На утренней заре

Г. БАРЫКИН

ХОЗЯИН ТАЙГИ

Недавно я был у Юрия Константиновича, старого уральского геолога. Рассматривая у него богатый фотоальбом, наткнулся на интересную фотографию. На ней был снят огромный бурый медведь, сидящий на отвесной скале, а на гладком камне внизу выведена надпись: «Хозяин тайги».

Я долго всматривался в снимок и, наконец, спросил:

— Это что, фотомонтаж?

— Нет, не угадал! — отозвался Юрий Константинович. — Фотография с натуры. В объектив попал сам Михаил Иванович Топтыгин!

— Любопытно! Ну, а подпись на камне это тоже с натуры?

— Вот послушай. Наш геологоразведочный отряд получил срочное задание: разведать запасы железной руды на Северном Урале.

К устью реки Медуницы добрались поздним вечером и, кое-как перекусив, расположились на ночлег.

Однако спать почти не пришлось: всю ночь вблизи бивака кто-то бродил. С грохотом со скал катились вниз камни, беспрерывно трещал кустарник. Лошади вели себя беспокойно, рвались с привязи.

Наконец, нам надоело все это. Мы схватились за ружья и сделали несколько выстрелов. Думаешь, помогло? Ничуть!

Камни вновь и вновь грохотали по склонам горы.

— Все ясно, — сказал наш проводник Василий, — придется менять стоянку. Здесь место хозяина тайги. Не даст он нам покоя, помяните мое слово.

Однако ближе к рассвету хозяин тайги угомонился, и мы незаметно заснули.

Но ненадолго. Разбудил нас крик проводника.

— Юрий Константинович, товарищ начальник, проснитесь! — кричал Василий. — Посмотрите, что делается!

Я выскочил из палатки. Снизу от Медуницы несся странный звук. Будто кто-то выхлопывал одежду. Около самой воды виднелось белое облако пыли, а в нем возилась какая-то серая масса.

— Хозяин тайги, — прошептал Василий.

Работа у косолапого была в самом разгаре. Ему удалось стянуть у нас мешок с мукой, столкнуть его с откоса до прибрежных галек. И вот сейчас он старательно потрошил его. Ударит по мешку лапой, а оттуда белыми клубами вырывается мучная пыль.

Это занятие, видимо, зверю доставляло большое удовольствие. Он так увлекся, что даже нас не замечал, сгрудившихся у откоса.

Василий подал мне карабин.

— Стреляйте, товарищ начальник!

— А ты сам?

— Не могу. Уж очень он хорошо забавляется, — вздохнул Василий.

Я взял карабин, а сам подумал: «А нужен ли мне этот трофей? Зачем убивать зверя?»

Тут подскочил Ваня Попов, самый молодой участник экспедиции.

— Не стреляйте, товарищ начальник! — взмолился он. — Зачем стрелять? Я лучше его сфотографирую.

Я опустил карабин, а Ваня с фотоаппаратом в руках стал подкрадываться к медведю. Тот, почуяв человека, бросил мешок и пустился наутек.

— Теперь не придет, — с сожалением проговорил Ваня, а Василий заметил:

— И лучше, если не придет.

На другой день мы отправились на работы. Дневальным в палаточном городке остался Ваня. Прошлая ночь была бессонной, поэтому Ваня скоро задремал. Разбудил его звон посуды.

Пока Ваня спал, «хозяин» тайги обследовал весь лагерь, добрался до продуктовой палатки, съел пачку рафинада, а потом принялся громить пустые ведра и котелки. Они летели с откоса с громом и шумом. Бросит ведро и слушает, как оно громыхает по камням: нравится!

Ваня выскочил из палатки и, увидев перед собой медведя, растерялся. А тот, вытянув вперед задние ноги, как на салазках, скатился по глинистому откосу. Когда Ваня опомнился, бросился в палатку за фотоаппаратом, медведя след простыл: мелькал уже вдали за деревьями. Опять не повезло Ване.

Дня три медведь не показывался. Теперь мы успокоились: не будет косолапый надоедать нам. Один только Ваня вздыхал — уж так ему хотелось сделать снимки с «хозяина» тайги!

Однажды дневальным остался Василий. Приготовив обед, он спустился к реке помыть посуду. Но когда вернулся, пришел в ужас: лагерь был разгромлен. Палатка распорота и валялась в стороне; соль, крупа и сухари разбросаны на поляне.

Василий кинулся отыскивать грабителя.

Недалеко от городка он вдруг увидел: под елью спал «хозяин» тайги. Кругом валялись обрывки газет и бумаги, в которые были завернуты конфеты, сахар, печенье — остатки от пиршества косолапого.

Тут уж Василий рассердился не на шутку, решил проучить косолапого разбойника: поймать его живым. Прибежал к нам на место работы, попросил рабочих, чтоб связать медведя. Обрадовался больше всех Ваня Попов. Он первым бросился к лагерю. Но увы, медведь уже ушел.

Василий все чаще твердил: «Надо сменить стоянку». Но уходить нам нельзя было, в самом разгаре работа. Мы усилили охрану лагеря. Как-то я, как говорят, нос к носу столкнулся с Топтыгиным: был в трех-четырех метрах. Поднялся он на задние лапы и зло уставился на меня своими маленькими глазками, будто спрашивал: «Чего тебе здесь надо? Я здесь хозяин, а не ты!» Карабин висел у меня за плечом, но я, признаюсь откровенно, растерялся немного и боялся пошевелить пальцем. Но это длилось минуту, не больше. Я громко крикнул. Косолапый от неожиданности присел, потом рявкнул, повернулся боком, отскочил на несколько метров, снова поднялся на задние лапы, потянул носом, еще раз рявкнул и убежал.

…Закончив работу на левом берегу Медуницы, мы перебрались на правый. Новый лагерь разбили в 60—70 метрах от старого, только река отделяла нас от прежней стоянки. Ваня все еще не потерял надежду сфотографировать медведя, ждал удобного случая.

Весна брала свое. Кругом зеленела трава, кусты оделись листвой, Медуницу мы переходили вброд в коротких сапогах.

Медведь по-прежнему появлялся вблизи лагеря, но не проказничал. Василий объяснял это тем, что наш первый лагерь был размещен в излюбленном месте медведя, которое он не хотел уступать никому. И как бы в подтверждение этого мы каждый день вечерами и по утрам видели медведя на противоположном склоне, на месте первого бивака. Он забирался на огромный валун, отполированный, как зеркало, ветрами и водой, скатывался с него на боку или прямо на спине, взбирался и снова скатывался… Иногда он сталкивал с самой вершины скалы камень или комок глины и провожал их глазами до реки.

Часами, бывало, просиживал он на скале, возвышающейся над Медуницей, устремив свой взгляд в быстрые воды говорливой речушки. Его могучая темная фигура на фоне вечернего неба высилась, как огромный монумент первобытности тайги. Ваня Попов несколько раз пытался подобраться к нему незамеченным, но это ему не удавалось.

— Да брось ты, — отговаривал его Василий. — Все равно не подпустит. А то может напасть, беды не оберешься.

Но Ваню ничто уже не могло остановить, решил сфотографировать хозяина тайги во что бы то ни стало. Однажды он приготовил белую краску и на скале, на которой любил сидеть Топтыгин, старательно вывел «Хозяин тайги».

Мы посмеялись над ним, а Ваня сказал:

— Смейтесь, смейтесь. Это будет редкий снимок. Будете просить — не дам. Вот разве что Юрию Константиновичу, он не смеется надо мной.

Все-таки Ване как-то удалось подползти к косолапому на близкое расстояние — парень он был настойчивый, уж что задумает, обязательно сделает. И вот, пожалуйста, снимок «хозяина» тайги. Оригинальный снимок, правда?

— Да, — согласился я. — А другим тоже подарил?

— Подарил, — улыбнулся Юрий Константинович. — Ваня к тому же был еще незлопамятный, добрый по натуре. Сейчас он сам начальник геологоразведочной партии где-то на Дальнем Востоке.

ИСПОРЧЕННЫЙ ОТПУСК

Утренний туман расстелился по всей низкой части речной долины, скрыл от взора луга, старицы, прибрежные кусты черемухи. Казалось, будто течет сказочная молочная река. Всходящее солнце подчеркивало белизну тумана. Бугорок, на котором я стоял, походил на островок, а кругом прямо под ногами разлилась вода, тихая, неслышная, стремящаяся куда-то на юг.

Чем выше поднималось солнце, тем плотнее туман прижимался к земле. «Быть хорошей погоде!» — подумал я.

Настроение было приподнятое, отпуск, который решил провести на устье речки Кошевой, начинался неплохо. Я захватил с собой спиннинг, ружье в чехле — через неделю открытие охоты.

Устье Кошевой (Кошевая яма — на Уфе) славилась окунями, щуками и головлями. Самые лучшие места для рыболова. Неплохо было здесь и охотнику. Старицы изобиловали утками.

Я спешил к реке, горя нетерпением скорее начать рыбалку. Даже представлял себе, как потащу из воды огромную рыбину, попавшуюся на крючок…

И вдруг слышу глухой взрыв. Над кустами взлетело облачко желтоватого дыма.

— Помогите! — звал на помощь мальчишеский голос.

— Спа-си-те! — надрывался другой.

Я бросился к реке.

В Кошевой яме вода бурно ударяется об отвесные скалы и делится на две струи. Одна является как бы продолжением стержня реки, а другая поворачивает круто и несется с бешеной скоростью обратно. Там, где эта струя встречается с основным потоком, с главным течением, образуется глубокая воронка-вертун. Глубина в яме солидная. Опытные рыбаки и охотники всегда объезжают вертун возле прибрежных кустов и скал. Сейчас в центре вертуна плавала перевернутая кверху дном лодка, а около нее барахтались два подростка. Они хватались за борта лодки, вскарабкивались на ее днище. Но лодка уходила под воду, вместе с нею погружались и парнишки.

— По-мо-ги-те! — доносились на берег те же голоса.

Подростков безжалостно крутило на одном месте, тянуло ко дну.

— Держитесь! Держитесь за лодку! — крикнул я и кинулся к вертуну.

Но как помочь? До центра водоворота не менее четырех десятков метров, а второй лодки поблизости нет.

«Спиннинг! — мелькнула догадка. — Только выдержит ли снасть?»

Я спешу, а руки дрожат, кажется, что делаю медленно. Но вот бросок, блесна со свистом уходит далеко вправо. Еще бросок, и опять неудача. Только в пятый раз она зацепилась за куртку паренька. Я начал осторожно подматывать лесу.

— Держитесь за лодку, за борт хватайтесь, меньше вертитесь! — наставлял я их до хрипоты.

Легко было давать советы, находясь в безопасном месте. А каково ребятам, когда вертун поминутно втягивал в свою утробу?

Удилище согнулось в дугу, миллиметровый сатурн звенел, как струна, но вертун не отпускал парнишек. Еще усилие, и лодка чуть подалась вперед. Ребята цепко держатся за борта.

Наконец встречным потоком лодку выбросило на отмель. Я облегченно вздохнул. «Мои крестники», дрожащие от страха и холода, поглядывали на меня исподлобья. На одном из них был повязан патронташ.

Лодка, изуродованная, с развороченной кормой и расщепленным днищем, валялась у ног.

— Как же подорвались-то хлопцы? Мин здесь нету…

Только вечером, когда ребята отогрелись и пришли в себя, я узнал подробности.

Два брата Николай и Петр Комлевы — сыновья одного районного работника много раз слышали от старших о ловле рыбы взрывчаткой. Вот и решили попробовать сами. Взяли у папаши несколько банок дымного пороху, ружье и убежали на реку. Решили подорвать Кошевую яму.

Заполнили порохом половину противогазной банки, подожгли шнур и бросили в воду с лодки. Банка не утонула, а сразу же течением прибилась к лодке. Петя изо всех сил налегал на весло, но лодка его не слушалась. Она неслась, как бешеная лошадь, сужая с каждым витком спираль и приближаясь к центру вертуна. За ней неотступно следовала самодельная мина. Бикфордов шнур сердито шипел, выпуская стремительную синеватую струйку. Коля выхватил у Пети весло, он расшвыривал им воду с правого и левого борта, чтоб отогнать банку, но лодка накрыла днищем воронку вертуна и крутилась волчком на одном месте. Банка нырнула под корму, слегка царапнув дерево.

— Ложись! — крикнул Коля и плашмя плюхнулся в ноги брату.

Почти одновременно раздался оглушительный взрыв. Лодка вздыбилась и накрыла ребят.

…Сейчас Коля и Петя наперебой рассказывали о своих злоключениях, стараясь показать себя героями во всей этой истории. Слушая их, не мог не злиться, и я едва сдерживался, чтобы не отхлестать этих стрекулистов.

— Чем же вы хвастаетесь? — спросил я парней. — Уничтожаете рыбу взрывчаткой, губите молодь? Ладно еще благополучно кончилось, могло покорежить не лодку, а вас.

— Отец все время так делает, и ничего, — ответил Коля. — Каждое воскресенье по мешку рыбы вывозит.

Кровь ударила мне в голову.

— Плохой человек ваш отец, вот что я вам скажу, — повысил я голос.

— А вам что, рыбы жалко? Сколько ее в речке-то? — попробовал за отца заступиться Петя.

— Сопляки вы этакие! — рассвирепел я. — Выпороть вас хорошенько надо, чтоб впредь не повадно было и близко к речке подходить. А отца вашего — под суд за вредительство. Такие, как он, Кошевую яму запакостили, ее рыба теперь стороной обходить будет.

Я вышел из избушки, не стал больше говорить ничего.

Солнце бросало тени и краем уже зацепилось за горизонт. Кошевая яма по-прежнему бурлила, но казалась вымершей. Не слышно рыбьих всплесков. А ведь обычно мелкой рыбешки здесь полно, особенно в устье Кошевой речки и у берега.

За час до темноты я избороздил блесной Кошевую яму вдоль и поперек, сменил десяток блесен, пускал их поверху, в полводы и вел по самому дну. Но ни одной поклевки.

«Рыба ушла. Ах, черти, испортили мне весь отпуск», — вздохнул я.

Забросил блесну в последний раз, и вдруг она зацепилась за что-то, будто рванула крупная рыба. Вытянул… вижу, охотничье ружье. Это было прекрасное двуствольное штучное ружье отечественного производства.

Утром, увидев мою находку, ребята от радости запрыгали, зашумели.

— Дядя, мы ваши двойные должники, — сказал мне возбужденный Коля. — За то, что спасли ружье, мы заплатим из своих сбережений.

— Ружье отдам только вашему отцу, — ответил я. — А теперь марш домой.

Мне оставаться у Кошевой ямы не было смысла. Собрав вещи, на попутной машине мы с ребятами выехали в Семигорск.

А. ДЕМЕНТЬЕВ

СЕМЬ КИЛОМЕТРОВ

В лесу гулко прокатился выстрел.

