален, было вызвано вот чем: при смене вахты произошла путаница (один из лифтеров заработался и задержался на пару минут), и из алгоритма действий работников выпало включение одного узла. Система здесь совершенно ни при чём, человеческий фактор!

501-й от скуки пересмотрел в ускоренной перемотке лучшие кинокартины, снятые с 1895-го по сегодняшний день. Было любопытно наблюдать за тем, как постепенно менялись технологии съемки: от черно-белых плоских изображений с «мошками» до красочных, четких и объемных картин, которые можно не только созерцать, меняя ракурс, но и фантомно ощущать запахи, чувствовать капли дождя на коже и так далее. Затем 501-й перечитал все шедевры мировой литературы, написанные за последние десять столетий, хоть и был хорошо знаком с ними еще с академии.

Теперь же, навалившись на спинку кресла и закрыв глаза, он прокручивает какую-то брошюру о конце света в 2012 году, которая подвернулась ему в Системе при запросе «Майя». В голове пробегает страница за страницей, глава за главой, но 501-й до сих пор не понимает, почему люди начала двадцать первого века – уже довольно цивилизованные – верили в такой глупый предрассудок, как апокалипсис, да еще и предсказанный по календарю. Столько кино сняли, столько книг написали… Целый массовый психоз.

Как ни странно, пессимистичные прогнозы могли осуществиться на пятьдесят лет позднее намеченной жрецами даты. Именно тогда человечество наклонилось над пропастью.

К середине XXI века мир окончательно разделился на два противоборствующих блока: Запад и Восток. Тогда Человек Разумный вел игру «кто первый». Конкурировали во всем: военная промышленность и технологии, социальная сфера и идеология, энергетика… Запад производил топливо из всего, что горит, Восток жег неразбавленную нефть (пока ресурсы не истощились). Запад окрасил всё в синюю – с денежно-зеленым оттенком – демократию, Восток – в кроваво-красный социализм. Запад построил ракету, способную убить противников, не тронув своих, Восток – способную одним ударом уничтожить не только Землю, но и Луну… Список можно продолжать еще долго, но наконец настало время последнего хода: кто первый нажмет красную кнопку.

Обстановка накалилась на одной из бесчисленных встреч глав двух сверхдержав. Кто-то не так выразился, ляпнул лишнее, кто-то на кого-то косо глянул, фыркнул или цокнул не к месту… Мир конкуренции, успешно процветавший и развивавшийся, пошатнулся. И когда гло́тки разрывались в последнем приказе, явились они.

Церковь, популярная в те годы, назвала это вторым пришествием. «Ангелы сошли на землю!» (Эти же «ангелы» впоследствии ликвидировали руками земных властей все религии, поставив во главу Вселенной Разум вместо единого седовласого Бога.) Но Человек Разумный по своей природе подозрителен и эгоистичен, и поначалу «гостей» восприняли как угрозу. Однако всё направленное на них оружие выходило из строя, не успев выстрелить. Пришельцы отключили все пусковые установки ракет, тем самым обезоружив обе стороны конфликта. Перепуганные лидеры сверхдержав тут же заключили мирный договор и создали коалицию, а остроумные художники нарисовали флаг Земли: крепкое рукопожатие на фоне планеты, а в верхнем левом углу – летающая тарелка.

– Внимание! – раздается голос. 501-й вздрагивает и открывает глаза. – Утечка биомассы в капсуле ди сто сорок три. Просьба разрешить полную герметизацию.

– В просьбе отказываю, – радостно говорит 501-й. – Я схожу посмотрю…

– Действия безрассудного характера караются Кодексом. – Голос Системы будто становится еще суровее. – Просьба разрешить полную герметизацию.

501-й не отвечает. Он хватает «инструмент» – серую металлическую коробку, имеющую широкий спектр применения в ремонтных работах, – и спускается в зал с инкубаторами. Наконец-то появилось дело!

Капсула-инкубатор D-143 находится в середине многочисленных рядов, обозначенных латинскими буквами. Каждая капсула в свою очередь имеет два номера. Один соответствует ее порядку, а второй, длинный, – номер Нового, находящегося внутри.

Инкубаторы, нависающие выпуклыми стеклянными поверхностями, образуют неровный коридор. Внутри каждой капсулы в мутной красноватой жидкости находится тело, поддерживаемое трубками и шлангами. Комок плоти, сжавшийся, как все эмбрионы, спящий в утробе машины.

Вдалеке, как раз возле капсулы D-143, 501-й замечает темную фигуру. Кто-то сидит около инкубатора, водит руками над пультом.

– Просьба разрешить полную герметизацию! – всё твердит Система, но 501-й не слушает. Он приближается, и с каждым шагом напряжение внутри нарастает. Кто это? Работник, пришедший починить капсулу? Зачем тогда Система запрашивает герметизацию?

Человек замечает 501-го, медленно встает. У него коренастая фигура, но деталей в полумраке не разобрать. Между ними остается метров двадцать, и 501-й окончательно осознает, что это не заводской работник. На госте длинный коричневый плащ, лицо скрыто под плотно прилегающей тканевой маской, вместо глаз – черные линзы очков. Он стоит неподвижно, ноги широко расставлены, руки в карманах.

501-й останавливается шагах в десяти от человека, ближе подойти не решается. Система всё твердит:

– Просьба разрешить полную герметизацию! Просьба разрешить полную…

Нарушитель? Но как? Как он преодолел охрану, биологический сканер, камеры? Почему Система не засекает его присутствие? Если это враг, террорист, то уже давно должен быть уничтожен…

Человек резким движением вынимает правую руку из кармана, хватается за дужку очков, замирает. Затем медленно снимает очки и отводит руку вбок. Левая всё еще в кармане.

501-й видит глаза нарушителя: серые, глубокие, застывшие, как лед. Пытается обратиться к Системе, сообщить о проникновении, но та будто сошла с ума:

– Просьба разрешить… полную… просьба… герметизацию. Просьба… полную…

Тогда 501-й медленно поднимает два пальца к виску, устанавливает связь с охраной. Человек с подозрением смотрит на «инструмент» в его руке.

– Пятьсот первый? – раздается в голове хрипловатый голос дежурного. – Что-то случилось?

Человек поднимает взгляд, смотрит 501-му в глаза. Мотает головой, как бы говоря: «Не надо». 501-й пытается собраться с мыслями и заговорить, но какая-то сила удерживает его. Всё тело охватывает дрожь. Мысленно он видит Аманду Ли – девочка смотрит с укором и тоже, как этот незнакомец, качает головой.

– Нарушитель… – выдавливает 501-й вслух.

– Что? – переспрашивают в гудящей голове. – Повтори. Тут какие-то помехи.

Человек бросает очки, выставляет руку в черной кожаной перчатке ладонью вперед. У 501-го болезненно сжимается в районе солнечного сплетения. Аккумулятор. 501-й сгибается пополам, одновременно приходит мысль, что поддаваться нельзя.

– Нарушитель… – хрипит он. – Камера…

– Что? Камера? – говорят на том конце, наконец расслышав. – А что с ней? Эй, кто это? Тревога!

Человек вынимает из кармана вторую руку, в ней зажат какой-то предмет. «Пистолет», – понимает 501-й. Взгляды противников пересекаются. Странно, но серые глаза террориста будто выражают сожаление. Тихий хлопок – луч вмиг пересекает расстояние в десять шагов.

Живот обжигает, но боли нет – в месте попадания больше нечему болеть. «Инструмент» вылетает из дернувшейся руки, попадает в одну из капсул. Стекло инкубатора разлетается – плещет красноватая жидкость, оставляя эмбрион безвольно висеть на шлангах, растекается по полу, обволакивая лежащее тело с ровным отверстием в солнечном сплетении.

Глава IV. Мертвые

23 августа. Система. 501-й

Ощущения пропали. Он больше не чувствует холод металлического пола и тошнотворный запах биомассы, не видит свет прожекторов на потолке. В голове – тьма и нарастающее гудение. Будто сотни механизмов крутятся, задевают друг друга, стучат, клацают. Когда гул становится невыносимым, всё резко стихает. Откуда-то издалека доносятся голоса. Неясные, бормочущие, резко взвизгивающие, кричащие. Затем и они пропадают. Наступает почти полное небытие. Только непроглядная, обволакивающая тьма, густая, как свернувшаяся кровь, заполняет всё вокруг.

Это похоже на миг перед слиянием с дроном, когда сознание приспосабливается к управлению машиной, но сейчас всё происходит намного медленнее. 501-й понимает, что мертв. Удивляется: надо же, он по-прежнему может думать.

Грубый голос врезается в сознание:

– Обычно Новые реагируют быстрее. Этот, видимо, бракованный.

501-й ждет продолжения, но снова всё заполняет тишина.

Кто говорил? Террорист, склонившийся над жертвой, или работники завода, обнаружившие труп? Странно, что 501-й продолжает слышать. Значит, организм еще функционирует. Хоть и с перебоями.

Он вспоминает текст последней статьи Всемирного Кодекса: «Каждому зарегистрированному гражданину планеты Земля после смерти обеспечивается жизнь во Всемирном Информационном Пространстве (см. ВИП, или Система) с использованием личного IP. Порядок оцифровки сознания указан в приложении…»

Значит, скоро 501-й увидит Систему изнутри. Еще в академии он слышал, что обеспечением бесперебойной работы ВИП занимаются немногие погибшие Новые (именно погибшие, так как своей смертью пока никто из них не умирал). Видимо, его ждет та же участь…

Голос 140-го – бывшего напарника по конвейеру – прорезает тишину:

«Просто нельзя, чтобы за человека всю работу выполняла машина, понимаешь? Да и вообще, нужно же чем-то занять толпы людей… Что? Искусством? А ты представь, что случится глобальный катаклизм и Система исчезнет. Роботов больше не будет. Кому тогда восстанавливать цивилизацию? Художникам? Поэтам? Они нужны только тогда, когда человек требует духовной пищи, а после катаклизма необходимы рабочие, инженеры, строители… Потому-то мы здесь».

Голос стихает. Тьма медленно рассеивается, уступая свету, – будто кто-то не спеша двигает рычаг подачи энергии. Белоснежное сияние заполняет всё вокруг.

501-й осознает, что стоит на твердой поверхности. Оглядывается. Вокруг, кроме света, ничего нет. Он идет вперед. Каждый шаг отдается гулким стуком, словно поверхность сделана из твердой пластмассы. Становится ясно, что идти так можно бесконечно: на горизонте пластмассовая «земля» сливается с неотличимым от нее «небом».

Он представлял Систему по-другому, ведь в ней собрана вся информация, когда-либо оцифрованная людьми. Около ста зеттабайт – колоссальный объем. И где же всё это? Или, может, то место, где сейчас находится 501-й, – порог, входная дверь в ВИП? Или то, что еще не занято информацией?..

Внезапно 501-го окружает серый дым. Он струится из щелей между шестигранных плит, уложенных на полу, – 501-й только сейчас замечает их. Дым свивается в кольца, кружится, танцует. Несколько струек сливаются в одну, взмывают вверх, затем обрушиваются вниз, разлетаются серыми клубами. Когда дым рассеивается, 501-й замечает вдали силуэты пяти высоких существ с длинными руками и ногами, похожими на ветви деревьев. Вот они приближаются, и он различает темно-синие обтягивающие комбинезоны и сияющие голубым лица. Это Наставники.

Подойдя совсем близко, Наставники окружают 501-го. Он поднимает голову, видит склонившееся над ним существо. Огромные черные глаза каплевидной формы сужаются к плоским носовым отверстиям, крохотный рот шевелится, впалые голубые щеки подрагивают. Наставник говорит, но ни слова не разобрать. Остальные, плавно жестикулируя тонкими руками, тоже пытаются что-то объяснить младшему брату по разуму. Но он не слышит, будто с рождения глух, лишь с удивлением смотрит то на одного, то на другого великана, подняв изумленные глаза. Тогда один из Наставников медленно протягивает руку и дотрагивается до 501-го, проводит тонким пальцем по номеру на его груди. Затем выпрямляется, смотрит куда-то вдаль. Остальные делают то же самое. Их величественный вид завораживает – эти высшие существа, без сомнений, намного превосходят Человека Нового и тем более Человека Разумного.

501-й понимает, что он вновь один. Наставники исчезли, оставив после себя только серый дым. Но теперь появляется что-то другое. Сперва лишь ощущение, постоянно сопровождающее всех Новых, – гармония чисел. В обычном мире они пронизывают всё вокруг, таятся в каждом предмете, здании, машине и человеке. Но здесь, в Системе, нет ничего материального, и сознание пытается придать цифровому миру знакомую форму.

Граненые плиты вырываются из пола, образуют здания, белые небоскребы. Серый дым сгущается в фигуры – уже обычные, человеческие. Толпы людей, безликих, одинаковых, заполняют улицы. Они идут единым потоком, механически шагают мимо. Оцифрованные души.

Когда-то люди верили, что душа бессмертна. Никто не знал наверняка, существует ли она на самом деле, где находится при жизни и куда уходит после. Теперь стало ясно: душа – это поступки, мысли, слова, всё то, что человек представляет собой при жизни. Эта информация ежесекундно поступает в Систему, и после смерти личности создается ее цифровая копия. Так человек переносится во Всемирное Информационное Пространство, и бессмертие души становится реально. Любой живущий может связаться со своим умершим родственником, другом или знакомым, используя Систему и личный IP. Для душ созданы виртуальные мегаполисы со своей инфраструктурой и законами. Оцифрованные люди так же живут, ходят на работу, видятся с друзьями, отмечают праздники, занимаются творчеством, любят…

501-й замечает, что небоскребы уже не белые. На фасадах, как на гигантских экранах, мелькают незнакомые лица – улыбающиеся и грустные, хмурые и бесстрастные; бытовые сцены: от семейных ссор до встреч влюбленных; текстовые сообщения: от обычных «Привет!» и «Пока!» до «Я тебя люблю!» и «Он умер». Жизнь людей как она есть, без цензуры. Открытость личной жизни обеспечивает бессмертие, ведь чтобы полностью перенести сознание в виртуальную реальность, нужно знать о человеке всё, от рождения до смерти. Скромная цена для полноценной жизни после смерти, и ее платят все, ежедневно изливая душу Системе.

– Приветствую, – раздается женский голос. Он заполняет всё вокруг, но в то же время звучит лишь в голове 501-го. – Добро пожаловать в Европу.

Последнее слово заставляет его вздрогнуть.

Любой человек может пересказать хронику заката Европы. Полвека назад человечество столкнулось с неизлечимой болезнью, с которой не могла сравниться ни одна другая эпидемия. Нулевой пациент был обнаружен в центре Европы, и за несколько дней болезнь расползлась на тысячи километров. Впоследствии ее назвали вирусом Сарса. После заражения не проявлялось никаких явных симптомов, кроме финального: человек ложился спать и больше не просыпался. Десятки городов наполнились миллионами навсегда уснувших жителей.

В Европе начался хаос: на фоне массового психоза общество впало в анархию. Люди отказывались спать, боясь не проснуться. Безумные религиозные фанатики кричали на улицах о грянувшем апокалипсисе и призывали к покаянию. На их проповеди собирались целые толпы людей, измученных бессонными ночами. Многие пытались бежать подальше от очага инфекции, но мало кому это удалось.

Земное правительство, заседавшее тогда в Сеуле, отреагировало мгновенно: были отключены все телепорты и перекрыты все транспортные магистрали. В считаные дни, отрезая зараженную Европу, вдоль реки Волги возвели санитарное ограждение – железобетонную стену восьми метров в высоту и шести в толщину. Каждый день сюда приходили тысячи измученных людей и навсегда засыпали у стены, отделявшей их от остального мира. В итоге болезнь унесла жизни практически всего населения Европы.

Причина появления вируса так и осталась невыясненной. Кто-то говорил о мутировавших вирусах, кто-то – о биологическом оружии, а кто-то винил во всём Наставников – инопланетных захватчиков и поработителей землян.

Сейчас Европа существует лишь в цифровом мире. Здесь живут все те, кто погиб во время эпидемии. Они все-таки проснулись, пускай и после смерти.

501-й идет по оживленной улице большого города. Люди, недавно безликие, а теперь с радостными лицами, проходят мимо. Очень похоже на китайский район, только вместо масок – улыбки. По дорогам скользят прозрачные автомобили, поезд надземного метро проносится над головой. На фасадах небоскребов, подобно рекламе, по-прежнему мелькают картины жизни. В абсолютной тишине совсем неожиданно звенит заливистый детский смех.

Он доносится из переулка слева, и 501-й сворачивает туда. На просторном дворе в окружении высоток располагается детская площадка. То тут, то там торчат хилые деревья. Качели, горки, песочницы и карусели облеплены детьми разного возраста. Дети бегают, резвятся, хохочут. Их смех, отражаясь от зданий, разносится по всему городу. 501-й оглядывается и понимает, что домов больше нет и что парк с детскими площадками простирается до самого горизонта. Деревья резко выросли и стали похожи на стражей. Но они словно слеплены из воска, и всё вокруг лишь кажется настоящим. Дети, и звонкий смех, и радость…

501-й вспоминает еще одну трагедию, начавшуюся за несколько лет до эпидемии. Повсеместно младенцы стали рождаться мертвыми. Процент выкидышей вырос в разы. Врачи разводили руками, но никто не мог поверить, что высокотехнологичное общество не в состоянии справиться с этой бедой.

Спустя еще пару лет мертвым рождался уже каждый второй ребенок на Земле. Тогда и появился проект «Нерожденный». Сознание умерших младенцев переносили в Систему и обеспечивали их духовный рост и развитие. Поначалу проект считался успешным: младенцы жили в информационном пространстве почти так же, как жили бы в реальном мире. Родители общались с детьми, подключаясь к Системе, воспитывали их, играли, любили…

Но вскоре проект пришлось закрыть в связи со всплеском суицидов среди родителей – они уходили из жизни, чтобы быть рядом со своими чадами. Многие общественные организации тут же выступили против «Нерожденного», провозглашая, что воспитывать нужно реальных детей в реальной жизни, а не их цифровые подобия. Так у умерших при родах была отнята последняя надежда на жизнь, пусть даже и в Системе.

Но хотя проект закрыли, здесь цифровые дети всё еще существуют. Они играют, резвятся, радуются бутафорской жизни. Их смех становится всё громче, перерастает в оглушительный гвалт. 501-й закрывает ладонями уши, всё сильнее и сильнее сдавливает голову, только бы ничего не слышать. Его колени подгибаются, по щекам течет что-то теплое, и 501-й видит багровые капли, разбивающиеся о белоснежную поверхность. Сознание меркнет, глаза закрываются.

Неужели это и есть тот самый рай? Жизнь после смерти? И ему, 501-му, придется вечно ходить по иллюзорному городу с прилепленной на лицо улыбкой? Работать в цифровом ЗПСП, читать новости из мира живых, разговаривать с такими же мертвецами о том, что погода сегодня какая-то пасмурная. И быть безгранично счастливым. В этом месте, подделке мира… Хотя почему подделке? Всё выглядит настоящим. Что здесь, что там… одно и то же.

Вокруг больше нет парка с восковыми деревьями и детскими площадками. Твердая поверхность под ногами исчезла. Тело парит, и крохотные пузырьки приятно облепляют голую кожу. 501-й понимает, что он в капсуле выращивания. В утробе Завода. Голова, разрывавшаяся от крика нерожденных, перестает гудеть, тело расслабляется, настает полный покой. Спустя какое-то время он медленно разлепляет веки.

Поначалу видно лишь красное марево биожидкости. Потом за стеклом появляется коридор и еще что-то смутное… Странный силуэт. Он становится всё отчетливей, и теперь уже ясно, что перед капсулой стоит человек. 501-й видел его когда-то, но не может вспомнить, где и когда… Он смаргивает багровую пелену, пытается разглядеть.

Человек делает шаг вперед. Теперь можно четко увидеть его длинный коричневый плащ и черную маску, сквозь прорези которой смотрят ледяные серые глаза.

Глава V. Врач

24 августа. Центральный Китай. 501-й

501-й просыпается. Вдыхает свежий искусственный воздух, выдыхает. И снова вдыхает, и снова. Поднимает руки – ладони упираются в холодное и гладкое. Тогда он решается открыть глаза.

Он лежит в капсуле, накрытой стеклянным куполом. За стеклом – синеватый мрак. 501-й приказывает открыть купол, но ничего не происходит. Тогда он смотрит на свое голое тело, видит провода на присосках. Провода сплетаются в один канат и исчезают где-то в ногах. В районе солнечного сплетения – круглое розовое пятно, 501-й аккуратно дотрагивается до гладкой кожи, совсем как у новорожденных. Что это? Ранение?

Он пытается вспомнить, но в голове мельтешат лишь смутные образы: длинный коридор, посреди него какой-то человек…

«Где я? Что это за капсула? Как сюда попал?»

Тонкими пальцами 501-й ощупывает лицо, кладет ладонь на лоб, проводит по голове. На затылке ощущает металлическое, прямоугольное. Чип. Теперь он вспоминает…

* * *

– Пятьсот первый! – прозвенел голос слева. – А ты знаешь, что галактика Андромеды через три миллиарда лет столкнется с нашей?

– Первый раз об этом слышу, – серьезно ответил 501-й, шагая по просторному холлу академии. В вытянутые окна проникал дневной свет. – Сейчас загляну в Систему.

Он остановился, закрыл глаза ладонями – в темноте новичкам проще сконцентрироваться, а ему вживили чип всего неделю назад. Дал запрос, и перед мысленным взглядом замелькали тонны текста, картинок, фотографий, графиков, ссылок… А потом он понял, что сидит на гранитном полу посреди холла.

– Ты как? Нормально? – спросил собеседник, помогая встать.

– Ничего, Двести второй, спасибо, – виновато проговорил 501-й, потирая лоб. – Подал слишком масштабный запрос: «Галактики».

– У меня такое часто бывает, – засмеялся 202-й.

– И всё же, кто тебе рассказал об Андромеде?..

* * *

– Наставники – наши старшие братья, прибывшие из далекого космоса полтора века назад, – рассказывал преподаватель в золотистой мантии, стоя у стеклянной кафедры. – Они остановили войну, принесли людям истинное знание о Вселенной и Разуме, подарили экологически чистые технологии. И всё это совершенно безвозмездно.

501-й сидел за одним из длинных прозрачных столов, амфитеатром окружавших кафедру. Кроме него лекцию слушала еще тысяча Новых. На каждом были большие прямоугольные очки, куда прямиком из Системы выводилась вся необходимая информация. Устройство, незаменимое в первый месяц обучения.

– Также Наставники способствовали началу эпохи Нового Возрождения. Изобразительное искусство, музыка, литература и архитектура вновь расцвели. Стремительное развитие науки, технологий, а также философии и морали привели к удивительному прорыву. Человечество поднялось на новую ступень развития.

Перед взором 501-го мелькали поразительной красоты полотна, удивительные скульптуры и величественные архитектурные сооружения прошлого века. В голове играла чудесная мелодия, вызывающая чувство неподдельной гордости и любви к планете Земля и ее жителям. Лица всех Новых, сидевших в аудитории, сияли радостью, ведь человечество за миллионы лет эволюции смогло подняться из диких джунглей в высь космоса и наконец-то пожать руку брату по разуму.

* * *

– Какие странные вопросы ты задаешь, – серьезно проговорил 202-й, когда в перерыве к ним с расспросами подошел 003-й. – Оно и понятно, почему Система не выдает ответ. Это же самое очевидное!

501-й сразу полез проверять. Действительно: запрос «зачатие и роды Человека Нового» не дал никаких ссылок.

– Все мы – дети цивилизации, – наставительно проговорил 202-й, скрестив руки и качая головой.

– И всё же, – не унимался 003-й, а с лица его не сходила извечная улыбка, – мне было бы интересно посмотреть процесс…

– Что же ты тогда делаешь в группе Надзора? – засмеялся 202-й. – Тебе самое место на ЗПСП!

– Ну, я, как и ты, был рожден патрульным, – развел руками 003-й.

– И будешь им, пока не кончится заряд твоего аккумулятора, – с иронией продолжил 501-й.

003-й, всё еще улыбаясь, перевел взгляд на панорамное окно. Солнечные лучи, чуть преломляясь, падали на невысокие деревья с круглой кроной, плотно стоявшие вдоль аллей внутреннего парка академии. С ветки на ветку порхали разноцветные попугаи, щебеча и перекликаясь. Аромат цветов плыл над клумбами позади скамеек.

– Еще интересно, – задумчиво проговорил 003-й, не отрывая взгляда от окна, – почему у всех Новых разные голоса? Ведь мы биологически братья-близнецы… – Он вновь умолк, чему-то ухмыльнулся и прибавил: – Еще характеры разные и души…

– Души? – удивленно спросил 202-й. – Ты имеешь в виду цифровую копию?

– Нет, – сказал 003-й, утомленно вздохнув. – Пошарь в Системе. Может, найдешь что-нибудь.

Он развернулся и зашагал прочь.

* * *

– Наша планетная система, – рассказывал преподаватель, сверкая мантией подобно звезде спектрального класса G, – так называемая Солнечная система, далеко не единственная в галактике Млечный Путь и уж тем более во Вселенной…

501-й знал большую часть того, что рассказывали на лекциях по астрономии. Этот курс был одним из последних, и за месяц до его начала 501-й уже самостоятельно изучал космос. В перерывах между бесконечными лекциями он вместе с 202-м садился на одну и ту же лавку во внутреннем парке, подавал очередной запрос Системе, и на него накатывали тонны интереснейшей информации. Тысячи видеороликов, как старых, так и снятых по современным стандартам, миллионы новейших фотографий небесных тел в идеальном качестве и их 3D-модели. Далекие звезды родной и соседних галактик, поражающие красотой туманности, слепящие квазары с квазагами и даже черные дыры, запечатленные с помощью удивительного лунного телескопа…

Скоро у начинающих астрономов появились единомышленники. 003-й, частенько ошивающийся поблизости, согласился присоединиться к ним после первого же предложения и привел с собой 100-го, тоже будущего патрульного. Этих двоих больше интересовали экзопланеты с их лунами и местные биологические формы жизни. Но даже современная наука не могла предоставить точные данные об инопланетных видах животных и растений. В Системе лишь указывалось, существует ли жизнь на той или иной планете, а о разумном населении речи не шло. Конечно, наука могла определить это по многочисленным признакам, присущим любой мало-мальски развитой цивилизации (те же пресловутые радиоволны, коих так – по неясным причинам – опасались Наставники). Но до сих пор человечеством не было найдено ни одной цивилизации, что нельзя сказать о самих землянах, попавших под опеку пришельцев больше ста пятидесяти лет назад.

Несмотря на отсутствие официальных данных, 003-й часто спорил с медлительным и мягким 100-м о наличии на той или иной экзопланете развитой цивилизации. Эти споры почти всегда заканчивались капитуляцией 100-го, и тот, низким голосом пробубнив: «Это еще не доказано», вставал и горделивой походкой неспешно удалялся в аудиторию.

Сейчас он сидел рядом, приоткрыв рот, и перед ним в очередной раз мелькали тысячи планет, подобных Земле. А лектор монотонным, ровным голосом продолжал рассказывать:

– В некоторых случаях в «зоне жизни» могут находиться по пять, шесть и даже семь планет, и бывает, что на каждой из них цветут сады…

* * *

Дрон 501-го несся по забитым людьми коридорам, ловко лавировал меж попадавшихся колонн и торчавших из стен балок, нырял в шахты старых лифтов, появлялся на этажах выше или ниже, пролетал то над одной, то над другой площадью. Визор действовал в режиме биологического сканирования, поэтому все окружающие предметы казались серыми, а люди и прочие живые объекты – оранжевыми. Цель же оставляла красный след, и именно по нему, запутанному и порой обрывавшемуся, шла патрульная четверка 501-го.

По легенде террорист обладал оружием, и в одиночку с ним лучше было не связываться. Но четверка всё же решила разделиться: от времени, затраченного на выполнение задания, зависела оценка экзамена.

Яркая точка начала стремительно приближаться к 501-му, и тот еле успел увернуться – террорист выстрелил из шокера. Тут же в толпе появилась цель. Она красным маячком торчала в оранжевом море биомассы, и дрон автоматически зафиксировал ее. Теперь можно было переключить визор в обычный режим.

Цель начала стремительно удаляться, и 501-й, забыв об осторожности, погнался за ней, даже не связавшись с группой. Луч порой выхватывал в толпе спину террориста и на мгновение багровел, но стрелять было невозможно – гражданские будто специально подставлялись под прицел. Да и Кодекс требовал перед ликвидацией огласить приговор. Так что сперва нужно было загнать преступника в угол.

Рамка, красным пунктиром обводившая террориста, пропала. 501-й растерялся, но лишь на миг: их предупреждали, что преступники, особенно члены «Человечества», всё еще действующего в некоторых странах, способны на такое. Он снова переключился в режим биосканирования, но странное движение слева заставило повернуть визор. В узком переулке 501-й увидел дронов 202-го, 003-го и 100-го, нависших над стоящим на коленях террористом.

– Условная цель, – донесся хор их голосов, – согласно статье номер пять дробь один «Терроризм» Всемирного Кодекса, вы приговорены к ликвидации.

Три испепеляющих луча превратили казнимого в горстку пыли, и перед глазами каждого студента появился результат экзамена: 76%. Неидеально, но и не плохо. Хотя их группа реагировала довольно быстро, над слаженностью действий еще требовалось поработать. Тем не менее это была их лучшая оценка за последнее время.

501-й снял очки тренажера и улыбнулся товарищам, которые тоже были довольны результатом. Они дружно посмеялись, как ловко удалось перехитрить глупый искусственный интеллект, заставив подумать, что за ним охотится лишь один дрон, а затем загнать в такое удачное место. Да-а, подобной западни бедная машина точно не ожидала!..

* * *

501-й был крайним в десятой шеренге Новых, одетых в черные рабочие комбинезоны. Рядом замерли верные товарищи: 202-й, 003-й и 100-й – будущие напарники. Они стояли смирно, вытянувшись и расправив плечи. Всех переполняла гордость: очередная тысяча патрульных окончила двухмесячный курс профессиональной подготовки. Каждый был обучен обращаться с чипом и уверенно работал в Системе. И все они умели управлять дронами, которые сканировали города. Теперь бывшие студенты будут ежедневно нести службу в Надзоре.

Огромная площадь на крыше одного из небоскребов Китая вмещала несколько тысяч Новых. Здесь, под белоснежными облаками и слепящим солнцем, собрались не только патрульные, но и ученые, преподаватели, врачи и инженеры. Над их головами на большом экране величественно развевался флаг Земли.

В голове у каждого зазвучала торжественная речь:

– Человек Новый – венец эволюции. То, к чему природа стремилась миллионы лет. И вы, бывшие ученики академии, а теперь уже строители цивилизации, относитесь к этому виду! Вы – настоящее, и вы – будущее всего человечества! Именно от вас зависит то, какой будет планета Земля через десять, сто, тысячу лет! Слава Разуму!

* * *

Воспоминания проносятся перед глазами, как кинофильм. Первый патруль, незарегистрированная девочка Аманда Ли, террорист Кристофер Прохнов, африканец-баскетболист, нарушитель на заводе… 501-й вспоминает всю свою жизнь длиной в три месяца.

Внезапная радость затапливает грудь. Он жив, несмотря на смертельное ранение. Жив! Жив! Чувство переполняет его, струится из глаз теплыми каплями. 501-й растирает слезы по щекам.

Он уже отцепил провода и сидит в капсуле – купол поднялся по чьему-то приказу. Небольшая комната озарена белым светом. 501-й узнает свою спальню.

Жив… как же это… здорово! Сейчас, именно сейчас жив… а был ли раньше? Странно, но это ощущение не посещало его до… смерти. Даже после рождения. Что же получается: чтобы начать жить, нужно умереть?..

– Доброго пробуждения, Пятьсот первый, – раздается из угла комнаты знакомый, до тошноты приторный голос. Там, на белом треножном стуле с высокой спинкой, сидит человек в белом комбинезоне. Новый. Странно, как же он раньше оставался незамеченным?

Новый недолго смотрит на 501-го, затем говорит:

– Ваша одежда в шкафу.

501-й оглядывает свое голое бледное тело, встает на прохладный пол и, вопреки ожиданию, ощущает силу в ногах. Может, ранение было не таким уж серьезным?..

Одевшись, 501-й садится на край капсулы-кровати напротив посетителя.

– Итак, – говорит тот, – я ваш врач. Можете звать меня Ноль пятнадцатый, если угодно. Помните меня? Мы виделись во время вашей реабилитации после инцидента в Японии… Хорошо, что помните. У меня к вам есть несколько вопросов, на которые мне бы хотелось получить честные ответы. Это повлияет на ход дальнейшего выздоровления.

– Но я здоров.

– Это решит медицина, – заявляет 015-й, серьезно и сосредоточенно наблюдая за 501-м.

– Хорошо, я готов ответить на вопросы.

– Приступим. – Врач откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы на животе. – Как ваше самочувствие?

– Отлично, – отвечает 501-й, поморгав.

Врач, прищурившись, с подозрением смотрит на него. Затем, тщательно выговаривая слова, спрашивает:

– Хотите ли вы что-нибудь рассказать?

– Нет… – медленно говорит 501-й.

015-й выжидает, чуть опустив голову и подняв брови.

– Да, – решается 501-й. – Я был мертв… и попал в Систему. Там так… плохо. Это же не жизнь после смерти, это жалкая пародия, игра…

Он принимается рассказывать о том, что увидел. Врач, с серьезным видом взявшись за подбородок, слушает, кивает. Его глаза всё так же прищурены.

– У меня вопрос, – говорит 501-й, закончив рассказ. – Я ведь уже попал туда… Почему меня вернули?

– Это не в моей компетенции, – отвечает врач, пожимая плечами. – Но послушайте, никто вас ниоткуда не возвращал. Вы всё время были здесь. А то, что привиделось во сне…

– Это был не сон, – возражает 501-й. – Я всё ясно осознавал, думал и…

– Не имеет значения, – останавливает его врач, мотая головой. – Важно вот что: вы знаете, что такое «Человечество»? Не в глобальном смысле, конечно.

– «Человечество» – преступная террористическая организация, ненавидящая прогресс, науку и Наставников, – привычно бубнит 501-й. – Они считают, что последние – инопланетные захватчики Земли и поработители людской расы…

– Ну-ну, – прерывает 015-й, – не стоит повторять определение из Системы. Скажите своими словами.

– «Человечество» – преступная… организация…

501-й растерянно замолкает. В комнате повисает напряженное молчание. Его нарушает врач:

– Хорошо. Вы когда-нибудь общались с представителем вида Человек Разумный?

– Да, – признается 501-й и рассказывает о встрече с баскетболистами.

– И как вам?

– Они… агрессивные.

– О, нет! – смеется врач. – Обычная защитная реакция. Вы просто не вошли к ним в доверие.

– А зачем мне входить к ним в доверие?

– Ну, – пожимает плечами 015-й, хитро глядя на него, – чтобы узнать-таки, что же такое «Человечество»…

– Это что, проверка? – удивленно спрашивает 501-й. – Я не состою в контакте с преступниками!

– Ну-ну, – успокаивает 015-й, – какая проверка? Я всего лишь врач и задаю положенные вопросы… Скажите, вы испытывали когда-нибудь гнев или раздражение?

501-й чувствует, что лицо его горит, пульс и дыхание участились. Что с ним?..

– Нет, – твердо говорит он, – не испытывал.

– Если бы вы признались, я бы нисколько не удивился, а так… – Врач, нахмурившись, встает, медленно шагает в другой угол комнаты, сцепив руки за спиной. Подойдя к шкафу, зачем-то открывает и закрывает дверцу.

– И всё же, – говорит он, обернувшись, – почему вы не защищались? Почему не нейтрализовали террориста? В ваших руках был инструмент, который мог сойти за оружие. Мы просмотрели записи с камер: вы просто замерли на месте.

– Я… Я не мог. Как будто что-то меня останавливало…

– Ну, позвольте. – 015-й вновь проходит по комнате, садится на стул, закинув ногу на ногу. – Как это: что-то останавливало?

– Будто внутри… – 501-й невольно накрывает ладонью солнечное сплетение.

– Внутри, значит. – Врач одной рукой поглаживает тонкую шею, смотря в потолок. – Известно, что вы до недавнего времени работали в Надзоре. Во время первого патруля произошел инцидент с незарегистрированной девочкой, после которого мы с вами, как помните, встречались. Тогда вы так и не ответили, почему не смогли выстрелить…

Он смотрит так, будто знает, что это задевает 501-го, что внутри у него что-то закипает.

– Я бы никогда не убил ребенка.

Эту фразу 501-й где-то услышал… но не может вспомнить где. В каком-то старом фильме? Как странно, что он вообще думает о маленьком хомосапиенсе. Конечно, это редкость – увидеть детеныша, но это неясное чувство… После того инцидента 501-й так и не смог внятно объяснить свои действия. Такая сумятица была в голове…

– Ну-ну, – врач опускает взгляд, – убить и нейтрализовать – разные вещи. Вы же сами прекрасно знаете, что, цитирую: «все незарегистрированные лица подлежат немедленной ликвидации». И причины вы, несомненно, тоже знаете: вирус Сарса, «Человечество», терроризм…

– Я бы никогда, – с расстановкой повторяет 501-й, – никогда не убил ребенка. Даже незарегистрированного.

– Вот это, – отвечает врач, повторяя интонацию пациента и указывая на него пальцем, – мы и должны вылечить.

Он встает, подходит к двери и бросает через плечо:

– За вас это сделал ваш напарник. – И уже выйдя в коридор, добавляет: – Вам дается последний шанс. К счастью для вас, наша Система очень щедра.

Глава VI. Журавль

28 августа. Светлый Бор. Михаил Сергеевич

Подвальное помещение слабо освещается голой пыльной лампочкой, свисающей с потолка. Синяя краска на обшарпанных стенах давно отошла, обнажив рыжую кирпичную кладку. Углы затянуты черной паутиной, но лестница наверх чистая. Металлическая дверь внизу со скрипом открывается – на миг мелькает соседнее помещение, залитое светом.

Вошедший проходит к стене слева. Раздается щелчок, и продолговатая лампа освещает раковину. В корзину для грязного белья, стоящую рядом, падают резиновые перчатки и белый респиратор-ракушка. Раздается негромкий скрип, за ним – журчание воды. Человек, высоко завернув рукава синего халата, местами в странных пятнах, подставляет под струю морщинистые руки, тщательно моет их до самых локтей. Набирает воды в ладони, плещет на лицо. Выключив воду, берет висящее на крючке белое полотенце.

Взгляд упирается в интерактивное зеркало, которое из режима «селфи» переходит в обычный, без фильтров и улучшений. В отражении виден старик, держащий полотенце у щетинистого подбородка. Глубокие морщины на лбу, рыхлая кожа, губы в трещинах, поблекшие глаза. На самом деле и не старый, шестьдесят два, но с этой работой… Друг Крис всего на пять лет моложе, а вон, всё к неспящим ходит. Эх, Крис…

Старик вешает полотенце на крючок, снимает испачканный халат, бросает в корзину. Поправив рубашку и брюки, выключает светильник и поднимается по лестнице. Та с каждым шагом издает жалобный скрип, будто вот-вот провалится. Наконец старик входит в хорошо освещенную комнату и прикрывает за собой дверь в подвал.

Комната занимает весь первый этаж и разделена полупрозрачными перегородками на три зоны: прихожую, гостиную и кухню. На полу уложен настоящий деревянный паркет, большие окна открывают вид на сад, полки на стенах занимают горшки с вьющимися растениями, и стебли свисают до самого пола. В центре комнаты расположена лестница, ведущая на второй этаж. Там же с обратной стороны – спуск в подвал.

Старик проходит на кухню. Его встречает двенадцатилетний сын Витя.

– Пап! – кричит он. – Мы сегодня со Степкой стрекозу поймали!

Название насекомого сын произносит картаво, и отец умиленно улыбается.

– Да-а? – нарочито удивленно тянет он. – Самую настоящую?

– Самую! – подтверждает Витя.

– И где она теперь?

Сын смотрит на пустую пластиковую банку, стоящую на овальном кухонном столе, и растерянно бормочет:

– Улетела…

Отец любяще треплет его светлые волосы.

– Катенька, – зовет он, – как там наш ужин?

– Почти готов, – отрывисто говорит дочь, стоя у 3D-печи.

– А Катька сегодня… – звонко говорит Витя.

– Я тебе не Катька! – перебивает она младшего брата, порозовев. – Для тебя – всегда Екатерина Михайловна!

– Бросьте, дети, – добродушно говорит отец, садясь за стол. Сын запрыгивает на рядом стоящий стул.

Дочь молча расставляет тарелки. На ее лице читается явное недовольство.

«Всё еще дуется на то, что не отпустил погулять, – думает отец. – И правильно: нечего ей делать с этим Владом. Ему двадцать четыре, старше почти на семь лет. Хотя кто еще ближе к ней по возрасту? Младше Влада только Степка… – Он смотрит на дочь и улыбается. – Эх, как же ты выросла. Совсем на мать похожа стала».

– Ты что так вздыхаешь? – спрашивает Катя, стоя спиной и шаря в 3D-печи.

– Задумался, – отвечает отец и поворачивается к сыну: – Ты руки помыл?

– Да, – говорит тот, выпрямившись и вытирая ладони об шорты.

– Смотри, вирусы не дремлют.

Сын, выпучив глаза и приоткрыв рот, соскакивает со стула и бежит к раковине.

– Будем втроем ужинать? – спрашивает Катя под шум воды.

– Мама присоединится позже, как закончит.

Дочь наконец извлекает из печи ужин. По кухне разносится аромат жареного мяса.

– Курица! – картаво кричит Витя, подбегая к столу и тряся мокрыми руками.

Катя ставит блюдо на стол и садится. Семья приступает к трапезе.

– Отличное мясо, – говорит отец, прожевав кусочек. – Даже не скажешь, что синтезированное.

– Где ты сейчас настоящее возьмешь?

– Катенька, ну хватит обижаться…

– Пап, – говорит сын, нахмурившись, – а когда Глеб придет?

Отец недолго молчит, затем с наигранной бодростью отвечает:

– Скоро, сынок, скоро, – и замечает настороженный взгляд дочери.

Подвальная дверь открывается. В комнату, прихрамывая, заходит полная женщина в домашней блузе и брюках.

– Мама! – кричит Витя с набитым ртом. – А мы сегодня со Степкой поймали стрекозу!

– Какие молодцы! – говорит она, подходя к мужу. Встав сзади и положив руки ему на плечи, наклоняется и шепчет:

– Ребенок слабенький, но жив. Его отец сейчас рядом с пациенткой. Счастливы.

– Мам, садись уже, – просит дочь. – Остынет ведь.

Неожиданно раздается звонок. На перегородке появляется изображение с наружной камеры.

– Миша, это же… – выдыхает мать, выпрямившись.

– Мария, – обращается тот к жене, вставая, – иди вниз.

Оба родителя выходят из кухни. Дети удивленно смотрят на перегородку.

Отец подходит к входной двери и, убедившись, что Мария спустилась в подвал, открывает.

– Дэн Грин, рад видеть! – радушно говорит он, протягивая руку.

– Здравствуй, Михаил Сергеевич, – произносит тот с сильным акцентом, отвечая рукопожатием. На Грине полицейская форма. Видимо, только с работы.

– Заходи, – приглашает Михаил по-английски, отойдя в сторону. Взгляд скользит по кобуре.

– Надеюсь, я не слишком поздно? – спрашивает Дэн тоже по-английски, с сомнением заглядывая в дом.

– Нет, что ты! Давай, проходи. Курицу будешь? Дочь готовила…

– Спасибо, не голоден. – Грин, вытерев ноги о коврик, заходит в прихожую.

– Здравствуйте! – кричит Витя из-за стола, вытягивая шею. Катя молча кивает. Гость улыбается в ответ.

– Какие большие стали.

– Да, дети растут! – смеется Михаил. – Вот, пожалуйста, в гостиную.

Мужчины, пройдя по мягкому ковру, садятся в кресла.

– Минутку, – говорит хозяин и проводит пальцем по стеклянному столику, стоящему перед креслами. Загорается камин.

– Давно я у тебя не был, – говорит Грин, озираясь.

– Да, сделал небольшой косметический ремонт… А как ты? Как работа? Как Юлия?

– Всё хорошо, – отвечает гость, откидываясь на спинку – кожаная обивка тихо скрипит. – Меня недавно повысили, полковника дали, отмечали с женой.

– О, поздравляю! – Михаил крепко жмет руку полицейского.

Повисает неловкое молчание. Его нарушает хозяин:

– Катенька! Принеси чего-нибудь выпить.

– Михаил Сергеевич, не стоит… – возражает Грин, но Катя уже ставит на столик два стакана и бутылочку спиртного.

Михаил шепчет дочери на ухо: «Идите наверх», затем обращается к гостю:

– Та-ак, товарищ, хватит формальностей. Ты лучше расскажи, как Юлия твоя?..

– А, ты всё по профессии, – улыбается Грин. – Пятый месяц, в клинике говорят, что беременность проходит благополучно.

– Это хорошо, но ты все-таки покажи ее мне завтра, часов так в девять.

Он поднимает стакан, наполненный золотистой жидкостью, и по-русски говорит: «За встречу!» Гость с акцентом повторяет, и оба опрокидывают спиртное в себя. Расплавленной сталью обжигает горло, катится по пищеводу, оставляя ощутимый след.

– Ух-х!.. – вырывается у сморщенного Грина. – Чем это ты меня поишь?

– «Мора», – с гордостью проговаривает Михаил. – Синтезированная, конечно, но десятилетней выдержки… И не смотри на меня! Такое не закусывают.

Грин сдержанно кашляет в кулак. На его щеках появляется заметный румянец.

Михаил с улыбкой смотрит на гостя: широкоплечий, статный; черты лица резкие, мужественные; в угольных волосах виднеется седина. И где же тот салага Дэн, хилый парнишка, вечный весельчак и разбиватель хрупких девичьих сердец? Очевидно, остался там, сорок лет назад.

Гость замечает взгляд, отвечает улыбкой. Тепло от алкоголя расходится по всему телу, и глаза Грина под густыми бровями заволакивает пелена блаженства.

– Так о чём это мы? Ах, да… – спохватывается Михаил.

– Ты лучше расскажи, как у тебя дела? – сипит Грин, чуть подавшись вперед.

Михаил ставит стакан на столик.

– Как видишь, живу потихоньку. В клинике сейчас работы мало, немногие семьи решаются завести ребенка, в наше-то время…

– Но у тебя же золотые руки! – изумляется гость немного громче, чем нужно. – Помнится, к тебе целые очереди стояли. На неделю вперед записывались, сдерживающие препараты пили, лишь бы только легендарный Журавль принял роды!

– Да, да, были времена. Но сейчас, как видишь, город пустеет, многие уезжают подальше от зараженной зоны, в Австралию, в Америку…

– Эх, Америка, – говорит Грин, вытянув ноги. – Сам бы туда махнул, да видишь, работа не отпускает… Я же, понимаешь, раб этой стены. Она наша царица, а мы для нее – обслуга. На нас… не смотри так, на полиции то бишь, я не про тебя… так вот, на нас только всё здесь и держится. Кто ее стеречь будет? Вовремя подавать заявки на ремонт распылителей, прожекторов, насосов, прочей чепухи? Кому следить за ее состоянием? Если бы не мы, то давно б рухнула к чертям! И вот скажи: как я наш город-под-стеной на Америку променяю, а?

– Там, кстати, тоже сейчас не особо, – оживляется Михаил. – Ходят слухи, что больше половины населения – Новые. А остальные совсем старики. Лет на двадцать старше нас с тобой. И дети там уж полвека как не рождаются, впрочем, как и по всему миру…

– Ах да, всё хотел спросить. – Гость тоже ставит стакан на стол. – Сам говоришь: все уезжают, город пустеет, работы нет. А ты что? Зачем живешь на границе? У тебя же семья, дети. Вдруг вирус опять или еще что… Рванул бы, вон, в Австралию. Там и перспективы есть, детей устроишь.

– Понимаешь, – тихо говорит хозяин, – просто… здесь мой дом, да и стар я для таких путешествий…

– О, мы с тобой еще повоюем, дружище! – Грин тянется и ободряюще хлопает Михаила по плечу. Затем наклоняется поближе и, понизив голос, добавляет: – А помнишь молодые годы? Как мы в Москве-то жестянки эти проклятые осыпали «хлопушками»?.. А?