«Ага. Вот он», — Василий Горохов свернул с дороги и чуть не бегом направился в сторону выстрела. Ветки деревьев хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но он не обращал внимания на это. В редком осиннике Василий заметил спину колхозного конюха Лаптева.

— Стой! — крикнул Горохов. — Сто-о-ой!

Лаптев испуганно метнулся в сторону и побежал в глубь осинника.

— Сто-ой! Не уйдешь! Василий кинулся вдогонку. Споткнулся о поваленное дерево, упал, но живо поднялся и едва не вскрикнул от боли в колене. Острый сучок разорвал штанину, по ноге стекала кровь. Треск веток впереди быстро затих. Ушел… Теперь его, конечно, не найти. Лес огромный.

Морщась от боли, Горохов сделал несколько шагов и остановился. В десяти метрах от него что-то судорожно забилось: темное, большое. Василий, прихрамывая, направился к этому месту. В траве лежала забрызганная кровью дикая коза. Она попыталась подняться и не смогла.

«Так вот в кого стрелял мерзавец!» Ну, сегодня уж он ему не простит, припрет к стенке…

Василий ненавидел этого человека. Есть в нем что-то такое, что сразу вызывает неприязнь. На людей никогда не смотрит, глаза вечно бегают по сторонам, говорит отрывисто, хрипло и обязательно с издевкой.

Как-то Горохов спросил:

— Ты что, Герасим, все с ружьем ходишь?

Лаптев метнул на него острый взгляд и тут же отвел свои маленькие колючие глаза в сторону.

— А тебе что за дело? Ты пока не инспектор.

— Ошибаешься. Меня утвердили общественным инспектором. Охота еще не разрешена, вот я и интересуюсь, для чего ты ружье таскаешь. Смотри — оштрафую тебя.

— Сначала застань, а потом говори. Начальник…

— Застану, — пообещал Василий.

Он был твердо уверен, что Лаптев браконьер, но доказать этого пока не мог. Не будешь же ходить за ним по пятам и подсматривать. Да и Герасим не такой простак. Во-первых, он не станет оповещать, что я-де пошел на охоту, которая сейчас еще не разрешена, а во-вторых, если заметит, что за ним кто-то следит, конечно, стрелять не будет.

И все-таки Герасим попался.

— Вот я и застал тебя, — сказал ему Горохов.

Лаптев, узнав голос Василия, вздрогнул, но тут же выпрямился и едко усмехнулся:

— Ой ли? Какой скорый. Кто-то ловит зайчишек, верно. А я при чем? Я зайца из петли вынимаю, отпустить хочу. Видишь, он еще живой. А может, петлю-то поставил ты?

Он нагнулся к зайцу, бившемуся в петле, и освободил его. Зверек заковылял в кусты.

— Вот так, Васька, — съехидничал Лаптев. — Докажи теперь. Свидетелей у тебя нет, в лесу мы одни.

Он насмешливо посмотрел на растерявшегося парня, вынул кисет и не торопясь принялся свертывать козью ножку. Лицо его помрачнело.

— Ты, Васька, брось за мной шпионить, добром говорю. Я твоих шуток не потерплю.

— Не пугай, не из пугливых. А безобразничать в лесу не дам, так и знай.

Горохов сердито сплюнул и пошел прочь. Ему было досадно: ловко обошелся с ним Лаптев. Да еще и высмеял. Но попадется, все равно попадется.

И Герасим попался во второй раз. Было это на озере. Василий, сам страстный охотник, просидел утреннюю зарю в тростниках, добыл пять уток, и так как птица почти перестала летать, решил выходить на берег. Все другие охотники, сколько их было на озере, тоже не стреляли. Заря кончилась. И только от небольшого островка, почти на середине озера, время от времени доносились выстрелы. Там кто-то устроился очень удачно: утки то и дело кружили над островком и садились на воду вблизи.

«Посмотрю, кто такой удачливый», — решил Василий. Островок лежал на пути. Подъезжая, Горохов увидел среди деревянных чучел десятка два битых уток. Они плавали вверх брюшками. Было тихо, и потому охотник не боялся, что птиц отнесет ветром.

— Эй, кто здесь охотится? — закричал Василий.

Из тростников выглянула ухмыляющаяся физиономия Лаптева.

— Я, паря, я. Аль не признал?

Горохов чуть притормозил лодку.

— Как не признать? Кто же, кроме браконьера, столько дичи истребит? Норму знаешь?

— Знаю, Васька, знаю: десяточек.

— А у тебя сколько? Десятка два, не меньше.

— Да ну? — искренне удивился Лаптев. — А я думал и десятка-то не наберется. Не грамотен, вот, значит, ошибочка и вышла. Больно уж птица хорошо идет. Так и валится к чучелам.

— Ошибочка? Вот на эту ошибочку мы протокольчик и составим. И свидетели найдутся. Придется тебе, Герасим, научиться считать до десяти, а тогда уж на охоту ходить.

Лаптев изобразил на лице сначала тревогу, а потом раскаяние.

— Васенька, голубчик, — запричитал он. — Не губи ты мою душу. Бес попутал. Прости меня грешного. Век буду за тебя бога молить… Пожалей, Васенька.

Горохов сначала удивился, но потом сообразил, что тот просто издевается над ним.

— Ну, довольно. Мы не в цирке. Не разыгрывай из себя шута.

Герасим хихикнул и вдруг заорал:

— Ты чего ко мне привязался, лешак? Сунься только, голову раздроблю. На озере охотничают многие. Кто этих уток настрелял — неизвестно. Да подавись ты ими, окаянный.

Он яростно ударил веслом по воде и выгнал из тростника свой легкий челнок. Не обращая внимания на окрики Василия, Герасим поплыл к берегу. Парень попробовал догнать его, но где там.

Тяжелая лодка сразу же отстала от легкого челнока Лаптева. Так и ушел браконьер во второй раз от ответственности.

И вот третья встреча, опять в лесу. Подстрелил дикую козу. На этот раз он бы не ушел от Василия, не случись дурацкого падения.

Раненая коза билась в траве, пытаясь подняться. Горохов смотрел на нее и думал о том, как поступить. Оставить животное в лесу, наверняка погибнет: прикончат волки или вернется и добьет ее тот же Лаптев. Впрочем, вряд ли: он, кажется, порядком напуган.

Василий склонился над козой. Эх, была не была, надо попробовать. Он поднял ее, прижал к себе и понес. Нести было неудобно да еще мешало разбитое колено. Коза дергалась, хотела освободиться. Горохов сильнее прижимал ее к себе.

— Выйти бы только на дорогу, — сказал он вслух самому себе, — а там уже доберусь.

Вскоре деревья чуть расступились, и Василий вышел на проселочный тракт. Семь километров он прошел бы шутя за час. В армии приходилось делать марши и побыстрее. Но вот колено, кажется, разболелось не на шутку.

Горохов присел на пень, посмотрел на тропинку, убегающую за пригорок. Он хорошо знал здесь каждый кустик. После пригорка будет поляна, за ней снова лес, потом небольшое болото, и опять лес, потом поле. А там и деревня. Значит так: сейчас он спустится с пригорка, передохнет минуту и дальше. У поляны тоже… Василий поднялся и, припадая на больную ногу, зашагал.

Солнце медленно опускалось к лесу. Через час оно скроется совсем. Хорошо бы засветло миновать болото. Это самый трудный и даже опасный участок пути. Дорога там обрывается. Старенькая гать разрушена, теперь здесь не ездят, нашли более удобное место. Горохов пошел быстрее, но через несколько минут был вынужден остановиться: нестерпимо заныла нога. Черт возьми, так далеко не ускачешь. Постояв, Василий побрел дальше. Сколько же будет тянуться этот подъем… Раньше он казался совсем незаметным. Кажется, вот за тем белым камнем начнется спуск. У камня можно передохнуть.

Коза перестала биться. Голова ее покачивалась в такт шагам Василия. Глаза, похожие на крупные влажные сливы, смотрели безучастно, в них даже не было испуга. Какая она все-таки красивая…

Вот и камень. Горохов сел на теплый гранит. Отсюда еще не видно деревни, но она там, за дальней кромкой леса. Опустив козу на траву, Василий достал папиросы, закурил. Долго отдыхать нельзя. Солнце уже коснулось острых верхушек деревьев. Успеть бы до темноты перейти болото.

Сделав несколько затяжек, Горохов притушил окурок о камень, поднял козу и начал спускаться с пригорка.

На широкой поляне, покрытой густой травой, кое-где разбросаны пышные кусты. Вот до того, круглого, как шар, метров сто, не больше. Василий начал считать шаги. Один, второй, третий, десятый… Сто восемь шагов до куста. Определил почти точно. Теперь до второго, с засохшей вершиной, пожалуй, вдвое больше, значит двести шестнадцать. Раз, два, три… А боль в ноге, не проходит, стала только тупой, ноющей. Семьдесят пять, семьдесят шесть… Интересно, где сейчас Лаптев… Вспомнив браконьера, Василий зло сдвинул брови. Этот выстрел по козе ему с рук не сойдет. В кармане гильза от ружья Герасима. Василий подобрал ее там, в лесу. Двенадцатый калибр. Ни у кого другого в деревне ружья с таким калибром нет. Пусть попробует отпереться.

Сто двадцать три, сто двадцать четыре… А солнце уже скрылось за деревьями. От него осталась только сверкающая, ослепительная полоска, и над ней повисло маленькое кудрявое облако. Сто девяносто, сто девяносто один… Голова козы мотается из стороны в сторону. Какие маленькие копытца. Черные, словно полированные. И ноги маленькие, тонкие. Конечно, без козы можно бы идти вдвое быстрее. Двести десять, двести одиннадцать… вот и второй куст. Лес почти рядом. Он тянется километра на полтора и за ним болото. Болото… Успеть бы до темноты. Василий с трудом передвигает больную ногу. Она стала словно деревянная, и боль уже не чувствуется…

Лес встретил парня тишиной и прохладой. Здесь было темнее, чем на поляне, но дорогу хорошо видно. Пахнет грибами. Хорошо бы сейчас чего-нибудь поесть, сразу прибавилось бы сил. Но в карманах пиджака нет ни крошки.

Горохов остановился, опустил козу и закурил. Дым заглушит голод. Покурив, наклонился к животному.

— Пошли, некогда отдыхать.

При звуке его голоса коза испуганно встрепенулась. Василий поднял ее, как ребенка, прижал к себе.

— Ну, чего ты? Я же тебе плохого не сделаю. Поживешь у меня, подлечишься, а потом гуляй по лесу.

И снова Горохов считал шаги. От дерева к дереву, от камня до камня. Наконец деревья расступились. И сразу на парня набросились комары. Их было так много, что, казалось, звенит сам воздух. Маленькие кровопийцы кусали нещадно. Василий не мог даже отгонять их: обе руки у него были заняты. Он только мотал головой.

Под ногами захлюпала вода. Значит, началось болото. Оно небольшое, но топкое. Надо идти осторожно, один неверный шаг и до пояса уйдешь в липкую вонючую жижу. А тогда попробуй выберись без посторонней помощи! И на помощь рассчитывать не придется: кто пойдет на ночь глядя в лес, да еще по старой дороге.

Вот, кажется, гать. Торчат тонкие, почерневшие от времени и воды ветки, гнутся под ногами Василия, потрескивают. Звенят комары, облачком вьются над головой. От их укусов горит лицо. Хлюпает под ногами вода, трещат ветки. Сумерки окутывают болото. Прямо над лесом появилась яркая крупная звезда. Немного в стороне вспыхнула еще одна… Прежде, чем сделать шаг, Василий осматривается, пробует ногой крепость гати и осторожно ступает.

Болото кончилось. Горохов вздохнул свободно. Самое трудное позади. За этим лесом поле, на краю которого раскинулась деревня Светлые Ключи. Сейчас в домах уже зажглись огни. Мать наверное давно приготовила ужин и ждет его. Интересно, что будет на ужин. Вот если бы жареная картошка, залитая яйцом, и холодное молоко из погреба. Если щи, тоже неплохо, но чтобы горячие.

…Когда Василий вышел из леса, где-то неподалеку послышался мягкий перестук колес и ржанье лошади. Горохов остановился. В этом месте старая дорога сходилась с новой. На фоне звездного неба появился размытый силуэт лошади.

— Стой, — негромко сказал Горохов, еще не видя человека, сидевшего в телеге. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону.

— Не балуй, дьявол, — сердито крикнул человек в телеге. — Эй, кто там, на дороге?

Василий узнал голос бригадира свинофермы Кирьянова.

— Иван Павлович, подвези.

— Василий? Ты откуда взялся? — Кирьянов придержал вожжи. — Садись. Домой?

— Сначала в сельсовет…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Герасим Лаптев прочитал протокол и хмуро посмотрел на председателя сельсовета Никифорова. — А если не подпишу?

— Обойдемся и без подписи. Есть свидетели, есть вещественные доказательства. Суд разберется.

Лаптев бросил окурок на пол, с силой придавил каблуком тяжелого сапога.

— Допёк-таки, молокосос, — Герасим схватил ручку, подписал бумагу. — Что со мной будете делать?

— Судить, — жестко ответил Никифоров. — По всей строгости советского закона. Попросим показательный суд устроить, и не где-нибудь, а у нас в деревне, чтобы все знали. — Он помолчал и добавил: — И чтобы другим не повадно было.

ВСТРЕЧА НА ОЗЕРЕ

У самой деревни Пивкино, что в Курганской области, есть небольшое озерко без названия. Берега его обрамлены лентой тростников, а середина совершенно чистая, без единой травинки. К озеру спускаются огороды. Я нередко останавливался в Пивкино. Но бывать на этом озерке мне как-то не случалось. Да и неловко охотиться почти в самой деревне, на виду у всех…

В тот год я приурочил свой очередной отпуск к сезону охоты и на неделю приехал в Пивкино. В первый же день побывал на всех известных ближних болотах, но кроме бекасов ничего не встретил. Маленьких куликов без собаки добывать трудно, да и дробь нужна мелкая, а у меня с собой ее не было. Я уже подумывал уехать в другое место или вернуться домой.

— Сходи-ка ты на наше деревенское озеро, — посоветовал мне знакомый местный охотник Григорий. — Там хоть лысух постреляешь.

— Неудобно как-то, — нерешительно возразил я, — да и лысухи не дичь.

— А неудобно, так ходи попом, — рассердился Григорий. — Многие там постреливают. Лысух в этом году — сила. Сейчас они получше косатых, жиром облиты. Зря вы, городские, лысуху за дичь не считаете, птица не хуже других.

«А ведь Григорий правду говорит», — подумал я и на другой день пошел на озерко.

Еще издали услышал выстрелы: кто-то здесь уже охотился и, видимо, небезуспешно. Обошел озерко по берегу и окончательно убедился — Григорий не обманул. Дымчатых, почти черных, похожих и на курицу, и на утку лысух было много, но взять их оказалось не просто. Кто-то плавал на лодке вдоль кромки тростников и время от времени стрелял. У меня лодки не было.

— Вы, дядя, спрячьтесь на берегу да караульте. Они обязательно выплывут, — неожиданно посоветовал мальчуган, вертевшийся возле меня. — У кого лодок нет, всегда так делают.

Я снисходительно оглядел мальчика.

— Спасибо за совет. Пожалуй, попробую.

Было немного досадно, что вот такой малыш наставляет меня, охотника, но ничего не оставалось, как последовать его доброму совету.

Облюбовав широкое плесо, я залез в росший на берегу бурьян и затаился. Мой маленький спутник устроился поблизости. Долго ждать нам не пришлось. Минут через двадцать из тростников на плесо выплыла дымчатая птица с белой лысиной на лбу и тут же скрылась. Я по опыту знал, что сейчас она появится снова, и приготовил ружье.

И вот лысуха показалась опять.

— Бейте, — услышал я горячий шепот. — Ну бейте же, дядя, а то уплывет она.

«Если промажу — позор», — подумал я, тщательно прицелился и выстрелил. На плесе взметнулась фонтанчиком вода, и серая птица перевернулась вверх лапками.

— Сейчас достану, — сказал мой помощник, проворно вскакивая на ноги.

— Не надо. Теперь не лето, вода холодная.

— Мы привычны, холода не боимся.

Мальчуган быстро засучил штаны и зашлепал по воде. Плесо было мелкое, вода едва доходила ему до колен. Подобрав лысуху, он благополучно вернулся.

— Васю-ю-тка! — долетело до нас. — Где ты запропал? Иди в избу.

Мальчик посмотрел на меня и пояснил:

— Мамка зовет. И чего ей надо?

— Если зовет, значит надо. Иди уж, попадет еще.

Он огорченно вздохнул и нехотя пошел.

— Постой-ка! Возьми лысушку себе.

— Зачем? — мальчик удивленно взглянул на меня. — Ведь вы же ее добыли, а не я.

— Нет, брат, вместе добывали. Да без тебя я, может, и не догадался бы, как тут у вас надо охотиться. Так что бери.

— Не надо! — еще решительнее отказался мальчик. — Я на птиц на живых люблю смотреть, они интересные. А убитая мне ни к чему.

Не прибавив более ни слова, он побежал к деревне. «Вот ты какой!» — растерянно думал я, глядя вслед мальчугану.

Солнце коснулось горизонта. Последние лучи заскользили по плесу, разбрасывая всюду сверкающие золотистые полосы. У меня почему-то пропало всякое желание продолжать охоту, несмотря на то, что лысухи словно нарочно то и дело показывались из тростника. Я спрятал свой трофей в рюкзак и пошел домой. Впереди за кустами послышался грохот пустых бочек, а затем показалась и знакомая телега Григория, — он работал водовозом и сейчас ехал к озеру за водой. Придержав лошадей, закричал, стараясь перекрыть грохот пустых бочек:

— Что, с добычей, или опять попом?

— Попом, — ответил я и свернул в сторону.

НА ТЯГЕ

— Хорр! Хорр-р-р!

На сиреневом вечернем небе показался силуэт небольшой птицы. Она летела медленно и невысоко: чуть выше елей и берез, выстроившихся по обеим сторонам лесной просеки. Когда птица пролетала надо мной, хорошо были видны длинный клюв и с мягким округлением крылья.

— Хорр! Хор-р-р! — вальдшнеп протянул вдоль просеки и исчез в сумерках.

А немного погодя в вечерней тишине снова послышалось:

— Хорр! Хоррр!

Летел второй долгоносик.

Вот это и есть тяга вальдшнепов. Бывает она весной, когда лопаются почки на деревьях, когда от земли пахнет старыми листьями и снегом, когда солнце уходит на покой за неровную кромку леса на горизонте и небо расцвечивается дивными вечерними красками. В лесу тишина.

И вдруг:

— Хорр! Хор-р-р!

Вдоль просеки, лесной дороги или опушки тянет лесной кулик-вальдшнеп. Иногда навстречу ему вылетает такой же долгоносик. Они встречаются в воздухе, и начинается бой. Птицы наносят друг другу удары крыльями и длинными носами — оружие мало подходящее для подобных сражений. Наиболее сильный и ловкий боец побеждает противника, и тот оставляет поле боя. А где-то внизу раздается нежный окрик самочки, ради которой и сражались длинноносые дуэлянты.

Тяга вальдшнепов — то же, что и весенние драки тетеревов на лесных полянах и вырубках, токование глухаря или весенние игры иных птиц.

Раньше, когда весенняя охота открывалась ежегодно, были любители ходить на тягу вальдшнепов. Обычно выбиралась просека, лесная дорога или опушка, вдоль которой летели долгоносики. Охотник приходил на место при последних лучах солнца, становился где-нибудь под деревом или кустом и ждал. Угасает солнце, лес наполняют прозрачные весенние сумерки. И вот чуткую тишину засыпающего леса нарушает характерный звук:

— Хоррр!

На темнеющем небе рисуется силуэт птицы. Она приближается, летит над головой охотника. Гремит, раскатываясь по лесу, выстрел. Вальдшнеп обрывает полет и падает. Немного погодя тянет второй кулик. С каждой минутой стрельба затрудняется, сумерки густеют и скоро уже ничего не видно, кроме звезд, щедро усыпавших весеннее небо. За один вечер удавалось брать двух-трех, изредка пять лесных куликов, а вся охота длилась не более получаса. Иногда вальдшнепы не летели совсем. Причины достаточно не ясны, но чаще всего это зависит от погоды.

Теперь охота на тяге почти забыта, по крайней мере, в наших краях. Возможно, не только потому, что перевелись ценители такой охоты, несравнимой с другими, но и потому, что весной охоту разрешают редко и с ограничениями. Я считаю, что это правильно: запасы дичи надо сохранять и умножать.

На тяге вальдшнепов мне приходилось бывать раза три, и я пережил особые, волнующие минуты, какие другая охота дать не может. Вальдшнепы живут не в каждом лесу. Их можно встретить на Урале там, где есть сосна или береза и осина, смешанная с елью. Лесной кулик — птица ночная, днем его увидишь редко. Размером он побольше горлинки, буро-рыжеватой, какой-то ржавой окраски и среди прошлогодних опавших листьев его трудно разглядеть. Вальдшнеп — единственный лесной кулик.

Если весной приходится бывать в таких местах, где встречается эта птица, я иду на просеку, выбираю подходящее место, сажусь на какой нибудь пенек или поваленное дерево и жду. Ружья, разумеется, у меня с собой нет. Да и не нужно оно мне. Варварство стрелять птицу в лучшую пору ее жизни, когда она готовится дать жизнь будущим поколениям.

Просто я сижу и жду. Слушаю лесные шорохи, пью нектар весеннего воздуха, любуюсь красотой пробуждающейся от зимнего сна природы. И вдруг мое ухо улавливает странный, волнующий звук:

— Хорр! Хо-р-р!

Птицы еще не видно, но она где-то здесь, близко. Напряженно всматриваюсь, и вот на фоне заката различаю грациозный силуэт кулика. Потом летит еще один и еще. В воздухе разгорается турнир между двумя лесными бойцами.

Быстро темнеет. Последняя розовая полоса на небе тает, видны только острые вершинки елей да яркие звезды. Я встаю и, счастливый тем, что еще раз побывал на тяге вальдшнепов, шагаю по лесной дороге к мерцающим вдали огонькам селения.

ПЕРВАЯ СТОЙКА

— Нора! Ко мне!

Красивая, белая, в черных пятнах, собака подбежала и остановилась, ожидая дальнейших приказаний.

— Ну-с, пойдем сдавать экзамен.

Сеттер всем своим видом выражает готовность сдавать любой экзамен. Моей воспитаннице нет и года. Она еще ребенок, любит поиграть и пошалить. Но когда дело идет о работе, Нора серьезна. Она усвоила все предыдущие уроки и теперь должна показать свои способности в поле.

Сегодня первый день, как разрешена охота с лягавой собакой. Одет я легко, потому что знаю: придется много ходить, к тому же августовское утро сразу началось жарой. Ружье, патронташ и небольшая сумка через плечо вроде кондукторской — вот и все снаряжение. Мы идем к вокзалу, садимся в электропоезд и через час выходим на тихой маленькой станции. Сразу же за последними домами поселка начинается поле. По нему разбросаны березовые островки, а за полем виднеется лес. Я уже бывал здесь раньше и знаю, что в поле можно встретить перепелок и серых куропаток, а в лесу — тетеревов.

Нора все время натягивает поводок, часто оглядывается на меня, словно просит: ну, отпусти же, хозяин. Ее ноздри жадно втягивают воздух.

— Подожди, — говорю я, — еще рано. Вот отойдем немного, тогда и начнем.

Но у моей воспитанницы терпения явно не хватает. Она возбуждена и стремится вперед. Наконец, отстегиваю поводок. Сеттер, получив свободу, мчится вдаль. Свисток заставляет собаку остановиться.

— Ищи! — строго приказываю я и более мягко добавляю: — И не суетись. Помни — сдаешь экзамен.

Нора снова устремляется вперед, но теперь она бежит правильным челноком: метров пятьдесят вправо, поворачивает, и столько же влево, потом опять вправо. Такой поиск собаки и называется челнок.

Я иду сзади, внимательно наблюдая за сеттером. Немного тревожусь: Нора — собака родовитая, родители у нее имеют и дипломы, и медали. А какова-то она будет здесь, в поле? Вот Нора задержала поиск, остановилась. «Нашла!» — подумал я, но моя воспитанница побежала дальше. Проходя мимо этого места, я увидел мышиную нору.

— Тьфу, черт! — тихонько выругался я.

Мы уже миновали половину поля, а Нора ничего не нашла. Не может быть, чтобы в поле не было дичи.

Наверное, собака просто не чует ее. И словно в ответ на мои невеселые мысли Нора повела. Я это понял сразу, я хорошо изучил ее повадки. Собака продвигалась особенной, какой-то ползущей походкой. Потом она остановилась, вытянула шею, нацелившись в одну точку, поджала переднюю лапу. Сделала осторожный маленький шаг и снова замерла, превратившись в изваяние. Это была стойка. Самая настоящая, можно сказать, классическая.

Я тихо подошел к сеттеру сзади шагов на пятнадцать, поднял ружье. Сколько она так способна простоять?

— Вперед, Нора!

Собака сделала совсем маленький шажок.

— Вперед.

Еще шаг… Из-за куста с треском вылетело штук пять молодых тетеревов. Я выстрелил, и одна из птиц упала. Собака бросилась за ней. Приняв от Норы наш общий первый трофей, я ласково потрепал ее по шелковистой шерсти.

— Молодчина ты, умница.

Трудно сказать, кто из нас был более счастлив. Теперь я уже твердо знал: моя воспитанница экзамен выдержит с честью. И не ошибся. Нора находила перепелок, серых куропаток (этих птиц мы не стреляли), тетеревов и на болотце — бекасов.

Уставшие, мы отдыхали в лесу на берегу небольшого веселого ручья. Хорошо пахло грибами и смородиной. Над венчиками цветов хлопотал толстый мохнатый шмель и грозно жужжал.

ЛАПТАШ

Есть у нас в области озеро с таким непонятным названием: Лапташ. Озеро небольшое, но примечательно тем, что в нем водится хороший окунь и карась. Другой рыбы здесь нет. Причем попадаются окуни до килограмма и даже, говорят, больше. Сюда наведываются рыбаки и зимой и летом, и не только наши челябинские, но и свердловчане.

На Лапташ мы приехали большой компанией на грузовой машине. Взяли с собой резиновые надувные лодки одно- и двухместные. Мне досталась одноместная лодка, и, подготовив спиннинг и удочки, я не мешкая выехал. Не терпелось начать ловлю в ожидании чудес, о которых столько наслышался.

Но вечер этих ожиданий не оправдал. До темноты я хлестал озеро спиннингом во всех направлениях, пробовал ловить на обыкновенную поплавочную удочку и выудил всего двух небольших окуньков. Такие встречались и на других водоемах. Где же знаменитые килограммовые окуни?..

На берегу уже пылал большой костер, и к нему съезжались все наши рыбаки. У товарищей дело обстояло не лучше. Все мы немного приуныли. Но впереди еще утренняя заря. Неужели она не выручит?

Спать почти не пришлось. Ночь была тихая, звездная.

Мы сидели у костра, пили чай, курили, рассказывали разные истории. С озера доносились легкие всплески воды, кряканье уток. (Утка на Лапташе очень редкая гостья).

С первыми признаками рассвета я столкнул в воду свою лодку и тихонько поплыл вдоль кромки тростников, время от времени посылая спиннингом блесну в глубины озера. До пяти часов не было ни одной поклевки. В пять часов я вытянул спиннингом одного за другим двух окуньков, и снова поклевки прекратились.

И вдруг случилось чудо. Вода у кромки тростника словно закипела. Послышались какие-то странные звуки, напоминающие чмоканье. Там и тут расплывались на воде круги. Это вышла на жировку стая окуней. Я немедленно послал туда блесну и тотчас почувствовал удилищем характерный удар. Закрутилась катушка, наматывая леску, и к лодке подошел крупный красавец окунь. В прозрачной воде были хорошо видны поперечные зеленые полосы, растопыренные ярко-красные плавники.

Сняв добычу с якорька, я торопливо взмахнул спиннингом, и едва блесна коснулась воды, как последовал новый рывок. Я еле успевал снимать красивых рыб с крючка. Некоторые срывались у самой лодки или даже когда я брал их в руки. Но жалеть не приходилось. Очередной заброс — и немедленная поклевка.

Окуневая стая двигалась то к средине озера, то к берегу, и я плыл за ними. Вода кипела уже в нескольких местах — это шли все новые стаи. В утренней тишине все громче раздавалось чмоканье. Внезапно все успокоилось. Вода опять стала зеркально гладкой. Окуни ушли. Я взглянул на часы: клев продолжался примерно полчаса.

Выловил я не так-то уж много рыбы: десятка полтора. Больше горячился и потому многих упустил. Было несколько довольно крупных окуней: граммов по триста-четыреста.

Хорошо в это утро порыбачили и товарищи. Каждый вернулся с добычей, и каждый наблюдал примерно такую же картину, что и я. Лапташ еще раз подтвердил свою добрую славу.

К. КУДРЯВЦЕВ

В БУРЮ

Интересно, повезет мне с охотой в будущем году? Если так, как в прошлом, то уж лучше не надо! Оно, конечно, ежели пораскинуть умом, то, пожалуй, виноват отчасти сам, а все-таки уж так в народе заведено: на судьбу сваливать, дескать, у каждого человека свое предначертание — и ты что ни делай, чтобы это изменить, — все равно ни черта не поделаешь! А иначе чем объяснить мою злополучную охоту на озере Камышном Курганской области в прошлом году? Мировое это озеро для уток, пролетное, не особенно глубокое, кормное. Уж очень много на нем утиного корма — «просянки» растет. А это для утки все. С такого озера пушкой птицу не вытуришь, даже серая утка с него на поля кормиться не улетает.