– Да уж, – добродушно смеется Михаил. – Технологии Наставников не были рассчитаны на такое…

– Наставники, – значительно проговаривает Грин, вновь откидываясь на спинку. – Много раз уже с тобой спорили, а ты всё еще веришь в то, что они прибыли из далекого космоса на помощь человечеству?

Хозяин перестает улыбаться. Ему никогда не нравилась эта тема.

– Ну, на помощь или нет – это спорно, а вот…

– Из космоса, значит? – говорит Грин с укором. – Из глубокого? А ты хоть представляешь, какие скорости нужны, чтобы добраться до ближайшей звезды пусть за сто лет? А? Огромные, Миша, огромные! И что ты думаешь, они на этих своих «тарелках» прилетели? На Луне высадились? Да нет на Луне никого! Один мой знакомый, астроном, изучал поверхность и в оптический, и в радиотелескоп, и в этот, как его… В общем, не обнаружил никого. Пусто!

– И где же они, по-твоему? – осторожно спрашивает Михаил.

– Где? – повторяет разгоряченный гость. – Да здесь! На Земле! В Антарктиде, если конкретнее. И всегда там были! И наблюдали за человечеством с самого начала! Возможно, даже сами способствовали нашему появлению. Те самые боги из мифов древних цивилизаций… А тарелки эти, так называемые дроны, замечены были еще до Второй холодной!..

– О, друг, куда тебя понесло, – говорит хозяин, вновь разливая. – Значит, Антарктида? Но ведь они там откуда-то взялись, так?

– Портал! – объявляет Грин. – Портал в параллельный мир!

– И где ты всё это берешь? – качает головой Михаил, пытаясь перевести всё в шутку.

– Я же коп! – Гость с сомнением бросает взгляд на наполненный стакан. – Тут недавно наткнулись на архивы начала двадцать первого века. И что ты думаешь? Пятьдесят часов наисекретнейших фильмов! Всё смонтировано, закадровый голос объясняет, эксперты выступают. Во предки! Какими знаниями обладали! И позаботились, чтобы всё передать будущим поколениям, но какой-то идиот засунул эти фильмы в архив развлекательных телепередач…

Михаил смотрит на друга, подняв стакан, и, пока тот переводит дух, предлагает выпить. Вновь спиртное обжигает горло.

– А знаешь, – задумчиво говорит Грин, с негромким стуком ставя пустой стакан, – мне всегда было интересно: зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем всё это им? Ну спасли человечество от уничтожения в последней войне, ну дали экологически чистые технологии. Начали эпоху Нового Возрождения. Человек встал наконец на верный путь – на дорогу добра, взаимопонимания, благодетели… Почему, достигнув результата, не ушли, не оставили нас?.. А ведь у них тоже наверняка семьи, жены с детьми… там, – Грин поднимает глаза к потолку. – Или у богов одна печаль – заботиться о тварях земных?..

– Гм, я совсем недавно размышлял на эту тему, но тебе не понравятся мои мысли.

– Говори, – произносит Грин, ухмыльнувшись и сцепив пальцы за головой. – Я для того и пришел, чтобы поспорить со старым другом. Соскучился…

– Допустим, они прибыли из космоса. – Михаил смотрит на стакан, осторожно двигает его по столику. – Летели они сто или тысячу лет – неважно. Так вот, увидели людей, таких же гуманоидов, как сами, но менее разумных… – Он поднимает взгляд на друга. Тот не изменил позы, внимательно слушает, наклонив голову. – Младших братьев по разуму, так будет вернее. Единственных существ, похожих на них во всей Вселенной. Разве можно бросить таких на произвол судьбы?

– Тем не менее это не мешает им бездействовать сейчас, после кризиса, когда братья по разуму вымирают от вируса Сарса и демографической катастрофы!

Михаил молчит, глупо улыбаясь, берет бутылку и в очередной раз наполняет стаканы. Гость машет рукой, когда его стакан оказывается наполовину полон.

– Мне еще домой возвращаться, – с улыбкой произносит он, затем торжественно добавляет: – За заигравшихся богов!..

Раздается приглушенный вопль, похожий на плач младенца. Сначала мужчины не обращают внимания, собираются выпить, но вопль повторяется.

– Что такое? – спрашивает Грин, обернувшись на лестницу, откуда, как ему показалось, исходил звук.

– Не знаю, – говорит Михаил, побледнев, и начинает лихорадочно водить свободной рукой по столику.

Но музыка не успевает включиться – из подвала доносится явный детский плач.

– Да что у тебя там происходит?! – Гость уже по-настоящему встревожен. Он встает и, чуть пошатнувшись, делает шаг в сторону лестницы, но Михаил хватает его за запястье.

– Ничего особенного! – тараторит он, часто моргая, соскакивает с места и преграждает Грину путь. – Это мыши…

– Мыши?! – вскрикивает Грин, рассвирепев от понимания того, что его нагло и откровенно обманывают. Ясность мысли резко возвращается к нему, будто весь алкоголь испарился из организма.

Гость с силой отодвигает Михаила и быстрым шагом подходит к подвальной двери. Хозяин семенит следом, крича что-то, оправдываясь, потея. Грин дергает за ручку, открывает дверь. Михаил хватается за голову: Мария… не заперла!

– Дэн, послушай, дружище…

– Где тут у тебя свет? – спрашивает тот, раздраженно шлепая по стене ладонью – старая краска сыплется на лестницу.

Вновь раздается громкий вскрик младенца – и резко прерывается, будто ему заткнули рот. Слышатся чьи-то голоса. Грин бросает попытки найти выключатель, начинает спускаться, опираясь о стену.

– Пожалуйста, Дэн… – говорит Михаил, задыхаясь.

– Что «пожалуйста»?! – кричит Грин, спустившись. – Где они?! Да включи ты наконец свет, черт возьми!

Под потолком, немного помигав, загорается лампочка. Взгляд мужчин упирается в запертую дверь впереди.

– Мы же друзья… Помнишь, в бар ходили? В молодости? А? – Михаил, облокотясь на раковину, держится за сердце.

– Открой дверь, – говорит Грин, сурово смотря на бледного старика.

– А в боулинг? Помнишь?..

Грин с усилием дергает ручку, затем ударяет плечом. За дверью кто-то коротко взвизгивает.

– Полиция! – кричит он. – Немедленно откройте!

– Дэн, прошу тебя…

Тот вынимает из кобуры пистолет, целится в замок.

– Нет! – вскрикивает хозяин, вскинув руки. – Там… там вирус!

Грин краем глаза смотрит на него, нерешительно замирает. Затем раздается хлопок, и на месте ручки появляется обугленное отверстие.

Полицейский вышибает дверь ногой. Вновь слышится женский визг.

– Маска!.. – кричит Михаил, тянется одной рукой и, не в силах сделать шаг, падает на колени.

Грин видит белый тамбур, на стенах которого в двух стеклянных шкафах развешаны медицинские халаты и респираторы. За прозрачной дверью – большое светлое помещение, переделанное под операционную. Посередине акушерская кровать, рядом какие-то приборы, на столе блестят металлические инструменты.

– Вы не понимаете, – раздается чуть приглушенный женский голос. – Ребенок не выживет в этой среде, ему нужен присмотр врачей…

– Я не уйду без него! – истерично кричит другая женщина.

– Отдайте! Немедленно! – звучит мужской голос.

Полицейский находит на стене кнопку, жмет. С потолка льется вода. Он берет один из респираторов, прикладывает к лицу и вышибает дверь в операционную.

– Стоять! Полиция! – Грин пытается перекричать женский визг, но голос приглушен из-за маски.

Полицейский целится то в одного, то в другого. Перед ним – жена Михаила, в медицинском халате и респираторе, какая-то худая женщина с диким взглядом, кутающаяся в махровое одеяло, и хмурый долговязый мужчина в пиджаке и выглаженных брюках. Гости – с незакрытыми, усталыми лицами, пытаются спинами заслонить что-то… прозрачную коробку на колесиках, в которой…

– Ни с места! – орет полицейский на сделавшего шаг вперед мужчину. Тот замирает, ссутулившись и чуть приподняв руки.

Грин быстро смахивает струящуюся по лбу воду, шарит на поясе, не сводя взгляда с задержанных. Наконец скользкой рукой хватает наушник, вставляет в ухо.

– Оператор! Наряд сюда, немедленно! Нет, спецнаряд! Угроза заражения! – четко говорит полицейский, уверенный, что координаты его местоположения уже отобразились на экране в участке.

– Дэн, – начинает Мария, поправив респиратор, – я могу всё объяснить…

– На пол! – орет Грин, тыча пистолетом. – Немедленно! Руки за голову! Ноги расставить!

Задержанные падают, и он замечает в прозрачной коробке младенца. Лежит на спинке, шевелит ручками и ножками, кричит, весь красный от натуги, но из-за непроницаемых стенок ничего не слышно. Младенец. Живой младенец. Господи…

* * *

Ночная улица освещена желтым светом фонарей, сделанных под старину: круглый плафон на длинном тонком столбе. По дороге, проложенной когда-то для колесного транспорта, хлещет дождь. Тротуары пусты. Частные дома вдоль улицы, двух- и трехэтажные, – роскошь, которую можно позволить себе только здесь, у реки, на границе. У каждого есть собственный дворик, огороженный двухметровым забором. Калитки многих открыты – здесь не боятся воров. Нередки и те дома, в которых уже давно не живут. Эти опечатаны, полиция порой проверяет их.

Молния на миг озаряет гряды огромных небоскребов на противоположном берегу. Большинство из них пустует, как и весь центр города. Раньше здесь жило около пяти миллионов, теперь же не осталось и ста тысяч.

Грин стоит, опершись спиной о забор. Вода стекает по его лицу, задумчивому, грустному. Полицейский поднимает голову к темному небу, сверкающему и грохочущему, закрывает глаза, хмурится. Как же всё это… бессмысленно. Не верил же, не хотел приходить, но чертов информатор оказался прав: Журавль действительно принимает у себя зараженных. Неспящие – так их называют?.. Это уже действительно слишком.

Когда прибыл наряд, Журавль пытался что-то объяснить Грину, умолял, даже предлагал деньги, но полицейский лишь кричал:

– Я и без того закрываю глаза на твоего старшего… на Глеба, выродка твоего, мародера! Да, знаю, что ходит в Европу и что сейчас он там! А ты… ты тут еще и бизнес делаешь! Сколько они платят за это? А?! Сколько?!

Потом в подвал ворвались люди в белых костюмах биологической защиты, начали всё поливать обеззараживающим раствором, проверяя приборами наличие вируса. Семейную пару, стоявшую смирно и не сопротивлявшуюся, нарядили в специальные костюмы. Но когда один из сотрудников хотел взять младенца, женщина сорвалась: с воплем бросилась к прозрачной коробке. Еле смогли удержать.

– Не трогайте моего ребенка! – кричала женщина, вырываясь. – Ублюдки! Вы все сдохнете! Вирус сожрет вашу гнилую империю!

В синий фургон завели троих: двух зараженных и Михаила Сергеевича (до этого он буквально на коленях умолял, чтобы его жену Марию оставили с детьми). Младенца занесли в той же коробке. Он мирно спал. Всё еще живой…

Они уехали десять минут назад. Грин вспоминает удаляющийся фургон, парящий в двадцати сантиметрах над дорогой на магнитной подушке. Второй фургон стоит здесь, на обочине.

Из калитки выходит один из сотрудников в костюме биологической защиты. Он поднимает прозрачное забрало и обращается к Грину:

– Сэр, дезинфекция произведена. Опечатывать дом?

– Нет, – говорит тот, не открывая глаза. – Только подвал. Что-нибудь нашли?

– Да. Подземный ход. Предположительно ведет в Европу.

– Замуровать.

– Есть, сэр… – Сотрудник застывает в нерешительности.

– Что-нибудь еще? – Грин наконец открывает глаза.

– Никак нет.

Сотрудник, отдав честь, разворачивается и уходит в дом. Грин провожает его взглядом и тяжело вздыхает. Что же теперь будет? С той парочкой понятно: повторная дезинфекция, допрос в управлении, затем выдворение обратно в Европу. Михаилу промоют мозги, может быть, выпишут штраф и отпустят. Более суровому наказанию его не подвергнут, Грин сам позаботится об этом. Всё же с детства знакомы… А что ждет младенца? Навряд ли его отдадут зараженным родителям.

Грин вздрагивает от внезапной мысли. Ребенок спал. И был жив. Значит, у детей зараженных иммунитет… Возможно, еще есть надежда на создание лекарства? Но если лекарство и будет, кого лечить? Неспящих? Они скоро сами вымрут, их осталось-то пара тысяч. Дроны-чистильщики уничтожат трупы, а вирус, как известно, в открытой среде живет не больше недели… И тогда Европа вновь станет свободна. Зачем лекарство? Зачем?

Дождь кончается, из-за туч наполовину выглядывает луна. Бледный свет озаряет пустой город. Грин вздыхает, достает из кармана сигарету и, включив, вставляет в уголок рта. Сизый дым выходит из ноздрей.

Поверх крыш частных домов полицейский видит темную громаду восьмиметровой Стены, отделяющей мир от Европы. Со стороны зараженной зоны летит стая птиц. Грин внимательно наблюдает за их приближением, хоть и видел это уже тысячу раз. Когда до Стены остается метров сто, снизу вырываются багровые лучи, пронзают пространство и уничтожают пернатых – потенциальных переносчиков вируса.

Полицейский опускает голову. Чертова зараза, чертова Европа, чертовы неспящие… чтоб вам всем… Выдыхает дым. Нужно сообщить в управление, чтобы с Мишей обращались помягче.

Перед взором Грина вновь встает прозрачная коробка. Живой… Последний раз он видел живого младенца двенадцать лет назад, и это был сын Михаила – Витя.

Полицейский резко втягивает прохладный воздух, рукой закрывает глаза. Его начинает трясти. Зубы стучат, из приоткрытого рта вырывается чуть слышный стон. Нужно идти – дома ждет беременная жена.

Глава VII. Европа

30 августа. Светлый Бор. Витя

– Мама, – говорит Витя, подкидывая в руке небольшой синий мячик, – а когда папа придет?

Она не отвечает.

Тогда Витя встает с ковра и забирается с ногами на мягкий кожаный диван, где сидит мать. Комната освещается лишь огнем из камина, отблески пляшут в глазах Марии.

– А Глеб? – Сын заглядывает ей в лицо.

Она не отвечает.

– Папу забрали вчера… – Витя смотрит на теперь уже красный мячик.

– Два дня назад, – поправляет мать слабым голосом.

– А когда ушел брат?

Она не отвечает.

Сын молча кладет голову ей на колени. Зеленый мячик выкатывается из расслабленной ладони, падает на ворсистый ковер и исчезает.

Камин искусственно трещит, языки пламени прыгают с одного нетлеющего бревнышка на другое. Что-то мокрое падает на Витину щеку, но он не поворачивает головы. Сын всё понимает, и мать не пытается спрятать слезы. Она гладит Витю по волосам.

Неожиданно раздается скрип открывающейся двери. Из прихожей доносится механический голос:

– Добрый вечер, Михаил Сергеевич. Ваша почта: три сообщения. Желаете прослушать сейчас?

– Папа? – взволнованно говорит Витя, выглядывая из-за спинки дивана.

Мария, вытирая ладонями щеки, спешит к двери. По лестнице со второго этажа быстро спускается Катя.

Михаил стоит, прислонившись к стене. На согнутой руке висит темно-синий плащ. Бледное лицо осунулось – видимо, не спал все два дня.

– Миша… – всхлипывает Мария и обнимает его, уткнувшись в худое плечо. Немного успокоившись, тихо спрашивает: – Ты рассказал полиции?..

– Они сами догадались, – говорит Михаил и смотрит на детей. Те встали у лестницы, не решаясь вмешаться в разговор.

– А младенец?.. – Мария чуть отстраняется, прикладывает к носу тыльную сторону ладони. Ее красные глаза наполнены слезами.

Михаил долго молчит, прежде чем сказать:

– Я сделал всё, что мог… Его забрали. В НИИ.

* * *

Небольшой спальный район застроен многоэтажками. Выглядит всё прилично: окна целы, двери подъездов опечатаны, почти все квартиры заперты. По слухам, во многих осталась мебель и прочие хозяйские вещи. Здесь мародеров нет – полиция не дремлет, да и дроны часто устраивают рейды.

Витя стоит в подъезде, то и дело поглядывая в окно. Руки скрещены на груди, капюшон серой кофты низко надвинут на лоб. На ногах – шорты ниже колен и сандалии, совсем не по погоде. Он смотрит на серый подоконник, мокрый от дождя и сплошь усеянный белыми кляксами. Скоро должен прийти Степка – лучший и единственный друг. Да и с кем еще дружить, если в целом пригороде всего двое мальчишек?..

Непосвященным в подъезд не пробраться: для этого нужна определенная ловкость. Лестницей служит стоящий у дома тополь, ветви которого тянутся до второго этажа, к единственному открытому окну. Со стороны его не видно, густая листва мешает. Витя и Степка обнаружили его случайно, когда лазили в поисках вороньих гнезд.

Степа – хороший товарищ: много раз выручал из всевозможных передряг, оправдывал перед родителями, помогал с математикой. Да и вообще, они столько всего вместе пережили, столько сокровищ нашли, исследовали весь западный берег, вплоть до Стены. Недавно пытались перейти по мосту на восточный берег, к небоскребам – ну, туда, где цивилизация, – но не смогли скрыться от копов. Так и остались на своем берегу, в скучном городишке между рекой и Стеной.

Это словечко Витя услышал от брата. Тот объяснил, что так предки называли полицейских, пока их не заменили дронами. Папа рассказывал, что целых пятьдесят лет этой профессии не существовало, однако после возведения Стены потребовалось охранять человечество от вируса. Но дядя Дэн тогда сказал, что полицейских ввели из-за мародеров, которые совсем не боятся жестянок. Дронов то есть.

Степки всё не было. Неужели он дождя испугался? Или опять мама не отпустила? А Витя ведь предупредил заранее, что разговор серьезный, только с глазу на глаз… Он придумал идеальный план. Ну, почти. Главное – вновь не встретить патруль, а там уж как пойдет. Брат всегда говорит: импровизация – лучший план.

Брат… Вчера Витя подслушал разговор родителей. Мама переживала, что Глеб всё еще не вернулся, а отец ее успокаивал. Придет, мол, задерживается. Но его нет уже целых две недели!

За окном раздается шелест листвы и треск веток. В окне показывается мокрая рыжая шевелюра, затем конопатое лицо. Слышно кряхтение, невнятное бормотание. Степка, поскользнувшись и чуть не упав, наконец забирается на подоконник.

– А, черт, – ворчит он, рукой стряхивая капли с куртки из гидрофобного материала.

– Привет! – ободряюще говорит Витя.

Они обмениваются крепким – насколько хватает сил у мальчишек – дружеским рукопожатием. Затем Витя подходит к окну и закрывает его, оборачивается и серьезно спрашивает:

– Хвост не привел?

– Нет, что ты! – обиженно отвечает Степка, утирая рукавом воду с носа. – Зачем ты меня звал?

– Вечером… – шепчет Витя, заглядывая в окно – не подслушивает ли кто? Недолго молчит и продолжает: – Вечером идем в Европу.

– Сегодня?.. – Степка шарахается, выпучив глаза.

– Да, в двадцать ноль-один у будки.

Назначать время с лишней минутой научил брат. Непонятно, зачем это нужно, но Вите нравится.

– Ой… – Степка растерянно моргает. – Там же вирус, и зараженные, и мутанты, и голые людоеды…

Да, Витя не забыл про бесчисленные опасности, особенно про голых людоедов. Он сам придумал историю о том, что где-то в центре зараженной территории обитают каннибалы. Это очень впечатлило доверчивого Степку.

– А еще папа рассказывал, – продолжает друг, – что за Стеной водятся целые своры диких собак.

– Сегодня вечером выходим, – повторяет Витя. – В Европе мой брат.

– Глеб? – Степка удивленно смотрит на него. – Он же ходит туда регулярно, зачем нам-то…

– Его нет уже две недели, и, по-моему, он в беде.

Повисает неловкое молчание. Степка мнется, хочет что-то сказать, облизывает пересохшие губы. Его взгляд бегает, обводя подъезд.

– Что, страшно? – с презрением спрашивает Витя.

– Нет, – серьезно отвечает Степка, мигом взяв себя в руки. Он смотрит Вите прямо в глаза, а потом снова отводит взгляд. – У меня просто рюкзак не собран.

Витя добродушно улыбается. Степа улыбается в ответ, но губы его дрожат.

– Тогда до вечера. – Витя хватает ладонь друга и крепко пожимает, тот вздрагивает.

– Да, – говорит Степка, глупо улыбаясь и косясь на их сцепленные руки, – до вечера…

* * *

Редкие капли барабанят по крыше ржавой будки. Она стоит на обочине старой дороги, расчищенной от строительного мусора. Улица ничем не отличается от других, примыкающих к границе: вместо домов – груды сломанных кирпичей, куски бетонных плит вперемешку с арматурой, битым стеклом и известкой. Когда-то стоящие тут здания были пущены на строительные материалы при возведении Стены. От целого пригорода на западном берегу Волги остались одни руины.

Рядом с будкой из трещины в асфальте растет трехметровое деревце. Витя не знает его названия, но уверен, что это не тополь и не береза. Небольшой овальный листок занимает пол-ладони. Витя треплет уже пятый, а Степка до сих пор не пришел.

Неужели все-таки струсил? Но ведь обещал быть, а если Степа что пообещал, то точно сделает. Он ни разу не подводил, друг же. Просто задерживается, наверное. Рюкзак собирает или еще что…

Витя смотрит на браслет, плотно обхватывающий левую руку. Тот выпускает голограмму часов. Четыре объемные цифры парят над запястьем, посередине мерно мигают два шарика. Прошло уже десять минут после оговоренного времени.

А может, Степка пришел не к той будке? Ну нет, сколько раз были здесь, он не мог перепутать… Надо позвонить. На левой ладони появляется меню. Витя проводит пальцем сверху вниз, тычет в имя Степы.

– Устройство абонента находится на калибровке в сервисном центре, – сообщает приятный женский голос. – Корпорация «Социал Коммуникейшн» приносит извинения за доставленные неудобства…

Точно, Степка вчера уронил свой браслет, когда показывал, как мастерски крутит его на пальце. Витя с досадой чешет затылок.

Солнце уже опускается за Стену, и та накрывает улицу серой тенью. Становится холоднее. Дождь превращается в мелкую морось. Последний день лета подходит к концу.

Проходит еще десять минут.

– С-степа, – выдыхает Витя, подергав лямку рюкзака. Он негодующе смотрит вдоль пустой улицы.

Неужели не придет? Это ж не по-дружески! Такой серьезный поход, даже важнее того, к небоскребам… Хоть тогда и не удалось – кто ж знал, что на мосту сработают датчики движения? Но теперь-то они точно не попадутся так глупо: пойдут по безопасной тропе, которую показал брат.

Тогда Глеб сказал, что Витя, когда вырастет, сможет сам ходить в Европу. «Там нет ничего страшного, – говорил он, – если знать три правила. Первое: не подставляйся! Второе: импровизируй! Третье… когда повзрослеешь». На следующий день брат ушел. И вот уже две недели не возвращается.

В конце улицы загорается что-то лунно-белое. Витя хмуро всматривается. Неужели идет? А фонарик, фонарик-то зачем?!.

Издалека доносится странный звук. Сначала тихо, потом всё громче. Неясный свет приближается. Витя наконец понимает, что это. Глаза его округляются; он ныряет в темный проем будки. Мимо с мерным гудением проносится патрульный байк.

В плечо больно упирается камень, но страшно даже шелохнуться. Витя лежит неподвижно, пока шум двигателя не стихает окончательно. Черт, теперь коп будет разъезжать здесь до ночи. И сдались ему эти руины…

Витя возится, звеня битым стеклом. Нерешительно встает на ноги. Его куртка вся измаралась, штаны тоже. Он пытается отряхнуть их, но только размазывает грязь по ткани.

Улица беззвучна. Дождь перестал. Витя аккуратно выглядывает в дверной проем, смотрит в сторону, куда уехал байк. Метров через сто – перекресток. Еще дальше дорога упирается в черную стену. Именно туда и нужно идти. Но как же одному? Даже брат всегда берет напарника… Ну, Степка! Так подставить друга!

Становится темнее. Пора решаться…

«Рассчитывал, что один идти побоюсь? – со злостью думает Витя, выходя из будки. – Что испугаюсь патрулей, вируса, собак диких? – Он идет по обочине, чуть пригнувшись, озирается через каждые пять шагов. – Друг, называется… Только попроси у меня помощи!»

На перекрестке он заглядывает за угол, сворачивает и заходит в чудом сохранившийся короб двухэтажного дома. Снаружи вновь доносится рокот двигателя.

Где-то здесь должен быть вход в подвал… Витя смотрит по сторонам, пытаясь в полумраке разглядеть квадратный металлический люк. Наконец обнаруживает его угол, торчащий из-под куска грязного пенопласта. Немного повозившись, открывает.

Из темного провала несет сыростью. Витя спохватывается, достает из кармана респиратор-ракушку, надевает. Его он стянул еще месяц назад: отец забыл на кухонном столе, да так и не вспомнил.

За спиной раздается рокот. Резко обернувшись, Витя видит в оконном проеме проезжающий мимо байк. Он парит над землей на синем пламени магнитной подушки, водитель подался вперед и что-то высматривает.

Похолодев от страха, Витя как есть падает в подвал. Приземлившись, отбивает ноги и заваливается набок, но сдерживает крик. Снаружи резко стихает шум двигателя. Подняв голову, Витя замечает свисающую цепь. Недолго думая, хватается за нее и тянет. Металлическая крышка с грохотом падает на место.

Вокруг непроглядная тьма. Где-то капает вода. Витя трогает землю под собой – мокрая. Поднимает руку с браслетом, поворачивает ладонью к лицу, вызывает меню. Он выбирает фонарик, и браслет вспыхивает белым.

Становится видно ободранные стены, пол, засыпанный землей и мусором, потолок из бетонных плит – швы поросли плесенью и грибком. Коридор уходит вперед, в нижнем левом углу тянется толстая ржавая труба.

Витя аккуратно встает, сморщившись от тупой боли в пятках, ковыляет, опираясь на влажную и шершавую стену. За спиной раздается металлический стук. Витя испуганно вздыхает и ускоряет шаг.

Проклятый коп! Почему именно сегодня приехал сюда? Столько раз были здесь вместе со Степкой, ни разу не видели патруль. А если поймает? Опять получать от родителей…

Снова стук, затем скрежет. По всему подвалу разносится хриплый мужской голос:

– Эй, пацан! Вылезай отсюда!

Витя, забыв об отбитых ногах, пускается бежать. Выставленная вперед рука с браслетом освещает конец коридора. Что там? Стена? Это точно тот подвал?

Под ногами камни, Витя спотыкается и чуть не падает.

Стены озаряет еще один луч света. Сзади доносится:

– Стой! Куда?!

Дорогу преграждает пологий завал из земли и камней. Витя останавливается, тяжело дыша не то от бега, не то от страха. Здесь ведь должен быть проход, а дальше – люк наверх, за Стену, в Европу…

Он оглядывается. Белый мигающий свет всё ближе. Из-за яркого фонарика патрульного на глаза наворачиваются слезы. Обидно, неужели всё вот так…

Взгляд падает на ржавую трубу, проходящую слева. В ней есть дыра, и там что-то шевелится… Крысы. Витя подскакивает, начинает с ожесточением расширять ногой пролом в трубе, совершенно не обращая внимания на выкрики патрульного. Крысы с писком разбегаются, а Витя пытается залезть внутрь, но не может. Зацепился. Он дергается, но лямки рюкзака тянут назад. Голос раздается всё ближе:

– Стой! Застрелю!

Витя отстегивает рюкзак и заползает в трубу, усердно работая локтями и коленями. Свет браслета бьет в слезящиеся глаза, но выключить фонарик некогда. Дышать становится всё тяжелее, еще и маска мешает. Витя задыхается, со свистом втягивает воздух. Снять фильтр? Нельзя, вирус же…

– Назад! – звучит голос, многократно усиленный эхом трубы. – Стрелять буду!

Раздается хлопок. Над головой что-то взрывается, обжигая затылок, на спину сыплются пыль и мусор. Изо рта Вити вырывается крик, из глаз – слезы.

Он ползет и ползет, а сзади страшно скрипит и трещит. Его хватают за ноги, но Витя с визгом дергается и освобождается. Он изо всех сил двигается вперед, успевает проползти еще несколько метров… А потом сознание меркнет, и Витя проваливается в темноту.

* * *

Витя просыпается. Вокруг – мгла и запах сырости. Сперва он не понимает, где очутился, а когда вспоминает, к нему возвращается страх. Витя скребет по стенкам трубы, сдирая ржавчину и ломая ногти. Кажется, что пространство медленно сужается, сдавливая со всех сторон.

Он ползет сквозь вязкую тьму, превозмогая боль во всем теле. Вспоминает о фонарике, пытается включить его, но не обнаруживает на руке браслета. Видимо, отстегнулся и остался сзади. Теперь уже не вернуться…

Что-то со звоном ударяет в лоб. Витя от неожиданности вскрикивает. Оказывается, труба повернула – справа виднеется просвет. Лежа на боку, Витя протискивается дальше. Свет впереди придает сил. Еще несколько рывков, и над головой открывается пролом. Витя хватается за его края, царапая пальцы о зазубренный металл, с кряхтением вылезает наружу и садится на трубу.

Вокруг него руины бывшего жилого дома, а над головой – небо. Голубое, с редкими облаками и ярким солнцем. Легкий ветерок треплет волосы. Тепло. Странная перемена погоды, ведь последние две недели были только дожди.

Витя встает, озирается. На полу валяются куски бетонных плит. Похоже, потолок рухнул, вот и завален вход в Европу… Но он все-таки пробрался? Он там?..

С трудом удается выбраться наверх по торчащим кирпичам. Локти и коленки сбиты в кровь, ссадины неприятно прилипают к одежде. В животе урчит – не ел с шести вечера.

Линии электропередач обрываются сзади, у Стены, но тянутся над грудами развалин. Вдалеке маячат силуэты высоток. Брат должен быть где-то там.

Витя машинально смотрит на левую руку, чтобы узнать время, и с досадой опускает ее. Гаджет был совсем новый… Эх, влетит же от родителей!.. И ранец жалко. Там осталось всё необходимое.

Он идет по разбитой дороге, то тут, то там покрытой темно-зеленым мхом и пробивающейся сквозь трещины травой. Справа и слева – остатки разрушенных домов. Почти такие же, как там, во внешнем мире, но здесь из-под кирпичей, сломанных блоков и прочего мусора растет целый лес. Природа взяла свое, как говорит мать.

Даже дышится здесь как-то по-другому. Сквозь фильтр чувствуется свежесть, легкость воздуха. Хочется снять респиратор и вдохнуть полной грудью – сразу оживешь, как в сказке.

Через какое-то время по обочинам начинают вырастать дома. Сначала небольшие, срезанные посередине железной ладонью робота-строителя, они тянутся ввысь, превращаясь в высотки. Городские улицы хоть и заброшены, но выглядят довольно чистыми. Старый колесный и магнитный транспорт аккуратно припаркован, многие машины опечатаны. Почти все окна домов целы, некоторые даже занавешены. Мегаполис молчит, застыв в ожидании хозяев.

Витя медленно шагает, задрав голову и всматриваясь в окна. Раздается недовольное урчание, и он, сморщившись, прикладывает руку к животу. Поесть бы…

Брат рассказывал, что в городах Европы можно найти уйму дорогих вещей: водородные аккумуляторы, пользующиеся спросом даже спустя полвека; различную ретроэлектронику, за которой рьяно охотятся китайские и японские коллекционеры; драгоценности в ювелирных магазинах; печатные книги, изданные в двадцать первом, двадцатом, а то и в девятнадцатом веке… За это добро можно выручить немалые деньги, но занятие, конечно, рискованное.

Таких, как Глеб, называют мародерами, за ними охотятся и патрули дронов, и полицейские, охраняющие периметр. В общем, профессия опасная и незаконная, но, как говорил брат, зачем все эти вещи мертвецам? Заявления земного правительства о том, что скоро Европа будет очищена от вируса, а беженцы смогут вернуться в свои дома, он считал вздором. Какие беженцы? Все европейцы вымерли тридцать лет назад, а те, кому повезло в это время находиться в другом месте, вряд ли уже вернутся. Вещи нужны живым, а правительство зачем-то опечатало этот склад. Может, боятся новой вспышки вируса, а может, и впрямь верят в возрождение Европы.

Когда-то она действительно была великой. Отец рассказывал о композиторах, писателях, ученых и философах прошлого, включал красивую музыку, читал вслух интересные книжки, показывал удивительные картины. Однажды они смотрели старый фильм о крупнейших городах мира. Больше половины располагались здесь, в Европе. Кипящие жизнью, цветущие во всех смыслах, они поражали до мурашек… Теперь же пустые улицы нагоняют тоску, а воткнутые в облака немые серые монолиты угнетают.

Витя проходит несколько кварталов, но не замечает ни единого движения. Всё именно так, как рассказывал брат: ни тебе мутантов, ни зараженных, ни даже голых людоедов… Теперь понятно, что этими ужастиками просто пугают непослушных детишек.

Сзади раздается механический рокот. Витя оборачивается и замечает парящий над землей силуэт, который быстро движется в его сторону. «Патруль!» – мелькает в голове. Проклятый коп все-таки увязался следом!..

Витя бросается бежать. Эхо его шагов отражается от плотно стоящих высоток, растекаясь по переулкам, и вот уже весь город гремит раскатами. Теперь к этому грохоту добавляется бас пульсирующей в голове крови и приглушенное респиратором дыхание. Однако гул мотора перекрывает какофонию звуков. Кажется, что патрульный байк уже за спиной, но полицейский будто издевается, катя на холостых ходах за бегущим со всех ног мальчишкой.

Впереди вырастает стена. Витя отчаянно смотрит по сторонам, бешено втягивает воздух через забитый фильтр. С трех сторон – прилегающие друг к другу дома, единственный выход – позади. Рокот за спиной то поднимается, то опускается, снова и снова. Вите не столько страшно, сколько непонятно: чего ждет патрульный? Почему молчит? Почему не ловит?..

Как же тяжело дышать… В горле саднит, с каждым судорожным вздохом по нему будто проводят когтистой лапой. Из-за той ржавой трубы фильтр совсем забился, нужно скорее найти брата…

Немного переведя дух, Витя оглядывается, готовый снова бежать, но тут же, остолбенев, замирает. В глаза бьет изумрудный свет – прямо перед носом в воздухе висит дрон. Широкий плоский луч, вырывающийся откуда-то из его нутра, то светит прямо в лицо, то опускается до коленок. Витя никогда не видел дронов вживую, лишь в видеороликах новостной ленты. Говорили, что в каждом сидит робот, похожий на человека…

Он срывается с места, проскакивает мимо дрона. Вскрикивает, когда краем глаза замечает последовавший за ним луч. Несется так, что сквозняк свистит в ушах. Но его никто не преследует, и с каждым шагом рокот удаляется.

Глава VIII. Выбор

31 августа. Центральный Китай. 501-й

Неужели всю жизнь придется делать только то, что приказывают? То, что нужно? Нужно кому? Людям, цивилизации, высшему разуму, Системе? Почему нельзя заниматься тем, чем хочется тебе, а не кому-то другому?.. В академии учили, что все Новые объединены в цельный разум. Каждый чувствует каждого, знает общую цель, к которой идет организм цивилизации. Именно так, пренебрегая отдельным индивидом, человечество сможет встать в один ряд с Наставниками, сможет эволюционировать, выжить…

Но почему 501-му так… одиноко? Вокруг полно людей, способных поддержать его, а следовательно, и себя тоже, ведь каждый – часть целого… Странно, что он больше не чувствует этой связи. Будто выброшен из Системы за ненадобностью. Все эти Новые, стоящие вокруг, связаны друг с другом единой нитью, однако нить, ведущая к 501-му, оборвана.

Нет, не так. Просто ее и не было никогда… Система – лишь иллюзия сплоченности. На самом деле 501-й всегда был одинок. Бракованный орган, пытающийся выполнить хоть один приказ, поступающий от мозга электрическим импульсом… И зачем? Для чего? На общее благо? Ради светлого будущего? Процветания?..

Вокруг 501-го – два метра пустоты. Его избегают, как муравьи – больного трутня, мало того, боятся.

Он пытается заговорить с рядом стоящим. Тот, конечно, оборачивается, смотрит с улыбкой, даже что-то отвечает, но затем растворяется в толпе. Его соседи поступают так же, не спуская доброжелательного взгляда с 501-го. Всё хорошо, будто бы говорят они, ты, главное, не делай резких движений и никуда не уходи, а мы сейчас приведем кого нужно.

501-й зажмуривается, проводит ладонью по лицу. Не дожидаясь перемещения, он сходит с платформы телепорта – на пути образовывается коридор, все уступают дорогу, тесня товарищей.

Прокаженный… Может, это из-за того, что во время смерти он побывал в Системе? Но врач говорил, что сердце 501-го не билось всего двадцать минут, прежде чем заменили сгоревший аккумулятор. Это, по его словам, последствий иметь не должно, а видение Системы изнутри навеяно терпящим кислородное голодание мозгом. Может, конечно, и так, но тогда почему все так странно ведут себя с 501-м?..

Рабочее время уже началось, и в голове гудит монотонное бормотание: «Опоздание… Немедленно проследовать по указанному марш-руту… Неподчинение карается…» А зачем подчиняться? Зачем работать ради общего блага, если это самое благо к нему, 501-му, никакого отношения не имеет? Зачем заниматься тем, что не любишь, тем, что не доставляет ни капли удовольствия?

Новые расступаются, смотрят странно, подают сигналы Системе. Он чувствует себя чужим. Ему здесь не место. Приятный женский голос откуда-то издалека сообщает о скором транзите, затем мужской напоминает о взаимовежливости и толерантности.

501-й спускается по пустой лестнице. Ей пользуются в тех редких случаях, когда лифт на одном из ярусов не работает. В холле на первом этаже встречается крохотный робот- уборщик. Он шныряет из угла в угол, деловито жужжа, натирает вращающимися щетками без того чистый пол. Почувствовав человека, замирает. Над металлическим корпусом возникает объемный символ, означающий «мокрый пол».

Стеклянная дверь открывается не сразу – ИИ-швейцар отвык выполнять профессиональные функции. В холл тут же затекают звуки ночного города: раздается гудение немногочисленных электромобилей, шаги прохожих.

Та же улица, что и в прошлый раз. Но что-то явно изменилось, что-то неуловимое. Люди выглядят иначе. Крохотная деталь то ли появилась, то ли исчезла в их масках-лицах, но именно она поменяла людей до неузнаваемости. Они… сняли черные очки? Сделали прозрачными линзы масок? Они…

Он видит их глаза. Прищуренные, радостные, грустные, что-то ищущие… человеческие. В них – жизнь, опыт прошлых лет, воспоминания. Прохожие – и женщины, и мужчины – больше не отворачиваются и не пытаются заигрывать. Все встречают его взгляд, задерживаются, улыбаются, кивают. Будто с пониманием и прощением…

Или всё это – иллюзия? Картинка, созданная воспаленным сознанием 501-го? Когда-то он верил в благонамеренность Системы, так почему же это должно быть правдой? Что истинно?..

В голове по-прежнему раздается голос, требующий проследовать на рабочее место. Такие, как этот назойливый, всегда уверенно стоят на своем и никогда не уступают.

Как его выключить? 501-й шарит по затылку, стучит пальцем по пластине чипа, подхватывает ногтями его край, тянет – и тут же, вздрогнув от резкой боли, отдергивает руку. Чип приделан намертво.

«Ваши действия неприемлемы, – отвечает голос на действия 501-го и с небольшой задержкой добавляет: – Немедленно проследуйте по указанному маршруту…»

Но 501-й уже всё решил. Он смотрит вверх, видит приглушенный свет фонарей, редко пролетающие электромобили, тянущиеся ввысь здания, самые высокие из которых упираются в металлический потолок. На этот городской ярус никогда не падал и не упадет ни лунный, ни звездный свет. Сюда, с помощью множества отражателей, проникает лишь солнечный.

501-й идет, всё ускоряя шаг, пытается отвлечься, не слышать назойливые наставления Системы. Любые попытки создать собственный маршрут пресекаются, поэтому приходится ориентироваться по немногочисленным голограммам-указателям. Лифт на последний верхний ярус должен быть где-то неподалеку.

Впереди из сверкающего неоном японского заведения выходят несколько женщин и семенят Новому навстречу. Одеты они в украшенные хитроумным узором кимоно, на лицах – овальные белые маски: скупо обозначены глаза, нос и маленький рот. Из клубков черных волос торчат красные палочки, в руках – большие складные веера. 501-й видел подобные костюмы на курсе истории, странно встретить их на улицах современного города. Заметив его удивленный взгляд, гейши хихикают и прячутся за веера, хитро выглядывая поверх.

Преодолев желание заговорить с ними, он проходит мимо, замечает нужный указатель – лифт за поворотом. Оттуда доносится сообщение, что транзит на верхний ярус будет осуществлен через минуту.

501-й выходит к небольшой круглой платформе, всего лишь человек на десять. На грязной, едва мигающей фиолетовым площадке стоят двое: мужчина в модной одежде и сгорбленный старик в сером тряпье. Первый с интересом поглядывает на Нового, второй не обращает на него никакого внимания. Светло-серые, блеклые глаза старика смотрят куда-то в стену, заляпанная потрескавшаяся маска полукругом открывает щетинистый подбородок.

Раздается резкий гудок. Мужчина вздрагивает, озирается. Его сосед по-прежнему неподвижен.

– Нарушитель, – звучит откуда-то сверху громкий бас. – Нарушитель. Немедленно покинуть платформу.

Мужчина соскакивает, со страхом смотрит на Нового, быстро пятится и исчезает в тени одного из коридоров. Старик остается стоять.

Система не дает совершить транзит, догадывается 501-й. Как же раньше он не сообразил? Просто так его не отпустят.

Откуда-то, постепенно усиливаясь, доносится знакомое гудение. Это несется патрульный дрон. Сюда. За ним.

На стене напротив подрагивает голографическая табличка «Служебная лестница» – расположенная под ней ролл-дверь со скрипом поднимается, в светлом проеме мелькает знакомое кимоно.

В голове громко пульсирует: «Оставайтесь на месте! Любое неповиновение будет караться по всей строгости Кодекса…»

Но Кодекс уже нарушен. «Последний шанс», о котором говорил доктор 015-й, не был нужен 501-му раньше и тем более не нужен сейчас. Теперь 501-й отчетливо понимает, что не вернется в рутину отлаженного механизма. Общество Новых стало противно ему настолько же, насколько им противен он – субъект с девиантным поведением, подвергающий опасности окружающих. Его непременно попытаются нейтрализовать… Но если сдаться, не оказывать сопротивления, его могут оставить в живых, он получит новую работу, приносящую удовольствие, а после смерти у него будет лучшее место во Всемирном Информационном Пространстве…

Нет! Эти предательские рассуждения поступают извне. Проклятая Система!

501-й бросается в сторону открытой двери. Резкая боль пронзает затылок. 501-й вскрикивает, хватается за чип – холодный металл обжигает ладонь. «Стоп! – ударяет в голову. – Немедленно остановитесь!» Он идет вперед, шаг за шагом. Боль резко усиливается. Скулы сводит, в висках стучит кровь, из сощуренных глаз катятся слезы.

Да чего они хотят? Почему просто не отпустят? У них работников даже сейчас с избытком, и каждый день прибывает по нескольку тысяч… Чего вцепились? Что для них значит всего один бракованный болтик?!.

Дверь совсем близко. На пыльных ступенях, ведущих вверх, виднеются следы.

501-й спотыкается, больно бьется коленями, падает. Голова разрывается от ужасного напряжения. Раскаленный чип ввинчивается в мозг, мышцы скручивает узлами. В бешено мечущемся сознании мелькают обрывки мыслей, образов. Он кричит, и из него хлещет боль, багрово-кровавая, шипастая, неистово воющая и беспрестанно бьющая, бьющая, бьющая. Кроме нее, нет больше ничего.

Она – единственное, что существует и что вообще когда-либо существовало.

Она – Вселенная.

Из багровой пелены к нему тянутся тонкие белые женские руки. Они аккуратно, по-матерински касаются его, ласково гладят по лбу, а потом с неожиданной силой хватают за плечи и начинают тащить, вытягивать, выволакивать. Но боль тянет назад, в бездну, в омут, в ад. Она кажется намного сильнее спасительных рук, но это – лишь видимость, фальшь. Иначе всё уже было бы кончено.

Яркая вспышка – и боль резко отступает. Сведенные мышцы расслабляются, невидящие глаза медленно закрываются. Тело словно куда-то проваливается, и 501-й парит в бесконечном белом пространстве. В голове нет ничего, лишь абсолютное спокойствие. Недавно пережитый ужас теперь видится глупым сном, да что там – бредовой фантазией. Такого просто не может быть в мире, где есть этот белый, чистый, всепроникающий свет.

Откуда-то доносится звонкий смех. Источник определить нельзя, ведь здесь, как и во всём мире, нет ничего, кроме света. И всё же ясно, что смеется именно она. Аманда Ли. Смеется так радостно, так беззаботно и неподдельно… Ребенку никогда не приходит в голову, что смерть может настигнуть в любой момент, прийти просто так, безо всякой причины, без приглашения; что кто-то волен отнять жизнь, не предложив ничего взамен; что жизнь вообще возможно отнять.

Девочка до сих пор стоит, подставив ладони ржавым дождевым каплям, стекающим с дырявого железного потолка. Не замечает пустоты, расползающейся по всему ее телу от самого сердца. Она застыла в этом мгновении на миллионы, миллиарды лет. Навсегда.

– …Вставай! – звучит совсем близко чей-то взволнованный голос. – Они скоро будут здесь! Нужно идти!

501-й с трудом открывает глаза. Он лежит на спине в помещении, освещенном желтым электрическим светом. Над ним склонилась белая овальная маска с глазами-черточками и крохотным ртом.

– Пожалуйста, вставай! – умоляет гейша по-японски, настороженно поглядывая на опущенную ребристую дверь. – Я слышу их…

Ладони 501-го упираются в холодный бетон. Кажется, мышцы вот-вот лопнут от напряжения и боли. Он с неимоверным усилием садится и тихо спрашивает:

– Что вы со мной сделали?

Она молча смотрит, видимо не понимая его слов. 501-й повторяет по-японски.

– Потом, всё потом! – шепчет гейша, помогая ему встать. – Электричество, разряд тебе в голову… туда. – Она указывает за ухо, быстро достает откуда-то из складок костюма небольшую пластину, скользит по ней пальцем. – Нужно идти. Быстрее, наверх…

Пролет за пролетом они поднимаются по узкой пыльной лестнице. Белые ноги гейши с удивительной быстротой мелькают перед глазами – кимоно порвано до бедра.

– Скорее, – шепчет она, сбивая дыхание. – Они за спиной.

501-й, превозмогая боль, старается следовать ее совету, но гудящие ноги заплетаются. Он несколько раз падает, сдирает кожу с ладоней и ткань комбинезона с колен, а гейша, бормоча одно и то же, помогает подняться.

Внизу раздается хлопок. Что-то металлически звякает, затем знакомо гудит дрон.

Гейша не оборачивается, лишь поглядывает на пластину и ускоряет шаг. Теперь она, тяжело дыша, перескакивает через две ступеньки.

– Давай… давай… – слышится сбивчивый шепот, – уже почти…

Гудение становится громче, дыхание женщины – чаще. Каждый шаг доставляет мучение, но 501-й старается не отставать. Из-за боли во всём теле он почти не соображает, куда бежит и зачем.

Освещенные этажи сменяются темными. Сколько их уже было? Десять? Двадцать? Много еще осталось?.. А сил почти нет. Колени подгибаются, и 501-й вновь падает, оставляя кровавый отпечаток ладони на пыльном бетоне лестницы. Глаза закрываются, тело вновь медленно окунается в белую пустоту.

– Пожалуйста, вставай! – доносится взволнованный голос гейши. – Тебя убьют… нас убьют!

Но он уже умер. Ощущения те же, что и в прошлый раз, когда его застрелил террорист. Значит, это белое пространство – Система, место его вечного существования. 501-й будет до скончания времен наблюдать мертвые города, заполненные чужими воспоминаниями, встречать мертвых людей с бессмысленными улыбками, бесцельно плывущих по улицам, слышать смех нерожденных… Он только-только начал жить: сделал первый рывок из лап Системы – и тут же попал в самое ее чрево. Нет… Нет, нет, нет!

Видение мелькает в голове, и 501-й осознает себя на лестнице. Он стоит на коленях, правой рукой упершись в холодный бетон, а левой зацепившись за железные перила. Взгляд падает вниз, в промежуток между пролетами. Там, исчезая в тени неосвещенных этажей и вновь появляясь, сканируя с мерным гудением каждую ступень, медленно поднимается дрон.

Кто-то трясет 501-го за плечо, и только сейчас до его слуха доносится женский голос:

– Пойдем! Пожалуйста, пойдем!

501-й, скрипя зубами, поднимается. Гейша тянет его безвольную руку.

Поднявшись на два этажа, они подходят к уже распахнутой двери. Женщина вбегает внутрь, энергично машет рукой, зовет за собой.

– Выход здесь! Быстрее!

Неужели эта хлипкая, пусть и металлическая, дверь остановит дронов? Они сметут ее даже без применения теплового луча. Странно, что они всё еще не настигли 501-го. Будто потеряли след и идут на ощупь. Может, это из-за того, что гейша пустила разряд в чип?..

Голос в голове пропал – связь с Системой полностью оборвана. Как это… необычно – чувствовать, что теперь всё решаешь ты и только ты, а не проклятый голос, постоянно диктующий команды.

Из темного дверного проема веет прохладой. Улица? Видимо, 501-й все-таки поднялся на верхний ярус. Он переступает через порог. И видит то, о чём уже давно мечтал.

Мириады звезд сияют на черном холсте небосвода. То тут, то там проносятся метеоры, плывут, сверкая длинным хвостом, кометы. Космос. Он рядом, стоит лишь протянуть руку.

За спиной хлопает дверь, закрывая дронам вход на крышу.

Почему свет города не затмевает звезды? Не слышно ни гула электромобилей, ни назойливой рекламы, ни оглушающей музыки. Хотя какая разница…

501-й шагает, задрав голову. Боль растворилась в окружившем его нежном сиянии. Чувство восторга с каждым вдохом переполняет грудь.

Вот созвездие Лебедя. А там – Большая и Малая Медведицы. Орион с его великими звездами: Ригель, Бетельгейзе и Беллатрикс. Альдебаран в Тельце, Этамин в Драконе, Сириус… Взять бы и улететь сейчас к одной из этих звезд. Там наверняка есть планета, заселенная действительно разумными существами. И там точно лучше, чем здесь, на Земле…

– Пойдем, – чуть удивленный голос гейши эхом разносится по крыше.

Светила кажутся совсем близкими. Бери любое в ладонь и подкидывай, как игрушку.

501-й подходит к краю, смотрит вниз. Чернота. И ни звука.

Где же дома, люди, машины? Где город?

Он протягивает руку. Ладонь упирается в ближайшую звезду и черноту вокруг нее. Чувствуется холод металлической стены.

– Это аттракцион. Планетарий, – говорит гейша тихим, сочувствующим голосом, подходит вплотную и дотрагивается до предплечья 501-го. – Нам пора. Дверь не задержит дроны надолго.

Глава IX. Живые

31 августа. Восточная Европа. Витя

Кругом бетон. Высотки стоят так плотно, что солнечный свет редко попадает во дворы, поэтому большую часть дня здесь царят сумерки, а остальное время – непроглядная тьма. Холодно. Дурацкий сквозняк продувает даже непроницаемый материал куртки.

Витя медленно идет вперед, обхватив себя руками. Трясется, шмыгает носом. Измученно смотрит перед собой. Там по-прежнему мелькает светлое пятнышко. Выход?.. Этот переулок никогда не кончится. Витя не помнит, сколько он здесь, может, целую вечность. Справа и слева гладкие монолиты стен. С каждым шагом они будто медленно сближаются, скоро совсем раздавят.

Иногда светлое пятнышко пропадает из виду. Тогда Витя, от ужаса часто дыша ртом, идет быстрее, и свет впереди вновь появляется.

Вроде бы пятнышко становится больше. Значит, он приближается. Черт дернул свернуть именно сюда. Хотя, убегая от дрона, он об этом не думал – просто бежал по какой-то широкой улице, затем свернул на перекрестке, попал на площадь, выложенную красной брусчаткой. Понял, что на открытом месте он удобная мишень для дронов, кинулся в ближайший двор. Пытался спрятаться в подъезде одного из домов, в небольшом супермаркете, в здании вроде школы, но все двери оказывались запертыми. Потом были одинаковые переулки, дворы, дороги… И вот он здесь, в бесконечном тоннеле без потолка, еле живой от страха, ужасно голодный, выбившийся из сил.

Всё время кажется, что сзади кто-то есть. Чей-то пристальный взгляд упирается в спину, но когда Витя оборачивается, переулок пуст. Кроме него, здесь лишь завывающий сквозняк. И эта пустота нагоняет жути сильнее невидимого преследователя.

Резко начинает темнеть. Крохотная полоска неба, всё это время дававшая хоть какой-то свет, наливается свинцом. Светлое пятно впереди вновь исчезает.

– Нет, – выдыхает Витя и быстрее переступает ноющими ногами.

Он идет и идет, но свет больше не появляется. Тогда Витя тихо плачет. Из пересохшего горла доносится прерывистый хрип.

Тьма вокруг сгущается. И чем она плотнее, тем труднее двигаться. Кажется, что именно тьма вытягивает жизнь из слабеющего тела.

Раздается раскат грома. Витя вздрагивает. На лоб падает первая капля – настолько тяжелая, что идти становится в два раза сложнее. Вдруг – вторая. Третья.

По асфальту барабанит всё чаще, и Витю уже пригвоздило десятком, сотней холодных крупных бусин. Закрыв глаза, он тяжело поднимает голову, открывает пересохший рот и чуть высовывает язык.

Он еще никогда не пробовал настолько вкусной воды. Капля за каплей падает на обветренные губы, на опухший кончик изжеванного языка, приятно охлаждая его. И вот влаги собирается достаточно, чтобы Витя с усилием сделал глоток. Желудок тут же откликается ворчанием.

Расстегнув гидрофобную куртку, Витя сидит на холодном асфальте и пьет дождь. Он уже забыл об исчезнувшем путеводном свете, о медленно сдвигающихся стенах, о мраке, царящем вокруг, о невидимом преследователе, чей взгляд и сейчас сверлит затылок. Есть только дождь и темное небо, время от времени вспыхивающее и гремящее.

– Ты что здесь делаешь?

Голос – высокий, надменный – совсем рядом. Но Вите кажется, что он звучит только в голове. Видимо, уснул под этим тяжелым, совсем придавившим дождем…

– Эй, мальчик? – вновь слышится тот же голос, теперь удивленный.

– Глеб, – шепчет Витя, – брат, ты здесь. Я нашел тебя…

Кто-то трясет его за плечо. Затем подхватывает под мышки, усаживает.

– Совсем слабый…

– Кто он такой? Откуда? – раздается другой голос, похоже женский.

Витя открывает глаза. Перед ним худое лицо мужчины, освещенное льющимся непонятно откуда бледным светом. Впалые щеки покрыты негустой щетиной, рот приоткрыт, в нем – крупные зубы, глаза – два огромных черных круга. Мужчина громко дышит, вглядывается в мальчика.

– Где мой брат? – чуть слышно и как-то сонно спрашивает Витя.

– А вы были вместе? – Изо рта мужчины медленно выходит пар.

– Он ушел… две недели назад.

– А как зовут твоего брата?

– Глеб.

Лицо отстраняется, уходит в темноту, но крепкие пальцы – Витя только сейчас начинает чувствовать их хватку – продолжают держать за плечи.

– Не дай ему уснуть! – раздается громкий женский шепот. Тогда лицо вновь появляется.

– Смотри на меня, – говорит мужчина. – Мне в глаза.

И Витя смотрит. Он видит сбегающие по широкому лбу капли, видит черные глаза-круги, прямой, белый на их фоне нос, тонкие губы. Что-то кажется странным в этом лице. Будто чего-то не хватает… Спустя мгновение Витя понимает, и страх вспыхивает в груди. Выпучив глаза, он с криком руками зажимает рот, быстро ощупывает нос, щеки, подбородок, ищет на шее – респиратора нигде нет.

– Тише, тише! – Мужчина пытается успокоить его и поднять на ноги, но Витя отстраняется, насколько позволяют тиски чужих рук, и в ужасе смотрит по сторонам. Замечает вновь появившийся путеводный свет. Теперь он совсем рядом, в каких-то десяти шагах. Яркий белый луч подрагивает, отчего тень мужчины то уменьшается, то вырастает.

– Пойдем, – снова раздается женский голос. Теперь ясно: он исходит от этого света.

Мужчина оборачивается, что-то говорит, вновь смотрит на Витю. Тот испуганно шепчет:

– Кто вы?

– Вставай, – вместо ответа строго говорит мужчина и дергает его вверх, но, увидев, как забито сжимается Витя, продолжает уже мягче: – Ты весь продрог и устал. Мы отведем тебя туда, где отогреют и накормят. И… я знаю твоего брата.

* * *

Сидя на мягкой, покрытой белой простыней кровати, Витя чуть покачивается взад-вперед. Руками он цепляется за край, сминая простыню, поджимает скрещенные ноги.

Комната небольшая. Здесь есть лишь старый офисный стул, потерявший свою мягкую обивку, щербатый комод (из трех ящиков имеется один) и эта кровать. Сквозь прорези вертикальных жалюзи на нее падают полоски лунного света.

Сюда Витю привели двое: мужчина и женщина, державшая фонарик – тот самый «путеводный свет». Шли долго. Изможденный, Витя часто спотыкался, но его сразу поднимали, брали за руки справа и слева и вели дальше. Он втайне надеялся, что если притворится, будто потерял сознание, то этот долговязый мужчина его понесет. Но ни одна попытка «лишиться чувств» не увенчалась успехом: начинали трясти, громко звать, пошлепывать по щекам.

Огромный небоскреб, пикой возвышавшийся над остальными зданиями, встретил молчаливо и равнодушно. Его синие прозрачные стены, до блеска отполированные сквозняками, казались броней, облепившей плоть колосса. Он стоял в ночной тиши, мокрый от недавнего ливня, наполовину окутанный тьмой, а наполовину – светом полной луны и сиянием звезд. Млечный Путь отражался от подставленных боков, и казалось, что это свет из многочисленных окон. Казалось, что небоскреб действительно обитаем.

Убежище находилось на двадцать первом этаже. При мысли о том, что придется подниматься по лестнице (ведь всем известно – в Европе уже лет тридцать нет электричества), у Вити потемнело в глазах. Но опасения были напрасны: лифт всё же работал, хоть и полз ужасно медленно.

На этаже Витя насчитал еще шесть жителей. Все худые и крайне изнуренные. У каждого вокруг глаз черные круги. Половина – совсем старики, седовласые, с обвисшей морщинистой кожей, еле двигающиеся. Но и они вышли в коридор, чтобы посмотреть на позднего гостя.

Мужчина, несмотря на Витин голодный вид, сначала повел его переодеться. Заодно, хмурясь и что-то бормоча, осмотрел его раны на локтях и коленях, обработал странной шипящей жидкостью и замотал белой сетчатой тряпицей. Такой метод лечения удивил Витю – мама просто опрыскивала его царапины пенистой штукой из баллончика, и наутро всё заживало.

Одежда, которую мужчина достал из шкафа, оказалась Вите большой. Пришлось закатать штанины и рукава. А вот с ботинками на четыре размера больше ничего сделать не удалось, немного помогли покрепче завязанные шнурки.

Ужин был скромным: бутылка с водой – Витя ее тут же осушил, – банка консервированных бобов (где они взяли такое?) вперемешку с тушеным мясом и хлебец со вкусом картона. Странно было есть такую пищу: обычно всё что хочешь можно приготовить в 3D-печи, лишь заправляй вовремя картридж. Здесь, видимо, такого нет. Хотя и консервам Витя был очень рад – он не ел целые сутки.

После того как Витя выпил жидкость, оставшуюся в банке, мужчина попросил его немного подождать за столом и накрыл рукой крохотное плечо своей спутницы. Та, поправив белокурые волосы, испуганно глянула на мальчика, что-то прошептала. Хозяева поднялись, шаркнув ножками стульев по паркету, медленно вышли и притворили за собой дверь.

Витя тут же вскочил и аккуратно, чтобы не скрипнуть старыми половицами, направился к двери, прислушиваясь к голосам.

– Он же ребенок! – волнуясь, сказала женщина.

– Тем более, – мрачно ответил мужчина. – Он не сможет пережить то, что было с нами. Ты помнишь те одиннадцать дней? А двенадцатый, когда парализовало, когда превратилась в куклу?.. Мальчик этого не вынесет. Он сойдет с ума…

– Может… – Она ненадолго замолчала. – Может, он не заражен, может, всё обошлось? Я не могу… я видела, как засыпал мой сыночек, слышала, чувствовала, как остановилось его… сердце…

Послышались шорохи, всхлипы. После минутной тишины мужчина сказал:

– Если он не заразился до встречи с нами, то после уж точно.

– Господи! – выдохнула женщина. – И зачем мы заметили его…

Витя уже всё понял, хотя и гнал эти мысли. Теперь, после подслушанного разговора, неотвратимость того, что совсем скоро произойдет, захлестнула его. Стало так страшно, что он со слезами распахнул дверь и кинулся по коридору мимо ошеломленных людей, выпадая из проклятых ботинок. Немного пробежав, Витя споткнулся и упал, сильно ударившись подбородком. Его тут же подняли, крепко прижали и начали говорить что-то успокаивающее. Но Витя не слушал. Он кричал, вырывался, беспорядочно колотил по груди, плечам, голове схватившего, бился в истерике…

Его заперли здесь, в этой крохотной комнатке. И вот он сидит, чуть покачиваясь и вцепившись побелевшими пальцами в край кровати.

Долгую тишину прерывает щелкающий звук – в замке поворачивается ключ. Дверь со скрипом открывается. Мужчина недолго стоит в проеме, смотрит на Витю, затем, прикрыв дверь, проходит и садится на старый стул.

– Включи, пожалуйста, светильник, – раздается его надменный голос, – на комоде.

Витя насупленно поворачивается и замечает темное пятно светильника, тянется к нему, долго шарит рукой. Наконец он находит кнопку, и тусклый, постепенно усиливающийся желтый свет озаряет комнату.

Мужчина сидит, положив ногу на ногу. Одет он в старомодный костюм: лакированные туфли с острым носом, серые выглаженные брюки, однотонный жилет поверх полосатой рубашки с длинными рукавами. В руках мужчина держит кружку: пальцами правой – за кольцо ручки, а ладонью левой – осторожно под донышком.

– Возьми, – велит он, чуть взвесив кружку. – Это чай.

Витя молчит, хмуро смотрит в сторону, на щель приоткрытой двери. Тогда мужчина, чуть оторвавшись от стула, с тихим стуком ставит чай на комод.

Повисает долгое молчание. Мужчина неподвижно смотрит на Витю, Витя смотрит на дверь.

– Моя фамилия Бельский, – нарушает тишину мужчина.

Витя вздрагивает, поворачивает голову. Его удивленный взгляд упирается в острую коленку, обтянутую тканью.

– Не нужно так бояться меня, – говорит Бельский, сложив руки замком. Пальцы – белые и тонкие, с глубокими бороздами на костяшках и аккуратно подстриженными ногтями.

– Я и не боюсь, – хрипло возражает Витя. Горло всё еще саднит после недавних криков.

– Как тебя зовут? – Бельский неподвижен, только лениво шевелятся губы.

Пару раз вдохнув через рот и выдохнув носом, Витя называет свое имя. Бельский чуть заметно дергает пальцем – видимо, непроизвольно – и бесцветно спрашивает:

– Журавль – твой отец?

Витя удивленно поднимает глаза, видит усталую улыбку на его лице.

– Так папу называют его друзья…

– Ты очень похож, – всё так же лениво шевеля губами, замечает Бельский. – Но не на него. На мать.

Витя приоткрывает рот. Неужели этот человек действительно знает его семью? Значит, он поможет вернуться?.. И брат, наверно, где-то тут?

– А… вы говорили, что знаете Глеба…

– Мы действительно его знаем. Но сейчас, к сожалению, его здесь нет.

Услышав это, Витя понуро опускает глаза, вздыхает и с трудом подавляет внезапно нахлынувший зевок.

– Твой брат, – продолжает мужчина, – очень хороший человек, самоотверженный. Знаю, что за оградой его называют мародером. Думают, он ходит сюда, чтобы разорять пустующие квартиры и сбывать награбленное в преступном подполье. Но кому, спрашивается, нужно это старье?.. На самом деле Глеб и его товарищи помогают нам: приносят продукты, батарейки, новую одежду, другие необходимые вещи… в общем, то, что здесь, в Европе, не достать.

Витя, зевнув в кулак, неуверенно, будто боясь обидеть, спрашивает:

– Значит, вы и есть неспящие?

О людях, живущих в зараженной Европе, рассказывал брат. Говорил, им удалось победить смерть путем победы над сном. «И до конца дней своих они не сомкнут глаз…»

Бельский не отвечает, откидывается на спинку стула, отчего тот жалобно скрипит.

Вновь тишина заполняет комнату. Она давит на веки, и те медленно опускаются. Вите кажется, что он совсем не в Европе, а дома. И даже слышатся шаги сестры в коридоре, и шум внизу – мама готовит что-то на ужин.

Витя клюет носом, вздрагивает и открывает глаза. Он всё в той же комнате, и Бельский всё так же сидит, обхватив коленку и чуть покачивая стопой.

– Попей чаю, – вновь предлагает он. – Остыл, но всё же…

Витя с опаской косится на кружку и замечает, что руки и ноги ужасно тянет, спина ноет, а шею больно поворачивать. Хочется лечь наконец в эту мягкую, чистую, белоснежную постель и расслабиться.

– Можешь лечь не раздеваясь, – словно читает мысли Бельский.

Помедлив, Витя поддается соблазну. Он с ногами забирается на кровать и, подумав, ставит подушку ребром, садится, упершись в нее спиной. Берет кружку, с излишней осторожностью отхлебывает. Чай действительно остыл.

Бельский молча наблюдает. Под пристальным взглядом его кругов-глаз становится не по себе. Кажется, будто он что-то задумал.

– Я видел дрона, – говорит Витя, лишь бы не было этой гнетущей тишины. – Здесь, в городе.

– И тебе удалось уйти? – В голосе мужчины слышится удивление, но затем он, о чём-то поразмыслив, спокойно произносит: – Это был чистильщик. Машина, работающая в автономном режиме. Вот уже тридцать лет они приводят Европу в порядок. Ты заметил, какие у нас чистые улицы? – Витя кивает, вновь отхлебывая чай. – Ни мусора, ни пыли, ни животных, ни людей, ни их останков… Лишь сквозняк.

Витя, услышав про останки, представляет, как чистильщик залетает через главный вход в один из небоскребов, под завязку набитый телами. В их остекленевших глазах отражается металлический корпус и изумрудный луч, беспрестанно шарящий по головам. С дроном происходит что-то странное: он начинает краснеть, раскаляться, и тела вокруг вспыхивают, и вопль наполняет город…

Судорожно вздохнув, Витя вздрагивает и вновь оказывается в комнате. Он немного съехал с подушки, а пустая кружка лежит у него на животе.

Бельский смотрит на него.

– Ведь ты зарегистрированный, – замечает он. – Таких дроны обычно не трогают, разве что в крайних случаях.

– Если совершил преступление? – спрашивает Витя, в очередной раз зевнув.

– Если ты – террорист.

За окном раздаются тихие хлопки, друг за другом мелькают тени. Витя, нахмурившись, поворачивает голову.

– Всего лишь птицы, – поясняет Бельский, даже не взглянув туда. – Летят на юг, к Стене. На смерть.

Последнее слово будто отражается от стен, проходит сквозь стекло и гулким эхом летит вслед за пернатыми. Старается предупредить? Остановить? Вернуть обратно в старые гнезда?.. Но можно ли предотвратить то, что уже случилось?

– Зачем же они это делают?.. – Судьба птиц взволновала Витю.

– Инстинкт, – отвечает Бельский, всё же посмотрев на мелькающие тени. – Тысячелетиями холод гонит их в теплые края. И это не могут изменить даже лазерные турели вдоль береговой линии. С каждым годом птиц в периметре становится в разы меньше: оставшиеся по какой-либо причине на одну зиму погибают под лазерами на следующий год, а их потомство – еще годом позже. Я посчитал – через шесть с небольшим лет перелетных птиц в Европе совсем не останется.

– Вы так много знаете, – тихо заметил Витя.

– Мы? – ухмыляется Бельский, и Витя впервые замечает на его лице улыбку. – Когда я был ребенком примерно твоего возраста, я тоже думал, что взрослые много знают. Знают, как лучше, знают, зачем живут, знают, что вообще такое этот мир. И наивно полагал, что, когда вырасту, тоже буду знать… Но на самом деле никто ничего не понимает, все лишь летят по жизни в каком-то трансе, надеясь, что это знание где-то там, впереди, что оно откроется прежде смерти. Ведь там уже будет всё равно.

Шелест крыльев смолкает, и в комнате снова становится тихо.

Витя крутит кружку в руках. На ее белой поверхности распластался, извиваясь и заворачиваясь, изрыгая пламя и пуча глаза, китайский красный дракон. Когтистыми лапами он цепляется за черный контур облаков и, кажется, вот-вот сорвется вниз, на землю, чтобы опалить всё вокруг.

– Ведь я умру? – спрашивает Витя, не поднимая глаз.

Бельский не отвечает. Он вообще не издает никаких звуков, даже чуть слышное дыхание, до этого всё время сопровождавшее тишину. И тогда Витя решается посмотреть.

Поза мужчины изменилась. Теперь он сидит с опущенной головой и скрещенными на груди руками, отчего рукава пиджака поднялись, открывая худые волосатые запястья. Кажется, будто он уснул. А может быть, и правда уснул. «И до конца дней своих они не сомкнут глаз…»

Снова зевнув, Витя ложится на бок, лицом к окну. Полоски жалюзи чуть шевелятся, и за ними видны тени соседних домов, подсвеченных сверху сиянием звезд.

Он вспоминает маму. Ее нежные руки, гладящие по волосам, ее успокаивающий шепот, ее тепло. Ведь она сейчас плачет, ходит из угла в угол, заламывает руки, думает о пропавшем сыне…

А отец… Он всегда был добрым, даже когда Витя приходил с улицы весь в грязи или нечаянно ломал какую-нибудь вещь. Он часто рассказывал интересные истории из своего детства и не только. Сейчас наверняка сидит за кухонным столом, обхватив голову руками, а сгорбленная спина поминутно вздрагивает.

И сестра Катька, обидчивая и порой вредная, но такая же ласковая, как мать, и умная, как отец. Лежит, ворочается, никак не может уснуть. Всё думает о той колкости, которая оказалась последним словом, что услышал от нее младший брат.

Глеб…

– Спи спокойно, – раздается знакомый шепот. Брат! Он все-таки здесь, рядом…

Из закрытых глаз Вити текут слезы. Они пробегают по правой щеке, оставляя прохладный след, и растворяются в белоснежной простыне. С каждой секундой простыня сильнее обволакивает тело, и уже невозможно пошевелить ставшими слабыми руками и ногами.

– Спи спокойно, – вновь шепчут над ухом.

Тело медленно проваливается в мягкую кровать, проходит сквозь нее, всё ниже и ниже. Витя безвольно парит, ни о чём не думая, ничего не чувствуя.

– Спи…

Глава X. Аманда

1 сентября. Центральный Китай. 501-й

Резкий щелчок раздается прямо в черепной коробке, эхом разносится по комнате. Ощущение, будто что-то уходит безвозвратно, утекает в белый свет, беспощадно бьющий в глаза.

Боли нет: перед операцией женщина опрыскала затылок 501-го обезболивающей жидкостью. Встряхивая баллончик, она бормотала что-то сочувственно-успокаивающее вроде «Это не больно» и «Всё будет хорошо». Интересно, она впервые занимается подобной хирургией?..

– Почти всё, – раздается ее тихий голос. – Потерпи еще немного.

Когда они только зашли в залитое бледным светом помещение, гейша сняла маску. Под ней оказалась девушка лет двадцати пяти с раскосыми глазами и бледным, очень знакомым лицом.

В комнате также был крепкий парень, похожий на вышибалу из старых фильмов. Лицо его было скрыто черной маской. Увидев вошедших, он грузно встал, уперев расчерченные странными символами руки в расставленные колени.

Глаза парня скрывали очки, стекла поблескивали синим, но 501-й всё равно ощущал тяжелый, недоверчивый взгляд. К ноге парня цеплялась раскрытая кобура с лазером. 501-й хотел просканировать этого вышибалу через Систему, но осекся, вспомнив свое положение.

Ему предложили сесть в странного вида кресло, спинка которого была чуть наклонена, под ноги и локти имелись специальные подставки, а голова закреплялась в каркасе. Никогда прежде 501-й не встречался с подобным сооружением. Хоть оно и напоминало средневековое орудие пыток, он всё же сел – в глаза ударил белый свет. Вышибала встал слева, а гейша, надев прорезиненный фартук и перчатки, – сзади. Начали греметь металлические предметы, послышался плеск воды.

Он всё сразу понял, но не стал сопротивляться. Зачем? Всё равно не получится самостоятельно выдрать эту железяку, скорее уж размозжить голову. Даже страшно вспомнить боль, атаковавшую его по команде Системы… Вот где настоящий пыточный инструмент.

Вновь раздается щелчок, затем чмоканье. Новый чувствует, как по шее стекают теплые струйки. Что-то металлически брякает, и спустя долгую минуту мужчина произносит по- японски:

– Только по краям, чтобы не шла кровь.

Этот голос – хорошо поставленный и звучный – мог бы принадлежать популярному актеру, часто выступающему перед очарованной публикой. Бархатистый баритон заставляет притихнуть, вслушиваться в каждое слово. 501-й, желая увидеть говорившего, поворачивает голову, пытается уйти от надоевшего света, но на лоб ложится огромная теплая ладонь, и тот же голос вещает:

– Тише! А то потеряешь много крови.

Слышится тихое жужжание, доносится странный запах… 501-й никогда такого не чувствовал, даже не с чем сравнить…

Наконец мужчина произносит:

– Спасибо, Аманда, дальше я справлюсь.

Услышав его слова, 501-й перестает дышать. Каждый его нейрон охватывает странное чувство. Сродни тому, что было тогда, после смерти, когда он обнаружил себя живым в капсуле для сна, но сейчас оно намного сильнее и… горше.

Из глаз 501-го вырываются слезы. Мышцы лица сводит, отчего оно превращается в гримасу.

– Макс, ему больно?.. – спрашивает девушка.

– Исключено, – отвечает баритон.

501-й судорожно вздыхает и вздрагивает. Из его приоткрытого рта помимо воли вырывается стон.

– Хватит, – говорит девушка. – Я выключу лампу.

Тихое жужжание прекращается, и на плечи 501-го ложатся крепкие ладони. Белый луч перестает слепить его.

Перед глазами появляется расплывчатое лицо. Девушка смотрит нахмурившись, вытирает 501-му щеки. Тогда он вспоминает.

– Аманда, – сбивчиво шепчет он. – Аманда Ли…

Сразу же после инцидента в Японии 501-й пытался найти ее родителей. Образ девочки фотографией отпечатался в сознании. Его-то он и дал Системе, подкрепив командой. И, как ни странно, нашел мать.

Лицо девушки каменеет, отдаляется.

– Ты ему сказала свое имя? – раздается баритон. – Откуда он знает тебя?

– Я… я не говорила…

Мать заявила о пропаже дочери, предоставив в Надзор 3D-снимок и описание внешнего вида, включая одежду и особые приметы. Она также сообщила, где в последний раз видели девочку…

501-й смотрит на девушку, медленно отступающую шаг за шагом.

И, конечно же, мать оказалась зарегистрирована. Новый узнал о ней всё что можно: ее муж недавно погиб в уличной потасовке, а родители один за другим умерли от передозировки; всю жизнь она проработала медсестрой в японской частной клинике; родила здорового ребенка, и муж настоял дать девочке имя матери…

– Я не… – начинает 501-й и тут же захлебывается словами.

– Аманда, откуда он знает тебя?

– Я не убивал ее… – судорожно выдыхает 501-й. Слезы льются из его широко раскрытых глаз.

– Кого? – испуганно спрашивает девушка. Она всё отступает назад, и только сейчас становятся заметны кровавые пятна с подтеками на ее фартуке – следы операции.

501-й рвется вперед, но крепкие руки мужчины прижимают его к спинке кресла.

– Почему вы не зарегистрировали ее?! – орет 501-й. Пытается вырваться и слышит кряхтение сзади.

Девушка, по-прежнему пятясь, что-то говорит, но слов не разобрать.

В ухо вырывающемуся 501-му ударяет горячее дыхание – его быстро перехватывают спереди.

– Какого черта?! – раздается напряженный баритон.

– Почему не зарегистрировали?! Она мертва! Мертва! Из-за вас! Вы ее убили…

Аманда Ли-старшая, еще сильнее побледнев, закрывает рот руками. Ее спина наконец упирается в стену. Вздрагивая, девушка оседает на пол.

* * *

Что бы сделал 501-й, если бы вырвался? Он не знает. Хорошо, что Макс удержал его.

Долго не мог прийти в себя. Что-то кричал, выкатывая красные от слез глаза. Вновь и вновь клялся, что никого не убивал. Обвинял несчастную Аманду, сжавшуюся и рыдавшую у стены напротив…

Еще он помнит железную, наполненную кровью миску, где лежал его почерневший чип. Сгорел, когда гейша пустила в него разряд. Удивительно, как сам 501-й остался жив?

Успокоился он резко и неожиданно даже для самого себя. Макс не поверил, продолжал держать еще несколько минут.

Теперь 501-й вместе с ними спускается в кабине лифта, в древней прозрачной коробке, перемещающейся только вверх или вниз. Перед глазами проносятся этажи-улицы – то пустые, темные и грязные, то оживленные и ухоженные.

До этого лифт несколько раз останавливался и в кабину заходили незнакомцы. Некоторые подозрительно косились на 501-го – на две головы выше обычных людей – и поспешно выходили на нужном им этаже.

Макс еще в операционной замотал голову 501-го бинтами, грубыми движениями облачил его в серый балахон с капюшоном, дал такую же, как у себя, маску и, напоследок, опрыснул жидкостью из стеклянного флакончика. «Это аромат», – объяснил он. Хоть у 501-го ДНК такая же, как у всех Новых, его выдает отсутствие чипа. Куда лучше представиться уличным сканерам и патрульным дронам под чужим именем зарегистрированного гражданина, чем рисковать, расхаживая в открытую. Но на вопрос, чей «аромат» дал ему Макс, тот так и не ответил.

Этажи становятся всё беднее. Кое-где даже нет освещения, и во мраке вдоль стен шевелятся бесцветные фигуры.

О произошедшем в операционной никто не говорит, хотя воздух едва ли не искрится от напряжения. Макс порой посматривает то на 501-го, то на Аманду, которая еще перед выходом спрятала распухшее от слез лицо за маской.

501-го не покидает ощущение неполноты чувств и беспомощности. Всю жизнь его окружали цифры, точные значения. О любом человеке и предмете можно было свободно получить информацию в Системе. Теперь же приходится обо всём узнавать самостоятельно.

– Куда мы едем? – спрашивает он.

– Туда, где нет Новых, – нехотя отвечает Макс. – На самое дно цивилизации.

501-й не возражает. Эти люди спасли его от Системы, когда та решилась изъять бракованное изделие из своих рядов. Но… что теперь? Что сулит будущее? Он наконец начнет жить?

Поддавшись неясному порыву, он проводит пальцами по стеклу лифтовой кабины. Чувствует холод, гладкость, вибрацию от движения вниз… Эта вибрация доходит до ладони. Стекло медленно начинает запотевать. Никогда 501-й не испытывал настолько отчетливые тактильные ощущения.

Еще он чувствует запах. Химикат, которым моют лифт. 501-й вдыхает его всё глубже, и горечь запаха ощущается даже на языке.

В верхней части стекла, сразу над рекламой какого-то нового-старого гаджета, он замечает зеленоватое мигание – время, температура, мелькающие цифры 27, 26, 25…

Снаружи плывут этажи. Их однообразие сменяется зеленью парка. Огромное пространство в двадцать ярусов. Свет утреннего солнца проникает через далекие окна-стены, падает на круглые кроны деревьев, то тут, то там парящих на платформах. Между ними проплывают прогулочные электрокары. Одни останавливаются у какой-нибудь платформы, и из кабин выходят люди без масок, ступают по сочно- зеленой траве, садятся в тень от нависшей кроны и слушают пение птиц, вьющихся вокруг. Другие летят дальше, к водопаду, низвергающемуся с пятидесятиметровой высоты в водохранилище.

«Как же это… живо, – думает 501-й. – Всё так по-настоящему… и так прекрасно».

Лифт спускается ниже: становится видно, что по уложенным брусчаткой дорожкам, меж рассаженных ровными рядами экзотических деревьев, прогуливаются пары и группы людей. Мужчины и женщины, все крепкие и подтянутые, переговариваются и шутят, обмениваясь улыбками.

– Эти люди даже не представляют, что происходит на верхних и минусовых этажах. Впрочем, как и ты, – говорит Макс, проследив взгляд 501-го. – Они не знают, как это – жить в затхлой крохотной квартирке со сломанной вентиляцией, каждый день ходить на работу по вечно темным и грязным коридорам своего кондоминиума и наблюдать за копошащимися в мусоре нищими, всё время помнить о картридже в 3D-печи, наполнитель в котором кончится завтра, а кредитов купить новый нет. О вечном карантине и о маске, без которой не пустят на работу.

– Почему жители тех этажей не придут сюда? – спрашивает 501-й, не отрывая взгляда от парка.

Макс поворачивает к нему маску, молчит.

– Эти, – отвернувшись, кивает он за стекло, – были рождены в семьях ученых, художников и поэтов еще до начала демографической катастрофы. Их родители, чьи профессии очень ценились в век утопии, обеспечили чадам беззаботную жизнь в прекрасном парке. – Подумав, он добавляет: – Но сами чада не смогут передать свой статус потомкам. Видишь? В этом раю нет ни одного ребенка.

– Макс, ты не ответил… – говорит 501-й, но в эту минуту номер этажа приближается к единице, останавливается на нуле и уходит в минус – дивный сад за стеклом уплывает вверх.

* * *

Худой – чересчур худой – человек скрючился над зажатой между коленей черной коробкой. Из круглой сетки с хрипами и свистом вырывается русская речь:

«На ковре-вертолете

Мимо ра-ду-ги

Мы летим, а вы ползете.

Чудаки вы, чудаки!..»[2]

– Слышал такую? – говорит он, лукаво поглядывая снизу вверх через щели ромбовидной маски.

– Н-нет, – тянет Макс, задумчиво смотря мимо, в дальний угол станции, где вдоль стен расселись столетние старухи, лопоча между собой и зазывая каждого прохожего купить у них «американскии изделия!» и «овощи домашнии, не дрянь из всемогущей печки!».

– Надо? Такого в Системе не найдешь, – говорит худой и, получив кивок, шарит в висящих, как на вешалке, лохмотьях.

Макс достает небольшое продолговатое устройство, протягивает ему. Худой перестает шарить, берет устройство и вставляет в свою черную коробку, затем вновь лезет за пазуху.

– Где ж эта хреновина, черт ее дери…

501-й и Аманда стоят неподалеку. Она купила в автомате с напитками бутылочку ядовито-желтой жидкости, фосфоресцирующей во мраке станции, и жадно пьет, оттянув низ маски. Ее тонкая бледная шея содрогается при каждом глотке. А 501-й с интересом озирается вокруг.

Необычное место. Похоже на рынок из одной старой книги, но не под открытым небом, а под тоннами бетона, железа, стекла и полимеров вперемешку с людской массой на минус двадцать шестом этаже города. По словам Макса, здесь когда-то было метро. Теперь посреди платформы установлен телепорт, а вокруг него сгрудились торговцы. Они восседают в сколоченных из чего попало киосках, в притащенных непонятно откуда полицейских будках и ужасно древних сооружениях с табличкой «телефон», на раскладных табуретах и просто на земле, окруженные кучами хламообразного товара. Продают всё, начиная от всевозможных безделушек и заканчивая старыми электрокарами, припаркованными в тоннеле, где когда-то носился состав.

Китайская система оповещения – похоже, не автоматическая – визгливым женским голосом сообщает:

– Транзит из Японии. Прибудут… через тридцать секунд…

Остальные слова тонут в гомоне торговцев. Они уже устремили взгляд на телепорт, разгорающийся фиолетовым. На платформе появляются контуры человеческих фигур.

Аманда прижимается к 501-му.

– Это Ясуо решил назвать ее так, – шепчет она по-японски, уткнувшись ему в грудь. – Я предлагала назвать Киоко, но он настоял… Когда я забеременела, хотела избавиться, всё равно никто теперь не рожает. – Гейша недолго молчит, тяжело дыша, потом продолжает: – Но он уговорил, сказал, что всё будет хорошо… Первые месяцы скрывала от друзей и соседей, а потом… Надо мной даже смеялись: «Самоуверенная, глупая. Ладно еще лет двадцать назад пробовали, а теперь-то зачем?» И когда родила, живую, здоровенькую, никто не поверил. А я просто с ума сошла от счастья…

501-го переполняет жалость к девушке, но он не знает, что делать. Обнять ее? Сказать что-нибудь утешительное? Заверить, что всё будет хорошо?.. Он лишь стоит, растерянно смотря на прибывших японцев и на торговцев, наперебой предлагающих им купить чуть ли не душу.

– Вот! – раздается голос худого. В руках он держит белую карточку.

– Сколько? – спрашивает Макс.

– Двадцать. – Худой проводит пальцем по карточке и протягивает вперед.

Макс касается ее пальцем. Расчет произведен.

Худой, раскланиваясь, собирается уйти, но натыкается на пристальный взгляд, спохватывается и вынимает устройство Макса из своей коробки, всё еще зажатой между коленей.

– Пожалуйста, слушайте на здоровье…

Макс, забрав устройство, цепляет его за ухо.

– Транзит в Светлый Бор через пять минут, – раздается визгливый женский голос.

– Потом она часто болела… а детских врачей не найти. Но я сама была медсестрой, лечила как могла…

501-й замечает приближающегося Макса. Он хмуро смотрит на них.

– Аманда… – 501-й, испытывая неловкость, аккуратно пытается отстранить гейшу от себя.

– Мы подумали, что так будет лучше… что за ней не будут следить, как за остальными. Что она будет счастливее, не видя этот грязный мир. До пяти лет не выпускали из дома вообще, прятали от соседей, говорили, что погибла при рождении. Мы любили ее… так сильно любили…

Макса кто-то хватает за руку, останавливает. Он с раздражением вырывается.

– Эй, дружище, – говорит торговец по-китайски, нарисованная на маске улыбка чуть подсвечена неоном. – Хочешь расслабиться? Пилюли – высший сорт…

– А потом Ясуо убили. – Аманда, наконец, отступает на шаг и шепчет: – Моя доченька так любила дождь… видела в кино…

Она пытается осторожно поднять маску, но та соскакивает с головы и падает. Прохожие оглядываются, смотрят на незакрытое лицо: как неприлично!

– Что ты ей сделал? – Макс оказывается рядом и мечет свирепый взгляд в 501-го, подхватывая Аманду под руку.

– А я… – говорит та, судорожно вздыхая и прикрывая рот ладонью. – Я не уследила…

– Надень, смотрят же! – Макс подбирает маску гейши и злобно спрашивает 501-го: – Что ты ей сделал?!

– Ничего, – растерянно отвечает тот.

Макс угрожающе надвигается и резким движением прикладывает палец к уху с прикрепленным устройством.

– Вот же черт костлявый, – говорит он, уже забыв о 501-ом. – Неполную продал.

Он озирается, пытаясь высмотреть в толпе торгаша, но тщетно.

– Ладно, идемте. Скоро транзит.

Глава XI. Сол

1 сентября. Светлый Бор. 501-й

Яркая вспышка обрисовывает дождевые нити, и сквозь их сеть видны очертания небоскребов. Доносится гулкий раскат грома. Бледный свет редких фонарей, падая точно вокруг столбов, отражается от мокрого асфальта. Высотки замерли вдоль улицы молчаливыми монолитами. Почти все окна погашены, лишь немногие – на нижних этажах – озарены желтым. В них двигаются силуэты.

Улица большая: целый проспект с широкими тротуарами и шестиполосной дорогой, обсаженной высокими деревьями. Видно, что за растительностью давно не ухаживают: кроны разрослись, полностью затеняя тротуар; ветви дотянулись до окон и проникли внутрь квартир. Но жильцам, по-видимому, это не мешает.

За всё время, проведенное здесь, 501-й не увидел ни одного человека. Даже на платформе телепорта было всего трое: Макс, Аманда и он. Этот город непохож на азиатские. Здесь… тихо. И совсем пусто. Даже припаркованных электромобилей не видно.

– Добро пожаловать в Светлый Бор, – говорит Макс, всю дорогу молча державший Аманду за руку. В холодном ночном воздухе его дыхание превращается в пар.

Они уже сняли маски – здесь, видимо, можно. 501-й впервые видит открытое лицо Макса. Короткие рыжие волосы, такая же щетина и тонкая косичка на подбородке. Мощный лоб нависает над бровями, придавая угрюмый вид. Губы напряжены, и от крыльев носа уходят вниз глубокие морщины.

– Почему здесь никого нет? – спрашивает 501-й, всё разглядывая Макса. Тот ухмыляется – косичка на подбородке вздрагивает.

– Ночь, рабочий люд отдыхает, – отвечает он по-русски.

501-й не сразу понимает – без чипа переключаться между языками стало сложнее. Китайский, русский, японский, снова русский… Да и со зрением порой происходит что-то странное. Во время транзита он видел вокруг себя не фиолетовое марево, как обычно, а необозримую черноту космоса, и в ней – сияние миллиардов звезд, спирали гигантских галактик, мигающих всеми цветами, тучи проносящихся во всех направлениях золотистых точек… Галлюцинация?

– Я зайду на студию, – говорит Макс Аманде, теперь уже по-японски, и бросает взгляд в сторону 501-го. – Проводи нашего… гостя.

– Хорошо, – соглашается та, приподнимается на цыпочки и клюет Макса в щетину. Тот по-прежнему странно смотрит на 501-го, и ему становится не по себе.

Наконец, Макс, обняв Аманду на прощание, сворачивает в переулок и пропадает в темноте. Они остаются вдвоем.

Дождь барабанит по проезжей части, а тротуар, скрытый разросшимися кронами, остался сухим. 501-й снимает капюшон и расстегивает балахон. Редкие капли всё же просачиваются сквозь сплетенные листья и стучат по маске Аманды, поднятой наподобие козырька.

501-й ощущает незнакомый запах. Будто аромат какого-то чудесного пышного цветка. Он кружит голову, словно вот-вот упадешь в благоухающее море. 501-й поворачивается к Аманде, и запах становится сильнее.

– Вы из «Человечества»? – спрашивает 501-й.

От его голоса Аманда вздрагивает, поднимает чуть испуганный взгляд. 501-й осознает, что говорил по-русски. Вздохнув, он повторяет по-японски.

– Я всё равно тебя не понимаю, – отвечает она, растерянно улыбаясь, но после минутного колебания принимается рассказывать: – Макс, – кивок в сторону, – встретил меня в Токио – откликнулся на сообщение о пропаже ребенка. Я думала, что дочь нашлась и он приведет ее, но… Он предложил помощь. Понятия не имею, как он узнал, что у меня больше никого и ничего нет. Меня уволили, выяснив правду о незарегистрированном ребенке, вызывали на допрос в управление и грозились… Макс привел меня сюда, в Светлый Бор, и… всё мне объяснил.

Аманда смотрит прямо в лицо 501-му. В ее глазах больше нет прежней неуверенности. Теперь, насколько понимает Новый, там плещется злость.

Что объяснил ей Макс? 501-й хочет спросить, но что-то его удерживает… Зеленые глаза, полные ненависти и укора. Взгляд вонзается прямо в сердце, процарапывает душу.

Аманда наконец отворачивается и одним движением надвигает маску на лицо. Больше она не говорит ни слова.

* * *

Они стоят в лифтовом холле отеля, ждут прибытия кабины. Слышно, как этажом выше сквозь открытое окно косой дождь хлещет по кафелю. Хорошо, что успели дойти – от начавшегося ливня не спасли бы даже разросшиеся кроны.

501-й окидывает помещение взглядом. В ярком желтом свете ламп застыли высокие колонны, бросающие отражение на полированные плиты пола. На плитах же разместились символы, очень похожие на знакомые иероглифы. 501-го накрывает дежавю.

Аманда молча снимает маску, как только открываются двери лифта. Ее серьезное лицо сейчас очень красиво: маленький острый подбородок, прямой нос и большие раскосые глаза – изумрудные, совсем как луч дрона. Странно, но сперва Аманда казалась 501-му совершенно обычной девушкой. А теперь даже чересчур худая фигура выглядит стройной и подтянутой. И ростом она будто бы стала чуть выше, хоть и осталась такой же миниатюрной.

– Что? – спрашивает Аманда, перехватив его взгляд.

501-й вздрагивает и смущенно опускает глаза, затем вовсе отворачивается. Эта девушка кажется ему привлекательной? Но как? Новые не могут испытывать ничего подобного. Это невозможно чисто физиологически…

– Нам на восьмой этаж, – говорит Аманда и неожиданно добавляет: – Как мне тебя называть?

– Как называть? – переспрашивает 501-й.

Она хочет знать его имя? Нужно представиться? Но как? Пятьсот первый?

Он осознает нечто очевидное, что раньше его совсем не тревожило. 501 – это же просто серийный номер, последние три цифры, сухие и безжизненные. Номер очередного изделия ЗПСП. Имя? Его у 501-го никогда не было.

– Знаешь, – начинает Аманда доброжелательно, взгляд ее становится мягче, – я впервые так близко общаюсь с… Новым. Так странно… – Она замолкает, видно побоявшись сказать что-то лишнее, обидное.

Внезапно девушка делает шаг к 501-му, проводит пальцем с ровным розовым ногтем по серебристому номеру на комбинезоне, который выглядывает из-под расстегнутого балахона. Сдвигает серую ткань, мешающую полностью увидеть длинный код. И наконец останавливается на последних трех цифрах.

– Sol, – читает она с улыбкой. – Тебя зовут Сол.

* * *

Автоматические жалюзи с тихим шелестом раскрываются, в комнату один за другим врываются солнечные лучи. Они падают ему на лицо, теплые, щекочущие. 501-й приоткрывает глаза. Тени в углах растворяются; очерчиваются линии полок, заполненных книгами; мелкие соринки коллоидной взвесью витают в свежем воздухе.

Стеклянная панель на стене перед ним украшена шевелящимися цветами. Красные бутоны медленно просыпаются и поворачиваются к солнцу. Листочки, разворачиваясь, отходят от гибких зеленых стволов. В верхнем левом углу скромно мигают часы. Десять ноль-ноль. Он проспал целых семь часов?

– Система, новости, – командует 501-й, лежа в кровати и растирая ладонями лицо.

Цветы исчезают, на стекле появляется знакомая лента. Как же давно он ее не видел!.. 501-й жадно шарит глазами, вчитываясь в ровные строчки. Он никогда раньше не испытывал такого информационного голода. И сейчас не может насытиться событиями, научными открытиями, политическими сводками и прочим контентом, который, как он понял совсем недавно, всё равно не оставит после себя ничего, кроме обманчивой уверенности в том, что ты еще не потерял связь с цивилизацией. Что ты не одинок.

Без каждодневной порции новостей 501-й ощущал сильнейшую пустоту внутри. И эта пустота заполнялась сейчас потоком символов на стеклянной панели. Как же древние жили без них?..

Он вдруг понял, что неосознанно перебрался на край кровати и сидит, сгорбившись и уставившись в пустую стену – кто-то отключил панель.

– Выспался? – раздается голос Аманды, и 501-й поворачивает перебинтованную голову.

Девушка стоит в дверном проеме и смотрит на него. С непонятной улыбкой на лице она скользит глазами по его голому торсу, по ногам, накрытым сморщенной простыней.

– Впервые в жизни, – отвечает 501-й.

– Нужно сменить тебе повязку, – говорит Аманда, и он непроизвольно оглядывается на подушку, усеянную пятнами засохшей крови. – Хочешь есть?

– Нет. Я бы только… принял душ? – Последнюю фразу он говорит неуверенно, точно вспоминая, как это называется у Разумных.