Достал билетик я на охотничье хозяйство Камышного у его хозяев «абразивщиков», захватил с полсотни патрончиков и числа 15 сентября, отшагав со станции Каясан 6—7 километров, очутился на охотничьей пристани этого озера.

Когда я туда шел, ветрище, будь он проклят, такой поднялся, что с ног валил.

Все просто гудело, камыш на озере метелками чуть воду не доставал. А облака? Те будто стелились по земле. И вид их был какой-то свинцово-бурый, страшный. Ну что из того, охотиться приехал, не спать же на пуховичках — получил лодку, шест. Весло, сказали, не полагается…

Ветер от хозяйства — в озеро, то есть мне в спину. Устроился на береговом плесе, поставил чучела, замаскировался. Закусил, посиживаю…

А озеро за кромкой тростника так и ревет, как молоко, белое от пены стало, со дна-то весь ил поднялся, ну, страсть, и не думай в озеро за тростник соваться! Около тростника волна все-таки терпимая. Передо мной тихое плесо, а на той стороне его, за кромкой тростника, всё так и ходит. Эх, думаю, черт принес сегодня на охоту, вот не везет!

Стал закуривать. Но кто не знает: стоит только папиросу в рот взять и начать от спички прикуривать — враз, вот они! Так и тогда получилось — плюх, четыре красноголовика, да по ту сторону кромки в край самой волны! Мне бы, дураку, не стрелять, а я затрясся весь, прицелился из своего пипера — хлоп!

Одна, гляжу, ку-вырк, лапами кверху, три колом вверх. Я из левика еще одну за тридцать шагов — нет, не взяло. Пошла только веселей. Вижу, убитая лежит у тростника, достать можно!

Как кому, а мне всегда дорога́ первая добыча, и я обязательно достать хочу, ведь ее иначе отнесет в озеро. Схватил сгоряча шест, встал в лодку, уперся изо всех сил, да ка-ак при-на-лягу, так лодочка-то моя из-под меня щукой за кромку тростника — ширк! Шест-то, завяз в тине, хорошо еще, что, бросив его, я очутился в лодке на дне. Если бы не сделал этого, меня бы из лодки шестом выдернуло в воду! Пожалуй, так и лучше было бы, всего мне по грудь в этом месте, потом обсушился бы и все. А то ведь что получилось?

Понесло меня в лодке в лежачем положении, это мимо убитой-то утки, прямехонько в озеро на ту сторону? Несет — только держись! Святители мои, оглянуться не успел, очутился за сто метров, а там глубина-то больше двух метров, при волне-то и потонуть недолго. Ни шеста, ни весла, одно ружье в лодке, а лодку прет дальше и дальше! Иногда большие волны на нее накатывают, ну а я, когда вижу дело совсем плохо, хотя боязно, не теряюсь! Как, значит, девятый вал идет — он больше других, — я сейчас на одну сторону вес тела переношу. Ну брызганет меня с головой, а все-таки в лодке не столько водички, чтобы ко дну-то идти! И спросить бы вот меня, какая вода была холодная или теплая, отвечу: не знаю!

Вот таким манером я, гляжу, уже километра три отмахал, и бережок уже недалеко. Может, думаю, уцелею, ну а уцелею, черт с ней, с охотой, сам брошу и детям закажу! Одним словом, меня прямо с пеной перенесло на береговое плесо на ту сторону.

Когда ехал, со страху себя не помнил, всех родных и знакомых поминал, а как в затишье и в мелкое место попал, как уток пролетающих увидел, опять — за ружьишко!

Ох, и страсти во мне заложено, дури-то этой охотничьей, ну прямо невпроворот! Вылил моментом из стволов воду, вынул стреляные на той стороне гильзы, снова оба ствола зарядил! После вычерпал из лодки кепочкой воду, настроение поднялось, а закурил (у меня табачок, спички и бумага в резиновом пузыре-грелке) и вовсе, как огурчик, себя почувствовал. Закусил, правда, хлеб намок… ну а колбасе ничего не сделалось.

Подумал: «Не везет перед везением!» Гляжу — и впрямь, накрывает меня табунок черняди! Приложился — цоп — осечка, цоп — вторым, тоже. Вывожу опять правый. Чак — опять осечка! Утки пролетели… Переломил ружье, гляжу, на пистонах следа нет от ударника, поглядел, как следует, а у меня ни зорьки, ни бойка в правом, а левый-то замок ненадежный, иногда совсем не разбивает! Пипер-то у меня старинный, за бой держу, ему лет тридцать пять будет, у зорьки-то нарезка сработалась, а я, олух, не рассмотрел! Да и пороху, переложил, видать!

Ну, а что дальше-то? На этом моя охота кончилась. Пришлось обратно по береговому плесу к стану кругом озера подаваться… Без шеста-то на цепи нелегко лодку тащить. Ведь кругом-то до пристани километров шесть будет… Иду, а лодку за собой тащу, хорошо, что на полпути знакомого охотника встретил, и он мне шест запасной одолжил.

Вот какое предначертание я в прошлом году на охоте претерпел, а для чего? А для того, чтобы таким дураком в будущем году не быть, это мне вроде предостережения!

А теперь ружье-то починил. Так что оно как новое стало, не шатается и внутри, как жар, горит! Я его на теперешние ни в жизнь не сменяю, потому оно для меня счастливое! Ну разве можно такого друга променять? Ведь мимо физиономии боек-то прошел, а меня нисколько не оконтузило. Только попугало немножко…

Шутка-то шуткой, а я этот урок всю жизнь не забуду и в волну больше никогда на озеро в лодке не поеду. Всегда буду поддерживать егеря, запрещающего выезжать в дурную погоду. Азарт охотничий надо сдерживать. Охота моя могла закончиться трагично и для меня, и для моей семьи. Опытным охотникам надо внушать молодым, горячим, безрассудно обращающимся с своею жизнью при виде пролетающих стай уток в стороне от их скрада, как себя вести в таких случаях.

Видишь, разыгралось озеро, — охоться пешим по береговым плесам… Да и добычливее в такую погоду, может так получиться!

Я после этого случая всегда требую от егеря на хозяйстве запасной шест и кормовое весло. Когда выехал в озеро с ночевой, чувствуешь себя безопаснее.

У нас, на Челябинском тракторном заводе принято и осуществляется решение: каждую лодку к охотничьему сезону на наших приписных озерах оборудовать уключинами с парой весел и сверх этого давать охотнику запасной шест.

Дело это великое, широкие плеса можно переезжать на веслах, а когда заедешь в тростники на мелкое место, сними весла в лодку и поезжай на шесте. Стоя с шестом, небезопасно передвигаться на наших озерах, имеющих местами глубину свыше двух метров.

ПООХОТИЛСЯ

Люблю я время открытия осенней охоты на уток!

Стоит еще теплая погода, днем жарковато, зато вечера освежительно прохладны. Кругом — стога. А какой бодрящий воздух, как приятен аромат свежего сена!

На эту охоту я всегда легко одевался, даже охотничьих сапог не брал. Но после одного случая так охотиться больше никогда не стану! Лихому врагу не пожелаю испытать то, что мне пришлось!

А было дело так.

Собрался я на открытие охоты. До этого поблизости от города выследил дичь, вылетающую на одно из небольших мелких болот с соседнего Синеглазовского озера. А уж на какое болотце — об этом рассказывать не в моих правилах! Узнают пустохлопы — на будущий год черта с два там поохотишься!

Я даже больше сделал. Чтобы быть вне подозрения, ребятам из своей заводской секции охотников накануне пообещал составить компанию поехать на открытие охоты на Синеглазовское озеро. А сам на вокзал отправился.

Тихо эдак, спокойненько добрался я под вечер до своего озерка. Одежонку — брюки, ботинки, рубашку — снял и положил под кочку с довольно большой травой, вроде приметную. В куртке одной и трусах я зарядил свой «Зауэр» и побрел в камыш. Никого из охотников не было видно, только в стороне у берега три женщины убирали в копны сено.

Взвел я курки, иду крадучись, не булькаю. Скоро под вечер с Синеглазовского озера сюда, на пресную воду, должна перелетать утка…

Вдруг — пара косатых из-под ног! Быстро вскинул ружье… Щелк — осечка! С досады готов ружье изломать…

Шагов пятьдесят прошел камышом, еще под выстрел три утки поднимаются. Опять чик — осечка! Эх, затрясся я весь от злости. Трах из другого ствола — мимо!

И пошло мне невезенье! Поднимается утка из-под носа — осечка, бью вслед сгоряча из другого ствола — мимо. Да так раз десять, — и ни единой утки не взял!

Отдохни, думаю, Алеша! Покури, остынь.

Патронов, смотрю, немного остается. Сам как в лихорадке дрожу! Захотел в себя прийти, сел, поскользнувшись с размаху на кочку, а в ней — острый сучок.

От боли свету не взвидел, вскочил как ошпаренный. А тут с Синеглазовского утка на меня пошла! Трах, трах! На этот раз «Зауэр» не подвел. Бегу искать добычу — нету! Да ведь вон она, подраненная, в другое плесо уходит. Врешь, не уйдешь! Трах в нее шагов за семь сгоряча! Поднял — полтушки от утки осталось! Еще больше завелся, аж поджилки заходили и вроде в голову что-то ударило!

А птица идет и идет… Все-таки всеми неправдами тройку взял! «Эх, думаю, если бы не осечки, домой птицу не дотащил, штук 20 нахлестал бы!»

Надо же такому делу случиться!

В себя пришел я, когда очутился на другом берегу озера. Патроны все истратил. Посмотрел на часы — надо к поезду спешить, осталось каких-то полтора часа. И тут только вспомнил про одежду, которую под кочкой на том берегу спрятал.

«Батюшки мои, а если не найду? Что тогда делать?»

Как обалделый, обратно бегу, ищу. Вон, кажется, у той кочки брюки и ботинки спрятал. Смотрю, нет одежды. Как быть! Поезд уйдет — придется тридцать километров до города топать. Да и вид у меня такой, что сразу милиционер заберет…

Шутка ли: человек в спецовочной куртке, трусиках и босиком. А в руках — ружье.

Вижу, что женщины, убиравшие сено, ко мне направляются, им — в деревню нужно. Быстренько убрался я в камыши, приняв галантную позу, чтобы видом не испугать, обращаюсь к ним с отчаянной просьбой.

«Гражданочки, — говорю, — будьте милосердны!» Объясняю им мое положение: дескать, мне к поезду попасть необходимо, до станции пять километров, а я на народ в таком виде показаться не могу. Один хорошо, а вчетвером, может быть, скорее разыщем одежонку. «Давайте рассыплемся по берегу, поищем. Я один из сил выбился и всего комары искусали». — «Да ты подходи поближе, чего издалека-то кричишь, покажи место-то», — говорят женщины. «Да я, гражданочки, полураздет, неловко как-то!»

Тут одна из них, глазастая такая, прыснула со смеху, а потом говорит подругам: «Давайте уж парню поможем. Вишь, как жалобно поет, а то его комары до смерти заедят».

Вот пошли они кругом по камышам, а одна и спрашивает: «А если не найдем, тогда что делать будем? Может, штаны-то украли, когда ты без ума по болоту носился?»

Искали они недолго. Вдруг глазастая закричала: «Вот они, штаны-то с ботинками. Одевайся быстрее и беги на станцию, может, поспеешь».

Чувствую, гора с плеч свалилась. «Спасибо, — говорю, — гражданочки, очень признателен».

Оделся я быстренько и марафонским бегом — на станцию. По дороге одну утку потерял, отвязалась, видно. Не повезет — так уж не повезет! А все-таки к поезду успел!

Вот трагедия какая со мной получилась. Ну, а теперь я ученый. Без охотничьих сапог и соответствующего костюма не охочусь даже на открытие.

УДОЧКА

Передо мною — удочка. Обычная летняя удочка для ловли небольшой рыбешки. Для иного это пустяк, а для меня — целая поэма.

Большое это изобретение — удочка, и придумана она человеком черт знает когда! Ну, когда человек совсем еще диким был, когда он и грамоты не знал. А если разобраться, то на эту снасть почти все народы земного шара рыбу ловят.

Состоит удочка — это сегодня известно любому первокласснику — из удилища, лески, крючка, грузила и поплавка. Материал удилища до сего времени не изменился. Это бамбук, береза, рябина, орешник. Можно долго рассказывать, как делали рыболовные крючки в прошлом. Но стоит ли, раз они теперь запросто продаются в любом спортивном магазине?

Леску раньше делали только из конского волоса. Эх, подумаешь об этом — и вспомнишь юность. Я ведь с детства любил поудить рыбку-то! Удочку делал, конечно, сам. И леску добывал тоже. Как? Волос брали белый или черный, непременно от живой молодой лошади, и обязательно от мерина. Каждый рыбак знал, что у него волос на разрыв намного крепче.

Я, бывало, с ребятами специально ходил на извозчичью биржу или на базар — караулить извозчика на белом или вороном мерине. Технология добывания волоса не сложна. Все дело в том, что если попросить извозчика позволить подергать волосков из хвоста его лошади — не всегда получишь согласие. Мы это знали и поэтому караулили, когда он отправится в трактир. А тогда уж не зевай! Подбежишь к лошади сзади, намотаешь волосков на гвоздик, дернешь и — бежать. Причем нельзя бежать мимо других извозчиков — в руке они всегда держат кнут и пребольно могут вытянуть вдоль спины, практика у них в этом большая.

Достав таким манером волос и придя домой, начинаешь вить леску. Можно вить в два волоса, в три и даже шесть-восемь волосков. Это — на крупную рыбу, которую всегда надеешься поймать и которую почему-то никому изловить не удается.

На леску привязываешь крючок. Привязывать нужно так, чтобы он не торчал в сторону — иначе рыба брать не будет. Я за то, чтобы научиться привязывать правильно, одному приятелю свою кепку отдал. А дома сказал, что потерял ее, и мне хорошо всыпали за это. Так что как привязывать крючки — я хорошо усвоил.

Сейчас волос на леску не требуется. Капрон, силон и прочая синтетика с успехом его заменила. И стоят они рубль сто метров. А прочные какие! Рвать станешь — руку обрежешь. И толщину лески теперь можно выбрать от одной десятой до миллиметра. Последняя — на зеркального карпа, разведенного на Втором озере и выросшего до пуда весом. У меня приятель (лучше его никто в Челябинске карпов не ловит) привязывает крепко удочку с миллиметровой леской к лодке или к ноге, а сам ложится на дно и спит. Когда лодка начинает раскачиваться и черпать воду — встает и тащит рыбину.

А хитрющий какой! Насаживает на крючок наживку большим комом, таким, что ни одна рыбешка, кроме карпа, не возьмет. А спроси его: «На что ловите?» — ни за что не скажет.

Ну-с, потом поплавок привязать надо. Теперь их делают легчайшие, дутые, из пластмассы. А раньше? Бывало, мать заведет новое крыло — смахивать крошки со стола, и сразу мне заявляет: «Уши оборву, если выщипаешь на свои дурацкие поплавки. Дергай из старого крыла».