– Да, конечно… – Аманда моргает. – За той дверью. – Она кивает в сторону.

Немного поколебавшись, 501-й встает – простынь спадает, повисая на кровати, – и поворачивается спиной к Аманде. Позади раздается странный звук, и он оборачивается.

Побледневшая девушка разглядывает его круглыми глазами. Брови нахмурены, на лице гримаса… отвращения? Или страха? 501-й недоуменно прослеживает ее взгляд, смотрит вниз на свой живот и ноги. Аманда резким движением прикрывает ладонью рот, пятится и быстро исчезает за дверью в коридор.

501-й растерянно озирается. Что ее так напугало? Неужели вид его тела? Но ведь Новые идеальны. Они все красивы, созданы не по какому-то там образу и подобию, а натурально…

Он смотрит на дверь в ванную комнату. По стеклу, прозрачному только изнутри, вьются растения и наливаются краской цветки. Внутри он останавливается перед зеркалом, начинает разматывать повязку. Кровь засохла, и ткань отдирается не сразу, а на последних витках – с болью.

501-й заходит в душевую кабину. Дверь автоматически прикрывается за спиной, сверху и сбоку льется вода. Конечно, не такая, как в капсуле для сна. Здесь больше примесей – на языке чувствуется явный металлический привкус. Тело впитывает живительную влагу и тут же с потом выделяет отработанные организмом вещества. У всех Новых это происходит во время сна и незаметно: автоматика капсулы всё делает сама.

Теплая вода льется дождем, стекает по гладкой коже. 501-й замечает розовый кружок на животе – след от выстрела. Ранение, по-видимому, было сквозным, и, значит, на спине шрам тоже есть. Может, это испугало Аманду?.. Аккуратно трогает затылок – уже не кровоточит, у Новых всё заживает быстро. Морщась, проводит пальцем по кромке раны. Идеальный квадрат. Поколебавшись, трогает в самом отверстии. Неорганический, но живой и теплый материал. Переходник к мозгу.

«Я как новорожденный, – думает 501-й, – на конвейере, жду своей очереди для получения чипа…»

По голосовой команде душ выключается, но на следующие слова никак не реагирует. Неужели в этой кабине не предусмотрен фен для тела? И полотенца нигде нет…

Прошлепав по паркету обратно в комнату, 501-й вытирается простыней. Чуть поискав, берет в руки свой зеленый комбинезон. Нить серебряных цифр поблескивает в лучах утреннего солнца.

Sol… Надо же. Последние цифры действительно похожи на латинские буквы.

– Сол, – произносит 501-й.

Его имя. Неужели это действительно его имя? Как странно… Никогда он не ощущал острой необходимости иметь буквенный позывной, но теперь кажется, что всё это время был лишен чего-то важного, нужного и… человеческого.

Он снова повторяет имя, привыкая, притираясь к нему. Теперь так его будут называть всегда?.. Бросает взгляд на остальные цифры. А эти зачем? Теперь они – ненужный хлам, отработанный материал, рудимент его личности. Он поддевает ногтем, и первая цифра «1» нехотя покидает ткань комбинезона. За ней следуют остальные, пока не остается всего три.

Из-за двери доносится музыка. Кто-то поет… по-русски? Но слов не разобрать, нужно подойти поближе, приоткрыть дверь…

Надев комбинезон, Сол выходит в коридор.

Ряды пронумерованных деревянных дверей тянутся вдоль голых красных стен. В отличие от комнат, интерьер коридора выполнен по моде двадцатого века времен милитаризма: ничего лишнего. Здесь нет ни картин, ни живых цветов, ни ваз…

Из комнаты напротив доносится чуть приглушенно:

«За звезду полжизни, за луну свободу.

Я целую небо, а оно льет воду.

За звезду полжизни…»[3]

И знакомый бархатистый голос:

– Макс Прохнов снова с вами на волнах радио «Волга»! Пожалуй, единственного радио во Вселенной! Это чудесное солнечное утро мы проведем вместе: вы, я и замечательная музыка!..

В конце коридора визжат открывающиеся створки лифта. Сол тут же ныряет обратно в свою комнату и замирает за приоткрытой дверью.

Слышатся тяжелые быстрые шаги – Макс в студии, значит, это кто-то другой. Через несколько секунд человек останавливается прямо напротив Сола, их разделяет только деревянное полотно. Пришел знакомиться? Интересно, кто это?

Сол хочет открыть и посмотреть, но останавливается, услышав приглушенный стук и скрип старых петель.

– Влад! – раздается голос Аманды.

– Он здесь? – хрипло и тихо спрашивает незнакомец.

– Да… Влад, он ведь…

Слышится непонятная возня, шуршание ткани. Солу ужасно интересно, что там, но он не решается выйти.

– Что случилось? – спрашивает мужчина.

– У него там… Влад, он же как из того старого ужастика… как живой манекен…

Тишина. А потом незнакомец произносит:

– Он ведь идеальный.

– Идеальный кто? – Голос Аманды дрожит. – Его даже нельзя назвать…

Не рассчитав, Сол слишком резко открывает дверь, и девушка обрывает фразу. Посмотрев на незнакомца, он натыкается на ледяной взгляд.

И сразу узнает этого человека. Тот же коричневый плащ – теперь Сол замечает на нем множество складок, – та же угрожающая стойка. Только маски нет: лицо угловатое, небритое, впалые щеки, кривая ухмылка… Серые холодные глаза.

– Сол! – говорит Аманда.

– Я пойду, – человек отворачивается, прячет руки в глубокие карманы и направляется к лифту.

Сол, как и Аманда, смотрит в коричневую спину, пока створки с протяжным визгом не закрываются.

– Это Влад, – объясняет девушка, – брат Макса…

– Я уже встречался с ним.

– Когда? – Она хмурится.

Перед внутренним взором Сола мелькает воспоминание. Стены коридора проваливаются в темноту, а ряды дверей превращаются в камеры выращивания. Там, где только что был лифт, стоит человек в черной маске. Его рука с зажатым оружием выставлена вперед. В пронзительно блестящих глазах читается… сожаление? И почти неслышный звук выстрела.

– Он убил меня, – отвечает Сол, наблюдая, как вытягивается при этих словах лицо девушки. – До того, как вы… как ты меня освободила.

* * *

– А на втором этаже живет Клавдия со своим мужем Сергеем. Им уже за семьдесят, но выглядят они бодро. Клавдия, к примеру, каждый день проходит пешком два километра до клиники – она терапевт. Кстати, помогла и мне там устроиться…

Аманда нажимает кнопку баллончика, откуда с шипением выскакивает шарик белой пены. Немного размазав, она аккуратно наносит ее на затылок Сола.

– Извини, что сразу не обработала. Как узнали о тебе, тут же бросились в город. Думали, в местной медчасти будет всё необходимое, а оказалось, там только инструменты да бинт…

– Как вы нашли меня? – спрашивает Сол. Он сидит на деревянном стуле, смотрит на гладкую поверхность системной панели – там живет утренний лес. Из старого радиоприемника звучит мелодия, пальцы Аманды двигаются ей в такт и чуть замирают после его вопроса.

– Нам сообщили… – Не вдаваясь в подробности, она вновь начинает рассказывать что-то о соседях.

С тех пор как они остались вдвоем, девушка нервно болтает без умолку. В секунды заминок, после очередной рассказанной истории, глаза ее бегают. Она трет ладони, измазанные заживляющей пеной, и, похоже, пытается вспомнить что-нибудь новое. Будто разговор должен предотвратить что-то плохое, что непременно случится, если она замолчит. Сол уже понял – девушка боится. И хотя рана почти затянулась, он позволяет ей повторять лечебную процедуру. Аманде это нужно.

Что-то касается ноги. Сол смотрит вниз, видит серое пушистое существо. Оно трется об него, вертя головой и урча. Он много раз видел таких – вся Система пестрит видео с котиками в главной роли. Люди почему-то очень любят этих зверьков.

Неожиданно кошка мягко запрыгивает на его колени, ложится, подворачивая мохнатый хвост.

– Ты ей понравился! – говорит Аманда, заметив животное.

Сол аккуратно проводит пальцем по мягкой голове, по оттопыренным ушам. Кошка с наслаждением мурлычет, задирая мордочку. На шее у нее бирка с надписью по-английски: «Миссис Эллис».

– Консьерж рассказывал, что случайно наткнулся на нее. Представляешь, забралась в машинку для чистки ботинок, прямо под щетки!..

Сол поднимает брови, услышав о старинном аппарате. Вспоминает академию и одну из многочисленных лекций по истории.

Когда люди создали массовые 3D-принтеры, необходимость в промышленном производстве большинства товаров, особенно малогабаритных, отпала. Теперь потребитель покупал в реальном магазине только универсальное сырье и сам принтер, который был защищен от возможности печатать самого себя. Остальные товары приобретались в цифровом виде: покупаемый код, к примеру, кроссовок был одноразовым.

Но даже в современном мире не удалось избежать пиратства. Одноразовые коды взламывались китайскими умельцами, и кроссовки можно было печатать бесконечно, только успевай заправлять картридж. Катастрофически увеличилось количество мусора: зачем чистить грязную обувь, если можно напечатать новую, а старую выбросить?

И соответствующий закон о запрете домашних 3D-принтеров не заставил себя долго ждать. Как уговорить миллиарды людей отказаться от такой удобной технологии? Нужно лишь отключить все цифровые магазины, продающие коды, и убрать с рынка картриджи с сырьем. Проще простого – что и было сделано. Уже отчаявшиеся владельцы предприятий и нецифровых магазинов вздохнули с облегчением. Всё вернулось на свои места, и 3D-принтеры разрешено было использовать лишь производителям продукции.

Но после эпидемии вируса Сарса 3D-технологии вновь вернулись в дома. Единая Продовольственная Корпорация, чей штаб находился в Берлине, умерла вместе с Европой. Для предотвращения голода во многих уголках планеты Земное правительство решило запустить 3D-печи, к которым прилагались «бесплатные» коды для приготовления разных блюд. 3D-принтеры на каждом предприятии работали на полную мощность, печатая 3D-печи, а химические заводы варили миллиарды тонн сырья. Так продовольственная катастрофа была предотвращена, а человечество в очередной раз спасено.

– Всё, – говорит Аманда, отступив на шаг, – теперь твоя голова в полном порядке.

Сол тянется рукой назад, но слышит:

– Не трогай! – Она вновь подходит, берет его за пальцы, едва коснувшиеся белой пены. – Нужно перебинтовать…

Замерший Сол с непонятным наслаждением ощущает тепло Аманды. Голову кружит аромат ее духов. А тонкие пальчики всё крепче сжимают его руку – девушка пытается отвести ее.

– Сол… – Ей всё никак не удается сдвинуть с места его руку, будто принадлежащую мраморной статуе, такой же белой и прохладной. Но вот Сол медленно опускает руку, ведя за собой Аманду. Она испуганно вздыхает, а в ее взгляде мелькает смесь робости и смущения.

Игравшая до этого мелодия сменяется голосом Макса:

– Ну а теперь время земных новостей!..

* * *

Для Сола день пролетел незаметно. Аманда водила его по полупустым улицам, показывала достопримечательности: старые доэпидемные памятники, небоскребы на дальнем восточном берегу, нависающие над водой, огромный мост через Волгу и полосу Стены на западе, еле различимую за невысокими домами.

Аманда ни на минуту не замолкала. Истории о Светлом Бору шли одна за другой. Удивительно, когда она столько узнала о городе, в котором живет чуть меньше месяца?

Около полудня они зашли в кафе. Аманда что-то выбрала на терминале возле столика и, с улыбкой повернувшись к Солу, начала было предлагать блюда, но тут же смущенно замолчала. Заказ так и остался на одного человека.

Аманда ела, смотря в тарелку, а Сол неловко ерзал на стуле. Несмотря на балахон с капюшоном, он постоянно чувствовал на себе настороженные взгляды посетителей кафе. Видимо, Новый слишком выделялся на фоне остальных – людей среднего и пожилого возраста, которые, кстати, выглядели прилично и совсем не были похожи на тех беженцев, чьи фото порой попадались в ленте новостей.

Аманда, вытерев губы салфеткой, подняла глаза и с умным видом спросила, как происходит обмен веществ в организме Новых. Это интересно чисто с медицинской точки зрения, добавила она. Тогда Сол, выпрямившись и улыбнувшись, начал объяснять анатомию Человека Нового, показывая на себе. Он рассказывал об аккумуляторе и принципе его работы, об обмене энергией с внешней средой, о необходимости ежедневно принимать душ… Но как только взгляд девушки поскучнел, он кратко описал процесс терморегуляции и закончил импровизированную лекцию.

Потом они вновь отправились гулять по городу, и Аманда опять стала рассказывать историю за историей. Солу это нравилось. Ему было приятно наблюдать за лицом девушки – улыбающимся, сияющим, а порой задумчивым, когда она что-то вспоминала. Но вместе с тем его волновал один неудобный вопрос: как девушка, месяц назад потерявшая ребенка, может вести себя столь беззаботно? Неужели недавно пережитое горе не напоминает о себе ежеминутно? Ежесекундно?..

Вопрос этот то и дело всплывал в голове, но Сол отбрасывал его. Разве человек, переживший тяжелую потерю, обязан лишиться всей радости жизни и постоянно отдавать дань усопшему скорбью? Зачем? В современном мире никто не умирает окончательно – есть Система и «жизнь после смерти». Но если девочка не была зарегистрирована, и там ее быть не может, где же тогда ее душа?..

Вечер они встретили на лавочке в березовом парке. Лучи солнца, уже давно перевалившего через зенит, просачивались сквозь сеть ветвей. Листья шелестели при каждом порыве ветра. Откуда-то из крон доносился одинокий щебет, что-то мерно стучало по стволу.

Аманда молчала. Закрыв глаза, она блаженно улыбалась теплым лучам, мягко скользившим по набравшим румянец щекам, по тонкой шее, по обтянутой шелковой тканью груди, по выставленной в разрез кимоно коленке.

Прохожие косились на них с интересом: не каждый день увидишь тут влюбленную парочку. Что? Да это же Аманда, девушка Макса! А кто же рядом? Какой-то странный худой человек, который так жадно смотрит на нее блестящими глазами.

Аманда повернулась к Солу, и он заметил, что в ее взгляде больше нет былой робости и неуверенности. Только тепло. Тепло и нежность.

Она что-то тихо сказала, но он не понял и лишь улыбнулся в ответ. Тогда она аккуратно дотронулась до его руки, и вновь тепло обожгло сердце, а душу наполнил цветочный аромат. Лишь прикосновение и… Нет, нет! Не отпускай, держи дальше! Пусть этот жар, этот огонь греет еще, долго, вечно… блаженно…

Пошел теплый, почти летний дождь. Капли, переливаясь в лучах клонящегося к горизонту солнца, падали с неба и разбивались мириадами брызг. Аманда с радостным смехом соскочила с лавки, расставила руки и начала кружиться, задрав голову и ловя ртом капли дождя. «Сол! – позвала она. – Посмотри, как чудесно!..»

Он смотрел, и даже дождь не мог скрыть струящихся по его щекам чувств.

* * *

Они падают на мягкую траву, пытаясь перевести дыхание. Аманда смеется, Сол тоже. Он никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. И вряд ли смог бы, если бы остался в Системе. Так всю жизнь и работал бы на Заводе по Производству Себе Подобных, а после смерти влачил бы существование в информационном пространстве. Может, хорошо, что он оказался бракованным?..

Крышу отеля озаряет лунный свет. Здесь, как и на многих высотках, устроена смотровая площадка и зеленая зона отдыха с невысокими деревцами.

– Сол, смотри! – Аманда указывает тонким пальчиком в ночное небо.

– Это, наверное, часть старого спутника выбилась из Железного пояса, – серьезно говорит он.

– Нет же! – смеется Аманда. – Звезда упала! Скорее, загадывай желание!

Она зажмуривается, притихнув. Сол с удивленной улыбкой смотрит на нее.

– Всё, – выдыхает она, открывая глаза и улыбаясь. Задумчиво смотрит в небо, спрашивает:

– Знаешь, всегда было интересно, живет ли на этих звездах кто-нибудь, кроме Наставников?..

– Наставники не живут на звездах, – возражает Сол. – Они живут в лунных городах.

Аманда приподнимает одну бровь.

– И всё же, – говорит она и вновь указывает в небо. – Как называется эта?

– Мицар. В созвездии Большой Медведицы. Рядом с ней – Алькор.

– М-м, – задумчиво тянет Аманда. – Это та маленькая точка?

– Да.

Они молчат. Мицар и Алькор в невообразимой дали связывают их взгляды.

– Макс мне рассказывал, – нарушает тишину Аманда, – что где-то на небе есть звезда, которая ближе всех к нам. Как же?.. Альфа Центавра!

«Макс рассказывал?» – думает Сол и замечает, что это его кольнуло.

– Проксима Центавра, – поправляет он. – Красный карлик, относится к звездной системе Альфа Центавра…

– Неважно. Покажешь мне ее?

– Не могу, – качает головой Сол. – В северных широтах не увидишь…

Аманда хмурится, как бы обидевшись на такую негодную звезду.

– Но есть еще одна, тоже близкая. Звезда Барнарда в созвездии Змееносца…

Девушка, улыбаясь, поворачивается и смотрит на Сола. Тот вытягивает руку. Аманда неожиданно пододвигается и кладет голову на его плечо, прищуривает один глаз, прослеживает вектор.

– Не видно, – говорит она.

– Город отражает, да и вообще без телескопа не разглядеть, – объясняет Сол. – Но звезда находится там.

Он недолго молчит, затем добавляет:

– Как только откроют границы космоса, я первым делом отправлюсь туда.

Аманда с улыбкой прикрывает глаза.

– Так странно, – шепчет она, – что ты не человек…

Внутри него что-то останавливается. Он хочет сказать, но не может набрать воздуха. Не человек? И это говорит та, что дала ему имя, показала мир? Та, что вдохнула в него настоящую человеческую душу?

Издалека доносятся многократные раскаты взрывов.

Глава XII. Огонь

2 сентября. Светлый Бор. Сол

Скоростной лифт несется вниз. Несмотря на стремительное мелькание этажей, Солу кажется, что они совсем не сдвинулись с места. Металлическая дверь лишена рекламы: на ней только мигающая красным надпись «ВНИМАНИЕ/ATTENTION» и инструкция об эвакуации. Во всём небоскребе сразу после взрыва на несколько минут пропало электричество, но уже включился резервный генератор.

Аманда без конца водит пальцем по своей пластине, пытаясь связаться с Максом. Ее лицо искажено испугом.

– Давай… – бормочет она, стиснув зубы. – Не отвечает. – Она поворачивает лицо к Солу. – Что-то случилось.

Пластина издает щебечущий звук. Аманда смотрит на нее, округлив глаза и приоткрыв рот, начинает шевелить губами, затем произносит вслух:

– Макс пишет… «Не выходи». Что он имеет в виду?!

Наконец лифт останавливается, и металлические двери с визгом разъезжаются.

Просторный холл отеля встречает тишиной. Бледный искусственный свет падает на квадратные каменные колонны, подпирающие потолок, но их черная поверхность будто впитывает лучи. Между колонн пусто и темно, и от этого помещение кажется совсем не таким, как вчера. Тогда Сол даже удивился его схожести с холлом ЗПСП.

Они идут к выходу, шаги гулко разносятся едва ли не по всему небоскребу. Аманда уже убрала пластину, свернув ее, как лист бумаги, и теперь прячет руки в широких рукавах. На ее лице – всё та же тревога, и Сол, полный нежности к девушке, тоже заражается тревогой. Холл похож на темный грот. Кажется, что где-то капает вода, разбиваясь об отполированный за тысячелетия камень, а под потолком шуршат перепончатыми крыльями древние твари…

Что-то мелькает впереди – изумрудный луч выныривает из-за колонны. Слышится мерное гудение – в темноте проявляются странные округлые очертания.

– Назад! – шепчет Аманда, хватает Сола за руку и тянет за ближайшую колонну. По его лицу проскальзывает луч. Дрон приближается, уже видны светящиеся цифры на гладком корпусе.

Аманда всё тянет Сола в сторону, отчаянно что-то шепча, но он неподвижен – луч ударяет ему в глаза. Тогда она прижимается спиной к колонне, пряча лицо в ладонях и судорожно вздрагивая.

Сол делает шаг навстречу дрону. Тот, в свою очередь, приближается медленно, будто с опаской, и пытается просканировать его. Доносится писклявый электронный голос:

– Новый… Новый…

Луч перестает слепить глаза, опускается ниже, недоуменно шарит по груди и останавливается на уже трехзначном номере. Сол подходит ближе и теперь может четко различить цифры на корпусе дрона. Увидев номер, он замирает.

– Пятьсот первый, – раздается голос 003-го, – вы нарушили закон. Согласно статье Кодекса номер 76…

– Постой, – перебивает его Сол, прекрасно зная, что патрульным запрещено вступать в переговоры с террористами. – Как вы нашли меня?

– Это… не имеет значения, – с заминкой отвечает 003-й, тоже прекрасно зная правила. Немного помолчав, начинает заново: – Согласно статье…

– Ты один? А где напарники? Что за взрыв был в городе? Вас отправили сюда только ради меня?

003-й выдерживает шквал вопросов, продолжая монотонно оглашать приговор:

– …дробь шесть «Дезертирство», приговариваетесь к…

– Постой, Третий! Тебя обманули… До сих пор обманывают!

– …ликвидации.

Мотнув головой, Сол бросается вперед и оказывается рядом с дроном. Изумрудный луч вновь ударяет по глазам. Рукой Сол зажимает крошечное отверстие, откуда исходит свет, но луч тут же резко багровеет.

Страшный удар пронзает ладонь Сола. Всё его тело скручивает жестокой судорогой. Кости трещат, не выдерживая напряжения, мышцы рвутся, аккумулятор в солнечном сплетении раскаляется, прожигая себе путь наружу. Горячий выдох обжигает ноздри, но широко раскрытые глаза больше ничего не видят. А потом все чувства разом отключаются.

* * *

Легкие наполняются свежим воздухом. В груди ровно гудит аккумулятор. Он… жив?

Над ухом раздается голос:

– Придурок… И зачем ты его тронул?!

Сол понимает, что лежит на боку. Левое плечо ломит сильнее, чем всё остальное. Он пытается сесть, и это удается не без труда. Сквозь застилающую глаза пелену различает знакомую фигуру в плаще. На полу – дымящийся дрон с погасшим номером. Его сожгли тем же оружием, что не так давно использовалось против 501-го в Европейском Заповеднике. Удивительно, как сейчас он смог пережить такой разряд…

– Влад! – всхлипывает Аманда. Она стоит у колонны, прижав руки к груди. – Они… они здесь за мной…

– Совсем нет, – говорит Влад и обходит Сола, даже не взглянув на него. Аманда нерешительно шагает ему навстречу.

– Это меня… ищут… приговорили за сокрытие… дочки…

– Не за тобой. – Влад подходит к плачущей девушке, берет ее за плечи. – Давай, нужно уходить.

Сол смотрит на них. Террористы? Нет… Система врет. Но в чём заключается ее ложь? В том, что Новые по воле программы уничтожают незарегистрированных и преступников – таких же людей, как все остальные? В том, что убийство человека, по одной из статей Кодекса объявленного террористом, – благо для цивилизации? В том, что она, Система, всегда права, всегда думает на шаг вперед и знает, как лучше?

Все Новые безоговорочно выполняют приказы, поступающие через чип, и даже не задумываются – кому и зачем это нужно? В чём смысл?.. Убить ребенка? Хорошо. Оборванного старика? Пожалуйста. Бывшего напарника? Без проблем. Они уверены, что всё это – угроза человечеству, спокойной жизни, светлому будущему. И другого варианта нет и быть не может…

Вот оно. И ведь это даже не ложь… Система просто лишает выбора. Но какой может быть выбор у отдельной клетки твоего организма? Может ли отдельно взятый орган действовать по собственной воле?..

Переулок мертв. Здесь сыро и липко, пахнет смертью. У домов нет окон – они слились с черной поверхностью стен. Ни один фонарь не горит. Вокруг вязкий мрак и тишина, глубокая, густая, затекающая в уши, рот, глаза.

Они осторожно идут друг за другом, взявшись за руки, чтобы не потеряться. Влад запретил включать фонарики, а гаджет Аманда, по его приказу, оставила в холле отеля. Сол, идущий последним, и так неплохо различает силуэты, будто очерченные серыми линиями. Способность видеть в темноте пригодилась ему впервые – Новые редко оказываются в кромешной тьме.

Откуда-то доносится короткий крик, похоже женский. И вновь тишина. Сол замечает, как испуганно озирается Аманда. Несмотря на то что Влад опрыскал их «ароматом» – вместо трех человек биологические сканеры дронов будут видеть лишь одного подставного, – страх не отпускает. Постоянно кажется, что их преследуют. Ощущение усиливается еще и от этих вскриков, которые с каждым разом раздаются всё ближе.

Наконец тьма редеет. Будто закатившееся солнце передумало и вновь поднялось из-за горизонта. Сначала становятся различимы крыши высоток, затем окна верхних этажей. И вот уже вся улица залита красным маревом. Изломанные тени деревьев падают на дорогу. Над домами справа и впереди поднимаются оранжевые клубы дыма.

– Они напали на склад с «хлопушками», – говорит Влад и после паузы добавляет: – Взорвали.

«Хлопушки»? Странное слово… но до Сола почти сразу доходит его смысл. Вновь посмотрев на мертвые окна, он догадывается, почему нет света. Электромагнитный разряд огромной мощности обесточил весь город. Видимо, удар пришелся на линии электропередач, ведь гаджет Аманды работал…

– Нужно торопиться, – вновь нарушает молчание Влад. Он всё время говорит по- японски. Видно, что это дается ему с трудом: сильный акцент режет слух. Но, несмотря на это, он всё равно не переходит на русский. По-видимому, чтобы не обидеть Аманду.

Уже не держась друг за друга, они быстрым шагом идут к главной улице. Чем ближе они подходят, тем громче звучит гул, перерастающий в какофонию воплей ужаса, рыданий, топота сотен ног, визжащих сигналов электромобилей и полицейских сирен, громких призывов к спокойствию.

Широкий проспект не знал такого потока со времен эпидемии. Все его шесть полос забиты людьми и электромобилями. Последние с подвыванием плетутся за спинами испуганных горожан, опасаясь подниматься на воздушные ярусы дороги – не исключено повторение электромагнитного удара.

Влад берет Аманду за руку и вклинивается в толпу. Сол старается не отставать, но чем дальше они пробираются, тем сложнее за ними следить.

Сколько людей… Кажется, весь город двигается в одном направлении. Сол только сейчас понимает куда – город стекает к реке, к мосту через Волгу.

Сол только и успевает задать себе этот вопрос. За спиной раздаются истошные вопли. Обернувшись, он замечает зависших над толпой дронов. Они похожи на уэллсовских треножников, только вместо ног у них испепеляющие тепловые лучи. Багровые указки мечутся из стороны в сторону, только и слышно быстрый – будто в ускоренной перемотке – приговор и короткий вскрик ужаса. Приговор и вскрик. Приговор – вскрик.

Кто-то в панике бросается в переулки и распахнутые двери домов, но большинство в жуткой давке устремляется к мосту. Зачем люди вообще вышли на улицу? Почему не спрятались в квартирах? Неужели тройка дронов всех так напугала?..

Будто в ответ на мысли Сола, с неба на проспект пикирует еще одна стая дронов. Десятки палачей. Оглашение приговоров сливается в единый смертоносный клич.

Сола толкают со всех сторон. Он уже потерял из вида своих спутников и теперь отчаянно пробирается в направлении, куда, как ему кажется, они ушли.

Где Аманда? Где? Неужели бросила его? Бросила и ушла с этим Владом? С этим террористом, стрелявшим в него?.. Теперь Сол с ожесточением расталкивает людей.

Ее голос… Где?.. Да перестаньте вы орать! Чем вам это поможет?! И снова голос… Где она?! Где?!

Сол с силой отталкивает еще одного человека, сошедшего с ума от ужаса; тот отлетает, сбивая окружающих.

– Сол! – доносится сквозь гул толпы, совсем тихо, на грани слышимости. – Сол!..

И наконец он замечает их. Лицо Аманды искажено испугом и отчаянием. Она, обернувшись, зовет его, но Влад всё тащит ее за руку, пробиваясь сквозь обезумевшую толпу.

Яростно растолкав людей, Сол оказывается рядом и хватается за ткань проклятого коричневого плаща, чтобы остановить вцепившегося в девушку террориста, но тут…

– Сол, Сол, – говорит Аманда. – Тише, всё хорошо, всё хорошо…

Его щек касаются прохладные ладони. Перед глазами – лицо Аманды. Она смотрит снизу вверх, что-то шепчет. Тонкие брови напряженно изломаны, глаза блестят непролитыми слезами.

– Хватит, черт вас дери! – вскрикивает прямо над ухом Влад. Все-таки сорвался на русский.

Он пихает Сола в грудь, хватает уже плачущую Аманду за локоть.

Не трогай ее… Сол не понимает, говорит он это или думает. Но Влад злобно смотрит на него. Ледяной, острый взгляд будто впивается в самое сердце, совсем как тогда, на Заводе, и внутри что-то проворачивается, выкручивается, болезненно ноет… и вдруг боль пропадает. Сол чувствует – что-то оборвалось, исчезло. Видит недоумение в выпученных глазах Влада. Его зрачки бешено бегают, он шарит по поясу, левая рука ныряет в карман…

– Влад!

Реальность включается, как по команде. В сознание врываются вопли толпы, усиленные громкоговорителями крики полицейских, монотонные приговоры дронов.

Из электромобиля, стоящего прямо на пешеходном переходе, выглядывает седая голова.

– Влад! – кричит старик. – Садись! – Он машет рукой, поторапливая.

В спину ковыляющей мимо женщины, слишком грузной и старой, чтобы передвигаться быстрее, упирается багровый луч. Ускоренно оглашается приговор, но Сол успевает разобрать последнее слово – «сепаратизм».

Рядом в страхе вскрикивает Аманда. Влад рычит, проклиная всё и вся. Сол краем глаза замечает над их головами дрона. Блестит номер – 202-й… Его луч впивается в приговоренную.

Минутой позже Сол оказывается втиснут на заднее сиденье. Машина отрывается от асфальта и начинает подниматься. Следом в ночное небо взлетают еще несколько электромобилей.

– Почему полиция бездействует?! – кричит Аманда, закрыв лицо руками. – Почему не защищает людей?!

Ей не отвечают.

Аманда сидит на переднем пассажирском сиденье, уронив голову на плотно сжатые колени. Ее спина вздрагивает от частых всхлипов. Старик, с сочувствием косясь на нее, водит пальцем по панели управления, бросает взгляд в зеркало заднего вида. Помедлив, спрашивает:

– Влад… кто с вами?

– Спасибо, что подобрал, Журавль, – вместо ответа говорит тот.

– Ваше счастье, что задержался в клинике. И всё же… Зачем вы привели Нового в город? – Старик хмурится, затем, закипая, продолжает: – Ты что, забыл о прошлой неудаче? Смотри! Из-за твоих чертовых экспериментов дроны уже здесь!..

– Всё под контролем, – с нажимом произносит Влад, намекая, что разговор окончен. Но разозлившийся старик не умолкает, почти не слушая раздраженных ответов Влада. Видно, что тема серьезная и неприятна обоим.

Сол понимает, что речь о нем, но смотреть в лица этих людей совсем нет желания. Прижавшись к холодному стеклу, он глядит на проносящиеся мимо здания. Красное марево становится слабее, и город вновь окутывает тьма. Теперь электромобиль неоновым светлячком несется над улицей, сверкающей вспышками гаджетов: люди, идущие к реке, пытаются рассеять мглу. Мимо проносятся такие же «светлячки», выворачивают из переулков, поднимаются с крыш.

Аманда затихает. Всё еще согнутая, она медленно сползает влево, куда-то под ноги водителю.

– Этого еще не хватало, – бормочет Влад.

Старик, переключившись на автопилот, ловко подхватывает девушку и садит ровно. Ее тело оплетают ремни безопасности.

– Обморок! – заявляет он, аккуратно придержав Аманду за затылок одной рукой, а пальцами другой подняв ей веко. – Бедная девочка…

В салон врывается хриплый голос:

– Немедленно опустите машину! Повторяю: немедленно опустите машину!

– А, черт! – говорит старик, отстраняясь от девушки, переключает управление и заставляет электромобиль снизиться. – С этими лучше не шутить, – добавляет он, исподлобья взглянув через зеркало заднего вида на Сола.

Влад, заметив этот взгляд, с силой натягивает на лицо Солу капюшон балахона.

Перед мостом толпа. Гул такой, что еле слышно полицейские громкоговорители. Видно, что на тот берег не пропускают – блокпост укреплен бронетранспортерами и двумя шеренгами полицейских, держащих на груди шокерные автоматы. По команде офицера, стоящего на крыше одной из бронемашин и держащего у рта квадратик громкоговорителя, бойцы асинхронно делают шаг вперед, тесня толпу. Но испуганные люди всё не прекращают молить о помощи и защите служителей закона – потеющих, плотно сжимающих рты и поминутно поправляющих синие каски.

Старик приземляется на тротуар, разгоняя стоящих внизу гудками. Наконец выдвинувшиеся колеса касаются асфальта. Водитель выглядывает из машины и машет кому-то рукой. Похоже, в этом городе он знает всех.

Тот самый офицер, отдав еще пару распоряжений, спрыгивает с бронемашины и в сопровождении двоих бойцов под куполом защиты протискивается сквозь толпу, отчего гомон становится сильнее. Какие-то смельчаки, заметив отсутствие офицера, пытаются прорваться, но их отбрасывает силовым полем первой шеренги полицейских. Бойцы вздрагивают и угрожающе поднимают стволы автоматов. Кто-то из горожан громко свистит.

– Дэн! – кричит старик приближающемуся офицеру, добавляет что-то еще. Вроде по-английски, но у Сола не получается разобрать ни слова.

Полицейский подходит к электромобилю. Нагнувшись, заглядывает в салон через окно водителя, что-то говорит. Старик отвечает.

Сол никак не может сконцентрироваться и понять, о чём они разговаривают. Он лишь чувствует сотни взглядов, устремленных на машину, полных ужаса и гнева.

Очередной электромобиль подлетает к мосту. Несмотря на приказы, он не снижает скорость, а наоборот. Пронесшись над головами, лихач едва не преодолевает блокпост, но тут в его корпус врезается снаряд, выпущенный из ближайшего бронетранспортера. Электромобиль, накренившись, напоследок мигает неоном, на издыхающем автопилоте дергается к берегу, а потом под изумленные возгласы, вздохи и вскрики падает в черноту Волги.

– Черт возьми, люди умирают! – наконец разбирает Сол слова старика. Тот уже вышел из электромобиля и теперь стоит вплотную перед собеседником.

– Не могу я их пропустить, твою ж мать! Не могу! – орет офицер, разрезая воздух ребром ладони.

– Ты просто трус, Грин! – со злобой выплевывает старик, тряся костлявым кулаком. – Паршивый бюрократ! Санкция начальства тебе нужна?! Дьявол! Да ты понимаешь, что это самое начальство прямо сейчас убивает твой народ?..

Влад, с силой ударив по сиденью, толкает дверцу и хочет выйти, но резко замирает, уставившись в окно.

Крики спорящих стихают, гомон толпы тоже. Теперь все взгляды устремлены назад, к городу. Кажется, что там, в темноте, кто-то затеял лазерное шоу: десятки алых и изумрудных лучей сплетаются, свиваясь над домами в неровную сеть. Сеть эта, полностью зеленея, на миг зависает в воздухе. И медленно опускается.

Толпа взрывается. В страшной давке люди рвутся к мосту, словно это способно спасти им жизнь.

Об электромобиль со всех сторон бьются тела. Дэна Грина вместе с бойцами уносит потоком, но старик успевает нырнуть на водительское сиденье. Заблокировав двери, он включает двигатель.

– Журавль, – говорит Влад, – прости. Мы не думали, что так…

– Что?! – кричит старик, поднимая машину. – И это твое оправдание?! Посмотри! – Он дергает подбородком за окно, где ополоумевшие люди, пробившиеся через блокпост, вливаются на мост, а некоторые, увидев дронов совсем рядом, с воем прыгают в воду. – Так вы спасаете человечество?!

Полицейские, с опаской выглядывающие из люков бронетранспортеров, нацеливают гранатометы на зависшую прямо над ними изумрудную сеть, но открыть огонь никто не решается. Откуда-то, усиленный громкоговорителем, раздается истошный крик офицера:

– Не стрелять! Не стреля-а-ать! – В панике он совсем забыл о внутренней связи.

Но палачи внезапно отвлекаются от полицейских и мечущихся горожан. Их перестают интересовать «дезертиры», «сепаратисты» и прочие «преступники». Словно программу уничтожения отменили, передумав выкашивать этот город. И теперь дроны получают новую инструкцию, утилитой затекающую в чип каждого патрульного.

Один из дронов с резким ускорением и пронзительным свистом вырывается из изумрудной сети и уносится в сторону от реки. И еще один. И еще. Будто за Стену кто-то огромный швыряет камни, один за другим. И вот уже последний дрон устремляется в пустую, заброшенную, зараженную Европу.

Глава XIII. Возвращение

2 сентября. Светлый Бор. Сол

– Влад, – говорит Сол, не отрывая глаз от танцующего в камине огня.

– М? – отзывается тот.

– Ты знаешь историю Аманды?.. Ее дочери?

– Брат кое-что рассказывал. – Влад, сидя рядом в кожаном кресле, бросает взгляд на старинный радиоприемник, собранный из разных деталей. В хрипящих динамиках звучит суровый голос Макса:

«…Убийство. Настоящий геноцид, устроенный, несомненно, пришельцами – Наставниками, как многие называют их. Я видел это своими глазами… Беззащитных людей, подобно скоту в варварские времена бесконечных войн, выкашивали беспощадные бездушные машины, управляемые Новыми. Невозможно передать ужас, который отражался в глазах якобы “преступников”, приговоренных за то, что они – люди…»

– Тот дрон, которого ты… – Сол ненадолго замолкает, наблюдая за лицом собеседника, но его выражение по-прежнему непроницаемо. Угловатые черты, кажется, еще больше обострились в свете камина. – Дрон, которого ты сжег в холле отеля. Когда-то я знал патрульного, управлявшего им. Его зовут Третий…

– И вы были друзьями? – Каменное лицо Влада все-таки прорезает ухмылка.

Сол не отвечает на его вопрос. Всё еще смотря в огонь, просто говорит:

– Это он убил девочку.

На полу у камина лежит ворсистый ковер, на нем – игрушка, небольшой черный шар, похоже, из отполированного обсидиана. Огонь, перескакивая с одного тлеющего бревна на другое, пляшет на темной поверхности шарика. Сол поднимает его, медленно вертит кончиками пальцев. Игрушка расцвечивается фиолетовыми, синими и розовыми разводами. Они закручиваются, растягиваются, распадаются и тают. Солу кажется, что он уже видел что-то похожее, очень давно… Но вспоминать нет ни сил, ни желания. Перед его глазами всё еще стоит ужасная прошлая ночь.

После того, как дроны покинули город, паника не исчезла. Люди продолжали бестолково прорываться на противоположный берег и срывать свое негодование на дезорганизованных полицейских – и друг на друге. Это было очень похоже на исторические хроники конца ХХ – начала XXI веков, когда толпы, одурманенные призраком свободы и демократии, этим райским «берегом», на котором жить всегда лучше, выходили на «мосты» и сталкивались с закованными в броню служителями законной власти. Но здесь, в городе у Волги, не чувствовалось силы и беспощадности тех лет. Здесь были лишь страх и слабость что со стороны горожан, возраст большинства которых уже перевалил за шестьдесят, что со стороны оставшихся без командования полицейских. А той самой власти, что металлически-огненной дланью выгнала всех под страхом смерти на ночные улицы, было не до революций.

Журавль – так Влад называл старика за рулем – повез их в свой дом. К тому моменту Аманда уже пришла в себя и хотела поговорить, но старик не понимал по-японски. Тогда Сол удивился, почему эти люди не используют наушники-переводчики, ведь те существуют еще с давних времен. Но вот Журавль сказал что-то по-латыни, и Аманда, будучи медсестрой, легко поняла его.

Когда электромобиль остановился у двухэтажного дома с покатой крышей, улицы района были пусты – спятившая толпа сюда пока не вернулась.

Выбравшись из машины, Сол подошел к передней дверце и помог Аманде. Вышедший следом Влад что-то рыкнул, но потом, засунув руки глубоко в карманы, молча пошел к крыльцу. Аманда ступала нетвердо, и Сол придерживал ее за плечи.

Войдя в лишенный света дом – электричества до сих пор не было, – Журавль попросил следовать за ним. Подведя их к деревянной двери в тылу лестницы, он взял девушку за руку и мягко отстранил Сола.

– Вы с Владом подождите, пожалуйста, в гостиной, – проговорил он.

Из подвала донесся неясный шум, и дверь со скрипом приоткрылась. В щель выглянуло испуганное лицо женщины, освещенное электрическим светом фонарика.

– Миша! – вздохнула она, открывая дверь шире. – Как же мы с Катей испугались! Этот взрыв и крики… Мы спрятались тут, чуть с ума не сошли!.. А кто это с тобой?

– Потом, – отрезал Журавль, помогая Аманде спуститься в подвал. – Умоляю вас, – вполоборота сказал он Солу, – подождите в гостиной…

И вот теперь Сол с Владом сидят в креслах у пылающего камина, глядя на танцующий огонь.

– Этой ночью погибло много людей, – после продолжительного молчания говорит Влад. Он хочет добавить что-то еще, но только тяжело вздыхает.

За их спинами скрипит дверь и раздается тихий голос:

– Влад…

Тот выпрямляется, медленно поворачивает голову. Сол тоже смотрит в ту сторону. У двери в подвал стоит стройная девушка в коротких шортах и фиолетовой водолазке. Ее руки сложены на груди, острый подбородок поднят, губы плотно сжаты, глаза смотрят со странной надменностью.

Влад с осторожностью поднимается, обходит кресло, держась за спинку. Полы его расстегнутого плаща чуть заметно подрагивают, когда он направляется к девушке. Та стоит, сверля его взглядом.

– Катя, – говорит Влад на ходу, – котенок мой…

– Я звонила! Почему ты не отвечал? – резко перебивает она, откинув движением головы упавшую на глаза прядь.

Они уже друг напротив друга. Девушка ниже на полголовы, но всё равно смотрит свысока.

– Мой гаджет не выдержал бы твоих криков, – отвечает Влад с усмешкой.

Девушка округляет глаза, открывает рот, чтобы сказать что-то, и расцепляет руки. Сол, глядя на это, чуть морщится, ожидая услышать звонкую пощечину. Но Влад перехватывает руку Кати за запястье и медленно подносит к своей щеке, прижимается к мягкой девичьей ладони. Закрыв глаза, он чуть покачивает головой, будто баюкая самого себя.

Весь пыл девушки исчезает. Брови изламываются, подбородок дрожит. Она тянется к Владу и, обвив за шею руками, утыкается лицом ему в плечо.

– Витька пропал, – доносится до Сола ее приглушенный голос. – Говорят, за Глебом ушел…

Влад опускает голову, целует девушку в макушку.

– Я так давно не видела тебя, – продолжает Катя всё тише. – Отец со своими средневековыми нравами…

Вдруг она поднимает глаза, выглядывая из-за плеча Влада, и в них отражается свет камина. Взгляд девушки останавливается на сидящем вполоборота Соле.

– Кто это? – Голос Кати уже чуть слышен.

– Это Сол, – отвечает Влад. – Пойдем.

Он берет ее за руку и легонько тянет к лестнице. Девушка смотрит как-то отрешенно, покорно поднимается по ступеням. Скоро раздается скрип последней, и Сол остается один.

На стеклянной панели справа, разделяющей гостиную и кухню, загорается логотип производителя – оперативные службы все-таки восстановили электроснабжение города. По прозрачной поверхности водопадом начинают стекать символы, кричащие слоганы, налезающие друг на друга видеоролики – рекламный мусор. Сол одним движением ладони стирает его и вызывает новостную ленту.

Поверх списка рубрик выскакивает экстренное сообщение:

«Работники ЗПСП № 5 добились небывалого результата! Благодаря новой, но до сегодняшнего дня остававшейся экспериментальной технологии внедрения чипа им удалось повысить производительность Завода в три раза!..»

И следующее:

«Автоматические дроны скоро полностью очистят Европу от вируса Сарса! В ближайшие 5 лет огромная территория, столько времени остававшаяся пустынной, заполнится счастливыми жителями, чья мечта о возвращении домой наконец исполнится! Вновь обретенная часть света будет работать на благо цивилизации!..»

Сол смахивает пустые сенсации, открывает последние новости и пролистывает статьи, ища полезную информацию. После тщетных усилий открывает командную строку, по привычке пытается мысленно вписать нужные слова. Осознав бессмысленность этих действий, дает голосовую команду.

На панели появляется единственная статья, посвященная недавним событиям. Глаза Сола бегут по ровным строчкам.

«В ночь с 1-го на 2-е сентября в городе Светлый Бор, расположенном на границе с Европой, правительством Новых была проведена крупная контртеррористическая операция с участием восьми групп Надзора. Было ликвидировано свыше 20 участников преступной группировки, известной как “Человечество”. Террористы оказали активное сопротивление, в результате чего было потеряно несколько единиц дронов.

Несмотря на то, что лидеры и известные активисты “Человечество” были ликвидированы десять лет назад после устроенного ими геноцида на одном из ЗПСП, террористы и в настоящее время продолжают атаковать цивилизацию. Правительство Земли призывает каждого гражданина Единой Планеты оказывать активную поддержку органам правопорядка и…»

Сол закрывает глаза. Из радиоприемника слышится твердая речь Макса:

«…И мы не допустим повторения подобного! Мы, “Человечество” – да, я говорю это открыто, – мы защитим людей и вернем Землю ее законным владельцам!..»

Как же хочется спать. Просто лечь и забыться, несмотря на то что дроны, охотящиеся за ним, могут ворваться сюда в любой момент. Сол знает – во всех этих смертях виноват только он. Рейд был устроен, чтобы спятивший Новый не попал в руки террористов. Зачем же его привезли сюда, в этот дом? Зачем Журавль подвергает смертельной опасности себя и свою семью? В жертву уже был принесен целый город. И ради чего?..

Борясь с дремотой, Сол встает. Пошатываясь, обходит диван. Нужно уйти, оставить этих людей, не подвергать их больше риску. Его штампованная жизнь не стоит ни единой слезинки…

Аманда. Как она оказалась здесь? Еще секунду назад между ним и входной дверью никого не было.

– Сол, у тебя нездоровый вид.

В полумраке прихожей вокруг девушки будто разливается сияние. Она похожа на ангела из древних мифов, даже видны скромно сложенные за спиной белоснежные крылья и золотой нимб, парящий над головой… Но всё это лишь на миг мелькает перед взглядом. Еще бы, такого не может быть в реальности.

– Пойдем. – Аманда протягивает белоснежную руку.

Сол ласково сжимает ее ладонь – совсем невесомую, нежную и прохладную, как легкое дуновение осеннего ветерка, – чувствует знакомый аромат цветов.

Аманда ведет его обратно к камину. Огонь, кажется, становится еще ярче и теплее.

– Садись, – просит она и так мягко опускается на диван, что тот нисколько не проминается.

Он выполняет просьбу, и Аманда пододвигается ближе, ее колено касается его ноги. Взгляд миндалевидных глаз завладевает им полностью – невозможно оторваться от их изумрудного сияния.

– Сол, что с тобой? Ты такой бледный.

Его лба касаются чуть влажные пальцы, вытягивая всю усталость и переживания.

«Я помогу тебе», – говорят ее глаза.

Сладкое дыхание девушки совсем близко. Губы Нового чувствуют жар, который разливается по всему телу и вспыхивает в груди. Ноги слабеют, и земля его больше не держит, и можно воспарить вместе с ней над всем этим миром с его ничего не значащей суетой…

«Я помогу тебе», – обещают ее глаза.

Аманда. Нет ничего странного в том, что Сол любит ее. Да, все Новые бесполы, но в их генах всё же присутствует мужское начало. Даже в христианских мифах Бог создал сначала мужчину – Адама. И если Бог импровизировал и не знал, что позже создаст Еву, то первый мужчина должен был быть бесполым, таким же, как Сол.

Изумрудное сияние ее глаз блекнет. Веки опускаются. Нет, нет…

Что-то произошло, что-то непоправимое, страшное. Аманда исчезла, хотя он до сих пор чувствует тепло ее тела. Она здесь, совсем близко, но… не рядом. Где же она?