Ну, а в заключение остается сделать грузило из свинца. Вот и все, что полагается в удочке.

А вот удилище надо брать пожиже, с тонким кончиком. Тогда рыбка в тридцать граммов, когда ее тащишь, превращается в килограммовую и крутым изгибом удилища тешит рыбака.

Удочка, однако, не все, надо еще наживку на удочку. В детстве мы признавали для этого только земляного червя, кузнечика, муху или кусочек хлеба. Щук или какую другую хищную крупную рыбу мы не ловили, терпения не хватало.

А теперь опытные рыбаки чего только не порекомендуют начинающему: и кукурузу, и горох, и пиявки, и личинку навозного жука, и личинку комара, и бабочку, и стрекозу. Поверь им — без поклевки просидишь сутки, да они еще и смеяться будут, приговаривать: на одном конце червяк, на другом — дурак.

Какое, однако, значение имеет удочка для человека!

Удочка — это соединение человека с природой, это утренняя и вечерняя зорька, радующая душу, это красивое место с камышами и кустами на реке или озере, это живительный воздух и укрепление нервов. Попробуйте систематически поудить, не пропуская доброго времени — и будете под конец жизни всегда вспоминать удочку добрым словом.

В. КУЗНЕЦОВ

РАССКАЗЫ О ЕВСЕИЧЕ

СТАРИЧОК

Весна берет свое. Еще не лопнули на деревьях почки, не вздулись говорливые реки, но яркое приветливое солнышко, звонкая капель, лужицы на тротуарах и дорогах возвещают уже о том, что время длинной, скучной зимы отошло.

Сколько страстных охотничьих сердец взбудоражит весна, сколько воспоминаний навеет незабываемая пора ружейной охоты! Об одном таком воспоминании я и хочу рассказать.

* * *

Со своими постоянными компаньонами я не раз бывал в Светлоозерском районе. Он издавна густо населен тетеревиным племенем. Раньше я как-то не задумывался, отчего здесь их всегда так много, а вот в других районах, где условия ничуть не хуже, тетеревов год от году становится меньше.

Мне открыл на это глаза Евсеич — неутомимый семидесятилетний деревенский следопыт.

На охоту мы выехали в четвертом часу утра. Нас ждала утомительная дорога. Но еще затемно мы благополучно преодолели на «Победе» больше сотни километров и поспели на место к рассвету, когда тетеревиные стаи после холодной осенней ночи подымаются на кормежку, усаживаясь на верхушки густо усыпанных сережками берез.

Нам повезло. Мы взяли по паре чернышей.

Время кормежки истекало, и тетерева с тугонабитыми зобами вот-вот должны улететь на дневку.

Легкий морозец, встретивший нас поутру, вступил в схватку с солнцем и не уступал. Особенно это чувствовал я, одетый в демисезонное пальто и старый вылинявший до белизны дождевик.

— Перекусим, да к теплому деревенскому очагу? — спросил я своих спутников.

— Что ты? — удивился один из них. — Закусим и поедем искать дневки. Это же прелесть! Косачи веером взлетают из-под снега у самых ног, отпускаешь их на 25—30 метров и бах, бах!

— Какой снег, Гавриил?

— Э-э, дружище, косач сейчас в болота пошел, а там снежок есть. На открытых местах его мало, можно сказать, нет, а там, брат, надуло, будь здоров!

— Мы же без лыж.

— Чепуха. Не застрянем.

На том и порешили.

Проехали небольшую деревушку. И вот вскоре увидели старика. Он чинно вышагивал на самодельных лыжах вдоль проселка в сторону деревни, лихо заломив на затылок мохнатый треух. Правой рукой путник придерживал перекинутый через плечо мешок.

Мы притормозили.

— Здорово живем, старина! — приветствовал его Гавриил. — Куда путь держим?

— Здравствуй, сынок, — ответил не спеша старик. — Да вот зоревал… В Камышовку путь.

Он подошел к машине. Осторожно положил мешок. В нем что-то живое забилось.

— Что там у вас, дедусь? Зайцы, небось, недобитые?

— Зайцев тут полно, — уклонился от прямого ответа старичок. — Район по дичи славен.

— А все же любопытно, что в мешке-то, а? — спросил Поздеев. — Кур, что ли, несете?

Старичок, не торопясь, свернул козью ножку. Закурил. Потом сказал:

— Вот вы, милые люди, небось, каждый год косача почем зря бьете?..

— Бывает, бьем по десятку.

— Из малопульки, видать? — поинтересовался старик.

— Что вы, дед, дробовиком.

— То-то же. А сколько таких-то вот, что из малопульки бьют? Много. Понаедут другой раз, как воронье. Рыщут по перелескам, что волки голодные. Подряд, без разбору полощут и косача и тетерку. В прошлое воскресенье я вот так же встретил четверых охотников на газике. Подняли лобовое стекло да из двух винтовок по стае лупят. Хвастали, сорок три штуки добыли. Пристыдил было я их, так они мне: «Не твое дело, старик. Сиди на печи да внучатам сказки бай». Разве это охотники? Хапуги. Один урон нашим лесам от таких-то людей.

— А вы из Камышовки? — спросил я его.

— Родом-то отсюдова. В батраках бывал здесь. Потом в коллективизацию с сыном в другой район перебрался. С тех пор и засел там. В колхозе сперва конюхом работал, потом кучером малость, а сейчас у сына живу.

— А сюда, видать, в гости, дедусь? Да как звать-то вас?

— Евсеичем все кличут, — сказал дед и, глубоко затянувшись цигаркой, доложил как бы: — В Камышовку приехал не в гости. За косачом.

— Коллега, значит, Евсеич?

— Выходит так. Однако ж не такой, как теперешние охотники. У меня в мешке — девять чернышей. Живые все.

Мы с Гавриилом переглянулись.

— Э-э, дедусь, это уже нехорошо. Хуже чем с винтовкой промышлять, — сказал Поздеев. — Самоловом, видать, по старинке?

— Ага, угадали. Самоловом. В старину где было бедняку ружье взять. Да и припасу без денег не раздобудешь. А откудова у нашего брата, батрака, деньжата? У кулака-мироеда не разживешься, а сам — гол, как сокол. Одно оставалось — самоловы. В детстве еще научился косача брать. Сделаешь среди копен шатер. Под вид копны. А внутри пусто. Стараешься ближе к опушке ее пристроить. Сверху — колосья пшеницы и овса. Как заслонка. Сядет косач — и с головой. За ним другой — и тоже туда.

— Эх, Евсеич, да понимаешь ли, что ты и есть хищник? — со вздохом проговорил Поздеев, перейдя на ты.

— Нет, мил человек, ошибаешься, однако.

— А твои девять чернышей разве не доказательство? Да ты и есть самый настоящий, матерый браконьер.

Евсеич, свертывая вторую козью ножку, молчал.

— Плохо, Евсеич, — сказал я, — таким способом охотиться. Потому-то, вероятно, в других районах и косача почти не встретишь.

— Поехали ко мне в хату, — вдруг пригласил нас старик. — Поехали. Я вам покажу, сколько я наловил за десять дён.

Мы недоуменно переглянулись. «А что, если поехать и выпустить всех, — подумал я. — Пусть знает городских охотников».

Я незаметно для Евсеича подмигнул Поздееву, и «Победа» понеслась в деревню.

Спустя десять минут подкатили к небольшому домишке с покрашенными воротцами. Во дворе, под невысоким навесом, крытым соломой, лежала корова, а рядом с ней одна на другой стояли три клетки с пристроенными кормушками наружу. Из них, высунув головы, жадно клевали корм несколько тетеревов.

— Вот полюбуйтесь, — сказал Евсеич, — все живы, здоровы. Завтра доставлю на место и выпущу.

Мы стояли, будто ошарашенные, ничего не понимая.

— Да пойдемте в хату, — пригласил нас Евсеич. — Чайку попьем с устатку-то.

За чашкой душистого чая, коим угощала нас сестра Евсеича, такая же расторопная, как и ее брат, старушка, завязался интересный разговор. Мы, правда, попивая чай, больше слушали Евсеича, чем говорили сами.

— Завтра за мной приедет машина, — говорил Евсеич, — с сыном условился. Он у меня директор РТС. Привезу и всем — воля. Лети куда хошь.

— А зачем, Евсеич, все это? — спросил я. — Тетерок, по-моему, надо завозить, если уж восстанавливать в районе поголовье.

— Черныша, сказываешь, зачем? — переспросил Евсеич. И немного подумав, продолжал: — С косачом я, сынок, дело имею давно. Заприметил как-то весной, на току интересный момент. И давай присматриваться. Начинается ток. Черныши расфуфырятся, расходятся, распоются. Соберется их, другой раз, много. А вот идут тетерки не к каждому. Распределились бы, скажем, одна или две — к одному, другие — к другому. Ан нет. Липнут к одному, двум — прямо осада настоящая. И вот пригляделся я к тем чернышам, которые больше по душе тетеркам, и заприметил интересную штуку. Те облюбованные косачи-то улетают после тока далеко-далеко. Слежу за ними, аж глаза слезой затекаются.

— Любопытно, — заметил Поздеев.

— Вот. И мне было любопытно. И знаете что? Косачи те прилетали на ток-то издалека. И так каждый раз, сколько бы ни усматривал я на токах косачиные хороводы, липнут тетерки к дальнеприлетным чернышам и все тут.

В нашем районе в последние годы косач переводиться стал. Район, как-никак от города близко. Охотников у нас всегда бывает много. Да еще мор позапрошлый год на тетеревов напал. Снег навалился тогда в середине сентября навалом: не проехать, не пройти. А птица, она чем сильна? Жерновами. Косачу особливо они нужны. Без жерновов — гибель ему.

— А причем тут снег? — поинтересовался Поздеев.

— Э-э, мил человек, природа! Вот у нас, к примеру, зубы. Мы ими и мясо режем и хлеб разжевываем. Так ведь?

А у косача где зубы? Нет их. Заменяют их в желудке жернова — камешки, гальки. Накрыл ранний снег землю, и остался косач без зубов. Попробуй-ка перевари дерево — сережку или почку березовую. Не переваришь. И сколько ни набивай зоб — впереди ждет голодная смерть. Косач до снегу жернова себе запасает. Летит на зябь, к озерам — на берега, к размытым оврагам, по дорогам снует. Склевывает гальки и камешки мелкие. А снег-то, он все разом накроет. И полетел косач — жернова искать, да так и гибнет голодной смертью.

А теперь о чернышах. Сказывал я вам, что на току тетерки облюбовывают дальнеприлетных. Так вот, соображают, видать, они, что от родни потомства крепкого не жди. Чужая кровь нужна. Вот и везу я чернышей. Один косач может со многими тетерками по весне погулять и, глядишь, потомство-то будет крепкое. Вот как она жизнь-то устроена.

— Молодчина ты, Евсеич, — сказал я ему на прощанье. — Приеду к тебе в гости обязательно, на косача вместе сходим.

— Приезжай, сынок, позорюем, ждать буду.

…Когда мы выехали из Камышовки, разговорились о старике.

— Ты видал, Гавриил, а? Старику семь десятков, а он не хочет жить у сына прихлебаем, старость на печке коротать, а?

— Да, старичок боевой. Побольше бы таких охотников было, — ответил Поздеев. — Да ведь он чуть ли не научное открытие сделал. Только подумай: жернова, свежая кровь…

— Стариковская мудрость. Жаль, что грамотенки мало, а то бы он кое-кого из охотоведов за пояс заткнул.

— Надо непременно побывать у него в гостях, — сказал Поздеев.

— А что, если сообщить в госохотинспекцию о нем. Пусть позаботятся о старике. Ведь это же фактический егерь. Пусть поощрят его, а? — предложил я.

— Пожалуй, идея! — сказал он. — Завтра же переговорю об этом. А тебе бы я посоветовал написать о нем в газету. Возьмись-ка, браток, за дело, а?

* * *

Так и родилась у меня тема этого рассказа. Рассказа о бывшем батраке, простом советском человеке Петре Евсеевиче Будовцеве, не захотевшем тихо доживать на печке и рассказывать внучатам сказки. А когда весной я побывал после этой встречи у Евсеича в гостях, мы стали друзьями. Всякий раз, возвращаясь от него в город, я заносил в дневник совсем крохотные заметки о делах неугомонного старика Будовцева.

ДВА РОГАЧА

Той осенью снег выпал рано — в конце октября. Легкий морозец день ото дня крепчал, и октябрьский праздник пришлось встречать по-зимнему — при двадцатичетырехградусном морозе.

Уткульский район после двухлетнего запрета вновь вошел в зону охоты на сибирскую косулю.

После встречи с Евсеичем в Светлоозерском районе мои компаньоны — шофер Малышка и Гавриил Поздеев не хотели и слушать о каком-либо другом месте, где можно было поохотиться на козла наверняка. Решили ехать, как обещали, к Евсеичу. Правда, для козлиной охоты компания явно маловатая, но мы рассчитывали и на нашего нового знакомого. Вчетвером, хотя и трудно, все же взять козла-хитреца вполне можно.

В Уткульское мы заявились поздно вечером — в десятом часу. Старик Будовцев ожидал нас раньше и, полагая, что мы не приедем, как было условлено, под вечер, расположился на полатях и заснул. Заслышав стук в ворота и неистовый лай сторожевого пса, он быстро встал, вышел нас встречать.

— А я, грешным делом, подумал, что ждать вас надо под утро, да и шасть на полати, стариковские кости погреть, — шутя оправдывался Евсеич.

— Да ты, видать, старина, нас и за охотников не считаешь, — шуткой ответил Поздеев. — Забыл, что для охотника охота пуще неволи?

— Ей-ей, не ждал, — всерьез заговорил Будовцев. — Поразмыслил: снегу-то как-никак поднамело, да и морозец покрепчал… Городские охотники, они — того, народ занятый. Может совещание какое, театр… Да проходите же в избу, а машину — во двор.

…На утро поднялись затемно. Не спеша собрались, перекусили и отправились на машине к «густым перелескам» — местам, знакомым до кустика Евсеичу.

В этом мы убедились сразу же, как только оказались на месте.

Забрезжил рассвет. С обеих сторон к тракту подступал лес — березняк с осинником. Но не густым сплошняком, а колками.

— Вот это и есть «густые перелески». Козелок здесь прижился давно. Раздолье ему тут. И днем и ночью. Ночью-то он тут вот на озими пасется, — пояснял Евсеич, показывая на заснеженные массивы, — а днем в «островах», где подлесок погуще, лежит. Отдыхает.

— Неужто тут? — спросил Малышка.

— Тут, истинный бог, — подтвердил Будовцев. — Только чуть подальше от дороги. Колок-то тянется чуть не нз версту. Дальше там пойдет густущий кустарник. Не продерешься. Там он и долбит, ближе к опушке, себе лежку.

Сворачивать с тракта не было смысла. Оставив машину у обочины, отправились вправо, краем колка. Шли гуськом вслед за Евсеичем. Минут через пятнадцать он подал знак рукой остановиться.

Я сразу же предложил разделиться по двое и начать загон. Старик покачал головой, засмеялся.

— Плохие, видать, вы козлятники. По всему, видать, не умелые. Да разве так козла возьмешь? Да он нас обведет вокруг пальца…

— Всегда так охотились, — возразил я. — Двое в загон — в обхват колок берут, а остальные в цепь — на номера.

— Да какая это цепь — двое? — возразил Евсеич и вдруг спросил: — А часто вы так козла брали?

— Не часто, но… добывали, — ответил я.

— Чаще впустую обходилось, — поправил меня Поздеев.

— Вот вам и поделом. Надо по-другому охотиться. На двух-то трудно нагнать. Пройдет далеко в стороне. А городские-то охотники — народ с азартом… Пальнут обязательно, не утерпят. Смотришь — и ушел козел подранком. Ни себе, ни людям…

— Нет, уж лучше, Евсеич, по-нашему, по испытанному методу, — сказал я. — Не хочется себя мучать, да и тебя заодно.

— Вот чудак-человек. Я про рыбу, а он про торбу, — засмеялся Евсеич. А потом вдруг одним разом согласился:

— Будь по-вашему.

В правоте Евсеича мы, впрочем, вскоре убедились.

Поздеев с Малышкой, как посоветовал старик, отправились на номера северной — левой стороной колка. Через пятнадцать минут, как было условлено, мы с Евсеичем, охватив колок с обеих сторон, пошли краями в сторону номеров.

Я чуть углубился в лес и тут же обнаружил свежие следы козлов. Они тянулись из середины колка к краю, то сходились, то растягивались. Косули были чем-то напуганы. Следы то приближались к опушке, то снова уходили в глубь колка. Но из леса козлы не вышли. «Кто-то потревожил их», — подумал я.

Предположения подтвердились, когда мы с Будовцевым вышли к месту, где встали на номера Поздеев и Малышка.

— Ну что? — спросил Евсеич.

— Ни одной живой души, — ответил Гавриил.

— А следы в колке свежие есть, — сказал я, — но где козлы, не пойму…

Евсеич привалился к березе, свернул «козью ножку».

— Может, попробуем по-иному гнать? — спросил он.

— Попробуем, Евсеич, — решительно заявил Поздеев.

…Через 100—120 метров мы натолкнулись на следы козлов. Они уходили через небольшое поле в другой колок, чуть пообширнее первого.

— Вот эти следы, — показал Евсеич. — Три штуки.

Поздеев и я, как ни старались, так и не могли увидеть следы трех косуль.

— Они, когда опасность миновала, часто след в след идут, — пояснил Будовцев. — А теперь по местам. Гурьич, вставай за эти кусты. Гавриил, сюда, — он показал место, правее меня метрах в ста пятидесяти.

— Ну, а ты иди туда — в край того колка, — направил он Малышку.

— А выйдет ли что? — поинтересовался Поздеев. — Козлы-то ведь только что прошли здесь. Вряд ли пойдут обратно сюда.

— Не беспокойтесь. Я в ответе. Только уговор: стрелять рогачей, а не самок. Козлух беречь надо для приплоду…

По следам косуль Петр Евсеевич отправился в соседний колок и вскоре мы услышали его голос: «Гоп! Гоп!»

Солнце так и не пробилось сквозь плотную пелену облаков. Невесомые снежинки плавно покачивались, опускались вниз. Как будто стало разом теплее. А кругом сказочная и таинственная лесная тишь — безмолвные березы и кусты…

— Гоп! Гоп! — отдаленно прокричал Евсеич.

«Гоп! Гоп!» — передразнил его лес.

Я пристально всматривался по ту сторону поля — в колок, где скрылся загонщик; насторожил слух. Уловив слабый треск по ту сторону поля, подумал: «Наверное, Евсеич возвращается», и устремил взгляд в то место, откуда донесся звук. Но что это? Палево-серое? Сердце радостно вздрогнуло. Козлы!

Впереди — стройный тонконогий лесной красавец. Как вкопанный, остановился, повернул голову, прислушался и… побежал неторопливо на нас. За ним еще пара.

Боясь спугнуть косуль, я затаился. Минута, другая — и вся тройка вышла на линию огня. 40, 30 метров, отчетливо видно — два козла и самка. Пора… Раскатисто ухнула ижевка. Рогач рванулся вперед и беспомощно уткнулся в снег, поджав передние ноги и вытянув шею. Молодой козел повернул на Поздеева, и тот вторым выстрелом убил его. Мы торжествовали.

— Нет, он просто лесной чародей, — восхищался Поздеев, подтаскивая к кустам свой трофей.

— Ну и старина, ну и Евсеич! — задыхаясь от радости кричал Малышка.

Будовцев не спеша шагал к нам.

Гавриил кинулся к нему навстречу, взял у него ружье.

— Умаялся, поди, Петр Евсеич?

— Ничуть, — ответил тот и добавил: — Вот так и надо по-нашенски, по-деревенски стрелять-то. А кого убили-то, рогачей?

— Евсеич! Блестящ твой метод, — подошел я, пожал ему руку. — Великолепный! Нам, городским, с тобой не тягаться… А убили, как было наказано, — старого и молодого козлов. Самку не тронули.

— Мой метод — наверняка удача. Повадки козла знать — с трофеем бывать, — с гордостью произнес Будовцев.

…По дороге в Уткульское Евсеич принялся посвящать нас в свои лесные тайны.

— Охотитесь вы, мужички, не так. Козел — он чуток. По следу идешь — вот в это-то время, когда он перелинял, близко на выстрел не подпустит. Не догонишь его. Но взять его можно одним. На следах ждать. У него переходы свои. В колок-то я, когда зашел, крикнул и прямиком на дальнюю опушку, чтоб не перешли в другой колок. Пометался он туда-сюда и айда назад, по старому следу. Где вошел — там и выйдет. Вот и весь секрет. Так вот и надо козлов-то стрелять. А то городские охотники, не умеючи-то, подранков много делают. И урон от этого один. Достается козел волку да лисе. Не дело это… Есть у тебя, скажем, лицензия на отстрел двух козлов. И отстреляй их так, чтоб ни одного подранка.

Евсеич прав, и с этим нельзя не согласиться.

ДУБИНА БУКАРБАЯ

В Уткульское прилетел самолет, и вскоре по селу разлетелась весть: из областного центра прибыл сам Вихряев — известный стендовик, мастер спорта. Он явился на волчий промысел: бить хищников с самолета.

Прожив в Уткульском три недели, Вихряев несколько раз слетал в разведку, отыскал волчью стаю, но взять удалось лишь одного матерого волка. Волчья шкура обошлась обществу охотников, как я узнал потом, в двести рублей.

Появление самолета не поправило дела. Серые разбойники продолжали по-прежнему хозяйничать в районе.

…В райисполкоме у председателя Спицына собрались охотники-старожилы.

— Молодежь нынче пошла не та, — говорил председатель, — ей давай клуб, библиотеку, стадион… работу, чтоб проявить себя. А вот охотой по-настоящему не занимается.

Толковали долго. Говорили все. Предлагали и облаву и охоту с привадой и многое другое. Лишь один старик Будовцев молчаливо сидел на диване, теребя седую бороду. Говорили много, а к единому согласию не пришли.

— Может, попробуем… облаву? — предложил, наконец, Спицын.

Тут и не утерпел Евсеич.

— Оно, конечно, можно… облаву-то. А толк какой? Возьмешь двух, трех… Не лучше ли будет Букарбая привезти? Он мастак. Всех перебьет.

— Букарбая? — переспросил председатель.

— Ага, Букарбая.

— А кто он такой, твой Букарбай, откуда? И что может он предложить? — с недоверием покосился Спицын в сторону Евсеича и обвел взглядом присутствующих.

— Эх, Павел Харитонович, — сказал Евсеич. — Вот ты уже пять лет председательствуешь. Так?

— Так, Будовцев. Не мори душу, выкладывай про своего Букарбая.

— Пять лет… А знаешь ли ты, что в Наримановке живет такой пастух? Вы их чабанами сейчас зовете. Так вот тот старый чабан и есть сам Букарбай, охотник-казах. Джигит. Еще в гражданскую войну Колчака вместе били.

— Давай же, дед, о деле, — взмолился Спицын. — У нас немало заслуженных чабанов-казахов. Не о том речь. Чем помочь твой Букарбай может?

— Вот я и хотел сказать. Не знаешь ты, Павел Харитонович, известных людей в районе. Охотников, тех, что на волков всю жизнь охотятся. Букарбай — мой друг. Волков бьет наверняка. Без ружья. Дубиной.

Собравшиеся хихикнули, переглянулись…

— Снаряжай меня, Харитоныч, к нему. Уговорю, — решительно сказал Евсеич. — А про то, как он с разбойниками управляется, сами увидите…

Через день в Уткульское на коне явился чабан Букарбай. Широкоскулый, узкоглазый. С редкой черной бородкой и такими же усами, покладистый. Походкой кавалериста, расставляя широко ноги, вошел в кабинет Спицына с нагайкой в руках.

— Здравствуйте, — сказал он. — Зачем Букарбай позвал. Волка бить?

Спицын встал из-за стола, вышел навстречу Букарбаю. Поздоровался за руку. Усадил гостя в кресло у стола. Сам сел в другое, напротив.

— Букарбай-джигит, — сказал он. — Конь хорош, сила есть, глаз острый. Каскыр[1] не уйдет… Помочь надо. Одолели проклятые разбойники.

— Помочь всегда можно, — сказал Букарбай, — почему не помочь? Председатель отпуск дает, Букарбай волка возьмет.

Спицын договорился с председателем колхоза, и Букарбай приступил к делу.

За два дня Букарбай с Евсеичем объехали деревни, где хищники задрали скот.

Мне никогда не удавалось видеть охоту с дубинкой на волка. Хотя точно такого же охотника-казаха я знал. За Букарбаем неотступно следовал Евсеич. Он и поведал мне о ловком охотнике-волчатнике Букарбае.

Снегу в ту зиму намести еще не успело. Но снежная пороша облегчала охоту Букарбаю.

Утром рано Букарбай и Евсеич быстро отыскали следы стаи. Определив место дневной лежки, они с разных сторон подъезжали к ней. Выстрелами и криками наводили панический ужас на стаю, отчего она кидалась наутек.

Охотники старались, чтобы волки выскочили на заснеженную озимь.

Букарбай, подстегивая коня стременами, ринулся за матерой волчицей. Она удирала на махах. Расстояние все уменьшалось. 200… 100… 50… 5 метров. Наконец, она рядом с конем. Удар соила[2] точен. Букарбай с силой опускает его на голову волчицы. За свою жизнь он еще ни разу не промахнулся.

В первый день Букарбай удачно убил волчицу и волка. А к полудню еще одного прибылого. В стае, разбойничавшей в районе, было девять волков. Трех, в том числе матерых — волка и волчицы, не стало. Остальных было взять легче. Без матерых они не могли уйти далеко. Но на поиски пришлось день потратить.

Напуганные, полуголодные хищники ушли на север, в тростники больших озер соседнего района, и за день меняли несколько раз лежку.

Букарбай уложил в этот день еще двух переярков.

Зато на оставшихся двух переярков и двух прибылых пришлось потратить три дня. Они уходили от охотников, пересекая то и дело густые и обширные перелески, меняя направление хода, и отыскать их было трудно.

Но Букарбай сдержал слово охотника.

— Принимай, председатель, всю стаю, — сказал Букарбай, широко улыбаясь и вываливая шкуры волков.

Кто бы ни спросил у чабана-казаха, сколько он за свою жизнь уничтожил волков, Букарбай отвечал:

— Может двести, может триста… Считать надо, не считал.

Букарбай и сейчас, доживая седьмой десяток, когда появятся в районе волки, садится на своего крепкого-коня, берет в руки соил и обязательно возвращается с добычей.

ТЕТЕРЕВЯТНИК

По обочинам дороги замерзшие лужицы поблескивали, как стекляшки.

— Видишь? — сказал Евсеич, дотронувшись до моего локтя.

— Что там? — настороженно вглядываясь, спросил я.

— А вон… блестит-то как.

— Да, да… блестит… Ну и что?

— Как что? Ток будет на славу. Расфуфырятся, расчуфыркаются черныши, не остановишь. Предутренний морозец в конце апреля — первый признак больших косачиных хороводов. Значит, петухи токовать будут рьяно, с азартом.

До места, где Евсеич месяц назад устроил шалаши, было километров семь-восемь. С большака мы свернули, едва Уткульское осталось позади. Пошли по чуть приметной лесной дороге среди дремлющих берез и осин.

Я полностью полагался на своего проводника, но все же на всякий случай поинтересовался у него, не убредем ли куда-нибудь.

— Да я что, несмышленыш, думаешь, какой? — обиделся было старик. — Хошь, прямиком поведу?

Я не нашелся что сказать. А подзадоренный Евсеич продолжал:

— С завязанными глазами поведу, хошь? Полчаса — и на току.

И будто в подтверждение сказанного Будовцев свернул с тропы чуть вправо и со стариковской строгостью сказал:

— Айда за мной.

Идти было трудно. То и дело приходилось перепрыгивать через кочки, на пути вставали завалы поверженных деревьев, появлялись наполненные талой водой лесные болотца, затянутые на ночь тонким как бумага ледком. Но коль назвался груздем, то полезай в кузов. Я молча тащился за Евсеичем, а он шел без устали, каким-то особым чутьем следопыта обходя появлявшиеся препятствия.

Впереди показалась поляна. Остановились перевести дух.

— Отсюда до тока рукой подать. Закурим-ка пока, — привалившись к наклоненной березе, сказал Евсеич, доставая из кармана полушубка кисет с самосадом.

Покуривая, Евсеич принялся за наставления. Говорил он тихо, не торопясь.

— В лунную ночь тетерева просыпаются раненько.

Ток оживает — чуть рассвет забрезжит. Потому-то нам поторапливаться, спешить надо. В шалаши укрыться.

Хворост в них есть. Соломки я тоже припас. Располагайся поудобней, да не ворочайся.

По перваку не стрелять. Как пальну, так и начинай.

…Токовище — поляна с небольшое прибрежное плёсо, на которой кое-где торчали изгнившие пни, — появилось неожиданно. Лес обступал поляну плотной стеной.

Я нырнул в шалаш, прилепившийся почти к самым деревьям, поодаль от того места, где мы подошли к токовищу. Евсеич занял ближний.

Укрытие было довольно сносное. И уют, и удобство, и обзор. Видать, потрудился Будовцев здесь на совесть. В шалаше обычно мешают ноги. Евсеич выкопал небольшие ямки-упоры и застелил их соломой. Земля из ямок вместе с хворостяной подстилкой стала удобным сидением. Вход закрывался шторкой — матом из березовых прутьев так, что в середине оставалось отверстие — бойница. Ну чем не отличная работа!