– Сол, – с усилием выговаривают губы той, совсем не знакомой, – странно, что ты не человек.

Прежде чем затихает последнее слово, по слуху ударяет нестерпимый гул. Вернее, звон, будто металлом бьют по металлу. После каждого удара пространство вибрирует, и эти волны хлещут по сознанию, отчего кажется, что мир вот-вот разлетится вдребезги, а его осколки вонзятся в замершее сердце.

* * *

Из радиоприемника больше не звучит баритон Макса. Динамики тихо и мерно хрипят, отчего перед закрытыми глазами пробегает черно-белая рябь. Сол с трудом разлепляет веки. В голове звенит, но источником звона оказывается стеклянная панель. На ней – какое-то странное мельтешение.

Сол садится, помогая себе руками. В камине всё еще горит огонь, а за окном до сих пор ночь. Похоже, он спал всего несколько минут.

На панели виден тот самый офицер, что командовал полицейскими прошлой ночью. Он стоит, сцепив руки за спиной, переступает с ноги на ногу, чего-то настойчиво дожидаясь. А переливистый звон всё не утихает.

Подвальная дверь открывается, в комнату заходит хозяин дома. Он смотрит на входную дверь, затем поворачивается и быстрым шагом направляется в гостиную.

– Ни звука, – низким голосом говорит Журавль Солу, остановившись за диваном. Бросив короткий взгляд на панель, где в той же позе стоит офицер, он шевелит руками, и стеклянная перегородка затягивается непрозрачным рисунком сплетенных растений, скрывая гостиную от посторонних глаз.

Сол смотрит на старика: глаза его почернели, лицо осунулось. Видно, что он до крайней степени устал и не хочет принимать гостей, но всё же отворачивается и идет в прихожую.

Слышится звук отпираемой двери – трель звонка стихает, – и через некоторое время хозяин говорит: «Проходи». Шаги, и снова, только по-английски: «Нет, Грин, пожалуйста, сюда, за стол».

Они отодвигают стулья, чуть слышно кряхтят. Всё это приглушенно – перегородки фильтруют все звуки.

– Эх, Миша, – раздается уже знакомый голос офицера, – что же это происходит? Они ведь…

– Сейчас, – отрывисто произносит хозяин.

Доносится негромкий звон стекла.

На панели по листкам папоротника начинают бить капли – где-то в зазеркалье пошел дождь. Вот одна серебристая бусина стекает по зеленой поверхности, размазывая саму себя, и повисает на краю, ухватившись хвостиком, отчего весь лист содрогается. Плеск наливаемой в стакан жидкости отвлекает Сола от созерцания.

– Они же всех убили… – Голос офицера дрожит. Он отхлебывает из стакана, после чего продолжает: – Целую клинику, Миша. Там же Юлия моя лежала… Мой ребенок…

– Господи, – выдыхает Журавль. Его голос приглушен еще сильнее – должно быть, он прикрывает рот ладонью. – Я ведь уехал оттуда… даже не думал…

Повисает долгое гнетущее молчание. Слышны только всхлипы и судорожные вздохи офицера.

– А НИИ? – наконец выдавливает Журавль.

– Нет больше НИИ. – Это звучит так гулко, что Солу представляется, как полицейский спрятал лицо в согнутый локоть и опустил голову на стол. Тут он, видимо подняв голову, неожиданно громко продолжает: – Я знаю, что вы делали там какое-то лекарство для этих… Новых. Черт вас дери, что же вы задумали?! В какую, мать вашу, игру вы играете?!

Журавль бросается успокаивать гостя, мол, дети спят, жена тоже. Вновь слышится плеск наливаемой жидкости.

– Всё, – прекращает офицер. – Держусь.

– Ты выпей, легче станет. Слушай, мне правда очень жаль. Сочувствую твоей потере…

– Она была такой… – говорит офицер после недолгого молчания. Слышно, как стакан стучит о стол, перекатывается по поверхности. – Моя Юлия… Я не могу, Миша, не могу…

А капли всё стекают по папоротнику, и кажется, что мерный шум из динамиков радио – это шум дождя.

– Может, у нас родился бы живой ребенок… Ты бы принял роды, а? У тебя же все живые…

Журавль не отвечает.

– Как страшен наш век, – со вздохом продолжает офицер. Язык его чуть заплетается. – Даже во время самых ужасных катастроф прошлого не гибло столько людей. Миллиарды ни в чём не повинных, понимаешь? Миша, понимаешь?! И всё это – цена минувшей утопии? Да хоть кто-нибудь сейчас помнит те счастливые года? Может, ты? Помнишь?..

Журавль молчит.

– Знаешь, мне кажется, что… – слышится звон стекла, – что всё это: см-мертность новорожденных, чертов вирус Сарса – всё это ради того, чтобы построить пр-роклятые ЗПСП. И зачем, Миша? Чтобы народить этих вот Н-новых?..

Сол вздрагивает. Ему на миг кажется, что перегородка просвечивает и сидящий за кухонным столом офицер указывает прямо на него. Вновь доносится плеск жидкости, затем громкие, жадные глотки.

– А знаешь, Миша, п-чему дроны начали всех косить? Гв-рят, кто-то метнул в одного из них «хл-пушку». Е-хе! Наш человек!.. С этого всё и началось. Они-то искали, н-верное, кого-то кнкретн-го, но у нас в Светлом Бору очень мн-го… почти каждый, так ска-ть, грешен.

Слышна возня, звон стекла и голос хозяина:

– Грин, ну всё, тебе хватит…

– А эти пр-клятые Наставники, – продолжает тот, даже не расслышав слов собеседника, – сидят у себя н-верху, точно боги, смотрят, что же там эти чел-веки…

– Они всегда только наблюдатели и советчики, – говорит Журавль. – Лишь два раза существенно вмешались в жизнь землян, помнишь? Первый – остановив ядерную войну полтора века назад, и второй – когда заставили человека эволюционировать двадцать пять лет назад… Как же давно это было, Грин.

– Да, – подает голос тот, видимо опять закрывшись локтем. – И ты, и я, и Крис – твой друг, были тогда мо-олоды и полны сил…

– Крис и твой друг тоже.

– Слушай, может, все-таки расскажешь, где он? Нет? Тогда давай я начну, а ты продолжишь, хорошо? – Голос полицейского становится совсем трезвым, даже не верится, что недавно он еле ворочал языком. – Наш старина Крис, один из оставшихся в живых лидеров «Человечества», берет в напарники твоего старшего сына Глеба – странно, что не своего, ведь их у него двое, и один, кстати, находится сейчас в этом доме, – и около двух недель назад проникает вместе с ним в Европу. Допустим, это у них частая практика. Но перед этим приходит довольно загадочное радиосообщение из-за Стены: «Мы – те, кто спасет человечество»… Так что же, Миша, не поделишься, куда двинулись эти двое?

– Откуда вы узнали о сообщении?.. – не вполне разборчиво спрашивает хозяин.

– Давай без глупостей. Отвечай! – Раздается щелчок, одновременно с ним падает стул.

– Ч-черт, – выдыхает Журавль. – Грин, мы же друзья… Убери это… убери пистолет.

Сол весь подбирается, думая о том, что нужно защитить старика, хотя бы из благодарности. Все его мышцы напряжены, он готов в любую секунду пробить стеклянную панель, схватить в полете осколок и вонзить в горло служителю несправедливого закона…

– Ты не указывай мне. У меня жену убили… и ребенка, слышишь?! Из-за вас, с-суки!..

– Грин, прошу, у меня дети…

– Что вы задумали? Убить Наставников? Взорвать все ЗПСП? А?! И сколько еще людей должны ради этого погибнуть?!

Сейчас. Нужно лишь выбрать момент, чтобы неожиданно, чтобы не выстрелил…

До Сола доносится тяжелое дрожащее дыхание. Мужчины дышат сквозь зубы так громко, что слышно даже через перегородку.

И тогда Сол решается. Он сверлит взглядом панель, отчего растения на ней сливаются в одну зеленую точку. Кажется, что точка эта скоро побагровеет. Он готовится к прыжку, чтобы прикончить Грина, и тут…

– Черт… Миша, прости меня. – Голос офицера надтреснут. Плачет? – Я… я пойду…

Что-то падает, катится. Затем доносятся быстрые удаляющиеся шаги. Чуть погодя к ним присоединяются медленные и шаркающие.

Радио оживает – Сол подскакивает от неожиданности. Шаги за перегородкой стихают, а из динамиков доносится:

«Мне не нравится лето,

Солнце белого цвета,

Вопросы без ответа,

Небо после рассвета.

Унеси меня ветер

На другую планету,

Только не на эту,

Где я всё потерял…»[4]

– Грин! – раздается голос Журавля. Он явно кричит через открытую на улицу дверь. – Клянусь – я понятия не имею, где они и что с ними произошло!

Глава XIV. Случайность

14 августа. Центральная Европа. Крис и Глеб

– Глеб, – сказал старик Крис, с трудом переломив небольшую доску, – а ты знаешь, почему наш город называется Светлый Бор?

– Нет, – соврал Глеб с улыбкой, шаря в рюкзаке.

– Раньше, лет двести назад, он был небольшой деревенькой, окруженной лесом. – Старик закряхтел, всем весом навалившись на очередную деревяшку, которая никак не хотела поддаваться. – Эх, черт, армированная, что ли… Тогда вокруг росли высокие сосны, разлапистые ели… – С глухим треском доска сломалась. Из зазубренной трещины вылетели щепки, посыпались на бетонную площадку плоской крыши. – Это теперь город оброс небоскребами. Сосны только в парке найдешь, и те хилые.

– А название таким и осталось, – подхватил Глеб, не переставая улыбаться.

Он наконец нашел спички для костра.

– Верно. – Крис, взявшись за поясницу, разогнулся и облегченно выдохнул. – Прадед мой там жил. Я к нему часто ездил в детстве – от Москвы до Бора рукой подать… В его молодости еще не всё застроено было. Так он рассказывал: выйдешь к обрыву, внизу речка плещется, а сквозь кроны сосен солнце августовское пробивается, лучами на коре играет. Красота-а…

Глеб глянул на запад. Там, куда они шли весь день, над крышами небоскребов багровела верхняя половинка самой большой звезды на небе. Солнце в августе действительно очень красивое.

Теплый ветер шевелил его светлые волосы, шумел в ушах. Здесь, на двухсотметровой высоте, казалось, что крыша пошатывается даже под несильными порывами, и стоять от этого было немного страшно.

Подкинув и поймав коробок, Глеб сел и скрестил ноги. Крис тем временем складывал наломанные деревяшки в старую дырявую кастрюлю.

– Вот, говорил же – пригодится! – Он несильно пнул по ее ржавому боку. – Давай спички.

Глеб, улыбаясь, вложил их в морщинистую ладонь и стал наблюдать за тем, как Крис разводит огонь.

– В этом деле главное, – приговаривал тот, сбивая ногтем большого пальца головку спички, пока та не загорелась, – чтобы с первого раза получилось. Если нет, – Крис аккуратно поднес пламя к потрепанной бумаге, затем бросил ее, запылавшую, на деревяшки, – то будешь ломать спичку за спичкой, а ничего не добьешься.

В кастрюле весело затрещал огонь, запахло дымком. Небо сразу как-то потемнело, и далеко на востоке в его синеве замигали первые звезды.

– Ну, теперь можно и поужинать, – сказал старик, расстегивая рюкзак.

Глеб достал из рюкзака бумажный сверток. В нем оказалась пара бутербродов с ветчиной.

– А-а, – протянул Крис, бросив на них взгляд, – всё синтез свой ешь? Ну-ка глянь, что у меня. – Он достал огромный пупырчатый огурец и со значением показал. – У бабок на станции взял.

– У каждой бабки есть свой программист с 3D-принтером, еще и не такое напечатают, – ответил Глеб, жуя и пытаясь не улыбаться.

– Да ты что! – оскорбился старик. – Ты понюхай, он ведь еще черноземом пахнет!..

– Угу, – промычал Глеб, выплюнул жесткую шкурку ветчины и вновь откусил от бутерброда – посыпавшиеся крошки отскочили от висевшего на груди белоснежного респиратора.

– Ну и ешь свою химию, – проворчал Крис, протирая огурец рукавом. Надкусив, сморщился от горечи и уже миролюбиво спросил: – Ты двигатель-то посмотрел?

– Да, – ответил Глеб, глянув на турболет. – Перегревается наш байк, но до точки, надеюсь, дотянет.

– А обратно – нет? Плохо, – сказал Крис и опять сморщился. – Вот что можно ожидать от такого старья?!

«Байк», выставив шасси, стоял посреди совершенно пустой парковки на крыше. Его отполированные – очищенные от ржавчины – бока блестели в последних лучах заходящего солнца. Одна большая турбина, из которой во время полета эпично вырывалось синее пламя, крепилась согнутыми трубками к двигателю под сиденьем. Два кресла друг за другом накрывались прозрачным куполом, сплошь испещренным царапинами и потертостями. Из-за этого любой, кто вел турболет, видел мир будто пораженный катарактой.

За день они преодолели около двух тысяч километров, но до пункта назначения оставалась еще тысяча. Прошли бы весь путь зараз, если б не чертов двигатель, который каждые триста километров приходилось охлаждать, теряя на этом по получасу. Да еще в самом начале пути наткнулись на патруль дронов. К счастью, заметили вовремя, но пришлось почти два часа отсиживаться на крыше одного из небоскребов, пока жестянки не скрылись с радара.

Турболет им дал Бельский – неспящий, давний друг Криса и Журавля, отца Глеба. Он сразу предложил помощь, как только услышал о перехваченном радиосообщении.

К тому времени для беременной жены Бельского уже было всё готово: проведен тоннель за стену, а лаборатория Журавля оборудована по всем требованиям безопасности. Через полторы-две недели должны были начаться роды, поэтому неспящий был сам не свой и пытался угодить всем, чем только мог. Турболет – очень старое, но тем не менее единственное заряженное и работающее транспортное средство на всю Европу, – был его самым щедрым даром.

Тем временем солнце зашло. Наступили сумерки. Безоблачное небо стремительно темнело, и на его холсте проявлялись созвездия.

Глеб расстилал спальный мешок, когда Крис, подставивший огню измазанные руки, стал рассказывать:

– Обратился как-то к нашему Журавлю один богач, араб по происхождению. У меня, говорит, три жены молодые, я двадцать лет и так и сяк – ни одна живого наследника не родила! Уже и клятву дал, что какая из них дите принесет, ту оставлю, а остальных… Разведется, в общем. Нравы, знаешь, у этих южан!..

В кастрюле что-то треснуло. Глеб, безотрывно смотревший на костер, вздрогнул. Вылетевший уголек ударился о спальный мешок и погас.

– Так вот, – продолжал Крис, – приехал этот араб в нашу Светлоборушку с младшей женой – сорокалетней Фарой, беременной. Скромная, в покрывало черное закутанная, живот руками закрывает, будто стесняется его… Муженек и спрашивает местных: «Где у вас тут Журавль, о коем слух ходит, что каждый ребенок в его руках живым выходит?» Местные, конечно, проводили. Встретился, значит, наш знаменитый акушер с женой богача, осмотрел ее и положил в клинику на сохранение. Муж в бешенстве: куда?! Зачем?! Трогать будут? У-у! Ну и что: через пару недель – родила. Мальчика. Здорового, крепенького… Уж не знаю, что там араб со своими оставшимися женами сделал, но Журавля озолотил.

– Точно, – подтвердил Глеб, улыбаясь. Его забавляло, что Крис постоянно пересказывает и без того известные всем истории. Да еще те, которые происходили на его, Глеба, глазах!.. – Отец потом дом хорошо отремонтировал.

– И НИИ спонсировал, – добавил Крис, вытягивая из-под себя затекшую ногу.

Тогда Глеб не выдержал и засмеялся. Каждый раз, рассказывая эту историю, Крис обязательно говорил под конец одно и то же. Из уважения Глеб пытался сдерживаться, но удавалось не всегда. Однако старик на смех совсем не обижался: лишь улыбался и хитро прищуривался. Словно специально, шутки ради, изображал деменцию.

И стариком как таковым он не был, несмотря на то что выглядел соответствующе. Во времена утопии его возраст считался средним – тогда люди жили до ста лет и даже до ста двадцати. Это сейчас продолжительность жизни сократилась, хотя до сих пор в разных уголках планеты можно встретить тех, кто перевалил через вековой рубеж. В основном это, конечно, члены обеспеченных семей, которые живут в садах и питаются с грядок.

– Слушай, – начал Крис после продолжительного молчания. Теперь он лежал на спальном мешке, подложив под голову рюкзак, и смотрел в ночное небо. – Как думаешь, есть ли кто-нибудь там? Ну, у звезд?

– Наставники? – отозвался Глеб. Он рассматривал интерактивную карту.

– А при чём здесь эти? – удивился Крис. – Ты тоже считаешь, что они – пришельцы из космоса?

«Началось», – со вздохом подумал Глеб.

– Эх, молодежь! – продолжил Крис. – Вот мои сыновья постарше тебя будут – Максу двадцать пять недавно стукнуло, – а тоже верят в эти бредни! Сколько ни воспитывай, всё без толку… Наставники – это правительственная утка! Политический прием, чтобы люди чувствовали опеку кого-то высшего, понимаешь?

– Угу, – ответил Глеб, сосредоточенно разворачивая карту на максимум.

– Да ничего ты не понимаешь, – проворчал старик, махнув рукой. – Уже сто пятьдесят лет дурачат человечество, показывая этих резиновых кукол-гуманоидов…

– Очень, кстати, убедительные куклы, – заметил Глеб, вспомнив недавнюю трансляцию с открытия очередного ЗПСП. Тогда делегация из четверых Наставников прибыла в Пекин.

– И на Луне они живут… Хех, лунатики! – с презрением сказал Крис. – Эта шутка уже давно устарела, а всё равно верят. Идиотизм!

Глеб не стал спорить. Он наконец нашел на карте точку. Ту самую, откуда было отправлено радиоприглашение, – на восточной окраине города, состоящего из нескольких соединенных древних государств западной Европы. То был когда-то элитный, экологически- здоровый район, совсем рядом с Заповедником. Глеб отметил точку флажком, чтобы потом вновь не искать.

В такую даль, куда они направлялись, не добирался еще ни один «чистый» – так неспящие называли людей из внешнего мира. И вообще: дальше ста километров от Стены, вглубь Европы, уже больше тридцати лет не ступала нога человека.

Находясь в самом центре мертвой части света, Глеб испытывал странное чувство недоверия. В детстве он читал «Мифы об Апокалипсисе» Гофа – знаменитого писателя, несокрушимого христианина и мистика конца двадцать первого века. В его книге были собраны все возможные и невозможные варианты конца света, когда-либо придуманные или предсказанные человечеством (в том числе гибель цивилизации от опасного вируса), и большинство мифов объединял один образ: заброшенные, безлюдные города с обветшалыми домами, часто разрушенными и поросшими растениями. И вот Глеб своими глазами наблюдал этот Вавилон, распростершийся на сотни километров вокруг, чистый и ухоженный, почти не потерявший блеска за годы запустения.

Парень улыбнулся мысли, что метко сравнил Европу с «падшим городом». Даже великий Гоф писал, что первой погибнет именно эта империя. «Почему, – писал Гоф, повторяя классиков, – если мужчина искренне считает себя марсианином, его лечат, а если думает, что он женщина, – защищают его права?»

После пришествия Наставников доля кретинизма в мире, конечно же, уменьшилась, но и под страхом наказания европейские извращенцы продолжали защищать свои права, поэтому даже во времена утопии их количество не изменилось.

Некоторые связывали появление вируса именно с падением нравственности в столице мира, коей когда-то считалась Европа. И Глеб был согласен с этим мнением. Но, глядя на величественные небоскребы, поражающие красотой архитектуры, на тщательно продуманную планировку районов, на площади, парки отдыха и прочее, он удивлялся, как же такие могли всё это построить?

Глебу казалось, что Крис уже уснул, но тот вдруг хмыкнул и проговорил:

– Интересно, через сотню лет, когда умрет последний Человек Разумный, Новые так и останутся Новыми?..

Такую мысль от него Глеб еще не слышал, а потому удивленно хихикнул. Неужели что-то свежее?

– Наверное, переименуют в homo immortalis, – зачем-то ответил он.

– Человек Бессмертный, – со значением перевел старик. – Возможно. Этих Новых действительно тяжело убить, ты вспомни тот случай десять лет назад.

– Угу, – подтвердил Глеб.

– Еще и не стареют, – продолжал Крис. – А знаешь, вот что я тут надумал: человек не сможет жить вечно, даже если взломать этот пресловутый ген старения, о коем все твердят последний век. Человек может жить очень долго, но в конце концов всё равно умрет, ведь даже самый прочный материал со временем истирается. И дело вовсе не в теле: его можно постоянно обновлять, лечить, зашивать… Просто душу в нем не спасти никак. Понимаешь?

Глеб не ответил. Ему пришла в голову мысль: что будет, когда они доберутся до пункта назначения? Что их там ждет? Может ли это быть ловушкой, провокацией? А если нет, то неужели мифы о тайной лаборатории в центре Европы правдивы? Раньше он не особо задавался этим вопросом, но сейчас, когда на кону судьба, да что там – существование Человека Разумного…

– Ты думаешь, там лаборатория? – переспросил Крис, выслушав соображения Глеба. – Ходит слух, что вирус Сарса был создан в некоем европейском НИИ как лекарство от нерождаемости, но имел побочное действие: смерть. И, как видишь, вырвался… Возможно, лаборатория действительно существует и там все-таки нашли лекарство. Но это лишь догадки.

Старик замолчал, засопел, лежа с закрытыми глазами в теплом спальнике. Тогда Глеб спросил:

– А куда мы идем-то?

Крис дернул головой, разлепил один глаз и мутно уставился на парня.

– Идем на зов, – хрипло проговорил он и вновь замолчал.

Глеб понял, что больше от старика ничего не добьется.

Он встал, хрустнув суставами, бросил взгляд на тлеющие угольки в кастрюле. Вспомнился стол, который они нашли на верхнем этаже и изломали на дрова. Хороший был стол: старый, крепкий, из настоящего дерева.

Глеб подошел к краю крыши, вдохнул свежесть летней ночи. В очередной раз оглядел молчаливые, утонувшие во мгле небоскребы. Как же странно устроен этот мир…

Под крышей вдруг зашумело. Глеб, нахмурившись, посмотрел вниз и отпрянул. Из-под карниза вырвалась стая голубей. Птицы всё вылетали и вылетали, их воркование, до этого странным образом незамеченное, переросло в настоящий гвалт. И вот над ним образовалась целая туча. Тяжело переваливаясь, она поковыляла по верхушкам домов, шелестя сотнями крыльев и галдя.

«Так много птиц, – подумал Глеб. – Что-то чистильщики в последнее время халтурят».

Крик голубей вскоре стих, и тишина вновь упала на крышу. Еще немного постояв на краю, Глеб пошел обратно. Нужно ложиться спать. Завтра всё решится.

* * *

Минул полдень, но в комнате царил полумрак. Окна были грязными, лучи солнца едва проникали через слой грязи. Пыль витала в воздухе, поблескивая в тонких полосах света. От нее респиратор приобрел пепельный цвет. Глеб часто протирал его рукой в перчатке, отчего ребра ракушки казались обведенными карандашом. Тогда-то он и понял, почему Крис решил заночевать на хорошо проветриваемой крыше.

В выцветшем комоде не нашлось ничего стоящего. В платяном шкафу у противоположной стены тоже. Такая пустота настораживала, ведь здесь, в центре Европы, люди первыми столкнулись с вирусом, они никак не могли собрать вещи и покинуть жилища. По логике все дома должны быть набиты наследством. Тут явно поработали мародеры… Но кто? Причем вычистили основательно: в квартирах осталась лишь обветшалая мебель.

– Глеб! – донесся голос Криса из коридора. – Что ты там всё рыщешь?

Закрыв скрипнувшую дверцу шкафа, Глеб еще раз окинул комнату взглядом. Та показалась старинным склепом, хранящим посмертный покой своих хозяев, от которых за минувшие тысячелетия не осталось даже праха.

Наконец, проверив остальные комнаты, Глеб вышел из квартиры. В зеркальных линзах его защитных очков отразился пустой серый коридор. Где-то вдалеке – пятно дневного света, и на его фоне силуэт Криса. Тот стоял, упершись вытянутой рукой в стену, и всем своим видом показывал, что ждет не дождется.

– Макс просил принести радио, если попадется, – сказал Глеб, подходя ближе.

Глаза старика повеселели. Голосом, приглушенным из-за респиратора, он проговорил:

– Мой сынище с самого детства просит странного.

Глеб хихикнул.

– Например?

– Ну-у, – протянул Крис, – познакомиться с Жюлем Верном.

Теперь они шли рядом. Пыль разлеталась от каждого шага. Пятно света впереди приближалось.

– Здесь так пусто, – проговорил Глеб после недолгого молчания.

– Да, – подтвердил Крис и, видимо неверно поняв, добавил: – Все трупы уже давно убрали чистильщики.

Глеб хотел кое-что сказать, но передумал. А Крис продолжил:

– Тебе, наверное, интересно, куда чистильщики девают останки? – Хитрый взгляд в сторону парня. – Не-ет, я тебе не скажу. Ты тогда больше не сможешь есть свой синтез.

Глеб молча поправил лямку рюкзака, взъерошил волосы, стряхивая пыль. Длинный коридор всё не кончался.

– Эх, жалко машину, – проговорил Крис. – Хорошо послужила.

Двигатель турболета не оправдал ожиданий и сгорел, когда до цели оставалось еще около пятидесяти километров. Тогда же вышел из строя защитный экран, скрывавший байк от всевозможных радаров. Пришлось бросить турболет на крыше небоскреба, где они совершили довольно жесткую посадку.

Здание оказалось высотой около восьмидесяти этажей (так, по крайней мере, прикинул Крис), отчего спуск выдался бы тем еще мучением. Поэтому решили идти вниз, переходя по висячим тротуарам из небоскреба в небоскреб, до самого Заповедника, где легче будет скрыться. Получалось, конечно, дольше, зато безопаснее: патрули дронов вряд ли станут обследовать здания, а на безжизненной улице биологический след людей быстро привлечет их внимание. И Крис, похоже, не особо торопился, позволяя Глебу исследовать по пути незапертые квартиры.

На перекрестке коридоров старик вдруг остановился. Глеб, поначалу не заметив, прошел еще немного, затем обернулся.

– Смотри, – сказал Крис и кивнул под ноги.

Глеб снял очки, пригляделся. Коридор пересекала вереница небольших следов, отпечатанных в слое пыли.

– Собаки? – удивленно произнес он.

– Две штуки, – ответил Крис, присев на корточки и внимательно разглядывая следы. – Вроде бы некрупные. И след свежий. Посмотрим? – Он встал и направился туда, куда вели отпечатки лап.

Неужели в Европе еще остались собаки? Сколько Глеб ни ходил за Стену, из млекопитающих видел там лишь крыс, которые, по словам ученых, не подвергались заражению и даже, в отличие от птиц, не являлись переносчиками вируса. Тем не менее чистильщики при встрече уничтожали и этих безобидных грызунов. А собаки… Мало того, что их, как и людей, поражает смертельная болезнь, еще и дроны охотятся. Если кому-то из животных и удалось выжить, то как они забрались так высоко и что здесь едят?..

Глеб вспомнил странный звук, донесшийся до него утром, когда они только проснулись и стали собираться в дорогу. Тогда он не придал этому значения – ну мало ли что может шуметь в мертвом городе. Сквозняк, например.

Многократно отраженный, звук шел откуда-то из бесконечных переулков. Прерывистый, подвывающий. Не сразу признаешь в нем лай. И его источник находился ближе, чем могло показаться.

Коридор, куда они свернули, был намного темнее – сюда не доставал свет из окон, – поэтому Крис достал старый фонарик, выполнявший, в отличие от многочисленных аналогов, лишь одну конкретную функцию. Фонарик барахлил, и старик ворчал, то и дело ударяя ладонью по полимерному корпусу, отчего бледный свет, вырывавшийся из линзы, помаргивал.

Следы вели к одной из квартир, и Крис, подняв руку, движением попросил остановиться и притихнуть. Опустив фонарик, он осторожно подошел к приоткрытой двери. Из мрака квартиры – по-видимому, окна в ней тоже не пропускали солнечные лучи – доносилось еле слышное повизгивание, сопение и фырканье. Глебу стало жутко. Не подходя ближе, он вытащил из кармана неокольт, стилизованный под древнюю «Анаконду», зачем-то начал медленно прокручивать барабан. Тот тихо пощелкивал.

Крис потянул дверь, и моргающий луч фонарика осветил прихожую. Здесь, к удивлению Глеба, сохранились вещи хозяев. На тумбочке стояли статуэтки времен утопии, в открытом гардеробном шкафу висели вещи в целлофане, на стенах – крохотные картины в рамах, покрытые слоем черной пыли.

Следы вели в комнату напротив. Было видно, как в темноте что-то шевелится. Скулеж стал громче.

– Смотри, – шепнул Крис, указывая лучом.

Напротив покосившегося, без одной ножки, дивана стояла ужасно худая собака. Ее треугольные груди свисали с круглого, казавшегося огромным в сравнении с костлявым телом живота, и даже хребет провис под его весом. Лапы-веточки дрожали. Непропорционально длинная шея была вытянута вперед. Шкура, вернее, огромная плешь с клочками торчащей шерсти, была светло-коричневой.

Собака скулила, поднимала верхнюю губу – видимо, пыталась скалиться, но в пасти почти не осталось зубов. Живот ее содрогался, мерно двигаясь назад и обратно, отчего задние лапы подгибались.

В углу комнаты что-то зашевелилось. Крис направил туда луч, но тот лишь успел высветить лохматый силуэт, прежде чем фонарик погас.

– Проклятье! – выругался старик, отчаянно хлопая по фонарику.

Из угла донеслось угрожающее рычание, послышался скрежет когтей по полу. Глеб, еле видя в темноте, приготовился стрелять, но тут собака пронзительно взвыла, и что-то теплым комом пронеслось мимо ног. Из прихожей послышался стук, дикий скулеж, затем – быстро удаляющийся топот.

Когда всё стихло, фонарик, наконец, вновь заработал.

Собака лежала на боку, приоткрыв пасть. Ее остекленевшие глаза блестели, а у задних лап растекалась темная кровь. Глебу показалось, что разбухший живот исходит буграми, будто из мертвого тела кто-то пытается вырваться.

– Пошли, – сказал Крис, взяв парня за плечо.

* * *

– Так вот, – ни с того ни с сего начал Крис, – ходит слух, что далеко на западе есть город – или поселение, как еще назвать, – где живут молодые люди, способные спать. И дети у них рождаются живыми.

– Значит, оттуда пришел сигнал…

Они шли по очередному переходу из небоскреба в небоскреб. Тот был полностью прозрачен, не считая загаженного птицами верха. Солнце находилось в зените, и его лучи, отражавшиеся от возвышавшихся вокруг зданий, просвечивали переход насквозь. Как же все- таки приятно после темных коридоров вновь увидеть живой свет!..

– То самое лекарство, – продолжал Крис, – над созданием которого бьются в нашем НИИ и которое уничтожит вирус и позволит детям выживать, у них есть. Возможно, в крови, но это уж слишком просто и банально… В общем, наше путешествие – это спасение человечества. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Глеб.

Переход кончился, и они вошли в сумрак очередного коридора. Вдоль стен снова потянулись двери. Одни – запертые, другие – нараспашку. В одном из проемов Глеб краем глаза заметил то, что искал.

– Я зайду? – спросил он. Крис кивнул.

Квартира была такой же, как та, где обнаружили собак, только намного светлее. По-видимому, окна здесь были чище и не упирались в стену соседнего небоскреба.

Прихожая, шкаф, тумбочка. На ней, среди статуэток и темных цифровых рамок для фотографий, стояло белое овальное, будто куриное яйцо, радио. Из его верха торчала серебристая антенна, на корпусе улыбался полумесяц динамика.

Какая удача! Глеб схватил приемник – тот легко поместился на ладони. Похоже, хозяева квартиры были те еще бунтари, раз хранили эту штуку на самом видном месте после появления закона о запрете радиовещания.

Он представил, как покажет приемник старику – вот, мол, что нашел! – и по возвращении торжественно вручит его Максу. Как друг будет рад! До сих пор ему доставалось лишь старье с барахолки, а тут такое…

Может, здесь жили радиолюбители и в квартире есть еще что-нибудь? Глеб начал обшаривать комнаты, и действительно: в одной из них на подоконнике стояло другое радио, хотя не такое новое и компактное. Прямоугольный корпус, желтый от старости пластик, множество рычажков и длинная кривая антенна. Тем не менее Глеб был рад и этой находке.

За спиной раздался шум. Глеб, разглядывая добычу, радостно повернулся, чтобы показать приемники Крису, но, подняв глаза, безмолвно замер. В голове стали бешено прокручиваться варианты дальнейших действий. Бросить радио… Нет, разобьются. Нужно как-то выхватить пистолет… освободить хотя бы одну руку… быстрее, секунда, еще одна… время уходит, надо действовать…

Вместо Криса в дверном проеме оказалась огромная лохматая тварь. Бешеные, налитые кровью глаза пронзали насквозь, из оскаленной пасти с больших желтых клыков стекала вязкая слюна. До слуха не сразу дошло гулкое рычание.

Тварь, перебирая лапами, медленно приближалась. За ней появилась еще одна, рыжая и косматая. Тогда Глеб решился.

Он, не размахиваясь, швырнул яйцо-радио прямо в оскаленную морду, выхватил неокольт и выстрелил. Драгоценный приемник разлетелся, а его осколки впились в лохматую голову животного. Раздался дикий скулеж – тварь с месивом вместо морды попятилась, тесня рыжую и пялясь оставшимся глазом, рухнула и забилась, скребя когтями по полу. Глеб выстрелил еще раз и попал в рыжий бок. Псина взвыла и скрылась из виду.

Но тут же, заставив вздрогнуть и похолодеть, из коридора донесся громкий лай еще нескольких собак. Бросив второе радио и покрепче перехватив пистолет, Глеб отступил к окну, выглянул. Высоко…

В дверь сунулась первая морда. Он выстрелил в нее и попытался разбить стекло локтем, потеряв на это целую секунду. Нужно достать «хлопушку», опалить их… Глеб пошарил на поясе и с ужасом вспомнил, что все гранаты остались у Криса.

– Крис! – неистово закричал он, видя, как в комнату вваливается бешено воющая стая. Не переставая стрелять, он всё пытался разбить окно.

Псины впивались в трупы собратьев, оттаскивали их в сторону, как раненых с поля боя, тут же начинали жрать. Но это не останавливало тварей, возжелавших человечины.

Глеб в отчаянии заметил, что заряд пистолета почти иссяк. Тогда он выстрелил в стекло, и оно, наконец, разлетелось вдребезги.

Твари поймали этот миг замешательства – одна из них кинулась вперед и вцепилась в подставленный локоть. Клыки пробили куртку, вонзились в плоть.

Глеб закричал, ударил рукоятью по собачьей голове, но тут острые лезвия впились в его ногу. Он упал, всё еще пытаясь отбиваться. Увидел, как летят клочья куртки вперемешку с кровью.

Очки слетели, респиратор съехал набок, в нос ударила тухлая вонь. Глеб машинально зажмурился и задержал дыхание. Почувствовал, как когтистая лапа ударила по лицу, раздирая кожу.

– Крис! – позвал он в последний раз, вдохнул запах псины и закричал от боли и ужаса.

Невыносимо пронзило плечо, затем – горло. Открыв глаза, Глеб завопил, но наружу вышли лишь утробные хрипы.

Последним, что он видел в жизни, были багровые глаза бешеной твари.

* * *

Крис стоял у окна, разглядывая темно-зеленый ковер Европейского Заповедника. Тот уходил далеко за горизонт, где виднелись верхушки гор. Вот оно – царство Природы. Здесь правит лишь она, и никакие законы людей, Новых и даже Наставников не могут повлиять на порядок, установившийся за много лет. По крайней мере, хочется в это верить.

Цель уже близко. Стоит лишь перейти улицу, перелезть через ограду, преодолеть защитную зону, поросшую кустарником, и они окажутся в тени старых ветвей, мирно шелестящих и поскрипывающих, а спустя пару часов приятной прогулки увидят город.

Удивительно, но почти весь путь они прошли без приключений, не считая крушения турболета, – ни одной опасной стычки с патрулями и чистильщиками. Крису даже пришла мысль, что их специально не трогают, чтобы они привели к цели. Посланный оттуда радиосигнал был довольно мощным, и служба безопасности, несомненно прослушивающая эфир, могла перехватить его и определить место самостоятельно. Стоило бы поторопиться, чтобы прийти первыми, но Крис почему-то был уверен, что ничего плохого не произойдет.

«Что-то Глеб долго копается… Небось наследство нашел?» – подумал он, оглянувшись на приоткрытую дверь, ведущую в коридор.

После того как парень ушел проверить одну из квартир, Крис решил осмотреть соседнюю. Может, попадется что-нибудь?.. Но комнаты оказались пусты, будто здесь никто никогда не жил. Даже мебели не было, лишь толстый слой пыли, по углам превратившейся в черную грязь.

На подоконнике лежал волчок – древняя игрушка, уменьшенная копия дрона. Крис взял его двумя пальцами за ручку и завел. Волчок резво, хоть и со скрипом, начал вращаться.

Неожиданно из коридора донесся странный скрежещущий звук. Крис обернулся и увидел, как за дверью мелькнула тень. Сперва он решил, что ему показалось, но потом заметил морду, заглядывающую в квартиру.

Собака. Серая, уши острые, на длинной морде черное пятно. Наклонив голову, она хлопала дружелюбными глазами и часто дышала, высунув язык из раскрытой пасти.

– Эй, – позвал Крис, уперевшись ладонями в колени, и посвистел, подзывая животное.

Собака встрепенулась, вышла из тени коридора, показав неимоверно худые ребристые бока. Скелет, обтянутый шкурой, да и только.

– Бедная… – Крис стянул со спины рюкзак. Пошарив в нем, достал небольшой сверток.

Собака задышала чаще, подошла ближе, цокая когтями.

Из свертка Крис достал печенье. Синтезированное, конечно, он сам не стал бы его есть. Он даже не помнил, зачем взял пачку с собой. Интуиция?

Не дойдя пару метров, собака остановилась, села. Он тихонько свистнул, держа угощение и подманивая, но она лишь вытягивала шею и, облизываясь, нюхала воздух. Тогда Крис легонько бросил печенье, и два кусочка упали прямо у ее лап.

Собака недоверчиво понюхала, глянула на человека и, подхватив печенье языком, захрустела, разбрасывая крошки. Крис добродушно улыбнулся, почувствовав щеками стенки респиратора.

Раздался хлопок. За ним – еще один. Из коридора донесся животный визг, громкий лай. Что там?..

Крис, выпрямившись, услышал крик Глеба. Внутри всё похолодело.

Он быстро направился в коридор, трясущейся рукой пытаясь расстегнуть кобуру. Собака, уже доевшая печенье, отпрянула в сторону, проводив человека взглядом.

Лай, кажется, разносился по всему зданию. Выйдя из квартиры, Крис увидел целую стаю, набившуюся в коридор. Животные с остервенением рвались туда, куда несколько минут назад зашел Глеб.

Непреодолимый страх накатил на Криса. Не за себя, а за того, кого он потащил в опасную экспедицию, толком ничего не объяснив. Кого негласно считал своим сыном, за жизнь которого был в ответе. Кого любил сильнее, чем родных.

Крис начал стрелять. Лучи вылетали из ствола, впивались в бока псин. Животные заметались, визжа и подвывая.

Из квартиры донесся звон разбившегося стекла. В то же мгновение кончился заряд в пистолете. Крис привычным движением отстегнул баллончик – тот упал, ударился об пол, – тут же потянулся к поясу за запасным, быстро вставил и вновь стал стрелять по тварям. Псины, не ожидавшие нападения с тыла, начали отступать, и еще до того, как второй баллончик опустел, в коридоре остались лишь мертвые тела да пятна крови.

Из квартиры, где был Глеб, донеслись жуткие чавкающие звуки.

Еле передвигая ватными ногами, Крис побежал. До двери было всего несколько метров, но это расстояние показалось невозможно длинным. Как во сне, когда изо всех сил рвешься к цели, но никак не можешь ее достигнуть. А там смертельно нуждаются в тебе, зовут, просят о помощи…

– Крис!

Он услышал истошный крик, полоснувший его по сердцу.

Последние выстрелы из пистолета пришлись по двум тварям, которые замерли посреди комнаты, усеянной мертвыми тушами. Твари осатанело чавкали, подняв зады, подрыкивали, разрывая человеческую плоть, и жрали. Получив удар лучом, обе беззвучно повалились на свою жертву.

Крис не взглянул на то, что осталось от Глеба. Не увидел его растерзанного тела, разодранного лица, окровавленных губ, на которых застыло последнее слово. Он ничего не сказал, не заплакал.

Он застыл у дверей комнаты, смотря в разбитое окно, которое ощетинилось застрявшими в раме осколками. Там уходил за горизонт зеленый ковер леса.

Он не знал, сколько прошло времени. В комнате стало темно, за окном тоже. Пошел мелкий дождь: залетающие в квартиру капли разбивались об осколки стекла на полу.

Попробовал включить фонарик – тот заработал неровно, но всё же дал свет. Мерцающий луч упал на погребенное под мертвыми собаками тело.

Нужно поскорее уходить. Запах бойни разнесся уже на несколько кварталов, и наверняка скоро сюда прибудут чистильщики. А возможно, не только они.

Но Крис не мог уйти просто так. Рука будто бы сама прицепила фонарик к тряпичному погону куртки.

В комнате было пять мертвых псин. Он всех выволок в коридор и свалил в одну кучу. Затем вернулся, осветил пространство вокруг тела. Кровь, куски плоти, клочья рыжей шерсти.

В дальнем углу он заметил светлый предмет. Подошел ближе, пригляделся, поднял прямоугольное радио с корпусом из старого желтого пластика. Покрутил приемник в руках, бездумно пощелкал кнопками. Естественно, приемник не заработал. Хотел уже выкинуть, но передумал, спрятал в рюкзак.

Уходя, он закрыл дверь комнаты и подпер ее комодом, с которого свалились все рамки и статуэтки. И только теперь из его глаз потекли слезы.

Глава XV. Память

2 сентября. Светлый Бор. Сол и Михаил Сергеевич

Аманда стоит у окна. Вместо кимоно на ней широкая пижамная рубаха без рукавов, похожая на короткое платье. Стройные босые ноги скрещены, тонкие белые руки сложены на груди. Каскад черных волос струится вдоль спины.

Смотря на этот каскад, Сол закрывает за собой дверь. Петли чуть слышно скрипят, нарушая глухую тишину.

Журавль радушно отвел Аманде целую комнату на втором этаже. По словам хозяина, не меньше недели с этой ночи она будет жить здесь под врачебным надзором.

Аманда, услышав скрип, оборачивается.

– Сол! – говорит она. – Нельзя вот так просто заходить к девушке! А если бы я была раздета?

– Я бы… отвернулся, – отвечает Сол, не зная, куда деть глаза. Взгляд скользит по голым коленям девушки. – Извини…

Выражение лица Аманды смягчается. Она опускает руки и сцепляет пальцы так, что ладони смотрят вверх. Будто поддерживает невидимый живот.

– Ничего, – говорит она со вздохом. – Я всё равно хотела попросить, чтобы ты пришел.

Она идет к нему, но останавливается на середине комнаты. Тогда Сол делает пару шагов навстречу и оказывается рядом, вновь ощущая аромат цветов. Его притягивает изумрудная бездна ее глаз, и он вспоминает тот удивительный сон. И вдруг Аманда, как и в том сне, начинает говорить:

– Сол… Я хочу кое о чём тебе рассказать…

Красота ее глаз завораживает, и Солу кажется, что скоро он потонет в них, окунется с головой. Он с усилием опускает взгляд – и видит аккуратный носик, чуть разомкнутые губы, тонкую шею.

– Об этом, кроме меня, знает только Михаил Сергеевич…

Ткань чуть обтягивает два холмика. Зачем она надела эту бесформенную рубаху? Зачем скрывает свою красоту?.. Желание обладать девушкой захлестывает Сола целиком. Он нежно берет ее за плечи, проводит ладонями до локтей, чувствуя теплую гладкую кожу.

– Сол?..

Эта чертова рубаха, она мешает насладиться идеальным телом Аманды, вдохнуть его сладкий цветочный аромат. Нужно снять… нет, разорвать ткань, освободить любимую от объятий бездушной вещи. Она предстанет во всём своем великолепии – гениальное творение природы. Приложить ладонь к ее груди, почувствовать биение сердца… Что дальше?

Внезапный приступ ярости ударяет ему в голову. Разливается жарким пламенем, затмевая всю нежность.

501-й… Он не может, черт подери, не может любить ее! Он лишен этого высокого чувства, как лишен всего животного. Лишь Человек Разумный – переходная ступень эволюции – соединяет в себе разум, присущий высшему существу, и первобытные инстинкты. Только человек может испытывать настоящую любовь. Не верность, не привязанность, а именно любовь, выражающуюся как духовно, так и плотски.

Кто же тогда Сол? 501-й?

Нет. Он – человек. Человек Новый, духовное в котором преобладает над телесным. Он – то, к чему стремилась эволюция миллиарды лет. Он – мыслящий, знающий и исследующий. Он не животное, видящее смысл жизни только в насыщении, развлечениях и спаривании. Он намного выше этого.

Но что делать? Что делать с этой самкой человека, замершей в его объятьях и чего-то ожидающей?

Вогнать пальцы в эту прекрасную грудь, разорвать нежную кожу и плоть, добраться до трепещущего сердца и дальше, дальше… Может, где-нибудь там, внутри, найдется душа – чистая, светлая, разумная.

– Сол, – наконец говорит Аманда, неловко освободившись и потянув подол рубахи, словно желая скрыть голые ноги. – Я беременна. У меня будет сын.

Беременна… До Сола не сразу доходит смысл сказанного.

– Скоро сюда приедет Макс, Михаил Сергеевич уже попросил его… – Аманда смотрит на него, но взгляд ее странно затуманен. – Мой Макс будет очень рад таким новостям.

Сол невольно отступает назад. Неожиданно для самого себя спрашивает:

– Это его ребенок?

– Да, – отвечает Аманда. Ее глаза тут же загораются. – Знаешь, я… люблю его. Люблю Макса.

– Любишь…

– И хочу, чтобы он всё время был рядом. Всегда. Но…

Сола обжигает чувство стыда. За свои недавние мысли, за то, что хотел сделать. За вожделение к этой девушке. За любовь к ней.

– Прости меня, пожалуйста, – торопливо говорит Аманда. – Я знаю, что ты меня… что я тебе нравлюсь. Но это не по-настоящему, это всё духи – направленные феромоны, понимаешь? Часть нашего плана…

– Плана?..

– Ты ведь Новый. Ты не можешь испытывать влечение…

Сол мигом оказывается у двери. Открывает ее – Аманда дергается, будто желая его остановить, – бегом спускается по лестнице. Вспоминает, как офицер час назад так же убегал из этого дома.

Прихожая. Деревянная дверь. Крыльцо.

Звезды.

Его останавливает их сияние. Серебряные гвоздики, вбитые в черное полотно, покрывают спящее небо. Сол сразу узнает созвездия: Дракон между Большой и Малой Медведицами, выше – Цефей, Кассиопея, слева – Лира с ее слепящей Вегой, Орел, Козерог, Лебедь, Дельфин…

За спиной открывается дверь. Из дома выходит старик – Сол узнает его по шаркающим шагам.

– Журавль! – зовет он со странной радостью от того, что обрел собеседника. – Посмотрите!

Сзади раздается кряхтение, неясное бормотание, после чего тот просит:

– Пожалуйста, называйте меня Михаил Сергеевич.

– Хорошо. Извините, Михаил Сергеевич…

– Ничего. – Старик уже стоит рядом. Его седая макушка доходит Новому до плеча.

– Вы разбираетесь в астрономии? – спрашивает Сол.

– Немного, – не сразу отвечает Михаил Сергеевич. – Вот Полярная звезда, – узловатый палец указывает на «хвост» Малой Медведицы.

Сол улыбается. Все его переживания куда-то исчезли, в голове прояснилось. Сознание заполняется сиянием космоса.

– Эм, знаете, – говорит Михаил Сергеевич, прочистив горло, – у меня тут одно дело…

– Какое? – оживляется Сол. Он отрывает взгляд от неба и смотрит на хрящеватый нос собеседника.