Затаившись, я стал прислушиваться. На чуть тронутую предрассветными бликами поляну плюхнулся первый черныш. Меня охватило нетерпение. Руки сами взвели курки, подняли ружье и выставили его стволы из бойницы. Еще мгновение и раздался бы выстрел. Но я услышал вдруг шум над головой и вздрогнул от неожиданности. Поначалу я подумал, что у шалаша упала отвалившаяся большая ветвь… Потом мелькнула мысль: «Косач. Не напугать бы».

Я затаил дыхание.

За тем первым чернышом на поляну пожаловала еще пара.

Вот чуфыркнул один первым прилетевший на ток петух. Ему ответили бормотанием враз два других. С шумом подлетела еще пара петухов. А следом снялся и тот, что примостился, как на наблюдательном пункте, на моем шалаше.

Мне показалось, что он как-то медленно махал не по-косачиному длинными крыльями, слегка набирая высоту. Потом ринулся к двум приготовившимся к «бою» петухам.

Я выстрелил вслед за Евсеичем. Два петуха остались на току. «Для начала не плохо», — подумал я. Но радость моя была преждевременной.

Евсеич вывалился из своего шалаша. Окрикнул меня.

— Вот досада-то, — с огорчением сказал он. — «Пронюхал» стервятник. Самого активного упер.

— Кто упер, кого? — не понимающе повел я плечами.

— Как кто? Да ястреб-то! С твоей стороны он появился.

— Евсеич! — закричал я. — Да он же, разбойник, на шалаше сидел!

— А ты что делал, аль не чуял?

— Да я думал, черныш примостился. Боялся потревожить его…

— Вот окаянный, — выругался Евсеич. — Мне бы попадись он. Хватанул бы вплотную, перышка бы не оставил.

— Я смотрю, полетел что-то не так, как тетерев, а с размахом, — оправдывался я, — но не додумался, что в такую рань ястреба поднимаются.

— Не додумался, — передразнил меня Евсеич. — И делов-то всего-навсего шугнуть его как следует. Понаделает сейчас греха… Теперь раньше, как через час, тетеревов не жди. А появятся они, и тетеревятник тут как тут, следом…

Евсеич был прав, не обманулся. Ждать пришлось действительно около часа, пока не появился сначала один, а потом еще три петуха.

Но ток тетеревов опять не состоялся. Вновь пожаловал на токовище ястреб-тетеревятник. Схватил у опушки тетерку и стал медленно подниматься.

Увидев его, я быстро вскинул ружье и выстрелил.

Из шалаша выполз на четвереньках Евсеич. Подошел к моему укрытию.

— А, пожалуй, зря стрелял, — сказал он.

— Почему зря? — удивился я. — Чего с ним церемониться? Сколько бы он еще напакостил?

— Пусть бы летел. А мы гнездо бы его обнаружили и с подружкой его рассчитались.

— А где оно, гнездо-то? Пойди-ка поищи в таком лесном массиве.

Евсеич, положив ружье, занялся самокруткой. Прикурив, спросил:

— Первый раз-то заметил, куда он полетел? Аль нет?

— Да я и не подозревал, что это тетеревятник, а то бы проследил.

— Ну вот — не заметил, значит. Видать, не знаешь ястребиных повадок. А я примерно заприметил. Вот сюда.

Евсеич показал направление и продолжал:

— Тока сегодня не жди. Пойдем попытаемся отыскать ястребиное гнездо. Не найдем — горе тетеревам. Побьют весь ток… Ястреб почти всегда летит с добычей напрямую.

Уложив в рюкзак добытых чернышей и жертву тетеревятника — тетерку, мы отправились прямиком в том направлении, куда, по приметам Евсеича, улетал хищник.

Через полчаса вышли на опушку.

— Вот теперь и ищи, где гнездо разбойника, — сказал Будовцев. — Оно тут где-нибудь неподалеку… Ты сюда — вправо, а я — влево. Посматривай, где деревья повыше. Там и ищи.

Поиски ястребиного «домика», к моему удивлению, были недолгими. Я обнаружил его метрах в ста от опушки на старой стройной и высокой березе. Осторожная самка слетела, едва я подошел на выстрел. Но нолевкой я достал ее со второго патрона.

На выстрелы быстро явился Евсеич. У комля березы, на которой ястреба примостили гнездо, мы обнаружили тетеревиные лапки и остатки растерзанного зайца. Тут же валялись перья от утренней добычи.

— Может, залезть да разбить яйца? — предложил я.

— Стоит ли? В нем не больше двух яиц, кладка-то у тетеревятника только что началась. Пусть сороки да вороны постараются. Они не пропустят безнадзорное гнездо.

…Метод Евсеича, пользуясь которым, можно безошибочно определить, где находится гнездо ястреба-тетеревятника, мне пригодился. В эту же весну, спустя неделю, возвращаясь с утиной охоты, я проверил его. Отправившись по направлению полета ястреба-тетеревятника, тащившего добычу — утку, я обнаружил метрах в пятидесяти от опушки старого березового массива гнездо ястреба и уничтожил самку.

ДРУЖОК

Как-то осенью, возвращаясь из командировки через Уткульское, я заехал к Будовцевым. Меня встретила сноха Евсеича — полная женщина лет пятидесяти.

— Садитесь за стол, угоститесь с дороги, — ставя на стол самовар, сказала она. — Нам тут старик о вас рассказывал. Охотник, говорит, вы заядлый. А у нас вся семья охотничья. И Алексей, и Ваня, и Миша, и Федя…

— Ой-ой, — засмеялся я, — прямо на охотников попал.

— Дед у нас всех пристрастил. У меня их пятеро, сыновей-то. Петр и Сима женаты. Армию отслужили, в Сибири живут. А трое — с нами. Ваня и Миша — в школе, а Федор под вечер придет. На охоту с Дружком ушел. Выходной у него сегодня.

У многих охотников есть хорошие собаки.

И я ничуть не удивился, когда услышал о Дружке, хотя Евсеич никогда раньше не говорил о четвероногом друге.

— А, простите, Прасковья… как вас по батюшке-то?

— Ивановна, Ивановна, миленький…

— Прасковья Ивановна, значит, вот и познакомился теперь я с вашей семьей… Да, Дружок-то какой породы?

Хозяйка дома недоуменно посмотрела на меня, а Евсеич расхохотался не по-стариковски звонким смехом, обнажив желтые, но крепкие зубы.

— Вот чудак-человек, — не переставая смеяться, проговорил он, — на собаку подумал?

Засмеялась тут и Прасковья Ивановна.

Я никак не мог понять, над чем они смеются. Наконец, искушая мое любопытство, Евсеич спросил:

— Так кто, по-твоему, Дружок-то, а?

— Собака, вероятно, — ответил я, — кто же еще может быть?

— Вот и не собака, — сказал Евсеич. Старик любил говорить «вот». — А вот кто: сорока!

— Сорока? — удивился я. — Какое она имеет отношение к охоте?

— Сорока, Гурьич, сорока. Дружком звать.

…Евсеич, отпивая маленькими глотками крепко заваренный чай, начал выкладывать охотничьи чудеса. Иначе, пожалуй, и не назовешь, как чудом, то, что рассказал мой седовласый приятель.

— Было то в тридцать седьмом годе. Не то в конце мая, не то уж в июне. Какими судьбами занесло сорочонка на огород наш, неведомо…

Поймали его внучата — Петр с Симкой, посадили на плетень и давай комьями расстреливать. Убили бы пострелята, да увидел я «разбойников». Заступился. Посмотрел, куда его, несмышленыша, девать? Отпустить — пропадет, раз от матери отбился. Держу в руках и рассуждаю про себя, что с ним делать. И вот надоумило меня спробовать приручить сорочонка. Возился с ним, что с дитем малым. Поначалу сам-то белобокий ничего не клевал, все из рук его кормил. Потом попривык. И вскорости вырос он в настоящую сороку-белобоку. Нарекли его Дружком.

— Так с ним ушел внук? — спросил я.

— Не-е. То другой Дружок. О нем после сказ будет.

Евсеич налил в блюдце чаю, не торопясь, булькая, отпил несколько глотков и продолжал:

— Рос сорочонок на привольных харчах, что гриб. Вскорости и летать стал. Полетит, бывало, от стайки, где полку я ему смастерил, на огород. Примостится на плетне и вот давай стрекотать. И так каждый день.

Прошло недели две.

С утра, бывало, чуть свет, а он уже на пороге. Или расхаживает по двору и на дверь избы посматривает. Прасковья корову доить — он за ней. Но ко мне, постреленок, еще пуще привязался. Бывало, так и прыгает неотступно, по пятам. А то залетит на плечо и сидит, пока на руки не возьмешь.

Вот, думаю, хороший помощник может на охоте быть. Надо подумать.

Сорока, она — почище собаки. Выследит любого зверя. Слыхивал я от одного старика еще в молодости, что приучить сороку для охотничьего промысла хоть и трудно, но можно. Дай, думаю, и я попробую.

Начал я натаскивать Дружка в лес. Посажу, бывало, в клетку и туда. К выстрелам приучил быстро. Зато дальше задал он мне задачу. Выпущу на волю, а он, чертяка, улетит и шнырит над лесом. Часами, бывало, его ждал. Прилетит и тут же лакомство просит — хлебушка сдобного и рыбки — карася вяленого. Крякаю я по-утиному и кормлю его лакомствами. — Евсеич крякнул звонким утиным голосом.

— Привык он к утиному голосу. И другой раз, бывало, выйдешь во двор, крякнешь — и он тут как тут.

Долго ломал голову, как приучить его облет делать над лесом. И придумал.

Выпущу его, улетит он в одну сторону, а я крякать. На голос он ко мне. Я его снова гоню. Полетит в другую сторону, опять голос подаю. И тут же хлебушком и рыбкой его потчую. И снова в облет.

Долго возился с ним, зато натаскал, что тебе собаку лучшей крови.

Прошло бабье лето. Примораживать стало. Иду, бывало, в лес, выпускаю Дружка. И начинает он, как лесной хозяин, свой облет. Полетит в одну сторону, в другую. Глядишь, застрекотал. А сорока — птица настырная. Прицепится к какой зверюге в лесу — не отстанет. Найдет другой раз то лису, то зайца и давай стрекотать. Уходит зверь, а по крику Дружка я направление знаю. Нередко Дружок и козла находил.

Добыл я с ним пару лис и трех зайцев. Насчет волка помышлял, но случилась беда.

Снег уже выпал. В ноябре, после праздника дело было.

Повадили мы Дружка в избу. Залетит, бывало, на крыльцо и орет во всю ивановскую, хочешь не хочешь — выходи и впускай.

Я, грешным делом, жалел его, хотя думал о другом. Приучишь к теплу — работы в холод да в стужу от него не жди.

Словом, повадили его, избаловали… Так и ждал, когда дверь откроют…

Евсеич скрутил козью ножку, заправил ее самосадом, прикурил.

— Так и кончил он, бедняга, свою короткую сорочью жизнь… Придавила его Прасковья как-то по утру. Под ноги попал.

Евсеич умолк, затянулся козьей ножкой.

Я внимательно слушал старика. Рассказывал он о Дружке с какой-то гордостью. А когда кончил рассказ, в его глазах уловил едва заметную грусть.

— Вот так-то, Гурьич, вырастил, приучил, и на тебе — в один миг и не стало Дружка.

Взгрустнул я, признаться, тогда. Места себе не находил. Прасковья и та всплакнула…

И решил тогда твердо: весной раздобуду нового Дружка. Однако ни на другую, ни на третью весну ничего у меня не вышло. Четырех сорочат из гнезд брал, да толку было мало. Как подрастет, бывало, так и поминай как звали.

Бросил я эту забаву и забывать уже про Дружка стал, как весной внук Федюшка сорочонка в дом приволок.

«Пусть, говорит, живет. Может, и привыкнет».

«Ничего у тебя не выйдет», — говорю ему. А он свое: «Выйдет, дедушка. Мне мама рассказывала: у тебя вышло… И у меня выйдет».

Вот этот, с каким внук ушел, теперь и живет у нас. Не из гнезда он его взял, а подобрал в лесу. Видать, такие-то приблудные и умные.

Зато помаяться пришлось с ним тоже долго. Трудно натаска давалась ему, но своего я добился. И толковый вышел помощник в охоте. Волка подсобил добыть. Федя-то — внук мой скоро, видать, придет. На лису пошел.

Внук действительно скоро появился.

— А ну-ка показывай трофеи, охотник, — вставая из-за стола, пошел навстречу внуку дед. — Да Дружка принеси-ка к нам.

Поставив в угол у порога ружье, Федя хлопнул дверью. И тотчас же вернулся в избу.

— Вот он, Дружок, — подавая деду сороку, сказал Федя. — Беляка с ним добыли сегодня.

Евсеич посадил ее на край стола.

— Дружок, — ласково заговорил с сорокой старик, — намаялся, поди? А?

В ответ послышался негромкий крик вороной белобокой птицы.

— Вот тебе, угощайся. — Евсеич отщипнул от ватрушки кусочек и поднес на ладони. Дружок тут же проглотил его.

— Теперь видал нашего Дружка?

— Просто чудеса, Евсеич. Непременно своди меня, покажи, как работает птица, — попросил я Петра Евсеича.

— Обязательно, как же, — охотно согласился он. — На той неделе будешь у нас?

Я пообещал.

И, вероятно, пришлось бы мне посмотреть на славную белобокую работягу, если бы не случилась у меня в доме беда. Сильно заболел сынишка, и поездку на охоту надо было отложить на целых две недели. А спустя этот срок, полновластной хозяйкой стала зима. Добираться до Уткульского на «Победе» моего друга рассчитывать не приходилось: на дорогах властвовали метели.

Лишь на другой год весной, отправившись на утиную охоту, я был ошеломлен печальным известием о кончине Петра Евсеича Будовцева.

Не довелось мне больше видеть и его белобокого Дружка. Федя уехал учиться в училище механизации, а с его отъездом расстался с домом Будовцевых и Дружок. Он присоединился к своим длиннохвостым сородичам.

ИЗ ОХОТНИЧЬИХ ДНЕВНИКОВ

ЛЕБЕДЬ

Эти грациозные, статные птицы редко селятся на водоемах Южного Урала. И встречать их приходится далеко не всем охотникам. Лишь однажды белых великанов-лебедей я увидел весной на озере Кадкуль несколько лет назад.

…Озеро еще лежало подо льдом, но вокруг у берегов уже сверкали забереги. Талые вешние воды образовали в северной части озера большие плеса, и наша охотничья компания отправилась на утреннюю зарю туда.

Еще не отступила холодная ночь, но едва лишь заиграл рассвет, как все стояли в тростниках. Лёт начался.

Утки хотя и сновали невысоко, но я не стрелял. В темноте невозможно было отличить селезней от самок. Лишь когда заголубился восток, я разрядил ружье по кряковому селезню. Он шлепнулся почти у ног и бил крыльями о воду. Я вышел из скрада, чтобы подобрать его. И тут услышал, как вверху надо мной раздался крик какой-то птицы.