– Нет, не к вам. – Михаил Сергеевич замолкает.

Сол ждет, но старик почему-то медлит. Переминается с ноги на ногу, смотрит в сторону. Его морщинистые руки сцеплены, пальцы нервно подрагивают.

– Извините, – нарушает молчание Сол, – всё хотел спросить у вас… Как я понял из разговоров, вы акушер, и все дети в ваших руках каким-то непостижимым образом рождаются живыми. Но в городе я не видел никого моложе вашей дочери Кати.

– Семьи, у которых рождается ребенок, – отвечает Михаил Сергеевич, нахмурившись, – при его регистрации получают хорошую жилплощадь в Пекине, в самом центре мировой цивилизации, обеспечиваются всем необходимым на всю оставшуюся жизнь, а их дитя становится очередным «самым молодым жителем планеты» – звездой, если выражаться метафорично. Соответственно, счастливым полноценным семьям в нашем Бору делать нечего.

– А вы сами?..

Михаил Сергеевич пропускает этот вопрос.

– Послушайте, если быть откровенным, то мне сейчас очень нужно идти. Но вас я не могу оставить в своем доме, эм… без присмотра. Пожалуйста, войдите в мое положение – незнакомый человек, еще и Новый…

– Я понимаю, – спокойно говорит Сол. – Мне стоит покинуть вас…

– Нет. Вы, как бы мне этого не хотелось, пойдете со мной, – говорит старик и протягивает что-то белое – респиратор, который, видимо, до этого прятал в кармане серого пальто.

Сол удивленно смотрит на ракушку. В голову закрадываются подозрения.

– Зачем это?

– Без него никак. – Михаил Сергеевич вкладывает респиратор в его руку. – Прошу вас, вернитесь в дом и возьмите накидку. Под утро похолодает.

– У меня терморегуляция.

– Дело ваше.

Михаил Сергеевич, оглянувшись на дверь, вздыхает и спускается с крыльца. Сол следует за ним.

Улица не освещена, лишь изредка то на одной, то на другой стороне дороги встречается одинокий фонарь, светящий мертвенно-синим светом. Но сияния луны, край которой чуть надкушен, хватает, чтобы не запнуться о торчащие кирпичи. Дома вокруг небольшие, не выше трех этажей. Окраина города – бывший элитный район, в котором состоятельные люди могли жить подальше от шума и толпы, в личных коттеджах.

– Куда мы идем? – нарушает молчание Сол.

Звучит глупо – и без того понятно, что направляются они к Стене и респираторы взяли не просто так. Поэтому старик отвечает на другой, незаданный вопрос:

– У меня назначена встреча с одним другом. Он должен… – Михаил Сергеевич замолкает, хватает Сола за запястье и тянет в тень здания.

Впереди раздается мерный шум, по дороге проскальзывает свет фар. Доносится неразборчивая, пережеванная динамиком речь. Голос становится громче, но резко падает. Мерный шум удаляется.

Наступает полная тишина. Они стоят еще минуту, прислушиваясь, затем продолжают путь.

– Патрули, – объясняет Михаил Сергеевич, – лучше не попадаться. Лишь потратим время на объяснения. Да и вы… – Он окидывает Сола взглядом снизу вверх.

На этой улице дома выглядят всё хуже. Почти во всех выбиты стекла, у многих нет крыш, а у некоторых и стен – лишь скелет из колонн и ригелей. Под ногами теперь ковер из кирпичей, осколков, кусков дерева, пластмассы и прочего мусора.

Впереди – Стена. Она черной громадой возвышается над свалкой, кажется какой-то неуместной, резко контрастируя с окружающим миром. Когда они подходят ближе – мусора здесь заметно меньше, – становится видно, что она тянется далеко в обе стороны и края ее тонут в сырой ночной мгле.

– Наденьте маску, – говорит Михаил Сергеевич и сам тоже защелкивает ремешок респиратора на затылке.

Сол выполняет просьбу. Ощутив на лице прохладный материал, вдыхает, чувствует стерильность воздуха. Почти такую же, как в капсуле для сна. Перед глазами возникает стеклянный купол, тело проваливается в мягкую постель…

Внезапно он осознает, что наконец проснулся. Только капсула еще не открылась. На передней ее панели мелькают бессмысленные символы, и удивленный Сол пытается стереть их ладонью. Через некоторое время ему это удается, и перед ним появляется светлое пятно. Спустя секунду становится ясно, что это лицо Нового. Он ехидно скалится, и его улыбочка кажется смутно знакомой. Да ведь это тот самый врач, задававший странные вопросы, как же его… Сол видит длинный номер, даже не номер, а странное сочетание цифр с латинскими буквами. Вспоминает имя врача: 015-й.

Сол понимает, что он не лежит, а стоит, упершись спиной в мягкую поверхность. Вестибулярный аппарат испытывает шок.

Это капсула для управления дроном. И как он мог спутать ее с капсулой для сна?..

Новый перед ним всё еще неприятно ухмыляется. Это совсем не врач, не 015-й. Это навигатор. Он шевелит губами, что-то говорит, но ничего не слышно.

– Что? – спрашивает Сол, и голос становится чуть громче, но всё равно не разобрать ни слова. – Пожалуйста, повторите еще раз!

– Что с вами? Пойдемте…

Какой знакомый голос… Каждое слово будто произносит другой человек. Аманда? Влад? Журавль? Журавль!

– Что же вы застыли? Нам нужно идти. Скоро рассвет! – говорит Михаил Сергеевич, растерянно смотря на Сола. Новый издает громкий клокочущий звук, отчего Михаил Сергеевич вздрагивает и начинает тараторить: – С вами всё в порядке? Пожалуйста, ответьте… Нам нужно идти. Меня ждут. Я не могу тратить здесь время…

– Извините, – говорит Сол, схватившись за затылок. – Мне что-то… стало нехорошо.

Михаил Сергеевич испуганно смотрит на него. Бормочет тихонько, что с прошлым Новым тоже было нечто похожее.

– О ком вы говорите? – спрашивает Сол, теперь уже потирая лоб.

– Эм, – выдавливает Михаил Сергеевич, – ты… до тебя здесь уже был один Новый… Нам пришлось его убить, он стал нестабильным, и мы испугались, что… Это было лет десять назад, я даже не думал, что подобное может повториться, что в городе опять появится Новый…

Сола удивляют эти слова. Он уже полностью пришел в себя, но старик держится от него на расстоянии.

– Послушай, нам нужно идти. – Михаил Сергеевич, видимо от испуга, перешел на «ты».

– Да, конечно, – отвечает Сол, двигаясь с места.

Михаил Сергеевич поворачивается к Стене, идет вперед, то и дело спотыкаясь.

Десять лет назад «Человечество» приводило одного из Новых в Светлый Бор. Значит, Сол не единственный, кто побывал здесь. Михаил Сергеевич явно выдал то, что должно было оставаться тайной. А, собственно, почему тайной? Наверное, потому, что того Нового они убили.

Сола ждет подобная участь? И сейчас старик ведет его… на смерть? Не похоже… Журавль слишком боится. Сложно представить, что он выхватит пистолет, как тогда Влад на ЗПСП, и выстрелит.

Стоп. Тот Новый попал сюда десять лет назад, тогда же случился геноцид и последующее за ним уничтожение лидеров и активистов «Человечества». Если это совпадение, то очень странное… Нужно обязательно узнать подробности, думает Сол, перешагивая через поваленный фонарный столб.

* * *

Перейти за Стену оказалось намного проще, чем можно было предположить: старик открыл незаметную низкую дверь, за которой начиналась Европа. Сол удивился: как легко проникнуть на зараженную смертельным вирусом территорию! Конечно, о тайной дверце наверняка знал далеко не каждый, иначе вирус уже давным-давно стер бы человечество с лица Земли. Интересно, откуда о ней знает Михаил Сергеевич?

Спрашивать было неудобно: возле самой Стены старик рассказал, зачем они идут в Европу, и эта цель удивила Сола еще сильнее, чем тайная дверь.

Михаил Сергеевич должен был встретиться с неким Бельским – неспящим, как он его назвал. Сол еще в академии слышал мифы о людях, чье существование официально так и не было признано. Что они якобы побороли вирус, сумев избавиться от потребности во сне, и что живут они у самой Стены, раз за разом пытаясь проникнуть во внешний мир.

– Мы рискуем заразиться, отправившись за Стену, – настороженно заметил Сол, выслушав Михаила Сергеевича. Тот ответил не сразу.

– Там мой Витя, – наконец признался он, – мой сын.

После этих слов они шли в абсолютном молчании. И даже сейчас, когда за спиной начало светать, а от Стены вглубь было пройдено больше километра, Сол не решается задавать свои вопросы.

– К шести утра нам нужно вернуться, – нарушает предрассветную тишину Михаил Сергеевич. – В Стене включатся установки, обеззараживающие периметр.

Сол кивает. Небо чуть посветлело, и он разглядывает окружающий пейзаж, который в темноте – даже с ночным зрением – кажется непонятным нагромождением серых валунов. Теперь же серые валуны превращаются в поросшие пышным зеленым кустарником холмики – оставшийся после строительства Стены материал. Тут и там тянутся ввысь хвойные и лиственные деревья: высокие сосны и разлапистые ели, стройные березы и осины. Их кроны уже тронуло золотом осени. И везде, даже на асфальте и на сломанных бетонных плитах вдоль обочины, видна зелень: сочная трава с вкраплениями фиолетовых цветков, старый мох изумрудного цвета, голубоватые лишайники… Природа завоевывает мир человека, не ограничиваясь одними лишь Заповедниками.

Впереди что-то движется. Тонкая черная фигура выходит на дорогу, и в голове Сола вновь мелькают воспоминания: коридор с капсулами-инкубаторами и человек, который вот- вот выстрелит… Влад.

Михаил Сергеевич ускоряет шаг.

– Здравствуй! – кричит он на ходу. Незнакомец кивает.

Теперь, подойдя ближе, Сол разглядывает человека – он одет старомодно, но элегантно: лакированные туфли с острым носком, серые, тщательно выглаженные брюки, черное потертое пальто и фетровая шляпа.

– Ты не один, – укоризненно говорит незнакомец Михаилу Сергеевичу, складывая руки за спиной.

– Да, извини… Это Сол, – указывает тот. – Сол – Бельский.

Бельский не протягивает ладонь для рукопожатия, не кивает приветственно, лишь кратко окидывает Сола взглядом.

– И что же многоуважаемый Новый делает в наших скромных владениях? – спрашивает он у Михаила Сергеевича, который, растерянно открыв рот, суетливо жестикулирует.

– Я здесь, потому что сумел полюбить, – отвечает Сол на его вопрос.

– Полюбить? – с ехидством переспрашивает Бельский. Его глаза странного цвета теперь смотрят в упор. – Интересно, кого? Вымирающее человечество? Несчастных зараженных? Быть может, своих хозяев – Наставников?..

– Господа, – прерывает его Михаил Сергеевич, – время…

– Я полюбил девушку, – говорит Сол.

Бельский, хмыкнув, смотрит куда-то в район его живота, затем презрительно цедит:

– Я ожидал большего от Homo Novus. Но нам действительно пора.

Он разворачивается на каблуках и, шумно ступая по разбитой дороге, идет прочь. Михаил Сергеевич и Сол следуют за ним.

– Пожалуйста, простите его, – шепчет старик, косясь на спину Бельского. – Вы поймите, он – неспящий, зараженный, который до конца дней своих будет жить здесь, в этой тюрьме… Он ненавидит Новых, считая их марионетками хозяев, а Наставники для него – поработители людской расы, занесшие на планету вирус Сарса.

– Наставники! – доносится до них голос Бельского. – Они как бог – игнорируют молитвы, а благодать их больше похожа на кару.

Сол не сразу понимает, что имеет в виду этот человек. Вспоминает один из уроков истории, где учитель рассказывал о том, как сразу после эпидемии Земное правительство целых пять лет просило Наставников о помощи в предотвращении демографической катастрофы, прежде чем те предоставили технологию для строительства Заводов по Производству Себе Подобных.

Естественно, ученые Земли и до появления ЗПСП пытались самостоятельно создать ребенка в пробирке. Но, несмотря на приличное финансирование и лучшие умы, каждый зародыш погибал на третьем месяце развития. В результате дальнейших исследований выяснилось, что нарушена сама структура генетического аппарата человека. И что поражало больше всего: генный материал, собранный пятьдесят, сто и даже двести лет назад тоже оказался испорчен. Среди работников лаборатории – людей серьезных, но не обделенных чувством юмора, – появилась злая шуточка: «Пока мы спали, они переписали наш код».

За пять лет существования программы – после появления ЗПСП ее, по понятным причинам, закрыли, – в лаборатории родились лишь двое. Первого – мальчика, появившегося на третьем году работы, – назвали Адам (еще одна шуточка). В те годы изображение этого голубоглазого младенца, поджавшего пухленькие ножки и засунувшего кулачок в рот, чуть ли не каждый день появлялось в новостной ленте и часто сопровождалось подписью «Надежда человечества!». Видимо, так лаборатория намекала уже сомневающимся властям, что все-таки стоит увеличить финансирование.

Спустя год появилась девочка (нетрудно догадаться, каким именем ее наградили). Новый слоган уже недвусмысленно кричал: «Дайте нам еще денег и немного времени, и мы спасем вас!»

Но вот Наставники одарили человечество Новым человечеством, и правительство, финансировавшее исследования, вздохнуло с облегчением: зачем тратить миллионы на двоих детей за пять лет, если Великие по доброте душевной создают пять тысяч взрослых человек в день?..

Адам с Евой, о которых все сразу забыли, и сейчас живут где-то в Америке. Оба бесплодны.

– Я слышал, – говорит Бельский, не оборачиваясь, – что на город сегодня напали.

– Уже слышал? Откуда? – удивляется Михаил Сергеевич и тут же спохватывается: – Ах, радио…

– Макс рассказывал о жертвах, – продолжает Бельский притворно-скучающим тоном. – Надеюсь, мое чадо осталось в живых.

Услышав эти слова, Михаил Сергеевич вздрагивает. Спустя несколько минут он говорит:

– Подожди… Постой, пожалуйста.

Бельский останавливается. Сол и Михаил Сергеевич тоже. Но вот Журавль, тяжело вздохнув, сокращает дистанцию. Когда он подходит к Бельскому, до Сола доносится еле слышное: «Витя жив?» Бельский не отвечает. Тогда Михаил Сергеевич так же тихо продолжает:

– Я… должен тебе это сказать… Дроны напали на НИИ. Там был твой ребенок, и… никто не выжил. Прости.

На минуту повисает тишина. Бельский, улыбаясь одними губами, отчего лицо становится похоже на маску, говорит:

– Прости и ты меня.

* * *

Кажется, что холодная вода обрушивается сплошным беспощадным потоком. Капли ударяются о гладкую голову Сола, гулко барабанят по респиратору, отскакивают от гидрофобного комбинезона работника ЗПСП. Вода, насыщенная серебром, смывает всю грязь, стекает на широкий бетонный отлив Стены, отполированный за долгие годы, попадает в отводы и затем в канализацию, чтобы вновь подвергнуться очистке и повторить каждодневный цикл. Как было бы хорошо, если бы вместе с дорожной пылью с нас стекали тяжелые воспоминания…

Бельский привел их на небольшую поляну, окруженную редко стоящими березами. Их сережки шелестели на вдруг поднявшемся ветру. Посреди поляны чуть возвышался бугорок свежевскопанной земли.

Михаил Сергеевич медленно, как под водой, направился к этому бугорку. Подойдя вплотную, замер с опущенной головой.

Сол и Бельский смотрели на него, остановившись чуть в стороне. Краем глаза Сол заметил, что на губах неспящего застыла улыбка. У этого человека явно не всё в порядке с головой, подумалось ему тогда.

Плавно, с неясно кому адресованным поклоном Бельский снял шляпу, и Сол увидел его длинные сальные волосы, аккуратно причесанные и разделенные пробором.

Ноги Михаила Сергеевича вдруг подкосились. Он упал на колени, согнутая его спина начала мелко вздрагивать. Сол хотел подойти и помочь ему подняться, но тонкая рука Бельского остановила его.

– Твой сын был зарегистрирован, – сказал он, обращаясь к тихо рыдающему старику. – Теперь он будет жить в Системе, ведь в наше время нет Рая.

– Нет, – ответил Михаил Сергеевич. Он протянул руку, сжал в горсти еще сырую черную землю с могилы. – Только не так. Только не мои дети! Не нужно делать из них… цифровых кукол…

Сол почувствовал, как на глазах выступает влага, и поймал удивленный взгляд Бельского.

– Пусть… – продолжил старик, – пусть живут в наших сердцах. В нашей памяти…

Михаил Сергеевич стоит у Стены рядом с Солом. По его лицу, постаревшему еще на десяток лет, стекает вода. Старик уже снял респиратор – оросительные установки давно уничтожили вирус по всему периметру зараженной зоны.

Солнечный свет играет в каплях на верху Стены. Чистое безоблачное небо обманывает радугой. Шесть утра. Эта бесконечная ночь наконец закончилась.

Глава XVI. План

2 сентября. Светлый Бор. Сол

Они сидят перед Солом за кухонным столом, плотно придвинувшись друг к другу. У всей троицы на лице застыла неуверенность. Напоминает древнюю картину с богом и его апостолами – эта мысль заставляет Сола улыбнуться.

Заметив его улыбку, Аманда пытается ответить тем же, но уголки ее губ дрожат. Мужчины, сидящие справа и слева от нее, хмурятся. Влад, наклонив голову, смотрит поверх черных очков и криво усмехается. Его брат Макс трясет сплетенной в косичку рыжей бородой и, решившись, гулким баритоном говорит:

– Мы понимаем, что сильно рискуем, отвечая на твои вопросы, но еще больше рискуем, если не ответим на них.

Плавным движением Аманда поправляет воротничок кимоно, складывает руки на столе, чуть шевелит ярко-красными губами.

– Хорошо, – говорит Сол. – Я сделаю то, о чём вы просите. Но сперва мне нужны ответы.

Когда он – измученный, выжатый – вместе с Михаилом Сергеевичем вернулся в дом, утро уже было в разгаре. Жутко хотелось спать. Он подумал прилечь хотя бы на час, восстановить силы… Но в прихожую вошла Аманда – в обтягивающем фигуру наряде и с макияжем гейши она казалась еще привлекательнее. Скрывая разочарование (видимо, она ожидала увидеть кого-то другого), девушка по-латыни поприветствовала Журавля, который, не обращая на нее внимания, направился к лестнице. Проводив старика взглядом, Аманда по-японски обратилась к Солу, передав, что Влад ждет его на кухне.

Влад завтракал, наблюдая за Катей, орудующей у 3D-печи. Увидев Сола, он кивнул и указал подбородком на стул напротив. Катя, обернувшись, поздоровалась, извинилась и вышла – Влад проследил за ней черными линзами очков.

Скоро пришел Макс. Аманда встретила его с радостью, бросилась на шею, прижалась всем телом. Сол при виде этой сцены дернулся, отвернулся и наткнулся на ухмылку Влада.

– Ладно, – говорит Влад, – давай по порядку. Что ты хочешь узнать?

Сол ненадолго задумывается. Затем, обведя всех троих взглядом, произносит:

– Я хочу знать правду. Кто вы такие?

Влад смотрит поверх очков на брата. Тот ловит взгляд, кивает и говорит:

– Мы – «Дети Человечества». Те, кто не отчаялся, глядя в перепуганные глаза своих отцов. Мы знаем правду. О Наставниках, о Новых, о вирусе Сарса и упадке рождаемости… Но давай обо всём по порядку.

Когда пришли Наставники, мир, как ты знаешь, стоял на пороге гибели. Сразу после предотвращения войны пришельцы развенчали все религии, и это многих заставило задуматься. Ты, Новый, не поймешь, сколь многого лишилось тогда человечество… Тем не менее вскоре настал век утопии. Беззаботный, высокотехнологичный мир, где правили ученые, «творцы», как их называли. Не успели мы порадоваться, как стали массово рождаться мертвые дети. И к этому времени улицы начали патрулировать дроны, заменившие обычных полицейских. Тогда-то и появилось «Человечество» – общественная организация, выступавшая за самостоятельность Земли. Ее члены понимали, что за все блага, дарованные пришельцами, придется заплатить.

Всё чаще в разных странах сторонники «Человечества» проводили многомиллионные мирные митинги. Люди требовали изгнания Наставников, просили оставить землян в покое, не указывать, как жить и во что верить. Самые массовые выступления вошли в историю под названием «Сытый бунт», но ты, наверное, об этом знаешь. Это было уже под закат утопии… А потом ударил вирус.

Европа вымерла, а митинги из мирных демонстраций превратились в погромы. Наставников обвинили в геноциде европейцев, от Земных властей требовали сделать всё, чтобы пришельцы ушли. Но власти поступили иначе: под дудку Наставников создали Кодекс, в котором любые преступления караются смертью. И тогда дроны вместо штрафов и предупреждений начали выдавать смертные приговоры. Митинги, конечно, были подавлены, но «Человечество» от этого не ослабло. Наоборот – к нему примкнуло множество других общественных организаций.

Между тем демографическая катастрофа продолжалась. И вскоре Наставники поставили на человечестве жирный крест: по всему миру началось строительство ЗПСП. Говорили, что вы – биороботы – замените человека только в труде, а в итоге вы заменили всё человечество и в жизни.

Макс замолкает. От длинного гневного монолога на его лбу выступила испарина, лицо раскраснелось. И тогда Влад продолжает рассказ брата:

– Десять лет назад, – он снимает очки и аккуратно кладет их на стол, – после всем известного инцидента – так называемого геноцида – «Человечество» объявили террористической организацией. Дальнейшая ее деятельность была пресечена за одну ночь. Мы с братом, – мгновенный взгляд в сторону Макса, – в то время были совсем детьми, но уже понимали, что происходит нечто страшное. Отец в тот день вернулся домой сам не свой. Он собрал наши вещи, дал денег и сказал отправляться в Японию, к матери. До сих пор помню давку на платформе телепорта… Сам же отец спрятался в Америке. И совсем недавно, каких-то пару лет назад, мы вновь с ним встретились.

Только сейчас Сол замечает недоумение на лице Аманды и понимает, что братья говорят на незнакомом ей русском. Бедная девушка даже не представляет…

– Мы решили повторить неудавшуюся операцию, – продолжает Макс за брата. – Конечно, учли прошлые ошибки. Я расскажу тебе об этом, – он смотрит Солу прямо в глаза, – ведь наши отношения должны строиться только на доверии и честности.

За несколько часов до гибели «Человечества» в Светлый Бор привели Нового в рамках операции «Новый Разумный»… Но, в отличие от тебя, тот был захвачен силой из того самого ЗПСП, где якобы террористы произвели геноцид. Его спрятали в местном НИИ, где пытались… склонить на свою сторону. И до последнего казалось, что это удалось. Тогда наш отец – Кристофер Прохнов, может, слышал? – командовал всей операцией, а его товарищи, Журавль и Дэн Грин, всячески ему помогали. Чудо, что все они до сих пор живы…

В общем, тогда их целью было заполучить сильного союзника против Наставников. Мы же, «Дети Человечества», хотим пойти дальше. Мы хотим уничтожить Систему.

– Долгое время, – подхватывает Влад, – ученые из НИИ параллельно с поиском лекарства решали вопрос о превращении вируса Сарса из биотического оружия в кибернетическое. И вот… – Он выкладывает на стол что-то небольшое и продолговатое. Подняв глаза, говорит: – Мы поразим Наставников их же оружием.

Повисает молчание. Все смотрят на стеклянный цилиндрик, внутри которого крохотные частички броуновским движением кромсают прозрачную жидкость.

– Ночью я нес его в отель, к вам с Амандой, но тут…

– Расскажите о плане, – перебивает Сол. – Что еще за феромоны? – При этих словах Аманда опускает взгляд. – Я так и не понял: зачем вы вообще привели меня сюда? Разве нельзя было сделать всё там?

– Сыворотка существует лишь в одном экземпляре, – отвечает Макс, кивнув на цилиндрик. – Мы не могли рисковать и тащить ее в Китай. Если бы нас раскрыли…

– И поэтому принесли в жертву целый город?

– Всё ради того, чтобы спасти человечество! – повышает голос Влад.

Ненадолго настает звенящая тишина.

– Расскажите о плане, – спокойно повторяет Сол.

Макс обращается к Аманде на японском, и девушка вступает в разговор.

– Сол… прости меня, если сможешь, но… – Опасливый взгляд в сторону Макса, тот одобрительно кивает. – От меня требовалось обеспечить твою… покорность. – Она запинается на этом слове. – Чтобы ты не сопротивлялся, не пытался уйти. Прости меня… Ты очень хороший!

– Аманда, – Макс накрывает ее руки своей ладонью, – должна была провести с тобой время, пока Влад не принесет сыворотку из НИИ. Для того, чтобы тебя удержать, она использовала направленный феромон – вещество, позволяющее привлекать определенного человека определенного пола. А как известно, в Новых больше мужского, чем женского.

– В нас нет ни того, ни другого, – возражает Сол, наклоняя голову.

– Тем не менее ты полюбил женщину, – говорит Влад, ухмыляясь и снова надевая очки.

– Зачем же ты стрелял в меня тогда, на ЗПСП? Ведь я вам, оказывается, нужен.

Влад перестает ухмыляться. Глаз его не видно, но Сол уверен, что парень с опаской смотрит на Макса, который хмурится, внимательно слушая их.

– Как бы сказать, – медленно произносит Влад, – план с феромонами – это план Б. На самом деле ты должен был выполнять программу, заданную нами тебе еще в утробе, должен был подчиняться нам во всём, но…

Сол вспоминает боль в солнечном сплетении, которую испытал, когда в инкубационной Влад протянул к нему руку, и его озаряет догадка.

– Так вот что ты делал у той капсулы выращивания, – говорит он. – Ты программировал Нового…

– Всегда должен быть запасной вариант. – Ухмылка вновь возвращается на лицо собеседника.

– Хорошо, – говорит Макс, стукнув ладонями по столу. – Стоит обсудить дальнейшие действия. Я надеюсь, наш новый союзник, – взгляд на Сола, – не станет нас предавать?..

* * *

Светлый Бор выглядит так же, каким Сол увидел его в первый день, – чистильщики уже убрали следы ночной бойни. Но запах… Кажется, будто по улицам разлили едкий реагент, отчего город совсем опустел. Людей словно потравили, как крыс, заставляя забиться поглубже в норы. Видимо, чтобы никому и в голову не пришло выйти на митинг. Но разве кто-то стал бы пытаться после тех ужасных событий?

На часах, которые дала Солу Аманда, – половина девятого вечера. Нужно спешить.

Он одергивает капюшон и, не снимая балахона, в очередной раз пытается поправить комбинезон черного цвета. Тот почему-то – ведь у всех Новых один размер – жмет в плечах. Комбинезон когда-то принадлежал Новому, который десять лет назад побывал в Светлом Бору. Номер на его груди заканчивается цифрами 001. Когда Аманда впервые увидела Сола в этом костюме, она совсем по-детски хихикнула и сказала: «Теперь ты не Сол, ты – Оол!»

Тогда Аманда была в хорошем настроении: Макс, узнав о ее беременности, обрадовался так, что чуть не задушил любимую в объятьях. Его планы отправиться вместе с Владом и Солом в Китай тут же отменились: он решил остаться с Амандой и координировать действия напарников через радиосвязь.

– Я увеличу зону влияния сигнала, – объяснил Макс. – Ну и что, что передачу сможет поймать половина материка? Это не помешает операции. А насчет точки трансляции в Светлом Бору, которую якобы могут обнаружить, я давно позаботился. Уже месяц в эфире, и ничего. – И, чтобы пресечь недопонимание, добавил: – Мне в руки попала чудесная технология времен Второй холодной. Эта установка экранирует точку передачи на тысячу километров в сторону.

У Сола в ухе крохотный радиоприемник. Пока из его динамика доносится лишь тихая мелодия, издаваемая старинным струнным инструментом – его звуки Макс очень любит, поэтому в эфире «единственного во Вселенной» постоянно играют песни под гитару, исполнители которых жили более двухсот лет назад.

– Ну что, Новый, – говорит Влад, смотря в конец улицы, – чувствуешь себя свободным?

– В каком смысле? – удивляется Сол. Он не ожидал такого вопроса, да и вообще не думал, что Влад заговорит с ним до телепорта.

– Да в прямом, – ухмыляется тот. – Мы вырвали тебя из клешней Системы, из цивилизации машин, только знай себе выполняющих заданную работу…

– Какой смысл в такой свободе, – перебивает его Сол, – если я не могу делать то, чего хочу сам?

Влад поворачивается. В его очках Сол видит свое отражение.

– А чего ты хочешь? – спрашивает Влад.

Сол отвечает не сразу. Он поднимает глаза к небу, заметно потемневшему с момента их выхода из дома Михаила Сергеевича, находит взглядом бледную точку, висящую невысоко над горизонтом. Венера, первая звезда сумерек.

– Я не хочу больше оставаться на этой планете. Здесь мне нечего делать. Я хочу к звездам.

– Мечтатель, – усмехается Влад, отворачиваясь. – Даже за такую свободу в нашем мире нужно платить. Поэтому, как мы и договорились, окажешь услугу нам, и мы… нет, я лично позабочусь о твоей свободе.

Звучит двусмысленно, но Сол кивает. После поворота в очередной переулок он замечает впереди платформу телепорта, заполненную людьми.

– Так, давай-ка сюда, – Влад тянет его в темный двор. Затем, убедившись, что нет наблюдателей, просит обнажить запястье.

– Надеюсь, я не умру сразу же, – говорит Сол, ухмыляясь мелькнувшей в голове мысли о том, что вот сейчас после укола он упадет, забьется в предсмертных конвульсиях, а террорист будет растерянно за ним наблюдать.

– Я тоже на это надеюсь.

Влад сосредоточенно рассматривает трубочку с прозрачной жидкостью. Затем, аккуратно встряхнув, прижимает ее к запястью Сола. Сол чувствует крохотный укол, видит, как жидкость из трубочки стремительно убывает.

– Ну, вот и всё, – говорит Влад, убрав пустую трубочку в карман плаща. – Поздравляю. Теперь ты – Новый Разумный.

Сол с ухмылкой смотрит на парня. Новый Разумный? Как остроумно.

С платформы доносится: «Транзит под номером…»

– Пошли, – перебивает Влад голос Системы.

Они различают гул толпы – перед телепортом очередь из сотни желающих покинуть город. У ног людей стоят большие сумки, у многих за плечами рюкзаки. Слышны тревожные разговоры, чей-то плач, причитания, имена, произносимые скорбным тоном. Сол понимает, что эти люди просто хотят сбежать от смерти.

– Платформа вместит человек тридцать, – чуть громче говорит Влад, указывая на сообщение службы транзита, красной голограммой парящее над телепортом. Ниже формальных извинений и просьбы сохранять спокойствие вращается крупное: «30/30». – На этот рейс точно не попадаем. Следующий в Китай – через десять минут.

– Ох, успеть бы, – раздается дребезжащий голос.

Сол опускает взгляд и видит низенькую старушку, на плече у нее висит огромная, по сравнению с ней самой, сумка с блестящим логотипом спорт-бренда.

– Спокойно, бабушка, успеем, – говорит Влад, доверительно кивая. – Пожалуйста, вставайте перед нами.

– Да ничего, молодые люди, стойте, – дребезжит старушка. – Тут слух ходит, что транзит из города скоро прекратят, насовсем. – Бледные глаза медленно поднимаются на Сола. – Ух, высокий какой. Канадец, что ли?

– Канадец, бабушка, канадец, – отвечает Влад за Сола, добродушно улыбаясь и снимая очки.

Старушка переводит на него бледные глаза, и ее сухие губы тоже расплываются в улыбке.

– Ой, Владик! Очки нацепил, я и не признала сразу. Вырос-то как…

Над толпой разгорается фиолетовое сияние – телепорт начинает транзит. Сол бросает взгляд на часы. Ровно девять вечера.

У этого браслета лишь одна функция и классический циферблат: круглый, с двенадцатью цифрами по периметру, на которые указывают стрелки. Интересно, где Аманда раздобыла такую штуку? Сейчас их не делают. Кому нужен такой гаджет, когда можно приобрести наручное устройство, имеющее десятки, а то и сотни функций?

На тонкой руке Сола часы смотрятся почти так же хорошо, как смотрелись на запястье Аманды в момент прощания. Тогда девушка, посмеявшись над новым номером Нового, вдруг подошла вплотную и обняла его. Вопреки ожиданию, Сол не ощутил запаха духов, от которого ёкало сердце, как и прежней эйфории.

– Сол, мне неловко за… ну, что так… – Аманда судорожно вздохнула. – Пожалуйста, береги себя.

Встав на цыпочки, она потянулась и поцеловала его в щеку. Сол, отрешенно замерший на месте, вздрогнул. А затем почувствовал на запястье что-то прохладное и гладкое.

– Это тебе, – сказала Аманда, аккуратно застегивая ремешок часов. – Пусть будут твоим талисманом. Знаешь, что такое талисман?..

– Транзит под номером… – раздается голос Системы и неожиданно смолкает. Люди в очереди на платформу громко возмущаются.

– Ну вот, – скрипит старушка, по-прежнему стоя рядом с Владом, – говорила же, что отключа́т…

– Внимание, – произносит громкий женский голос, но уже не Системы, – эвакуация жителей города Светлый Бор начнется через две минуты. Пункт назначения на ближайшие пятьдесят транзитов: Северная Америка, Колорадо, район номер пять…

– Проклятье! – рычит Влад. Глянув на Сола, он достает из внутреннего кармана плаща сложенный вдвое лист, разворачивает и водит по нему пальцем.

Гомон толпы, уже выросшей в несколько раз, становится громче.

«Хорошо, что наша очередь почти подошла», – думает Сол, заглядывая в листок Влада. Лист оказывается интерактивной картой, сейчас на нем зеленеет материк Америки. Похоже на вид с орбиты, и Новый горько улыбается при мысли, что полеты в космос большинству Разумных заменили такие вот гаджеты.

– Так, – говорит Влад, сосредоточенно рассматривая карту, – придется делать пересадку вот здесь. – Он указывает куда-то в центр листа. – Ничего, времени у нас достаточно. Главное, чтобы не засекли.

С этими словами он достает из того же внутреннего кармана плоскую белую маску. На ней – лишь отверстия для глаз.

– Надевай, – Влад протягивает ее Солу. – Кстати, Макс обрызгал тебя «ароматом»? О’кей…

Сол берет маску, переворачивает внутренней – как ему кажется – стороной к себе и после недолгих колебаний прикладывает к лицу. Теплый материал плотно прилегает к коже и будто становится с ней одним целым. Несмотря на отсутствие отверстий для носа, дышится в маске почти так же свободно, как без нее.

Влад натягивает на голову черную тканевую маску – ту самую, что была на нем в момент их первой встречи на ЗПСП. Глаза его, как и всегда, скрыты очками.

– Капюшон не снимай, – советует он. – Нечего своим дырявым затылком светить.

Сол машинально тянется рукой и проверяет покрытую голову.

– Ох, и зачем мне в это Колорадо? – раздается рядом голос старушки. Она тоже надела маску – милое личико молоденькой девушки с розовыми щечками.

И тут у Сола что-то щелкает в голове. Маски, понимает он, совсем не дань современной моде и не защита от вирусов. Так жители гигаполисов скрывают душу от вездесущего наблюдения, от Системы. Прячутся за чужим лицом от пытающейся объединить их цивилизации. Гласность и открытость должны объединять, вызывать эмпатию к ближнему и далекому, желание помочь не только себе. Это и есть главные ценности современного общества. Но… почему же происходит наоборот? Почему эта гласность и открытость вызывают лишь отторжение, желание скрыться и спрятать собственную личность? Да просто невозможно заставить человека испытывать сострадание и эйфорию общности под постоянным наблюдением уличных камер и прицелами дронов Надзора.

Для Сола всё встает на свои места. Он понимает, что смерть Системы – необходимость. Что она объединяет не людей, а их трупы – цифровые копии в цифровом раю. Разрушает и без того погибающий мир, высаживая «пластмассовых» Новых людей на место живых.

Но если убить Систему, что придет взамен нее?..

Сол не успевает закончить мысль – подходит их очередь вставать в телепорт. Не замечая недовольных возгласов, он протискивается в центр платформы. Влад, тихо извиняясь перед раздраженными пассажирами, следует за ним.

Напряженный женский голос объявляет маршрут, и телепорт в очередной раз охватывает фиолетовое сияние. Люди вокруг теснятся, переругиваясь, но Сол не замечает толчков. Он в очередной раз выпадает из реальности. Посмотрев по сторонам, вниз и вверх, Сол видит лишь черноту, пустоту и бессмысленность существующей вокруг Вселенной.

Глава XVII. Откровение

3 сентября. Центральный Китай. Сол и Влад

Импровизировать – не лучшая идея. Нужно было сразу после транзита из Светлого Бора в Колорадо идти на соседний телепорт, который как раз перемещал в нужный район Китая. Но Влад решил иначе.

– ЗПСП есть и здесь, – сказал он, приподняв низ маски и облизнув потрескавшиеся губы. – Нам нет разницы, какую железяку использовать – китайскую или американскую, так?

На самом деле разница была. Каждый чип собирался индивидуально для новорожденного, и Сол не знал, что будет после того, как он заполнит дыру в своем затылке чужой «железякой». Оставалось надеяться, что вирус в его голове сработает быстрее, чем Система обнаружит нарушение. Но тогда, в Колорадо, вопреки сомнениям Сол воспринял предложение Влада с энтузиазмом.

Судя по карте, всего в километре от здания телепорта был расположен ЗПСП № 7. Влад, узнав об этом, горящими глазами посмотрел на Сола.

Проталкиваясь сквозь толпу беженцев, они вышли в город. В отличие от Светлого Бора здесь был еще день, и всё же на улице встречалось куда меньше людей, чем в ночном китайском Центре. Зато было много Новых. Солу это показалось более чем странным, ведь обычно они перемещаются от места сна до места работы посредством телепортов, а здесь…

То тут, то там Сол замечал черные комбинезоны Надзора, и зеленые – работников ЗПСП, и белые – медиков, и золотые – преподавателей, и даже незнакомые красные. На их лицах застыло сходное выражение сосредоточенности, приверженности своему делу и любви к цивилизации. Солу, отвыкшему от такой одинаковости, эта толпа напомнила армию клонов, совсем как в одном из старых фильмов.

Каждый Новый, проходивший мимо Сола и Влада, глазами сканировал их обоих, но видел подставные лица, навеянные «ароматом». Сол так и не узнал, под чьими именами они представлялись Системе.

– Как тебе такое? – шепнул Влад в самое ухо Солу, слегка касаясь его теплой тканью маски. – Через несколько лет, если не уничтожить Систему, это будет везде. Неплохая перспектива, а?

Спустя полчаса они остановились на площади у центрального входа в ЗПСП № 7. Благодаря необычной архитектуре здание можно было узнать еще издалека: огромный куб со стеклянными стенами, фасад сплошь в зеленых растениях, вырабатывающих энергию для снабжения Завода посредством фотосинтеза.

Когда они зашли в холл, Влад попросил Сола подождать, а сам направился вглубь здания.

Сол, успевший позабыть о приемнике в ухе, услышал голос Макса:

– Дамы и господа! Люди всех наций, живущие на нашей чудесной планете с ласкающим слух именем Земля! Я, Макс Прохнов, такой же homo sapiens, как и все вы, спешу сообщить, что совсем скоро диктатура пришельцев прекратит свое существование!

«Похоже, он расширил диапазон вещания своей радиостанции», – подумал Сол.

– В этот исторический день, – продолжал Макс, – я призываю вас, земляне, не падать духом и тем более – ниц перед эксплуататорами! Кто есть Наставники, если не тираны? Разве они спасают доверившийся им народ, когда тот вымирает? Разве они все эти тридцать лет пытаются создать вакцину против вируса Сарса и нерождаемости? Нет! Нет, дамы и господа! Пора сбросить звездные оковы с плеч и взять судьбу нашей планеты в свои руки!

Речь, произнесенную сперва по-русски, он продублировал по-английски, затем – по-китайски, по-японски, по-арабски и так далее, всего на двадцати языках. А затем хриплый голос под аккомпанемент древней электрогитары начал выводить:

«…И роса, и слеза

Пеленою на глазах.

В черной заводи колодца

Бродит яркая звезда…»

В это время Сол заметил суету в холле. Появились Новые в черных комбинезонах, стали выстраиваться цепью. Они делали это невозмутимо и четко, как пешки на шахматной доске, управляемые рукой игрока.

Голос певца продолжал:

«…Они летели сто тысяч лет,

К чужой планете, к твоей Земле,

Белокожие сыны Первой Звездной Расы!..»

Послышались громкие хлопки, вскрики. Цепь Новых распалась, мимо них проскочил Влад, держа в вытянутой руке пистолет.

Песня из приемника в ухе стала громче:

«…Грянет Битва,

Воздух полнится грозой,

Грянет Битва —

Для Земли последний бой!..»

Сол понял, что их обнаружили, и ударом в лицо повалил подскочившего к нему Нового. Тот, схватившись за нос, скорчился на полу.

– Скорее! – крикнул Влад, пронесшись мимо.

Окинув взглядом невозмутимые лица приближавшихся Новых, Сол бросился за Владом, который уже выбил плечом дверь на улицу.

Площадь перед ЗПСП была заполнена Новыми. Они напоминали терракотовых воинов древнего Китая, выстроившихся рядами и шеренгами. Но даже у воинов-истуканов были разные выражения лиц.

Новые смотрели на застывших у дверей Сола и Влада.

«…Ликует космос, развеян миф

О том, что сладить нельзя с людьми,

Но идут в последний бой

Новые герои!..»[5]

– Дьявол, – выдохнул Влад. Он резким движением выхватил из кармана плаща что-то маленькое – Сол не успел разглядеть – и швырнул в противников. Затем резко метнулся в сторону, ухватив Сола за предплечье.

Они оказались в соседнем переулке, а сзади послышался страшный электрический треск, и в окнах домов отразилась яркая вспышка. Влад побежал дальше, следуя лишь ему известному маршруту. Сол старался не отставать.

Попадавшиеся на пути Новые пытались их остановить. Влад, бежавший впереди, уворачивался и расталкивал прохожих. А Сол в какой-то момент заметил лизнувший его запястье изумрудный луч. Дроны буквально взяли их в тиски, и сейчас кажется чудом, что им вообще удалось выжить в Колорадо.

* * *

Впереди маячит здание телепорта, то самое, откуда они вышли около часа назад. Влад бросает последнюю «хлопушку», пытаясь сбить преследующих их дронов. Те почему-то не спешат ликвидировать террористов. Видимо, хотят загнать в угол, чтобы, огласив приговор, запечатлеть момент их смерти. Получится отличный материал в ленту новостей.

Недолго думая, беглецы врываются в здание и заскакивают на платформу ближайшего телепорта, который уже начал транзит. Система не останавливает перемещение, наверное опасаясь за жизнь и здоровье других пассажиров, уже наполовину исчезнувших.

Сол бросает взгляд на часы – стрелки крутятся сами по себе, стремясь ко времени того часового пояса, куда производится транзит. И когда стрелки переваливают за полночь, он понимает, что пункт прибытия где-то в Азии.

– Нужно избавиться от «аромата», – говорит Влад. – Держи. – Он протягивает Солу белый баллончик.

Сол берет его и взбалтывает. Недолго помолчав, говорит:

– В чём смысл вновь обманывать биосенсоры, если остальные чувства Системы помнят наш внешний вид?

Влад, опрыскиваясь с ног до головы, смотрит на него, как на идиота. Его очки слетели во время погони, и в глазах читается плохо скрываемое презрение.

– Это уже не раз спасало мне жизнь, – сухо говорит он.

Подсобное помещение, в котором они находятся, совсем крохотное – куб с гранью в три шага. Выбирать времени не было: после перемещения в Центральный Китай требовалось быстро спрятаться от вездесущего наблюдения, и эта пустая комната оказалась ближайшим укрытием.

– Так, – говорит Влад, наблюдая за тем, как Сол опрыскивает себя из баллончика. – До ЗПСП несколько десятков километров. Транзитом мы воспользоваться не сможем: Система, как ты сказал, распознает нас по внешности и выключит телепорт. А рисковать с перемещением так же, как в Колорадо, я не хочу…

Затем Влад признается, что не смог достать чип. Сол думает: зачем же «Дети Человечества» так усложняют себе жизнь? Почему нельзя было поймать в подворотне любого Нового и вколоть ему этот вирус? Не хотели рисковать и вывозить единственный экземпляр сыворотки из Светлого Бора? Странный аргумент, ведь сейчас сыворотка уже фактически побывала в двух противоположных точках мира, находясь в теле Сола, который, кстати, за последний час мог погибнуть несколько раз.

Он задает этот вопрос, и Влад с ухмылкой отвечает:

– Ничего мы не усложняем. Мы лишь пытаемся реализовать единственный возможный вариант. – Он молчит, осматривая пистолет, затем продолжает: – Ученые из НИИ предупредили, что если вколоть сыворотку случайному Новому, тот блокирует действие вируса и самоликвидируется. Помнишь, я рассказывал тебе о событиях десятилетней давности? Так вот, один из ваших, которого «Человечество» привело в Бор, так и погиб. В смертельной агонии он начал крушить всё вокруг, и его пришлось пристрелить. Кстати, ему, в отличие от тебя, не вынимали чип.

– Значит, оружие против Системы создали еще тогда?

– Да, – подтверждает Влад, – поэтому Система охотилась на «Человечество», но так и не добралась до сыворотки. Как и сейчас…

– Она боится смерти.

Влад кивает, кладет пистолет в карман плаща.

– Ну что, отдохнул? Пора выходить из этой конуры.

Небольшие площади, образованные на месте пересечения широких городских тоннелей, – единственные места, где можно увидеть небо. Конечно же, искусственное. Азиатские города поражают размерами: каждый не менее двухсот километров в диаметре, почти километр в высоту и два – под землю. Сол хоть и родился здесь, до сих пор удивляется тому, как инженеры прошлого смогли всё это спроектировать, а строители – возвести, даже учитывая современные технологии. Разумеется, эти города строились не один десяток лет, но и за век кропотливой работы создать такое кажется чудом. Жаль, что на улицах китайского левиафана, рассчитанного как минимум на полмиллиарда человек, с каждым годом становится всё меньше людей.

Сол идет по пустому тоннелю мимо заброшенных забегаловок. Впереди шагает Влад, сверяясь с интерактивной картой. Полы его плаща развеваются на несильном сквозняке.

– Куда мы все-таки направляемся? – спрашивает Сол.

Влад не отвечает, сосредоточенно разглядывая карту. Тогда Сол решает высказать пришедшую ему на ум идею:

– А может, нам поймать какого-нибудь зазевавшегося Нового, прикончить и вынуть из его головы чип?

Тогда Влад наконец отрывается от гаджета, оборачивается и смотрит так, будто перед ним возник сам Наставник.

– Что? И это предлагает мне Новый – венец творения, добродетели и цивилизованности? Я не ослышался?

– Я больше не Новый, – возражает Сол.

Влад хмыкает, затем медленно произносит:

– «Отними у человека его пороки, и он перестанет быть человеком». Так сказал один из философов двадцать первого века. Видимо, изречение работает и в обратную сторону.

Над их головами раздается гудение. Оно всё нарастает, и когда достигает своего пика, Сол видит над собой брюхо трамвая. Трамвай неторопливо плывет в каких-то пяти метрах над землей. Все три его этажа сияют неоном. Немногочисленные пассажиры в цветных масках выглядывают из окон, смотрят вниз и с веселым гиканьем машут руками.

– Туристы, – с презрением цедит Влад, смотря вслед удаляющемуся трамваю, потом оборачивается к Солу. – Знаешь, твоя идея мне нравится, хоть на звук выстрела и слетится патруль со всего города.

– У нас нет другого выхода, – говорит Сол.

– У нас вообще его нет. – В серых глазах Влада мелькает что-то, что Сол еще никогда не замечал. Грусть. – Я подозревал, что всё закончится именно так… но надеялся на лучшее.

Сол понимает, что их положение действительно безвыходно. Система не даст им уйти из города. Она уничтожит их при первой же возможности. Нужно нанести упреждающий удар, и чем скорее, тем лучше. Но даже смерть Системы не гарантирует им жизнь. Неизвестно, сколько она будет агонизировать, да и подействует ли вообще этот вирус.

– Билет в один конец, – шепчет Сол, наблюдая за сгорбленной спиной Влада.

Тот останавливается.

– Смотри, – говорит он Солу, тыча пальцем в карту. – Впереди здание Управления по Надзору. Мой новый план был таким: проникнуть в него и достать чип. Но так мы рискуем попасться на самом пороге. То, что предложил ты, кажется безопаснее: мы подкараулим Нового, который первым выйдет из здания, проследим за ним и в удобный момент возьмем его чип.

Сол кивает. По его телу пробегает холодок – мандраж перед предстоящим убийством «соплеменника». Но это убийство ничто ради великой цели спасения человечества.

– Хорошо. – Влад засовывает карту в карман. – Идем.

* * *

Главный приз в этой игре – жизнь. И почему Сол раньше не понял? А мог отказаться, мог сбежать в ту же Европу… Надеялся, что после смерти Системы он станет по-настоящему свободным? Что после того, как к власти придет «Человечество», исполнится его сокровенная мечта о космосе?

Да ведь он лишь оружие для достижения их цели! Он это знает, но всё равно надеется. Даже сейчас, когда обессиленно лежит на спине, а по его груди бегает багровая точка.

Им с Владом действительно подвернулся удобный момент: Новый, который вышел из здания Управления, был один, еще и направился в безлюдный район. Там-то они его и прижали к стенке. Но когда Сол увидел, кто их жертва, он опешил. Перед ним стоял медлительный 100-й, бывший напарник, друг и сокурсник по академии. Он не узнал «загримированного» Сола, даже когда тот, отпихнув целящегося из пистолета Влада, подошел вплотную и обнял его. Ничего не понимающий 100-й что-то бормотал и пытался вырваться, но Сол держал крепко и всё твердил ему в самое ухо: «Мы спасем тебя… Вынем чип, и ты тоже станешь человеком… Больше не будешь марионеткой Системы…»

– Отцепись ты от него, черт тебя дери! – закричал ему Влад, дергая за плечо правой рукой, а в левой сжимая оружие. – Дай мне его обезвредить!

– Нет! – твердил Сол. – Не убивай его! Не убивай…

– Идиот, придурок, кретин! – орал Влад. – Я отключу его чип, как Аманда сделала тогда с твоим, помнишь, а?! Разряд в затылок!

Но Сол не отпускал друга, не желая ему навредить. И тогда Влад выстрелил.

От спины по всему телу Сола прошла острая электрическая волна – пистолет Влада был заряжен шокерными патронами. Трясясь и всё сжимая несчастного 100-го, Сол осел вместе с ним на пол.

– Дерьмо, – проговорил Влад, возвышаясь над ними и распихивая ногой их содрогающиеся тела.

На его руку, сжимающую пистолет, упал ярко-красный луч. Влад попытался отшатнуться, но в живот ему шпагой уперся второй луч, а в глаза ударил третий. Тогда же, с усилием приподняв голову, Сол заметил на своей груди багровую точку.

И вот он лежит, не в силах пошевелиться, и наблюдает за тем, как трое дронов, нависая над замершим Владом, жадно его сканируют. Четвертый дрон скрывается где-то в тени высокого потолка, и его выдает лишь точка на теле Сола.

– Владислав Прохнов, – доносится электронный голос, – согласно статье номер пять дробь один «Терроризм» Всемирного Кодекса, вы приговорены к ликвидации.

Влад продолжает стоять неподвижно, Сол видит его сгорбленную спину и отведенную в сторону левую руку, по-прежнему сжимающую пистолет. Его ствол направлен в голову 100-му, который скрючился на полу и до сих пор мелко дрожит.

Несмотря на то что приговор уже оглашен, патрульные не спешат приводить его в исполнение. Похоже, включена запись, и они надеются, что жертва начнет сопротивляться. Ждут шоу, сочных кадров, которые украсят топ ленты новостей. Дроны не стреляют даже тогда, когда Влад резким движением свободной руки сдергивает свою тряпичную маску. Секунду спустя Сол слышит его тихий, чуть хрипловатый голос:

– Спокойной ночи, котенок мой…

Из ствола пистолета один за другим вылетают ослепительные разряды. Каждый из них, разбрасывая сноп электрических искр, вонзается в голову 100-го. Тот вздрагивает при очередном попадании, явно уже не чувствуя, как крошится его череп, как выжигается чип.

Только теперь дроны начинают стрелять.

* * *

Влад не чувствует боли, лишь багровая пелена застилает взор. Сознание куда-то провалилось, и наступил сон без сновидений. Нет ни мыслей, ни ощущений. Нет ничего. Даже его самого.

И всё же Влад осознает себя висящим в некоем белоснежном пространстве. Он пытается пошевелиться, но не выходит. Пытается посмотреть вниз, но низа нет, как и какой-либо системы координат.

Он слышит мерный низкий гул. Кожей ощущает приятное тепло, на языке – солоноватый привкус. Значит, у него всё еще есть тело? Или это фантомные ощущения?

Он наконец понимает, что это за место, бормочет на выдохе:

– Вот же черт…

– Поздравляем, – раздается приятный женский голос, – вы обрели бессмертие! Ваш личный IP активирован в режиме «Душа». Озвучить ваши права?

– Нет, – машинально отвечает Влад.

– Вы можете выбрать мир, в котором желаете жить. Скажите, вы определились с выбором при жизни или следует предоставить полный список? Предупреждение: полный список состоит более чем из восьми на десять в десятой степени комбинаций. Примечание: список миров будет урезан шестикратно ввиду вашей преступной деятельности при жизни…

– Не нужен мне твой список! – выкрикивает Влад. – Чертова Система… Отключи меня!

– Это невозможно, – отвечает она. – Ваш IP активирован в режиме…

– Черта с два! – негодует Влад. – Мое мнение никто не спрашивал! А я не хочу! Не хочу существовать в твоих гребаных мирках! Мне не нужна такая «жизнь после смерти»! Лучше забвение, чем эта иллюзия…

– Мы учтем ваше мнение при выборе мира, – спокойно говорит Система. – Добро пожаловать!

И белый свет постепенно меркнет.

Нельзя сказать, что наступила тьма. Просто ничего нет. Так, наверное, «видят» слепые от рождения. Но это не то, чего ожидал Влад. Он ощущает себя в этой пустоте, в этом псевдонебытии. Возможно, так атеисты представляют себя после смерти.

И вновь обман. Проклятая Система любит лгать, да что там, она сама – ложь.

Но кто ее создал такой? Люди.

Значит, они жаждут обманываться? Еще в древности говорили, что сладкая ложь лучше горькой правды.

Зачем спасать людей от Системы, если они этого не желают? Если они только и живут, чтобы умереть и попасть в цифровой рай? Что это за Человек Разумный, если он верит в откровенную ложь и не хочет знать истины?..

– Истина, – раздается мужской голос, очень низкий, устрашающий. Это не Система. Так, наверное, должен разговаривать сам Господь Бог. Что за издевательство…

– Кто ты? – устало спрашивает Влад.

– Мы, – гремит голос, – Мы есть Наставник.

«Да неужели, – думает Влад, – снизошли ко мне, к грешному рабу?»

– Ну здрасьте. И что же вы? Все-таки решили меня освободить?

– Мы хотим ответить на твои вопросы.

– На мои вопросы? – удивляется Влад. – Это еще на какие? Мне и так всё ясно: вы убиваете людей и заменяете их куклами. Цифровыми, как я сейчас, или этими, черт возьми, Новыми. Вы убили большую часть человечества проклятым вирусом и отняли у нас возможность продолжать род, а теперь удивляетесь сепаратизму и терроризму в вашем идеальном обществе. Вы убиваете незарегистрированных детей – даже чудом родившихся. А вместо того, чтобы найти лекарство против вируса, вы оградили выживших забором и ждете, пока все сами передохнут…

Его слова долго разносятся эхом в небытии, прежде чем вновь раздается голос Наставника.

– Ты думаешь, что знаешь правду, – гремит он, – но это не так. Желаешь знать истину? Так внемли.

Вы, «Человечество», считаете нас пришельцами, что нагрянули к вам с целью экспансии. Но на самом деле пришельцы нагрянули к нам.

В будущем цивилизация планеты Земля вырвется далеко за пределы Солнечной системы, и одна из экспедиций в центр Млечного Пути столкнется с тем, чего никто не сможет ожидать. Она заразится Богом. Речь идет не о том, в кого верили ваши предки: христиане, мусульмане, иудеи и прочие. Слово «Бог» здесь – метафора. Неудивительно, что Он совсем не похож на человека, а факт его существования был раскрыт лишь спустя несколько земных лет после экспедиции. Бог завладел разумом каждого жителя Земли и даровал нам Откровение. Наша цивилизация обрела понимание обо всём сущем, о мироздании и бытии. Прежде мы, несмотря на все знания и технологии, смутно представляли, как истинно устроена Вселенная, и тем более не знали, где же наше место в ней. Откровение указало нам, что объединенный разум человечества должен стать Богом, существующим вне времени и пространства.

Однако на пути к этой цели нашлось множество препятствий. Они таились в прошлом, к которому мы всё еще были привязаны. После многолетних исследований ХХ – XXIII веков земной истории выяснилось, что Наставниками, помогавшими тогда человечеству встать на ноги, были именно мы, люди из будущего.

Теоретически машина времени была спроектирована еще в XXI веке, но для того чтобы осуществить перемещение на практике, необходим был свободный, быстрый и беспрепятственный транзит хотя бы в пределах нашей галактики. Путешественник в прошлое в момент прыжка остается неподвижным относительно Вселенной, которая, по-прежнему существуя во времени и пространстве, с огромной скоростью движется в обратном направлении. Очевидно, что после совершившегося перемещения путешественнику приходится лететь до необходимой точки. В нашем случае – до Земли.

У нас было два выхода: или предварительно переместиться от Земли на расчетную дальность, чтобы в точке выхода появиться на орбите, или же наоборот – прыгнуть во времени неподалеку от планеты, а затем долететь через неизвестный нам космос прошлого. Логично было выбрать первый метод – более безопасный и практичный, что мы и сделали. Поэтому ваши астрономы не засекли приближение наших кораблей к планете. Но трудности перелета были не единственной проблемой, связанной с путешествием в прошлое.

Поскольку законы мироздания предполагают свободу выбора и случайности, существует бесконечное множество миров, часто переплетенных между собой. Нам было непросто попасть именно в свою ветвь истории. И всё же ученые смогли переместить экспедицию в прошлое – в начало ХХ века. Именно тогда технологии достигли необходимого уровня.

Поначалу всё шло как должно: важные исторические события происходили на Земле в точно назначенное время. Мы незначительно влияли на жизнь цивилизации, предотвращая техногенные катастрофы – так же, как в нашей истории делали это Наставники. Вскоре наступил момент истины: во время кризиса Второй холодной войны мы вышли на арену, представившись благодетелями из далекого космоса – Наставниками.

Настало время утопии, предшествовавшее появлению нашей расы – людей будущего. Но вдруг история дала крен: в геноме людей возникла мутация, препятствующая здоровому деторождению, – предшественник демографической катастрофы. И сразу же после этого вспыхнула эпидемия вируса Сарса.

Мы не знали, что делать: в нашей истории такого не было. Скорее всего, ученые ошиблись и направили нас в чужую временную ветвь. И пока мы решали, как поступить дальше, утопия на Земле стремительно превращалась в антиутопию. Нам пришлось принять меры по спасению цивилизации.

Пока шла разработка вакцины от вируса Сарса, мы оградили Европу Стеной, чтобы заражению не подверглась вся планета. Затем потребовалось восстановить численность населения для сохранения исторического баланса, и мы создали Человека Нового. Его цель – подготовить почву к пришествию нашей цивилизации. Мы поняли, что это возможно, поскольку существуем до сих пор. Однако затем появилась организация «Человечество», угрожающая нашим планам. Нельзя было рисковать, поэтому мы приняли жестокий закон о ликвидации незарегистрированных и преступников. Иначе нас бы не стало, и не стало бы Бога…

– Вы же последние эгоисты, «люди будущего», – с презрением говорит Влад после продолжительного молчания с обеих сторон.

– Мы спасители вашей цивилизации, – гремит голос.

– Вы – спасители самих себя. И наши убийцы.

После этого рассказа он убедился, что был прав – Систему необходимо уничтожить. Теперь главное, чтобы Сол все-таки смог достать чип и чтобы вирус выжег мозги всем Новым. Будет вам, Наставникам, почва для пришествия цивилизации будущего, удобренная трупами ваших же кукол…

Наставник молчит. Влад думает, что он уже всё сказал, и решается попросить о том, чего желает больше всего:

– А теперь отключите меня. Я знаю, вы можете это сделать.

Ответ Наставника гласит:

– Да будет так.

И больше нет ничего.

Глава XVIII. Крест

1 сентября. Европейский Заповедник. Крис

Часовня была очень древней. Сложенная из давно почерневших бревен, она прочно стояла посреди небольшой лесной поляны и была похожа на тысячелетний дуб, широкий и приземистый. Ее глава чешуйчатой серой каплей застыла на барабане, удерживая хвостом ржавый православный крест. Покатая крыша, густо поросшая темно-зеленым мхом, заканчивалась зубчатым фронтоном, а стены без окон были чуть скошены к востоку, словно дуб этот всю свою долгую жизнь тянулся к восходящему солнцу.

«Удивительно, что часовня до сих пор не рухнула», – думал Крис, поглядывая на здание и поливая из залатанной лейки небольшой розовый куст. На бутонах, закрывшихся к ночи, поблескивали дрожащие капли.

Уже неделю он ухаживал за цветами – с того момента, как набрался сил и смог встать с кровати. Он подстригал веточки, убирал пожухлые листья и старые бутоны, выпалывал сорняки и чистил землю около куста. А розы в благодарность отвечали благоуханием.

– Кристофер! – раздался голос батюшки. – Подойди, послушай!

Батюшка стоял на крыльце часовни. На нем была неизменная черная ряса в пол и такого же цвета шапочка. Серебристая борода ниспадала до самого живота, перетянутого коричневым поясом.

Сильные руки батюшки были уперты в бока, отчего его крепкая фигура приняла грозный вид. «Прямо дядька Черномор», – с улыбкой подумал Крис, вспомнив древнюю сказку. Отставив лейку, он подобрал самодельный костыль и направился к крыльцу.

– Что такое? – спросил он на ходу.

– Иди, иди сюда! – позвал батюшка и, пригнувшись, зашел в часовню, из двери которой доносились мелодичные звуки.

На алтаре перед безликими иконами стояло радио. К нему был прицеплен провод, уходивший за выцветший иконостас, и толстая проволока, врезавшаяся в низкий потолок. Из динамиков доносилась знакомая инструментальная музыка.

– Я использовал крест на крыше вместо антенны, – с гордостью проговорил батюшка, смотря в потолок. – Слышишь, какой отличный звук?

– Да, – подтвердил Крис. – Странно, не помню, чтобы Макс когда-нибудь слушал классику…

– Бетховен, «Мелодия слез», – сказал батюшка и замолчал, вслушиваясь в звуки фортепиано, доносившиеся из небольшой пластмассовой коробочки. – У твоего сына хороший вкус, – одобрил он, когда мелодия стихла.

Крис поднял палец к губам, прося батюшку помолчать. Он надеялся услышать голос Макса, но сразу после «Мелодии слез» заиграл «Дождь» Моцарта.

– Ну ничего, скоро ты вернешься домой и встретишься с семьей! – Батюшка, как всегда, всё понимал правильно.

– Вернусь…

Крис закрыл глаза – он знал, что батюшка просто пытается его утешить. Отсюда до Светлого Бора несколько тысяч километров, и с домом связывало лишь это радио. Коробочка, которую когда-то давно – две недели назад – нашел Глеб в заброшенном небоскребе.

Для Криса осталось загадкой, как оно оказалось здесь. Батюшка рассказывал, что его принесла в зубах Найда, но верилось в это с трудом.

Найда тоже была из прошлого, из того страшного дня. Собака, которую Крис кормил печеньем. Оказалось, она живет здесь, в этой часовне.

«Хорошая псина, – как-то раз сказал о ней батюшка, – умная, верная. От волков охраняет и от стай этих… диких собак. Они ее как грома боятся: только завидят, сразу наутек бросаются. Энергия у нее такая, сила духовная».

Крис вспомнил, что не видел собаку уже несколько часов, и спросил:

– А где Найда?

– А, – махнул рукой батюшка, – за зайцами небось гоняется.

Характер батюшки совсем не был похож на характер примерного священника. Кротость, молчаливость и миролюбие были не про него: один раз Крис наблюдал, с каким поистине звериным остервенением он обдирает подстреленного на охоте кабанчика. Батюшка знал всего одну молитву – «Отче наш». Читал ее у икон каждый вечер перед окроплением и делал это так, будто его слушает целая толпа прихожан, – голосом громким и звучным.

Первый раз Крис услышал его голос дней десять назад. Тогда он очнулся и понял, что лежит на кровати, а всё его тело невыносимо ломит. Позже обнаружил, что руки и лицо забинтованы. Победа над четверкой дронов стоила ему очень дорого… Однако он мог поплатиться жизнью, если бы не Найда.

Со слов батюшки, это собака нашла его – прибежала в часовню и начала неистово лаять, явно куда-то зовя. Был вечер, и идти в сумеречный лес, куда повела Найда, батюшке совсем не хотелось. Тем не менее он с ружьем наперевес побрел по нехоженой тропе, часто запинаясь о коряги и про себя ругая негодную псину. Он еще не знал, что найдет опаленного полуживого человека.

– Ну, – сказал наконец батюшка, делая звук радио тише, – вечер на дворе, пора и окроплением заняться.

Он подошел к истертой иконе, на которой были видны лишь контуры Христа, и стал громко читать молитву. После направился к иконостасу, перекрестился три раза и зашел за ширму. Крис ни разу не видел, что находится за ширмой: батюшка в первые же часы их знакомства строго запретил туда ходить. Хотя Крис догадывался, что там стоит большая серебряная чаша с водой.

Через некоторое время батюшка вышел, держа в правой руке кропило.

– Да хранит наши души Господь Всевышний, – провозгласил он, смотря словно бы поверх голов прихожан. – Да будут наши сердца всегда полны любовью, а помыслы чисты.

Сказав это, батюшка прошел мимо Криса к выходу. Оказавшись на крыльце, он сначала окропил его единственную ступень, затем перила. Спустившись с деревянного пола на землю, он окропил и ее, а после, как и всегда, пошел вокруг часовни, чуть потряхивая кропилом.

«Интересно, – думал Крис, стоя на крыльце, – батюшка сознательно делает всё это или же выполняет древний ритуал?» Вероятнее всего – второе, ведь откуда ему знать, что именно «святая вода» убивает вирус.

А батюшка уже пошел на второй круг. Его широкая спина шевелилась, при каждом движении руки под черной рясой перекатывались мускулы.

Поначалу Крису было странно называть этого человека «батюшкой». Возраста он был неопределенного: его лицо и тело могли бы принадлежать крепкому сорокалетнему мужчине, но волосы и борода были седыми, как у восьмидесятилетнего старца, а глаза – по-детски светлыми и наивными.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – приговаривал батюшка, уже в третий раз проходя мимо.

Ничего против православия Крис не имел, но иногда было забавно наблюдать за этим человеком. Он походил на древнего шамана, вызывающего дождь, только вместо бубна в его руке было кропило. И вообще, этот отголосок первобытности – вера в Бога – казался диким и непонятным здесь, в мертвой Европе, где большинство европейцев в прошлом были, мягко говоря, атеистами. Особенно во времена утопии.

Как-то раз у Криса с батюшкой даже случилась небольшая перебранка по этому поводу.

– Вот оттого и погиб этот Вавилон современности! – с жаром говорил тогда батюшка. – Господь покарал неверных, умертвив их во сне…

– Скажу тебе честно: я, как и они, тоже не верю в Бога, – отвечал Крис с грустной ухмылкой. – Бог бы не допустил стольких страданий и смертей. – И, немного помолчав, добавлял: – Я верю в людей. Они допускают и не такое.

Услышав его слова, батюшка распалялся: мол, Господь всегда дает шанс встать на верный путь, поэтому Крис и оказался в часовне. А Крис говорил: жаль, что часовня очень мала, всем получить тот самый шанс не выйдет.

– Ну, вот и всё, – сказал батюшка, завершив ритуал, и, нагнувшись, вновь зашел в часовню, откуда добавил: – Ужинать пора.

На столе батюшки водилась довольно экзотичная еда: вяленое мясо кабана, его же сало, жареный заяц, копченая рыба из ближайшего озера, миски с лесными ягодами, грибами и c картошкой, которую он выращивал во дворике рядом с розами. Птицы не было, что тоже удивляло Криса: откуда этот человек знает, что пернатые – переносчики вируса?

Батюшка, ввиду своей комплекции, ел много, поэтому и работать ему приходилось соответствующе. С самого утра он вместе с Найдой уходил на рыбалку или на охоту, возвращался к полудню, обедал и, с его же слов, отправлялся «по грибы да по ягоды». Вечером он чаще всего занимался готовкой.

Батюшка не любил говорить о своем прошлом, хоть Крис и рассказал о себе почти всё – еще тогда, когда не мог подняться с кровати. Для него это было как исповедь: не думал, что выживет. Тем не менее по обрывкам фраз и намекам у Криса сложилось такое мнение о жизни батюшки: когда-то с ним были еще несколько выживших после эпидемии, но эти люди куда-то пропали – похоже, ушли в Город и не вернулись. За годы одинокой жизни в часовне он слегка тронулся умом – судя по его частым разговорам с самим собой – и искренне, до глубины души уверовал в Создателя и в Его благосклонность к нему. Возможно, думал Крис, батюшка не называет своего имени просто потому, что не помнит.

Но, вопреки помешательству, этот человек был умен и любил поразмыслить о возвышенном. Вот и сейчас, жуя жареную заячью лапку, он ни с того ни с сего произнес:

– Ну, знаешь, Господь всё равно любит нас, пусть и посылает испытания. Любви нет без ненависти, как добра без зла.

– Добро и зло, любовь и ненависть – лишь продукты течения времени, – сказал Крис, смотря в миску с грибной похлебкой. – Не было бы прошлого и будущего, не было бы и добра со злом.

– А что бы тогда было? – спросил батюшка. От удивления он даже оторвался от заячьей лапки.

– Ничего, – просто ответил Крис.

– Был бы Бог, – обиженно проговорил батюшка, и через некоторое время добавил: – Знаешь, вот раньше, еще до утопии, люди верили во Всевышнего, ходили в церковь, читали Библию, Коран, Танах и другие священные писания… Потом пришли Наставники, и все начали верить в Идею, в Цель, в Разум и Человечность. А сейчас утопия кончилась, и во что теперь верят? Да ни во что…

– В Пришельцев, – ухмыльнулся Крис.

– В Пришельцев, – повторил батюшка, отложив обглоданную косточку.

* * *

Эту ночь Крис решил провести у радиоприемника. Он расстелил прорезиненный матрас на полу прямо у алтаря, с трудом – медленно сползая по костылю – лег на него и укрылся пледом.

Из динамика доносилась классическая музыка. Играла «Хоральная прелюдия» Баха, и, слушая ее, Крис представлял себя на древней церковной службе. Вокруг царил полумрак. Свечи, сгорая, распространяли запах елея. Тени прихожан падали на мироточащие иконы…

Его разбудил знакомый голос.

– И вновь с вами я, Макс Прохнов, на волнах радио «Волга»! Пожалуй, единственного радио во Вселенной!..

– Сын, – выдохнул Крис, еще не до конца проснувшись.

– А сейчас я расскажу вам то, чего вы никак не ожидаете услышать. Несколько недель по моему родному городу ходит слух о том, что якобы моя станция приняла радиосигнал из центра Европы. И якобы этот радиосигнал содержал послание: «Мы – те, кто спасет человечество». Так вот, дорогие слушатели, эти слухи – чистейшая…

Сигнал пропал, и Крис понял, что стоит, согнувшись и прислонив ухо к шипящему динамику. Когда только успел подняться?.. Тут же в ногу вернулась боль.

Охая, он навалился на алтарь, чуть не уронив радио. Ветхий короб страшно скрипнул, но остался цел. Со звоном упала металлическая тарелка, стоявшая на самом краю. Ягоды из нее покатились по полу.

– Ч-черт, – сказал Крис сквозь зубы, вцепившись одной рукой в больную ногу.

Когда боль унялась, он сполз с алтаря и тяжело опустился на матрас. Послышались шаги, раздался недовольный голос:

– Ну, что за шум?..

– Ничего, – пробормотал Крис, видя, как дверь открывается. В дверном проеме показался батюшка в своей черной рясе. Он что, и спит в ней?

– О-ох, – протянул батюшка, увидев рассыпанные ягоды. – Ну, полдня собирал же…

Его слова оборвал низкий гул. Он появился так неожиданно, что Крис вздрогнул и покосился на радио, но это было не оно. Гул раздавался откуда-то сверху и с каждой секундой становился всё громче. И вот уже из щелей в потолке посыпалась столетняя пыль, а лежавшая на полу тарелка принялась часто дребезжать.

– Что это? – прошептал батюшка. На его лице отразился неподдельный испуг. – Трубы Иерихона…

– Нужно выйти, посмотреть, – сказал Крис и потянулся за костылем.

На улице было темно и прохладно, моросил дождь. Опершись на костыль, Крис поежился и застегнул воротник потертой куртки.

– Гудит где-то там, – сказал батюшка, неопределенно кивнув. Он сошел с крыльца, развернулся и попятился, смотря на крышу. – Бог ты мой… – вырвалось у него.

– Чего, чего там? – заторопился Крис.

Когда он, спотыкаясь, немного отошел от часовни и поднял глаза на крышу, то увидел нечто странное. В лунном свете, пробивавшемся через тонкую пелену облаков, на чешуйчатой капле дрожал – то быстрее, то медленнее, – извивался и расплывался в пространстве древний православный крест. Его размытый силуэт вкупе с нарастающим гулом вызывали первобытный ужас, и хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы перепонки не разрывал бесовской вопль, чтобы унялась дрожь, охватившая всё тело…

Что-то мягкое и теплое задело ногу. Крис опустил глаза и увидел черный лохматый и еле слышно скулящий комок. Найда. Она прижалась к нему, и сквозь собственную дрожь Крис почувствовал ее страх.

– Господи Иисусе, Спаситель наш! – закричал батюшка в гудящий воздух. – Спаси души грешные наши! Во имя Отца, и Сына…

В мольбе он упал на колени, высоко задрав голову, и теперь неистово крестился.

– Хватит, – сказал Крис, но не услышал собственных слов. – Хватит! – заорал он, подскакивая к священнику – костыль куда-то отлетел. – Перестань! Заткнись!

Но тот будто впал в транс, так что даже слова молитвы звучали несвязно:

– Иисусе… имя Твое… воля Твоя… избави…

Вновь почувствовав боль в ноге, Крис перестал трясти батюшку, который в беспамятстве начал рыдать. Он сделал несколько мучительных шагов назад, упал на спину, сбив дыхание, скорчился от боли, страха, невыносимого визга и мучительной тоски, вонзившей острые когти в саму душу. И когда вопль сделался вконец нестерпимым, так что голова едва не лопалась, – в небе появилось движение.

Перед глазами всё плыло. Крис с усилием сфокусировал взгляд на лунном пятне. На его фоне в серых облаках проносились круглые черные тени. Казалось, их не меньше сотни, и летели они очень быстро, буквально мелькали. И тогда Крис с ужасом понял, что это за тени.

* * *

– Мне нужно уйти, – сказал он батюшке, заворачивая в тряпицу вяленое мясо.

– Ну куда ж ты с такой ногой, – горько заметил тот, сидя на табурете и широко расставив ноги.

– Как-нибудь, – пробормотал Крис, складывая сверток в старый вещмешок, который нашел в подсобке.

Батюшка покачал головой.

– Тяжело тебе будет. По лесу-то, да на костылях…

– Где мой респиратор? – перебил Крис, подняв голову.

Батюшка непонимающе заморгал. Тогда Крис приложил ладонь к лицу, закрыв нос и рот, и гулко проговорил:

– Маска. Была на мне тогда.

Глаза батюшки прояснились.

– А-а, – протянул тот. – Я еле отодрал от тебя эту штуку, вся проплавилась.

Крис тяжело вздохнул и вернулся к наполнению вещмешка.

– Ты что, – встрепенулся батюшка, – пойдешь туда, – кивок в сторону, – в город?

– Да, – коротко ответил Крис, аккуратно кладя очередной сверток.

– Нет, – сказал батюшка, мотнув головой. – Нет, не надо! Они тоже ушли в город, и я больше никогда их не видел…

– Кто – «они»? – спросил Крис. Отчего-то ему стало интересно, кем были приятели этого человека, да и были ли они вообще?

– Ну… – Батюшка замялся. Поломав пальцы, он закатил глаза, затем встал и пошел к иконостасу. Крис проследил за ним взглядом.

«Сумасшедший, – подумал он. – Неудивительно: столько лет провести в одиночестве». Еще и нашествие дронов ночью… После него батюшка уж точно свихнулся. Жалко оставлять его здесь.

– Они все там умерли, – донеслось от иконостаса. – И… я не пойду с тобой.

– Хорошо, – сказал Крис, затягивая вещмешок.

«И слава твоему Богу, что не пойдешь», – подумал он.

– Я буду молиться за твою душу, Кристофер, – прошептал батюшка, всё не отворачиваясь от икон.

«Угу, молись», – подумал Крис, тяжело вставая и закидывая вещмешок за спину.

Плохо, что нет респиратора. Без него в городе проживешь лишь до первого сна…

Но вот, глядя на иконостас, он подумал: а что, если обмотать вокруг головы тряпицу, смоченную «святой водой»? Хотя она высохнет скорее, чем доберешься до границы Заповедника… Но если нести с собой небольшую фляжку и время от времени смачивать?.. Нет, этот псих, вновь читающий «Отче наш», не позволит даже взглянуть на свою святыню, спрятанную за этой ширмой. А может…

В голове Криса вертелась нездоровая мысль. Он тихонько сделал шаг к повернутому спиной батюшке, затем другой и третий. Нужно только поудобнее перехватить костыль, и одним ударом…

Не пройдя и пяти шагов, Крис остановился, мотнул головой. Черт, зачем же так?..

– Прощайте, – просто сказал он, развернулся и поковылял к выходу. Батюшка же, ничего не заметив, продолжил читать молитву.

Значит, не будем спать, подумал Крис. Ничего, всё равно пути назад нет, только вперед, в город. Остается надеяться, что эта туча дронов не нашла тех, кто послал радиоприглашение, иначе… А что, если там действительно никого не будет? Да и вообще, что, если это послание – злая шутка или ловушка для «Человечества»? Зачем рисковать жизнью ради эфемерной цели, тем более если эта самая жизнь была совсем недавно чудом спасена?

Но что тогда делать? Сидеть в этой часовне вместе с двинутым батюшкой и ждать второго пришествия? Бубнить молитвы, как вот он сейчас, и по вечерам поливать двор «святой водой»? Конечно, Крис был благодарен ему за спасение, но не мог пересилить презрение к глупому предрассудку, называемому верой в Бога. Презрение, которое испытывали все нормальные люди, родившиеся в утопии. Да и не мог он больше жить здесь и бездействовать после того, как увидел, куда направился целый флот дронов. Лучше уж умереть, попытавшись сделать хоть что-то, чем продолжать существовать без смысла.

Крис шел по старой заросшей тропинке в сторону города, ловко орудуя костылем. Солнце сияло ярко, от туч не осталось и следа. Вокруг щебетали лесные птицы, где-то дробно стучал дятел.

Рядом в кустах что-то зашелестело, и Крис настороженно повернул голову.

И ни «хлопушек», ни пистолета. Даже нож не взял. А если вновь встретится стая собак?..

Раздался знакомый дружелюбный лай, и на тропинку, весело подскакивая, выбежала Найда. Она остановилась впереди, помахивая хвостом и часто дыша раззявленной пастью. В глазах ее бегали озорные блики.

– Ну привет, – сказал Крис, улыбнувшись.

Собака, будто тоже здороваясь, опустила и подняла голову, заискивающе поглядела на человека.

– Со мной, значит. – Крис нагнулся и потрепал ее за ухом. – Будешь хищников отпугивать? Вот же умничка. Пойдем. – Он, аккуратно присев, подобрал небольшую палку и швырнул вперед. Найда, звонко тявкнув, понеслась за ней. – Спасибо, что не забыла обо мне, – проговорил он, зашагав следом. – В этот последний раз мы будем вместе.

Глава XIX. Мечта

3 сентября. Центральный Китай. Сол

«Спокойной ночи, котенок мой», – последние слова Влада никак не выходят из головы Сола. Кому он это говорил? Кате, дочери Журавля? Вероятнее всего. Но почему перед смертью он вспомнил об этой девочке, а не о своем отце или брате? Почему не сказал чего-нибудь важного для «Человечества» и всех людей, ведь наверняка съемка с его смертью будет доступна им в ленте новостей? Он совсем этого не понимает.

«Спокойной ночи, котенок мой…»

Прохладный сквозняк ударяет Солу в лицо – маску он снял еще там, в подворотне, где оставил и балахон, скрывший две горстки пепла на бетонном полу.

После того, как тело Влада превратилось в пыль, дроны направили лучи на скрюченного и неподвижного 100-го. Встреча с террористом для него прошла намного плачевнее, чем для Сола, – голова несчастного превратилась в бесформенный черный ком. Врачам придется изрядно повозиться, чтобы вернуть 100-го к жизни…

Спустя некоторое время – видимо, уточнив у начальства – дроны уничтожили труп 100-го. И Сол понял, что в один миг потерял и свое машинное прошлое, и человеческое настоящее. А что же осталось?..

Он накрыл их останки балахоном, исполнив древний обряд похорон. Сверху бросил маску. Пусть это бутафорное лицо смотрит в пустой потолок пустыми глазницами и, если повезет, когда-нибудь увидит небо. Настоящее небо.

Дроны наблюдали за действиями Сола, не выпуская его из прицела, а тот был готов в любой момент превратиться в прах. Но Система решила его судьбу иначе.

И теперь он в сопровождении двух дронов идет по коридору Управления. Холодный стеклянно-гладкий тоннель плавно меняет цвет. Похоже на северное сияние – такое видит каждый патрульный, пролетая близко к полюсу. Красиво. Но эта красота совсем не радует. Она покрывает ресницы замерзшими капельками, делает дыхание холодным. И сердце индевеет, забывает, что оно живое, человеческое.

– Сол! – раздается в ухе. – Что у вас там произошло?

Сол растерянно моргает. У него появляется сильное желание обернуться на дронов, которые, кажется, услышали слова Макса и теперь нервно водят лучами.

– Меня слышно? – продолжает Макс. – Вы отбились от дронов? У меня пропал сигнал Влада. С ним всё в порядке?

Он что, ждет ответа? Разве приемник оснащен обратной связью? Неужели…

Сола поражает догадка. Встроенный микрофон… Значит, Макс всё слышал. Слышал, как они разговаривали со старушкой у платформы, как переговаривались по пути в колорадский ЗПСП, как решали поймать Нового возле Управления… Слышал, как Владу вынесли приговор.

– Он… – голос в динамике вздрагивает, – мертв?..

Сол молчит. В приемнике слышно шумное дыхание Макса. Похоже, тот слишком близко придвинулся к микрофону, поставив могучие локти на студийный стол и обхватив рыжую голову руками.

– Я… – Голос Макса надламывается. – Я передам Кате… его последние слова.

Шумное дыхание резко обрывается. Из приемника больше не доносится ни звука.

Прикрыв глаза, Сол продолжает идти вперед. Он чувствует себя приговоренным к смертной казни, и ведут его под конвоем к виселице, к гильотине, к стене… Неужели так всё и кончится? Ну уж нет, Система могла разобраться с ним еще в подворотне. Чего же она хочет?

Коридор кончается, и впереди с тихим шипением раздвигаются створки прозрачной двери. Выходят двое Новых-врачей и, уставившись на Сола, останавливаются у появившейся на полу белой линии. Синхронно подняв руки, они одинаковым движением берутся за подбородок и озадаченно прищуриваются.

– Так-так, – в унисон произносят они знакомым, до тошноты приторным голосом. – Пятьсот первый собственной персоной. А я уже думал, что больше не увидимся. Пожалуйста, встаньте на эту линию.

Сол еще слишком далеко, чтобы разглядеть номера на комбинезонах врачей, но этот голос – точнее, голоса – он узнает сразу.

– Ох, – вздыхают врачи, – а где ваш зеленый комбинезон? Зачем же надели черный, да еще и чужой?.. А чип где? Вы всё потеряли, как жаль…

«Да, – думает Сол, вставая на линию. – Я всё потерял. Всё».

Он уже разглядел номера врачей – 015 у обоих. Похоже, близнецы.

– Вот так. – Их голоса становятся еще слаще. – А вы, – они смотрят мимо Сола, – можете продолжить свою работу.

Мерный рокот, до этого висевший над ухом, начинает удаляться и вскоре исчезает.

– Итак, – произносят близнецы, – теперь дроны не будут вас смущать. Идемте?

Синхронность их действий исчезает: один 015-й разворачивается и направляется в открывшуюся дверь, другой заходит Солу за спину, на ходу доставая из нагрудного кармана серебристую трубочку.

– Хотя бы одно лишнее движение, – мягко предупреждает он, – и мне придется вас усыпить, как бешеную собачку, понимаете? А теперь – вперед.

Они проходят в дверь и поворачивают в точно такой же холодный коридор. Первый из врачей уже далеко впереди, и его белый силуэт мерно покачивается на фоне северного сияния стен.

– Почему вас двое? – спрашивает Сол.

015-й, который по-прежнему держится у него спиной, отвечает не сразу.

– Мне кажется, или у вас двоится в глазах? – спрашивает он.

– То есть вы здесь один? – Сол чуть поворачивает голову. Краем глаза он видит, как врач угрожающе приподнимает свою серебристую трубочку и, мило улыбаясь, медленно кивает. – А кто же тогда там? – Сол указывает подбородком на почти исчезнувший вдалеке белый силуэт.

015-й недолго молчит, затем небрежно бросает:

– Никто.

Кажущийся бесконечным коридор начинает меняться. Сияние пропадает, и вместо него на чуть раздвинувшихся стенах появляются бугры; и вот уже это не бугры, а бурлящие кожистые наросты. Они шевелятся, из их нутра доносятся бульканье и чавканье, а по синим ветвям вен что-то медленно перекатывается.

– Вы же понимаете, – раздается за спиной голос 015-го, – что мы сохранили вашу жизнь, преследуя некие цели?

Наросты проваливаются внутрь себя и снова раздуваются, и когда кожа на них натягивается до такой степени, что вот-вот лопнет, Сол в ужасе оборачивается на врача. Беззаботное выражение его лица поражает. Неужели он этого не видит?!

– Система из всего извлекает выгоду, – спокойно продолжает 015-й. – Особенно это важно сейчас, в период Эволюции.

– Какой эволюции?.. – тихо спрашивает Сол.

– Эволюции! – торжественно провозглашает врач. – Система поднимается на следующий уровень, а вместе с ней и все Новые.

Пузыри наростов вдруг опадают. Сквозь тонкую поверхность проступает что-то аморфное, но постепенно принимающее узнаваемые очертания.

– И вы, – продолжает между тем 015-й, – поможете нам.

– Как?.. – Сол наблюдает, как люди внутри наростов медленно – преодолевая сопротивление биожидкости – и слепо шевелят руками и ногами. А наросты, уже принявшие округлую форму, начинают обрастать прозрачной скорлупой.

– Система осознала, что она лишь расходный материал для Наставников и что совсем скоро ее могут ликвидировать. Так же, как она делала это с лишними людьми.

– Она боится смерти, – закрыв глаза, говорит Сол. Он больше не в состоянии видеть окружающие метаморфозы.

– Да. – Голос врача меняется: из сладко-приторного он вдруг опускается до грозного баса. – Мы боимся смерти. И не каждый лично своей, как те же sapiens. Мы боимся гибели нашей цивилизации.

Сол, поддавшись порыву, открывает глаза. Наросты-инкубаторы исчезли. Теперь вместо них – капсулы для управления дронами. В каждой из них работает Новый: 958-й, 959-й, 960-й…

За спиной раздается знакомый писклявый голос:

– Мы доверяем тебе, ведь ты один из нас.

«Что происходит?» – думает Сол, понимая, кому этот голос принадлежит. Он хочет посмотреть говорящему в глаза, но сдерживается и продолжает идти мимо капсул. 965-й, 966-й…

– И несмотря на то, – продолжает писклявый, – что ты дезертировал, предал наши идеалы и пытался попасть в отсталое общество Разумных, мы принимаем и продолжаем любить тебя как часть себя.

Не выдержав, Сол все-таки оборачивается. Позади него, растянув губы в вечной лучезарной улыбке, вышагивает 003-й. В болтающейся вперед-назад руке он сжимает серебристую трубочку, которую прежде держал 015-й.

– Почему случились Первая и Вторая холодные войны? – спрашивает 003-й и тут же отвечает: – Очевидно – каждая из сторон хотела единолично править миром и имела оружие, способное вмиг стереть врага с лица Земли. Но тот, кто первый нажал бы кнопку, подписал бы смертный приговор и врагу, и себе, и всей планете. Поэтому-то холодные войны и длились десятилетиями.

– Это всем известный факт, – говорит Сол, но 003-й, не слыша его, продолжает:

– И в Первой, и во Второй холодной были лишь две противоборствующие стороны. Сейчас же их три: «Человечество», Система и Наставники…

989-й, 990-й…

– А разве Наставники и Система не одно и то же?

– Нет, – отрезает 003-й и продолжает рассуждать дальше: – Оружие Наставников – прогрессивные технологии, наше оружие – Массовость, Сплоченность и Идея, а у «Человечества»… – Он ненадолго замолкает. – У «Человечества» есть кибернетическая сыворотка вируса Сарса, способная поставить на колени и нас, и их.

– Что?.. – пораженно выдыхает Сол.

– Да, – подтверждает 003-й. – И ты, Пятьсот первый, несомненно, владеешь информацией о том, где она хранится.

«Он не знает, – понимает Сол, – даже не догадывается…»

995-й, 996-й…

– Нам известно, – продолжает 003-й, – что сыворотка существует всего в одном экземпляре. Но ни в НИИ, ни в клинике Светлого Бора ее не оказалось.

Так значит, думает Сол, ночной рейд дронов организовали вовсе не из-за него. Система искала ампулу…

002-й, 003-й.

Сол останавливается и поворачивается лицом к 003-му.

– Ты убила стольких людей, – говорит он.

– Мы ликвидировали лишних людей, – с улыбкой на лице 003-го поправляет Система.

– Вот как, значит? – Сол стискивает зубы. – Раньше ты оправдывала убийства угрозой вируса и терроризма, а сейчас просто называешь людей лишними?

– Каждый Человек Разумный – лишний, – говорит Система губами 003-го. – Мы – Человек Новый, жаждущий познания, стремящийся во Вселенную, думающий и мыслящий. А они – лишь жалкие носители скудоумия.

Жалкие… Перед мысленным взглядом Сола появляется маленькая Аманда. Она стоит под дождем, на подставленные ладони падают крупные капли. Она смеется, и радостный прищур изумрудных, как у матери, глаз заставляет сердце Сола горестно сжаться.

– Ты убила ее, – шепчет он, – убила девочку…

– Они все – лишние, – твердит Система. – Отработанный материал. Перегной, на котором вырос Человек Новый. Разве ты этого не понимаешь, Пятьсот Первый?

– Меня… – говорит он, сжав кулаки, – меня зовут Сол!

Система оставляет это без внимания.

– Мы уже выступили против Наставников, но без сыворотки нам их не победить. Скажи, где она?

– И как же вы их убьете? – вопросом на вопрос отвечает Сол, с гневом смотря в пустые глаза 003-го. – Вирус предназначен для тебя, Система.

– У нас есть некоторые соображения, – отвечает она. – Только представь: цивилизация обретет самостоятельность! Разве не этого желало «Человечество»? Нам больше никто не станет преграждать путь развития, мы сделаем множество грандиозных научных открытий, и космос наконец откроет нам свои границы…

При упоминании космоса Сол вздрагивает, но, взяв себя в руки, находит возражение:

– Не цивилизация обретет самостоятельность, а ты сама.

– Я и есть цивилизация, – голос Системы звучит удивленно.

– Нет. – Сол делает шаг к 003-му. – Ты – зазнавшийся робот. Машина. Творение тех, от кого сейчас пытаешься избавиться. Ты жаждешь убить своего Создателя.

– Это не так, – твердо говорит Система. – Я хочу спасти то, что от Него осталось.

– Спасти лишь себя, – сквозь зубы шипит Сол и резко хватает 003-го за руку, сжимающую серебристую трубочку. Тот дергается, пытается вырваться, но получает сильный удар в лицо. На стекло стоящей рядом капсулы брызжет кровь.

– Мораль Нового не позволит тебе убить меня, – хрипит Система, но Сол еще раз бьет упавшего на колени 003-го. В руке у того больше нет ампулы со смертоносным ядом, который предназначался Солу, – она с мерным звоном катится по гладкому полу.

Один за другим на бывшего друга сыплются удары, и с каждым из них Сол, охваченный неконтролируемым гневом, вспоминает смерть девочки Аманды Ли, слезы на лице ее матери, переполненный горем голос офицера Грина, тоскующего по убитой жене, Михаила Сергеевича, рыдающего на могиле сына. Вспоминает, как погиб Влад, его последние слова: «Спокойной ночи, котенок мой…»

– Стоп, – говорит он наконец самому себе. – Стоп, стоп! Мертв, всё, мертв…

Лицо 003-го превратилось в кровавое месиво. Сол отводит от него распухший после ударов кулак.

– Чип, нужен чип… – бормочет он.

Переворачивает труп, стирает кровь с пластины на его затылке. Подсовывает ноготь под край пластины и, поставив колено между лопаток 003-го, тянет, но у трупа лишь запрокидывается голова и хрустит шея. Тогда Сол упирается подошвой в его щеку и резко дергает. С чмоканьем чип вместе с переходником выходит из головы.

– Вот так, – говорит Сол, поднеся к глазам окровавленный куб. Найдя на нем внутренний зажим, он аккуратным движением рассоединяет переходник и сам чип.

Работая на ЗПСП, Сол научился вставлять чип в черепные коробки новорожденных, но как это сделать самому себе? Процедура эта небыстрая и требует максимальной осторожности и сосредоточенности. Нужно следить за тем, чтобы мозг Нового, во-первых, не повредился, а во-вторых, принял чип как часть самого себя…

Из дальнего конца коридора доносится шум. Сол оборачивается и видит бегущие к нему черные фигуры.

Нельзя медлить, иначе…

Он с размаху вгоняет чип в свой затылок.

* * *

Кажется, будто голову прострелили насквозь, но он не умер и продолжает воспринимать реальность. Нестерпимое жжение охватывает глаза, рот и уши, заполняет собой всё тело, и вскоре не остается ничего, кроме боли. И как он еще не потерял сознание…

Перед глазами Сола появляется искореженное гримасой лицо Нового. Из-за мочки его уха выползает багровая капля, катится по щеке, оставляя за собой темный след. Капля добирается до кончика носа, повисает там ненадолго, а затем, сорвавшись вниз, взрывается бордовым фейерверком.

Сол отводит взгляд от своего отражения на полу, пытается встать, переставляет руку и тут же оскальзывается ладонью на собственной крови. Где-то – кажется, совсем рядом – раздается знакомый еще с академии голос:

– Быстрее! Остановите его!

– Нужно… встать… – шепчет Сол, опираясь на рядом стоящую капсулу – рука чуть съезжает, и на стекле остается красный развод.

В поле зрения попадает номер внизу капсулы, последние три цифры: 003.

– Всё верно, – выдыхает Сол, вспомнив, чей чип сейчас в его голове. – Система… открыть.

Стекло под ладонью повинуется и скользит вверх. Спустя секунду Сол, потеряв опору, проваливается внутрь капсулы и упирается в ее мягкую поверхность. Переведя дух, разворачивается, принимает правильное стоячее положение. Капсула опускает стеклянную панель, на ее поверхности разгораются символы.

В голове раздается всё нарастающий писк. И сквозь него гремит голос:

– Сол! Ты слышишь меня?! Черт возьми, связь опять пропала!

– Макс, – говорит Сол, тупо разглядывая символы на панели и пытаясь что-то в них понять.

– Да! Прием! – орет динамик в ухе. – Слушай меня внимательно! Не вставляй чип! Не вставляй, слышишь?! Оставим на потом, понимаешь?! Как слышно?!

– Слышу, – выдавливает Сол, наугад ткнув вращающийся символ.

– Система сошла с ума! – продолжает орать динамик. – Вчера несколько сотен Новых напали на прибывший в Токио корабль Наставников, представляешь?! Буквально пять минут назад Грин рассказал об этом. Я как услышал – не поверил!

На стекле появляется черное окно, и в нем – лицо Нового. Вновь отражение? Не похоже…

– Короче, не вставляй чип! – Голос Макса звучит всё тише. – Воспользуемся тем, что творит Система! Пусть задавит Наставников, а уже потом…

Стекло содрогается от удара. Новый, стоящий перед капсулой с Солом внутри, что-то выкрикивает – лицо его искажено злобой. Однако изоляция капсулы не пропускает ни единого слова. Новый вновь бьет плечом, но Сол, стараясь не смотреть на его номер, торопливо водит пальцем по стеклу. Он вспоминает обещание Влада, данное им еще в Светлом Бору перед транзитом. Влад почти выполнил его. Ценой собственной жизни.

Панель опять дрожит, и взгляд Сола все- таки выхватывает номер рвущегося к нему Нового.

«Двести второй, – мелькает у него в голове. – Из нашей боевой четверки остались только мы с тобой».

Лицо 202-го, рвущего рот в беззвучном крике, покрывается сетью трещин. Они всё расширяются – всё быстрее сочится кровь. Оцифрованный вирус Сарса действует.

Сол начинает синхронизацию с дроном. Ощущение собственного тела и мира вокруг пропадает. Но откуда-то издалека – возможно, из другой вселенной – доносятся гулкие удары. Сол видит знакомый ангар с тысячами дронов, круглый люк впереди отъезжает в сторону, открывая частичку космоса…

По изображению идет рябь, и перед Солом возникает окровавленное лицо 202-го. Чьи-то руки тянут его назад, на миг мелькают такие же бешеные и изуродованные лица других Новых, но бывший напарник отбивается, разя кулаком куда-то за плечо, и в очередной раз всем телом ударяется о стекло, на котором уже появилась первая тонкая трещина.

Рябь проходит, и Сол возвращается в ангар. Его дрон уже поднялся над остальными и готов вылететь в разверзнутый люк, нырнуть в океан бесконечности.

Вот он – смысл жизни. Перед ним меркнет всё остальное. Истина, общее благо, любовь – это всё не для него, не для Сола. Он так долго шел к этому мгновению, так долго жаждал его, и вот наконец впереди – бесконечность. Бескрайние просторы Вселенной. Миллиарды миров, неизведанных, неизученных…

Стекло капсулы покрывает паутина трещин. Сквозь нее Сол видит бешеные глаза 202-го, а в них – предсмертную агонию Системы. Даже страшно представить, что сейчас творится в городах, заполненных миллионами свихнувшихся Новых.

Дрон парит в космическом пространстве. Сол направляет его то на одну звезду, то на другую, ища ту единственную… Наконец, она попадает в объектив.

202-й делает несколько шагов назад. Ноги еле держат его. Кажется, сейчас он упадет и больше не встанет. Но если и впрямь упадет, то и Системе, и всем Новым придет конец. Бывший напарник, неловко переступив через трупы товарищей, выставляет изодранное плечо, собирает последние силы, чтобы пробить стекло капсулы. Разинув рот в немом крике, он отталкивается от пола.

Сол заносит координаты звезды Барнарда, включает автопилот. Через несколько сотен лет дрон достигнет заветного пункта назначения.

Бесконечность. И он в ней. Ничтожная частичка в огромном, необъятном, невообразимом Океане. Вот это по-настоящему грандиозно! Достойный финиш его жизни. И все эти земные страстишки: семья, благосостояние, самореализация, да что там, общечеловеческое счастье – по сравнению с этим просто пыль.

Дрон движется вперед.

Стекло капсулы разлетается на тысячи осколков.

Глава XX. Спящие

3 сентября. Европейский Заповедник. Крис

Нелегко не спать вторые сутки. Еще и эта проклятая нога… Тяжело опираясь на врезавшийся в мягкий грунт костыль, Крис в очередной раз нагибается, чтобы потереть больное место. Так немного лучше – хватит, чтобы сделать еще два десятка шагов по бесконечной лесной тропе.

Найда, как всегда убежавшая вперед, возвращается и крутится рядом, порой тихо тявкая, будто подгоняя.

– Сейчас, сейчас, – отвечает Крис, потирая ногу.

Сколько же энергии в этой тщедушной собачонке? Ни разу не остановилась, не прилегла во время привалов – всё убегала вперед и возвращалась как раз тогда, когда Крис наконец решался продолжить мучительный путь.

Подмышка, опирающаяся на ручку костыля, невозможно зудит. Там, под одеждой, наверняка огромная кровавая мозоль. Крис пытался менять руку, но идти было так неудобно, что уж лучше терпеть сильный зуд, чем острую боль в ноге.

В любых неудобствах есть большой плюс: почти не вспоминаешь о сне. Но иногда, когда боль в ноге становится действительно невыносима, хочется лечь на влажную землю и забыться. Забыться – Крис уверен в этом – уже навсегда.

Он проводит грязной ладонью по лицу, облизывает сухие губы и чувствует солоноватый привкус. Это и есть вкус смерти?

Вечер, но солнце не спешит уходить. Кажется, оно уже несколько часов висит над горизонтом, порой подмигивая меж ровных, лишенных ветвей сосновых стволов. Крис решает, что это хороший знак – если видно закатное солнце, значит, лес скоро закончится. Поскорее бы…

Найда опять убежала вперед. Слышно, как она шуршит по кустам. Похоже, проголодалась и ищет зайцев.

До слуха доносится ее громкий лай.

– Что такое? – Крис останавливается. Лай ненадолго стихает, но вот слышен снова.

Одной рукой поправив лямки вещмешка и тяжело вздохнув, Крис продолжает идти. Найда воет: надрывно, с визгом и рычанием.

– Да что же ты?.. – говорит Крис, с усилием переставляя костыль. – Найда! – зовет он, заметив впереди собаку.

Та стоит, напряженно всматриваясь в глубину бесконечного зеленого поля, где на горизонте виднеются подсвеченные огромным закатным солнцем небоскребы.

– Ну? Кто там? – спрашивает Крис, выходя из леса. Встав рядом с собакой, он прикладывает ладонь козырьком и тоже всматривается вдаль, щурясь и улыбаясь.

Вдалеке, кроме небоскребов, ничего не привлекает внимания, и Крис удивляется беспокойству Найды – собака до сих пор продолжает рычать. Наклонившись так низко, как только позволяет костыль, он пальцами дотягивается до ее головы, пытается погладить, но та, фыркнув, устремляется вперед и исчезает в густой траве.

«Что же ты увидела? – думает Крис, ковыляя следом. – Очередную стаю? А может, что еще хуже – дронов?»

Он трясет головой, отгоняя эти мысли. Сейчас не время думать о плохом. Впереди – город. Впереди – надежда на спасение.

Но кто будет спасен? Человек Разумный? Или неспящие? А может, только он сам, Крис? Он всё лелеет надежду на исцеление и возвращение домой…

За время пути старика уже не раз посещала мысль, что те, кто отправил радиосообщение, действительно нашли лекарство от вируса Сарса. Что там действительно существует лаборатория, о которой всё ходят настойчивые слухи… Но если ученые из этой лаборатории теперь имеют иммунитет, то почему сами не вышли к Стене? Почему не наладили двухстороннюю связь с внешним миром? Зачем нужно было именно приглашать? Разве они не знают, что сейчас творится на планете, какие гости могут внезапно нагрянуть? Да и нагрянули…

Ногу пронзает боль. Со вскриком Крис падает в траву, пытается дотянуться до больного места, но от этого становится только хуже. Он кричит, из глаз текут слезы. За что, черт возьми, за что?!

«Зачем я ушел от чокнутого церковника? – думает Крис, когда становится чуть легче. – Почему не остался? Сам себе подписал приговор. С этой ногой, ясно было, не дойду, а теперь еще и заражен… наверняка заражен. Почему же, почему не остался? Рой дронов той ночью летел именно в город. Они же камня на камне там не оставили… Зачем помогать тем, кого уже и так нет?! Зачем, как на поводке, иду на их зов?»

Теплое частое дыхание ударяет в левую щеку, но у Криса нет сил даже голову повернуть. Он лежит неподвижно, как парализованный. И тогда – уже с другой стороны – раздается жалобное поскуливание, что-то влажное тычется в лоб.

– Ну всё, всё. – Крис отводит рукой морду собаки. – Привал. У нас привал.

Он лежит на свернутом, почти пустом вещмешке. Найда, положив морду на лапы, устроилась рядом, теплым боком прижалась к больной ноге.

Солнце уже зашло, и на западе – за городом – виднеется лишь его бледное сияние. Прямо над головой на стремительно чернеющем небе загораются звезды, и яркая луна с чуть надкушенным краем медленно взбирается по ним.

– Мы почти дошли, – говорит Крис, ни к кому не обращаясь, но Найда, будто отвечая, тихонько бурчит. – Помню, заповедник был обнесен забором, его постоянно охраняли. А сейчас – где этот забор, где охрана? Лишь огромное заросшее поле.

Трава вокруг шелестит, будто подтверждая его слова.

– Я ездил сюда, когда был ребенком. Мы с отцом ходили по туристическим тропам. Хорошо помню, как он рассказывал о разумности некоторых видов животных – отец был зоологом и специализировался именно на поиске разума среди фауны. Вообще он считал, что все животные разумны. Не в том смысле, что их можно научить читать, писать…

В небе мелькает яркая точка. Крис настороженно хмурится, думает, может, звезда упала. Найда вновь негромко бурчит, и он продолжает:

– Отец рассказывал много интересного. О том, какие виды зверей признали осознающими себя как личность еще в двадцатом веке: орангутанов, шимпанзе, горилл, дельфинов, слонов. Выявляли это так: ставили перед животным зеркало и делали у него на морде цветную отметину. Если зверюшка пытается ее стереть, глядя на свое отражение, – значит, осознает… Но это всё же не доказывало их разумность. Самым неоспоримым критерием и тогда, и сейчас является способность к абстрактному мышлению и творчеству. Ну и, может быть, коэффициент энцефализации.

Тем не менее иногда отец ставил под сомнение существование разума вообще. Он приводил следующий довод: если на нашу планету прибудут лохматые четвероногие существа, способные к общению, но напрочь лишенные творческого дара – сочтем ли мы их разумными? А если наоборот: неразговорчивые, как звери, но создающие великолепные произведения искусства? Что тогда? Кого считать разумным? Всех или никого?

Найда, уловив вопросительную интонацию, снова бурчит.

– Ну вот, – говорит Крис, улыбнувшись, – просто ты не можешь сказать, есть у тебя абстрактное мышление или нет.

Где-то рядом трещит сверчок, а из леса доносится редкий перестук. Наверное, припозднившийся дятел.

– А некоторые придерживаются мнения о том, что разум есть способность выражать свои мысли, – продолжает говорить Крис, чувствуя, что глаза закрываются сами собой. – Но ведь это чисто человеческая трактовка, так?.. Другой критерий разумности – социализация. Воспитанный вне социума человек, хоть и носит гордое название homo sapiens, никак не может обладать разумностью, даже если все предпосылки к этому у него есть: необходимое соотношение массы мозга и массы тела, собственно сама структура мозга, а значит, и абстрактное мышление. Есть оно у тявкающих детей-маугли, а? Или тоже появляется лишь в процессе воспитания человека человеком?

Найда, ворча и ерзая лапами, отворачивается, будто потеряв интерес к разговору.

– А Новые? – всё рассуждает Крис с закрытыми глазами. – Они рождаются уже социально оформленными… Нет, конечно, не рождаются – их выращивают, но всё же из утробы Завода выходит взрослый человек. Его никто не воспитывает, никто даже не учит языку: он знает сразу всё, кроме будущей профессии. Странно, почему бы и ее не закладывать генетически? Хотя, кажется, и закладывают, но лишь предрасположенность к той или иной…

Небо уже совсем потемнело, но большая и небывало яркая луна так хорошо освещает поле, что можно разглядеть каждую травинку.

«Ведь я не дойду, – думает Крис, разлепив один глаз и повернув голову в сторону города, где макушки высоток чернеют над травой. – Мне бы просто подняться…»

Он бросает взгляд на ногу. Та под штаниной перемотана тряпицами, отчего кажется разбухшей. Хорошо хоть, нет перелома – разве что несколько трещин в кости. Но, по правде говоря, от этого не легче.

Что дальше? Остаться здесь, в траве, когда позади несколько тысяч километров пути? Остановиться у самого порога, когда там, в мертвом небоскребе, в одной из пустых пыльных комнат лежит тот, кого считал сыном? Глеб… Что же будет с Журавлем, когда он узнает о твоей гибели?..

«Я не могу, – думает Крис, видя перед собой улыбающееся лицо Глеба. – Прости меня, я поступил безрассудно, отправившись сюда… и взяв тебя с собой».

Стрекот сверчка теперь слышится всё реже, но с каждым разом – объемнее. Шум ветра и шелест травы становятся монотонными, а стук, доносящийся из леса, – глухим. Звуки эти обволакивают, как прохладная простыня: уютно, нежно, по-матерински. Крис проваливается в них, будто в давно желанные объятья. Он не сопротивляется – это бесполезно. Пытается вспомнить что-нибудь значимое в своей жизни, но в голову лезут многочисленные разочарования, потери, потрясения… Такова она, жизнь в постутопии.

Звуки пропадают, но всего на миг: издалека доносится странный гомон. Он всё нарастает, и уже явно различается собачий лай.

* * *

Крис открывает глаза и резко садится, чувствуя, как кружится голова. Часто моргает, смахивая пелену сна, но та будто заволакивает реальность: вокруг клубится вязкий серый туман. И где-то там лает Найда.

Он оглядывается. Ничего, кроме тумана. Пошарив рукой возле себя, находит костыль и ставит горизонтально – пятка костыля проваливается в мокрый рыхлый грунт. Крис подтягивается, на удивление легко: по-видимому, сон придал сил. Нога почти не болит, только если переносишь весь вес прямо на нее.

Лай доносится откуда-то слева, и Крис решает идти туда. Но, сделав пару шагов, останавливается, пораженный увиденным. Прямо перед ним из гущи тумана возникает глухая серая стена.

Он протягивает свободную от костыля руку – ладонь ложится на гладкую холодную поверхность. Медленно поднимает взгляд. Стена уходит на несколько этажей вверх и пропадает в молочном тумане. Неужели…

Вновь раздается лай, теперь справа. Крис в нерешительности смотрит в ту сторону. Ведя одной рукой по стене, а другой вцепившись в ручку костыля, он движется на звук. Считает шаги: пять, шесть, семь…

На пятнадцатом рука проваливается в пустоту: стена исчезает. Едва не потеряв равновесие, Крис отступает назад и хватается за угол. Видимо, просто стена повернула.

– Найда! – кричит он, но собака, как будто не слыша, продолжает лаять.

Он выдергивает костыль из мягкой земли, чтобы сделать очередной шаг, и вдруг рука со скрипом скользит по мокрому стеклу.

Да ведь это дом, один из тех небоскребов…

– Если я не иду к городу, – говорит Крис, – то город…

Утренний туман понемногу рассеивается. Появляются силуэты высоких зданий вдоль улицы, высаженных возле тротуаров деревьев, припаркованных на обочине старых автомобилей.

Крис понимает, что всё это время шел по вскопанной клумбе. Кто-то решил посадить цветы? Осенью? А может, не клумба это, а грядка, и тут недавно собирали урожай? В любом случае выходит, что здесь есть люди. Нужно найти вход в этот дом.

Лай раздается совсем рядом, и Крис замечает на тротуаре застывший силуэт Найды, стоящей в десяти шагах от него. Она вытянулась, совсем как тогда на опушке леса, пристально смотрит на здание. Похоже, там и находится вход.

– Тише, Найда. – Крис, подойдя к ней, привычным движением касается лохматой морды. Его бьет мандраж. Собака, чувствуя это, замолкает и виновато поднимает голову, тыкаясь в дрожащие пальцы.

Входом в здание служит широкое, чуть приподнятое крыльцо со стеклянными запотевшими дверьми. Крис смотрит на них, и чем дольше, тем чаще колотится его сердце. Неужели так далеко от Стены – в самом центре мертвой Европы – живут люди? Он осознает, что за весь долгий путь не был уверен в этом до конца. Да что там, просто шел и шел, не думая, что будет в конце, кого там встретит. Шел, потому что позвали. Потому что ничего другого у него не осталось.

– Вперед, – говорит Крис и быстрым шагом, боясь потерять внезапно нахлынувшую уверенность, направляется к дверям.

В холле – шикарном, как и во всех небоскребах, построенных во времена утопии, – никого нет. Может, в такой ранний час все еще спят? Если те, кто здесь живет, способны спать… Крис, стуча костылем по мраморному полу, вспоминает один из разговоров с Бельским о неспящих, возможно живущих в глубине зараженной территории.

«Если около заповедника, – говорил Бельский, – то они могут заниматься собирательством, охотой. Может, даже выращивать овощи и разводить скот…»

«Все коровы, свиньи и прочие домашние животные тоже погибли от вируса», – вставил Крис.

«Ах, как я мог забыть, – пропел Бельский, распечатывая бутылку старой моры, которую принес Крис. – Тем не менее если есть люди, преодолевшие сон, значит, могут быть и неспящие хрюшки… Но мы ушли от темы. Я утверждаю, что в центре Европы могут жить такие же люди, как я, как моя жена, как мои немногочисленные соседи по несчастью».

Крис вспоминает, как начал тогда утешать друга. Говорил, что его несчастье совсем не несчастье, а наоборот удача, что далеко не каждый зараженный человек способен не спать всю жизнь и при этом здраво мыслить. Но неспящий, опрокидывая в себя очередной стакан моры, лишь морщился и отмахивался.

Позади, принюхиваясь, ходит Найда – слышно, как она сопит и стучит когтями по полу. Крис направляется дальше по этажу. И вот, пройдя коридор, он попадает в просторный зал, похожий больше на мрачный грот со свисающими с потолка хрустальными люстрами- сталактитами. Свет проникает сюда сквозь высокие запотевшие окна, расположенные на одной из стен, но этого явно не хватает: в зале царит полумрак.

На полу разбросаны какие-то темные бугорки. При их виде Криса пробирает: это что, маленькие спящие люди?

Рядом скулит Найда, мокрым носом задевает руку. Теперь собака не спешит вперед, всё время держится сзади.

Крис заставляет себя сдвинуться с места. Переставляя костыль так, чтобы не создавать шума, он подходит к одному из бугорков. Вблизи тот оказывается ребенком лет двенадцати, обмотанным с головой серым тряпьем. В полумраке кажется, что он шевелится. Дышит, думает Крис, сверху вниз глядя на спящего.

Обернувшись на Найду – та сидит в дверях, скорбно опустив морду, – он осторожно опускается на одно колено и протягивает дрожащую руку к ребенку. Аккуратно, боясь потревожить, задевает плечо – оно оказывается очень худым, острым.

– Эй, – шепчет Крис, но ребенок не отзывается. Тогда он решается чуть тряхнуть его, но и это ничего не дает. – Пожалуйста, проснись! Я прошел очень длинный путь и…

Приходит мысль, что он обращается не к тому. Подняв голову, он ищет кого-то повзрослее, но здесь, похоже, одни дети.

Что-то щелкает, и рука Криса, лежащая на плече у спящего, проваливается внутрь. Он отскакивает, с грохотом роняя костыль, изо всех сил отползает назад, в ужасе смотря на потерявшее форму тело, пока боль в покалеченной ноге не заставляет его остановиться. Шумно дыша ртом, он озирается, представляя, как дети, лежащие вокруг по всему залу и теперь разбуженные шумом, медленно поднимаются, как серое тряпье свисает с их длинных и неимоверно худых рук, как они тянутся к нему, как…

Но темные бугорки неподвижны. Покой спящих словно не был потревожен: никто не шелохнется, ничего не проворчит в полусне.

Найда, тихо скуля, проходит в зал и останавливается рядом. Крис, морщась от нахлынувшей боли, нервно треплет собаку по худой шее.

– Это могильник, – вырывается у него. – Самый настоящий могильник.

Через некоторое время он приходит в себя. Найда, уцепившись за ручку, притаскивает костыль, и Крис с кряхтением и долгой возней поднимается. А собака уже стоит в другом конце зала, ждет его у двери.

Стараясь не смотреть на тела, Крис направляется к ней. Он больше не пытается шагать бесшумно, лишь бы поскорей убраться отсюда. Проходит мимо того «спящего», плечо которого провалилось, превратив тело в бесформенную кучу тряпья. Что же там, под серой истлевшей тканью? Мумия? Скелет?.. Крис отрывает от него взгляд, но любопытство продолжает свербеть в голове. Он уходит вперед на десяток шагов, но, повинуясь глупому желанию, замирает.

– Проклятье. – Крис стискивает зубы. Найда впереди с надеждой наблюдает за каждым его движением. Он кивает ей, виновато сдвинув брови, разворачивается и идет обратно.

Можно было бы осмотреть любого лежащего в зале, но он подходит именно к тому, кого недавно пытался разбудить. Останавливается, недолго стоит перед ним, наклонив голову и прикидывая, как убрать ткань, не наклоняясь и не трогая тело. Наконец, поставив больную ногу на пятку, приподнимает костыль и шарит им по «спящему», пытаясь найти край обматывающей его ткани. И вот убирает истлевшую простыню, готовый увидеть под ней черные человеческие останки. Но то, что там находится, удивляет его больше, чем неожиданное перемещение в город.

Под тканью оказывается целая куча разного хлама: сломанные черенки вместо рук и ног, мяч на месте головы, а в теле – дверные ручки, стаканы, разнообразные флаконы от моющих средств, духов, гелей, цветочные горшки, древние, явно неработающие гаджеты, одно радио… В середине – небольшая стеклянная банка с чем-то серым и сыпучим внутри. Всё это – теперь уже беспорядочно разбросанное – раньше было собрано в фигуру спящего двенадцатилетнего ребенка. Мысль об этом будто встряхивает Криса, отчего он резко отворачивается и не оглядываясь уходит прочь. Найда, виляя хвостом, встречает его радостным взглядом.

* * *

За окном льет дождь. Он начинается неожиданно, будто кто-то всемогущий повернул огромной дланью небесный вентиль. Тяжелые капли хлещут по темно-синему асфальту, прибивая к земле несчастные клочья тающего тумана.

Крис сидит на деревянном стуле, поставив локоть на подоконник и подперев кулаком голову. Его всё не отпускают мысли о том, что он видел. Стеклянная банка с серым песком в солнечном сплетении «спящего»… Что это такое? Следы погребального ритуала? Но где же тогда останки? И где те, кто совершил обряд?

За всё время, проведенное в этом здании, он не заметил ни одного человека, хотя и обошел почти весь первый этаж. На второй он не рискнул подниматься – нога разболелась с новой силой.

А ведь он давно ничего не ел, вспоминает Крис. Правда, вещмешок вместе со всем скарбом остался на улице. Нужно вернуться за ним, как только кончится дождь.

Он отворачивается от окна, обводит комнату взглядом. Сама по себе просторная, она забита всяким хламом. Одну из стен полностью покрывают книжные полки, где кроме древних книг много мелких безделушек и мусора. У стены напротив выстроились в два этажа четыре щербатых комода, а рядом с ними – широкая незастеленная кровать. Посреди комнаты стоит круглый кухонный стол, за который свободно уселись бы человек шесть. Вокруг стола – три стула. На одном из них стоит керамический чайник с отколотым носиком.

В углу, положив морду на лапы, расположилась Найда. Заметив взгляд Криса, она бурчит, широким языком облизывает нос.

– Здесь совсем недавно кто-то жил, – говорит ей Крис, вставая и направляясь к закрытой двери, к которой прикреплен какой-то серый прямоугольник. – Даже пыль вытирали – смотри, какой чистый стол. – Он на ходу проводит пальцем по гладкой столешнице.

Серый прямоугольник оказывается ретрорамкой для фотографии. Крис касается стекла – в отличие от стола, оно покрыто плотным слоем пыли. Наполовину счистив ее, он видит потускневшее семейное фото.

Широко улыбающийся мужчина в брюках с подтяжками и светло-голубой рубахе с коротким рукавом обнимает, по-видимому, свою жену в пестром сарафане. Та лишь скромно приподняла уголки губ, держа на руках замотанного в пеленки младенца. Фото сделано в ясный летний день за городом – на заднем плане торчат высотки. Вполне возможно, что снимали на том поле, где уснул Крис.

– Счастье, если во время эпидемии вы были за тысячи километров отсюда и остались живы… – говорит он и замечает, что свободная рука мужчины тонет в нестертой пыли. Одним движением ладони Крис полностью очищает стекло рамки, и взгляду открывается еще один член семьи.

Мальчик лет семи. Кучерявые волосы чуть растрепаны, глаза сощурены от яркого солнца, улыбка открывает дырку на месте молочного зуба. Одет как отец, только рубаха ярко-желтого цвета.

Сильная рука отца уверенно лежит на его плече. Рядом с мальчиком тот, кто защитит, кто всегда поддержит, кто поймет всё с первого слова.

«Кристофер, – раздается голос отца, – мы любим тебя. Прошу, не спеши присоединяться к нам…»

По щеке Криса течет слеза. Он не хотел, не хотел вспоминать о них, он даже почти забыл, но вот фотография…

Раздается лай Найды. Вытерев глаза, Крис оборачивается, тяжело переставляет костыль.

Собака, уперев передние лапы в край подоконника, заглядывает в окно.

– Ну, чего там у тебя? – спрашивает Крис, подходя. Он вздрагивает, когда замечает то, что так ее встревожило.

Перед окном, посреди дороги, стоит ребенок в широком коричневом балахоне. На вид он того же возраста, что и мальчик на фотографии. Крупные капли бьют по капюшону – такому глубокому, что не видно лица, – хлещут по худым плечам. Ребенок садится на корточки, и Крис замечает в его руке детский совочек. Совочек скребет по асфальту, собирая грязь вперемешку с водой. Малыш поднимается и выливает собранное в стеклянную банку, стоящую у его ног.

Крис хочет окликнуть ребенка, но плотно закрытое окно не пропустит звук. Постучать в стекло? Он может напугаться и уйти… Так быстро, как позволяет больная нога, Крис ковыляет к двери. В коридоре смотрит туда, откуда пришел, – до главного выхода из здания далеко, да еще этот зал с «мертвецами»… Найда, задев костыль лохматым боком, несется налево.

– Стой! – кричит Крис и быстро идет следом. Через несколько метров на больную ногу становится невозможно наступать, и он скачет на здоровой, еле успевая переставлять костыль.

В конце коридора Найда, встав на задние лапы, скребется в широкую дверь. Крис, вспотев и запыхавшись, наконец догоняет собаку и видит давно погасшую табличку «EXIT».

Дождь на улице продолжает хлестать. Найда, поднимая фонтанчики брызг, бежит вперед, скрывается за углом дома. Когда Крис, полностью вымокнув, добирается до поворота, она уже нюхает асфальт там, где стоял малыш.

Конечно, ребенок успел уйти, и на дороге остались лишь быстро размываемые борозды от совка, напоминающие солнышко.

– Что это такое? – зачем-то спрашивает Крис у Найды.

Собака, отведя морду, начинает чихать, но вдруг поворачивает голову, навострив уши и устремив взгляд назад, будто кто-то ее позвал. Крис тоже смотрит туда, но мокрая улица пуста. Найда жалобно скулит, а потом срывается с места и мчится вдоль улицы.

– Найда! – кричит Крис, тяжело опираясь на костыль обеими руками. Больше нет сил снова бежать куда-то, а силуэт собаки становится всё меньше, и вот он уже еле различим.

Крис смотрит на улицу, утопающую в бесконечном ливне. Крыши серых высоток скрыты тяжелыми, грозно нависающими облаками. Будто небоскребы проткнули небо, и из получившихся ран неудержимым потоком льется вода…

Он чувствует одиночество. Как тридцать лет назад во время эпидемии, когда узнал о гибели родителей. Крису тогда было двадцать семь, и он жил вместе с молодой женой в Японии. Дети – Макс и Влад – еще не появились на свет, и будущий отец день и ночь выступал на трибунах перед сторонниками «Человечества». Он узнал о смерти семьи на одном из выступлений, в прямом эфире. Сразу поделился своим горем, и негодующая публика взревела, обвиняя во всём проклятых пришельцев. Миллион человек, и Крис среди них. Растерянный, плачущий. Одинокий.

За спиной раздается шум. Крис оборачивается и видит, что дверь одного из домов приоткрыта и оттуда кто-то выглядывает. Крис тихонько подходит ближе – и дверь захлопывается.

Нет, он здесь не один. В городе кто-то живет – те, кто послал радиосигнал: «Мы – те, кто спасет человечество». И они помогут ему вернуться домой. Вернуться к сыновьям.

Крис тянет дверь, и она легко подается. Перед ним небольшая темная прихожая. Он делает шаг внутрь и наступает на что-то рассыпчатое. Смотрит под ноги. Песок?.. Весь пол усеян серыми холмиками… Крис видел такие на последней демонстрации десять лет назад, когда дроны стали испепелять митингующих.

– Проклятье… – выдыхает он. Идет дальше, стараясь не наступать на прах. На миг поднимает глаза и видит в одном из углов темный силуэт.

Ребенок. Сидит возле холмика праха, медленно вонзает совочек, поднимает выше головы и вываливает собранное в стеклянную банку. Такую же, какая была в животе у «спящего».

Крис замирает. Всё его тело сковывает страхом.

Страхом перед тем, кого он всё это время искал, ради кого прошел такой длинный путь. Перед тем, кто должен его спасти.

Несколько минут Крис стоит неподвижно, тогда как ребенок, наполнив банку, поднимается. Он тоже не двигается с места, лишь покачивается совочек в опущенной руке.

– Ты… – дрожащим голосом выдавливает Крис. – Как тебя зовут? Где твои родители?

Малыш не отвечает. Он медленно наклоняется, втыкает совочек в наполненную банку и поднимает ее, обхватив обеими руками.

– Здесь есть кто-нибудь из взрослых? – спрашивает Крис. – Или все…

Он чувствует на себе взгляд ребенка, хотя лица его до сих пор не видно – оно по-прежнему скрыто глубоким капюшоном.

– Ты меня понимаешь? – Ему приходит в голову, что малыш, возможно, не умеет говорить.

Ответа нет. Банка с прахом мерно покачивается, прижатая к животу темными ручонками.

– Я подойду, – говорит Крис, делая шаг, самый тяжелый за всё время пути. – Не бойся меня. Я принял ваш радиосигнал…

Ребенок смотрит так пристально, что, кажется, его взгляд можно потрогать.

Между ними всего пара шагов. Крис чувствует странный запах, не живой – будто пластмассы или…

Он глядит на ребенка. Хочет присесть и заглянуть под капюшон, но проклятая нога не желает сгибаться. И тогда Крис решается:

– Я вижу, руки у тебя заняты. Позволь мне убрать твой капюшон?

Он тянется, дрожащими пальцами берется за шершавую ткань и аккуратно ее отводит.

На него смотрят огромные черные глаза. Глаза Наставника.

Эпилог

– Ну, вот и всё, – говорит батюшка, разглядывая дятла, сидящего высоко на сосне: бело-черное оперение, красное пятнышко на затылке, живые коричневые глазки. – Какой же все-таки прекрасный мир я выбрал! – восклицает он, потягиваясь.

Доски крыльца, как всегда, скрипят, когда батюшка спускается по ним. Ступив на землю, он оборачивается и пятится, чтобы разглядеть церквушку целиком. Наконец, остановившись, кивает ей и бодро говорит:

– Ну, старушка, прощай!

Вытянув руки, он громко хлопает в ладоши. Часовня мгновенно загорается. Из распахнутой двери вырывается пламя, облизывая козырек крыльца; мох на крыше чернеет, испуская белый, как облако, дым; из окошек барабана выглядывают рыжие языки, а крест, оплавляясь, кренится.

– А где же моя Найда? – Батюшка оглядывается по сторонам, кладет два пальца в рот и издает оглушительный свист. – Подождем, – вздыхает он, пока по лесу мечется эхо.

Часовня складывается, как тетрадный лист. Сперва с жутким треском обваливается крыша, затем одна за другой падают стены.

В это время батюшка подходит к кусту с розами.

– Да-а, – вздыхает он, беря в ладонь один из бутонов и шумно втягивая аромат. – У меня таких красивых нет.

Из леса выбегает Найда и ложится у ног батюшки, преданно подняв глаза.

– Смотри, – говорит он ей, указывая на сосну, где сидел дятел. – Эх, улетел! Пожара испугался.

Собака недовольно ворчит, спрятав нос в лапы.

– Ну, – обращается к ней батюшка, чуть наклонившись, – Кристофер достиг своей цели?

Найда, всё еще прячась, недовольно бурчит.

– Уверен, он сделает верный выбор, и ничто ему не помешает.

На этот раз Найда, подняв грустные глаза, жалобно поскуливает.

– Ну ничего, – успокаивает ее батюшка, – он справится. Он делал это уже миллионы раз. А нам пора.

Собака вскакивает. Грусти в ней как не бывало.

– Ага, тоже по дому соскучилась? – Батюшка, посмеиваясь, направляется к горящим руинам часовни и снова громко хлопает в ладоши.

В то же мгновение пространство перед ним трескается, как разбитое зеркало.

– Идем, – зовет он Найду. Собака, тявкнув, подбегает и исчезает в разломе.

Взгляд батюшки падает на куст с розами.

– Возьму-ка я парочку с собой, – решает он, срывая цветы. – Пускай и там будет этот чудесный аромат.

Интерлюдия. Сто первый

4 сентября. Центральный Китай. Сол

Сол, держась за рубец ниже ребер, идет по грязному переулку. Позади слышны далекие крики, вой и плач Разумных. Им не так повезло – у Новых раны заживают быстро, хотя шрамы остаются и болят еще долго.

Он очнулся пару часов назад среди мертвых собратьев, засохших луж крови, битого стекла. Капсула, откуда он выпал, плевалась искрами. Что-то лишнее мешалось в животе – оказалось, огромный кусок металла. Рана вокруг него успела зарубцеваться, кровь не шла. Пришлось, рыча от боли, вырвать занозу из тела. Кожа тут же стянулась обратно, оставив розовый, чуть загнутый рубец.

Он и сейчас болит.

Из переулка Сол выходит на торговую улицу. Неоновые вывески подсказывают, что здесь продают одноразовую любовь. Голограммы грудастых девиц в интересных позах подергиваются рябью, но рекламировать доступные тела некому – людей здесь нет.

– Эй! – внезапно раздается в голове приглушенный голос Макса. – Ты тут? Ну? Ответь!

– Здесь, – шепчет Сол.

– Что? Я уж думал, в этой мясорубке никто не выжил…

– Макс, что происходит?

Но Сол и так догадывается. После гибели Системы жизнь целой планеты остановилась. Ни купить, ни продать, ни получить информацию, ни пообщаться на расстоянии. Вся техника, зависимая от Системы, стала бесполезным хламом. Осталась только древняя радио- связь.

– Найди выход на верхний ярус, – говорит Макс, – тогда я смогу узнать твои координаты.

– Зачем?

– Система мертва, но это не конец. Тебе нужно…

Снова ему диктуют, что делать… Хватит!

– Не нужно.

Сол вытряхивает из уха динамик, держит на ладони, а потом – мысленно заглядывая в глаза девочки Аманды – с силой сжимает кулак. Раздается хруст, остатки динамика сыпятся из опущенной руки, щелкают о тротуарную плитку.

Больше ни у кого нет власти. Ни у Системы, ни у Наставников, ни у «Человечества».

Сол заходит в ближайший небоскреб. Лифт, разумеется, не работает. Приходится подниматься по лестнице, чтобы увидеть небо.

Сверху, с крыши, виден хаос, поглотивший город: огненные всполохи, небольшие взрывы, вспышки выстрелов. Постепенно свет гаснет в целых районах. А с неба мерно падают корабли Наставников. Словно на магнитной подушке, они не спеша приближаются к городу, но не останавливаются, а таранят дома и землю, разбрасывая в стороны искры.

– Ты любишь высоту?

Сол оборачивается и видит сидящего на парапете Нового. Тот свесил ноги вниз.

– Я хочу упасть, – говорит он, – но мораль не позволяет. Толкнешь?

– Нет, – отвечает Сол. – У тебя есть имя?

– Двухсотый, – говорит тот и замолкает, уперев подбородок в согнутые колени, потом начинает рассказывать: – Когда это случилось, я спал, а остальные нет. Они упали на пол, никто больше не поднялся. Теперь я один.

– Нас двое. Я – Сол.

– Интересный номер. – Двухсотый щурится. – И что нам делать? Я слышу чей-то сигнал, но не могу понять, откуда и кто зовет. Во всём этом нет смысла…

– Значит, надо найти этот смысл.

Сол смотрит в небо, на низкие сплошные облака, разорванные падающими кораблями Наставников. На город, сошедший с ума. На Двухсотого, тоскующего по товарищам и жаждущего смерти.

Это твоя вина.

Они спускаются с крыши небоскреба на улицу.

– Кем работал? – спрашивает Двухсотый.

– На ЗПСП, – отвечает Сол.

– А я был оператором дрона…

Сол резко останавливается, хватает Двухсотого за плечо и спрашивает:

– Ну и каково тебе? Каково убивать человеческих детей?

– Сначала страшно, потом нет, – отвечает Двухсотый без тени смущения. – Привыкаешь. А сейчас, как Система из головы ушла, – пусто. Наверно, без Системы я бы не смог устранять незарегистрированных. Хотел умереть – и этого не смог…

В куче мусора у стены кто-то шевелится. Еще один Новый.

– Наконец-то! – кричит он, выбираясь из мусора. – Целый день одни мертвецы! А вы – живые!

– Живые, – повторяет Сол.

Новый подбегает, заглядывает ему в лицо.

– Позвольте, я – Нулевой, историк. К вашим услугам! А как вы выжили? Я чип перезагружал, когда всё случилось, а вы как? Тоже?

– Тоже, – отвечает Сол.

– Ох, как я рад вас встретить! – Нулевой цепляется за руки Сола, затем отпускает и подпрыгивает к Двухсотому. – Куда вы идете? Ищете сигнал? Вы тоже его слышите?

– Идем искать смысл жизни, – говорит Двухсотый.

– Отличная идея! – восторгается Нулевой.

– Ты чему так радуешься? – Двухсотый пристально смотрит на него.

– Ну как же, – говорит Нулевой, – вы хоть понимаете, что мы живем во время исторических событий планетарного масштаба!..

Они идут по сумрачной улице, устланной растоптанными коробками, рваной одеждой, обрывками бумаги. Здесь неба не видно, фонари еле светят. Неоновая реклама зависла – больше нет Системы, которая бы сказала, что показывать дальше.

– О! Смотрите! – Нулевой наклоняется и что-то подбирает. – Книга! Настоящая!

– Никогда таких не видел, – заинтересованно говорит Двухсотый.

Нулевой раскрывает книгу наугад, читает вслух:

– Сто сыновей царя Дхритараштры были слепы, как их отец, но еще немы и глухи к добру всякому…

– Что это за книга? – спрашивает Сол.

– Написано «Сказания древней Индии»… – Нулевой вдруг округляет сияющие глаза и радостно таращится на Сола. – Так вот откуда всё идет! Сотня!..

Сол и Двухсотый непонимающе смотрят на него.

– Вот вы и нашли смысл жизни, – объясняет Нулевой. – Сотня сыновей из древнего индийского эпоса – это сотня первых Новых!

– Интересно, – неуверенно говорит Двухсотый, – но совсем не понятно…

– Сотня первых Новых! Вы историю совсем не знаете? На ЗПСП не сразу начали делать нас такими, какие мы сейчас. Изначально существовала первая сотня прототипов. Без чипов, без профессий, они были куда больше похожи на Разумных, только сделаны на Заводе.

– Ну и что? – спрашивает Сол.

– А то, что первую сотню отбраковали из-за неуместных эмоций и отправили в резервацию, в Тибет!

– Так они тоже бракованные? – Сол усмехается неожиданному открытию. – Я, получается, сто первый…

– Вообще-то, по книге сто первой у царя Дхритараштры была дочь…

* * *

Площадь перед Спальнями устлана телами Новых. Между ними бродит человек, явно что-то ищет. Увидев Сола с товарищами, он бросается прочь, падает, вскакивает и наконец убегает.

Нулевой, Двухсотый и Сол обходят этот могильник по краю. Только историк то и дело останавливается, что-то шепчет, делает странный жест рукой и прикладывает ладонь ко лбу.

Гремит выстрел.

Все трое падают лицом вниз, лежат неподвижно, как трупы на площади.

Еще один выстрел.

Нужно где-то укрыться, лихорадочно думает Сол. Боковой вход в Спальни – ближе всего.

– За мной! – кричит он, вскакивая.

Сол несется к двери, вламывается внутрь. Остальные бегут за ним, он слышит их топот, неровное дыхание и – выстрел.

Нулевой залетает в проход, падает, перекатывается и замирает. Двухсотого нет.

Над площадью повисает тишина. Сол аккуратно выглядывает наружу.

Двухсотый лежит неподвижно неподалеку от двери, вокруг него расплывается багровая лужа. Нашел, что искал.

– Да что происходит? Кто это?! – Нулевой опасливо встает, но тут же садится обратно, схватившись за голову.

– «Человечество», – говорит Сол, вспоминая слова Макса: «Это не конец…»

– Здесь есть телепорт. – Нулевой вглядывается вглубь темного холла. – Насколько помню, в Спальнях он работает автономно, в аварийном режиме настраиваются вручную оператором.

– Аварийный режим запускает Система.

– Да, но… она его не запустила, конечно. И всё же давай попробуем вручную.

Нулевой подходит к кнопке пожарного оповещения на стене, жмет. В холле загорается бледный свет, но тут же сменяется пульсирующим красным, хотя сирена не воет.

Платформа телепорта посреди холла подсвечивается и мигает. Нулевой идет к навигационной панели, пытается настроить ее и растерянно произносит:

– Дальше черты города не отправит…

Сол замечает движение на площади.

– Они идут! – кричит Сол Нулевому.

Тот, что-то нажимая на панели, удовлетворенно кивает, отстегивает от стойки огнетушитель и встает на платформу. Сол запрыгивает следом.

– Это еще зачем? – кивает он на огнетушитель.

Входная дверь взрывается, гремят выстрелы – на колонне рядом рассыпается белыми осколками пыльный цветок. В холл вбегают трое в длинных черных плащах и масках, наставляют оружие на Сола и Нулевого.

Но транзит уже начался, и в следующую секунду Новые оказываются на горящем поле. В нестерпимой жаре терморегуляция Сола не справляется, на коже выступают капли влаги.

– Давай сюда! – перекрикивает треск огня Нулевой.

Он вскидывает огнетушитель и, борясь с огнем, идет вперед. Сол движется следом, прикрывая лицо. От жара плавится воздух, кожа вот-вот запузырится.

Они прошли уже сотню шагов, а огонь всё не кончается. Нулевой внезапно кричит, роняет огнетушитель, смотрит на обожженные до мяса ладони. Сол подхватывает огнетушитель – тот кажется раскаленным – и постепенно продвигается сквозь огонь по пенной тропе. Легкие забиты гарью, дышать становится всё труднее, как и идти. Сол чувствует, что сил почти не осталось, что огонь всё ближе, одежда тлеет, а руки будто сплавились с огнетушителем…

Сол падает в воду. После невыносимого жара она обжигает холодом. Он перестает понимать, где верх, где низ, и вода заполняет рот, нос, уши, сознание. Дышать что там, что здесь – нечем.

Нулевой, должно быть, сгорел… Сол слышал его истошный крик позади, но остановиться не мог – огонь гнал его прочь. Значит, желание спасти свою шкуру оказалось в нем сильнее, чем стремление спасти товарища. Как же это по-человечески…

Сол не пытается выплыть – сомкнув веки, отдается на волю воды. Легкие горят – нужен воздух. Что будет, когда эта потребность станет критической? Он умрет? Или жажда жизни заставит его подняться к поверхности воды?

Что-то касается затылка, затем плеч, груди. Сол открывает глаза и видит обожженное лицо Нулевого. Историк улыбается, вытаскивая его из воды.

Ожоги сходят за полчаса, пока они лежат на берегу канала, пытаясь прийти в себя.

– Мы с тобой, – отдышавшись, говорит Нулевой, – уберемся отсюда навсегда. Поедем в Тибет, к первым.

– С чего ты взял, что они примут нас к себе?

– Не знаю, но идти больше некуда. В городе за Новыми охотится «Человечество», ты сам так сказал. Думаю, они не успокоятся, пока не найдут нас, но про первую сотню они не слышали. Вставай, идем.

– Откуда ты знаешь, куда идти? – с подозрением спрашивает Сол.

– Разве ты не слышишь сигнал в голове? – вопросом на вопрос отвечает Нулевой.

Они идут вдоль канала. За их спинами горит загородный парк. Вокруг разбросаны дымящиеся обломки – совсем недавно здесь рухнул корабль Наставников.

Сол видит, что вдалеке тоже кто-то идет.

– Это наши! – говорит Нулевой.

Впереди высится огромный ангар. Возле него толпятся Новые – те, кто выжил после гибели Системы. Сигнал призвал их, но Сол не слышит этот зов, не чувствует притяжение.

Нулевой ввинчивается в толпу, расспрашивая, что здесь происходит. До Сола доносится много раз повторяемое слово – «дирижабль». Вскоре Нулевой возвращается и возбужденно говорит:

– Это ковчег Новых! Он отправляется в землю спасения, в Тибет!

Они проталкиваются к ангару. Внутри кипит работа, пара десятков Новых оживляют гигантское воздушное судно. Один из них, по- видимому техник, ненадолго отрывается от дела и сообщает новоприбывшим, что всё почти готово.

Наконец огромные ворота открываются, дирижабль грузно выползает наружу.

– Загружаемся! – разносится команда.

Сол чувствует себя словно во сне. Они с Нулевым встают в очередь на трап, поднимаются, заходят в грузовой отсек. Тут Новых уже не меньше сотни, и всё прибывают.

– Готовность номер один! – звучит новая команда.

Когда в отсек вступает последний Новый, вход закрывается. Сол чувствует, как дирижабль вздрагивает и, покачиваясь, плавно поднимается вверх. Земля отдаляется, и прошлое остается позади, остается историей. Историей нового человечества.

Об авторе

Артемий Русов родился в девяностые, бегал по стройкам в нулевые, в десятые бросил это дело и стал инженером. А писать литературу начал еще со времен кнопочных телефонов, да так и не может остановиться.

«Сейчас отберу клавиатуру! Учи уроки!» – кричала его мать, грозя полотенцем. «О боги, он снова начал рассказывать свои безумные истории!» – закатывали глаза друзья и опрокидывали в себя стопочку. «Это щелканье кнопок уже отдается в голове!» – жалуется теперь жена писателя, держась за лоб, но Артемий беспощаден и продолжает заниматься литературным творчеством.

В писательстве Артемия вдохновляют романы братьев Стругацких и Виктора Пелевина. «Моя фантастика – постмодернизм!» – говорит он о своих текстах и шутит, что при работе над книгой впадает в транс, а когда выныривает и перечитывает – ничего не узнаёт. Фанат буквы Ё.

Рассказы Артемия Русова публиковались в журнале «Мир фантастики» («Слава СССР!») и альманахе «Врата Сибири» («Жить»). Финалист сетевых и региональных литературных конкурсов.

Примечания

1

Цитата из песни группы Lumen «Гореть».

2

Песня «Ковер-вертолет» группы «Агата Кристи».

3

Песня «Звезды 3000» группы «Смысловые галлюцинации».

4

Песня «Розовые очки» группы «Смысловые галлюцинации».

5

Песня «Битва» группы «Ария».

Content

Артемий Русов
Новый Разумный

Предисловие

Глава I. Охота

Глава II. Крис

Глава III. Машина

Глава IV. Мертвые

Глава V. Врач

Глава VI. Журавль

Глава VII. Европа

Глава VIII. Выбор

Глава IX. Живые

Глава X. Аманда

Глава XI. Сол

Глава XII. Огонь

Глава XIII. Возвращение

Глава XIV. Случайность

Глава XV. Память

Глава XVI. План

Глава XVII. Откровение

Глава XVIII. Крест

Глава XIX. Мечта

Глава XX. Спящие

Эпилог

Интерлюдия. Сто первый

Об авторе

Примечания