— Лебеди! — радостно вырвалось из груди. Я забыл про селезня, любуясь птицами-великанами, и вспомнил рассказ деревенского охотника Епифана.

Пара лебедей поселилась на озере и вывела трех лебедят. Но вернулась на другой год весной на озеро только пара. Видимо, в местах зимовки погиб выводок, а может быть, молодняк, спарившись, поселился где-то на других водоемах.

О лебедях мне много приходилось слышать от бывалых охотников, читать любопытные рассказы о верности лебедя и его подруги, о их бесстрашии в борьбе с врагами.

Епифан, рассказывая о лебедях, не забыл о случае, когда ребята-озорники попробовали проникнуть к гнезду лебедей. Птицы отбили у них охоту раз и навсегда. Накинувшись на своих обидчиков, лебеди наградили их синяками и шишками.

Да, лебеди ревностно защищают свое гнездо и выводок.

Я любовался размашистым полетом птиц, розоватых от первых робких лучей солнца. Они уходили от меня влево вдоль берега.

Один из охотников нашей компании, завидя крупных птиц, вскинул ружье. Но я успел крикнуть:

— Не стреляй! Лебеди!

Красавцы-лебеди продолжали свой путь. Они уже отлетели метров на триста, как раздался сначала один, а потом другой выстрел.

Летевшая впереди птица камнем рухнула вниз.

«Кто стрелял?» — встревожился я, направляясь к берегу. Наших в этом краю озера только двое. Остальные встали справа, в направлении деревни. Надо задержать негодяя.

Выходя из воды, я не сводил глаз с другой птицы. «Неужели ухлопает и эту? Да что же это за охотник? Откуда?»

Вдруг лебедь, описав небольшой круг, с криком ринулся вниз, туда, где упала убитая птица. До моего слуха донеслось хлопанье крыльев, всплески воды и снова неистовый лебединый крик.

Выскочив на берег, я стал свидетелем любопытной картины. Из камышей мелкого берегового плеса по воде тяжело выходил вымокший до нитки человек. Он отмахивался руками от наседавшей на него разъяренной птицы. Спотыкался, падал, вставал и, шатаясь, медленно приближался к берегу…

Лебедь с криком описал несколько кругов, опустился на плесо, где упала его подружка, но тут же поднялся и медленно полетел к середине озера.

…Мы подбежали к тому, кто стрелял в лебедя. Тот не пришел еще в себя.

— Эй, приятель! — крикнул мой компаньон. — Твое счастье, что легко отделался.

— Я думал — гуси, — утирая на лице кровь, плаксиво, протянул он.

— Давай документы, охотничек.

Но охотничьего билета у него не было.

К акту о незаконной охоте на лебедей мы приложили как вещественное доказательство номер мотоцикла, ружье и убитую самку.

Лебедей на Кадкуле с той поры никто не встречал. А не будь этих роковых выстрелов браконьера, белые великаны по-прежнему обитали бы на водоеме.

КРОВОЖАДНЫЙ ЁЖ

До последнего времени я так и считал, что еж — безобидный лесной обитатель, ночной охотник за мелкими грызунами и насекомыми, тонкий любитель лесных лакомств.

Но оказывается, что нередко, промышляя ночью, еж натыкается на гнезда птиц и превращается в кровожадного хищника.

Мне довелось быть свидетелем одного такого ночного визита к гнезду небольшой птички.

Года четыре назад по весне я отправился с друзьями на рыбалку на водохранилище Южно-Уральской ГРЭС.

Едва машина остановилась у берега, как все мы, прихватив снасти, отправились занимать «счастливые» места. Я отправился по берегу, вверх по течению. Часы показывали больше семи, и надо было спешить, так как на ужение рыбы оставалось каких-то полтора часа. А после рыбалки у костра без ухи — не дело.

Я прошел метров двадцать, и вдруг у плетня (к берегу подходили огороды) из густого, сухого бурьяна вылетела пичужка с беспокойным криком, больше похожим на писк. «Гнездо», — подумал я и подошел к бурьяну. Присев на корточки, внимательно стал рассматривать и вскоре, раздвинув сухие ветки, обнаружил гнездо. Четыре желтеньких, слепых комочка открывали не по росту большие рты. Я прикрыл гнездо, заметил место и отправился дальше.

…Стемнело, когда в ведре закипела уха. Наскоро поужинав, юркнули в палатку на ночлег, которую компаньоны установили почти у плетня, где я нашел гнездо. Я докурил папиросу и, повернувшись на бок, задремал. И, вероятно, уснул, если бы не возня, которую невесть кто затеял в ногах.

Дремоту сняло, как рукой. Я стал прислушиваться. Действительно, в палатке находился какой-то зверек.

Нащупав под телогрейкой в изголовье фонарик, я потихоньку приподнялся и осветил то место, где слышал таинственный, но неосторожный шорох зверька. Сноп фонарика ударил в палатку, и тут я увидел двух ежей.

— Вот, черти полуночные, — выругался я.

Испугавшись света и голоса, они тут же свернулись в клубки. Я вышвырнул их из палатки.

Утром поднялись чем свет. Освежившись студеной речной водой и прихватив пару бутербродов, вдвоем с Иваном Квочкиным — одним из моих компаньонов — отправились на облюбованную вечером заводь.

— Хочешь, покажу тебе птичье гнездо? — спросил я у Квочкина. — Птенцы такие забавные…

Он не дал себя уговаривать.

К сожалению, гнезда мы не увидели. Я безошибочно нашел лишь то место. Но ни гнезда, ни птенцов не было.

— Кто же мог ночью разорить гнездо? — изумился Квочкин.

Мы принялись рассматривать место разбоя. Метрах в трех от гнезда, у плетня, нашли перья взрослой птички, а рядом на едва заметном возвышении — нору.

Пока Квочкин вытаскивал из багажника «Победы» лопату и ведро, я обнаружил головку птенца.

— Сейчас узнаем, кто здесь живет, — сказал Иван и стал копать.

Нора была неглубокой и недлинной. Но копать не было смысла.

Плеснув ведро воды, мы выдворили ее обитателей. Фыркая и ерошась, сначала вынырнул один, а за ним и другой еж.

— Ах, разбойники! Ах, кровожадные! — не переставал браниться Квочкин, — мало им мышей, проклятые…

Так я убедился, что еж не только приносит пользу, но и вредит пернатому царству.

НЕПОНЯТНОЕ СОСЕДСТВО

Лиса — злейший враг тетеревиных, да и вообще птиц. Но довелось ли кому видеть или слышать, чтобы тетерка устраивала гнездо рядом с лисьей норой?

Два года назад весной я охотился на уток в Октябрьском районе. Сейчас не помню названия лабзовитого озерка, где я скрадывал гусей. Во всяком случае, оно находится где-то неподалеку от Кочердыка.

Место для гусиной охоты, пожалуй, лучше и желать не надо. С одной стороны к озерку, почти вплотную примыкает обширный березовый колок. Из него можно незаметно подойти к самым тростникам.

Я провел на озерке уже две зари и добыл двух серых гусей. Каждый раз я подходил к озерку и возвращался обратно со стороны колка. Но лишь в последний раз чисто случайно обнаружил недалеко от берега лисью нору.

Подбитый гусь спланировал и упал метрах в двадцати от берега, в березняк. Хорошо заметив место, спустя минут пятнадцать, я выбрался на берег и пошел за трофеем. Но как я ни старался, обнаружить гуся не мог. «Как сквозь землю провалился», — ругал я себя за то, что не вышел из озерка сразу.

«Наверное — подранок? — подумал я. — Тогда надо поиски продолжить…»

То углубляясь в колок, то снова возвращаясь, я буквально сверлил глазами каждый кустик и каждый мысок тростника.

Наконец, решил направиться в глубь колка. И тут же обнаружил следы гуся. Кровь и перья.

— Кумушка! Она, окаянная, подобрала. Вот досада!

Я внимательно осмотрел место, где лиса прикончила подраненного гуся. По перьям, валявшимся на примятом насте, определил направление хода зверя. Подтверждением тому были изредка попадавшиеся гусиные перья.

Я углубился в березняк. И вдруг на небольшой поляне, поросшей по краям вишневником, из-под самых ног, совершенно неожиданно для меня, с тревожным квоканьем вылетела и заковыляла тетерка.

Птицы, оказывается, часто прибегают к подобным маневрам, притворяясь подбитыми, чтобы отвести от гнезда или выводка своих недругов. И действительно, тут же я обнаружил тетеревиное гнездо с двенадцатью еще теплыми яичками.

Я продолжал поиски гуся. И когда отошел по кустам метров на двадцать, опешил. Передо мной, у вишневника, лежал растерзанный гусь. И тут же я заметил лисью нору. Странное соседство!

Я вернулся к гнезду. Осмотрел его. Оно было почти невидимо сверху, а с боков тем более. Оно походило на обыкновенную серую кочку, какие бывают в лесу. И что удивительно — не в кустах, а почти на открытом месте, в травяном крохотном островке.

От бывалых охотников мне довелось слышать, что утки-пеганки, например, выводят утят в заброшенных лисьих норах. Лисы их не трогают, видимо, принимая за змей, так как пеганка издает звук, похожий на шипенье змеи. Но как спасает себя и гнездо от лисьего нюха тетерка, — не слышал. Так как я в тот же день уехал в город, не знаю, вывела ли тетерка потомство, а если и вывела, то уцелело ли оно от хищных соседей. Но до сих пор так и не пойму, каким образом в двадцати метрах друг от друга поселились тетерка и лиса?

СЕРЫЕ РАЗБОЙНИЦЫ

Серая ворона — опасный хищник для пернатых. На утиной охоте часто можно видеть, как над озером то и дело шныряют, крутя черными головами, эти вездесущие хищницы. И стоит неопытной утке-наседке покинуть ненадолго гнездо, и она тут как тут. Поклюет и пожрет все яйца.

Два года назад мне довелось быть свидетелем разбоя серых ворон в городе.

Мартовское солнце припекло настолько, что, несмотря на небольшой морозец, с крыш потекло. На широком, в метр, карнизе дома устроили первую купель после холодной зимы воробьи. Сначала несмело окунулся грудью и затрепыхал крыльями один. Его поддержал другой… И вот вся стая — около десяти штук, весело чирикая, махала и брызгала крыльями, радуясь весне.

Шалунишки-воробьи, выживая пухоедов, не подозревали, конечно, что их ждет печальный конец. Перья вдоволь накупавшихся и окончательно вымокших птиц, едва они отпрыгивали в сторону, подмерзали.

Но врагом их оказался не мороз. Откуда ни возьмись, на карнизе появилась сизая ворона. Она каркнула, и следом здесь же оказалась другая.

Вдвоем они кинулись на воробьев. Будто состязаясь друг с другом, вороны, не стесняясь, убивали свои жертвы и тут же съедали их. Вся воробьиная компания была уничтожена ими в течение каких-то 15—20 минут…

О том, что серые вороны не брезгуют ничем, говорит и такой случай.

Под самой крышей нашего семиэтажного дома — удобное место для гнезд диких голубей. Несколько пар сизаков весной там устраивали гнезда и садились парить. Но ни один голубенок из-под этой крыши, появившийся на свет ранней весной, еще не увидел синего неба. В это время гнезда часто навещают сизые вороны. Они зорко следят за ними, и стоит лишь ненадолго голубятам остаться одним, тут же с наблюдательных пунктов вылетают серые разбойницы. Ударом массивного клюва они убивают птенцов и на глазах родителей поедают их.

Второй раз голуби уже не садятся здесь парить, а ищут более безопасные места. И не удивительно поэтому, что под нашей крышей теперь не видно ни одного гнезда. Серые разбойницы отвадили голубей выводить там потомство, хотя, казалось, удобнее места и искать бы им не стоило.

…Каждый раз на охоте я не пропускаю мимо ни одну сизую ворону. И если вдруг приведется случай выбирать, кого стрелять последним зарядом — увесистого селезня или ворону, я непременно уложу серую разбойницу.

М. ПОЗДНЯКОВ

РЫБЬЯ ДОРОГА

Мы приехали на охоту в богатый озерами район Курганской области. Лодок у нас не было. В конце дня нам удалось найти прекрасное место для стрельбы с берега — песчаную косу с островками высокого камыша. Она разделяла узкой полоской два озера, одно — все в густых зарослях тростника с просветами небольших плёс, а другое — совершенно чистое, похожее в этот тихий вечер на гигантское зеркало в раме прибрежной зелени.

— Перелет здесь отличный, — говорил хорошо знающий этот охотничий край Вадим Молотков — любитель стрельбы по дичи в лёт. — Здесь в открытие охоты стояли человек десять и все хорошо постреляли. А нам втроем будет полное раздолье. Давайте поспешим, еще успеем захватить вечернюю зорьку. Саша, открывай скорей багажник, — поторопил он нашего спутника, тоже страстного любителя утиной охоты и владельца потрепанной машины.

Багряный диск солнца уже тонул в розовом озере. Пока мы собрались и вышли по вязкому песку к узкой части косы, начали сгущаться сумерки.

— Теперь двигайте еще немного вперед и вставайте в береговой камыш, — командовал Вадим. — Я пойду левее, ближе к заросшему озеру.

Мы поспешили вперед к пересекающей косу серебристой змейке воды шириной в полтора-два шага.

— Идите через воду на ту сторону, там дальше густые заросли, — махнул нам рукой Молотков. — Тут лодки волоком перетаскивали — вот и пришла вода…

Я первым перешел через эту протоку, глубиной до колен, и направился вправо, поближе к берегу чистого озера.

Сзади просвистел табун уток, грянули выстрелы и раздался возглас Александра: «Есть одна!»

В сумеречном небе снова прошумела стая уток, а слева громко забулькала вода, будто в нее свалилась большая птица.

— Вот, черт, в яму угодил!..

Это был голос Молоткова.

Я дошел до темной массы тростника и встал на самом краю зарослей, напряженно всматриваясь в светлую полоску вечерней зари. Вот показались темные точки, и мгновенно переросли в утиные силуэты.

«Идут левее меня над тростниками, не надо стрелять», — мелькнуло в сознании, и я с трудом удержался от выстрела, опустил ружье.

Снова точки, на этот раз правее. Поднимаюсь навстречу им, стреляю дуплетом и вижу, как из табунка уток высоко вверху выделяется и падает вниз черный комок. Бегу по направлению его падения, слышу глухой удар о песок. Иду вперед на звук, внимательно вглядываюсь в землю. Вот справа — пятнышко. Подхожу ближе и облегченно вздыхаю: сраженная наповал лежит на боку большая кряковая утка. Упади она в тростник — в сумерках ни за что не найти.

Подбираю добычу, возвращаюсь на свое место и осматриваюсь. Уже совсем темно. Сверху с разных сторон слышится шум крыльев. Где-то надо мной во мраке бездонного звездного неба летят и летят утки.

Слева гремят выстрелы. Но я решаю, что пора идти назад к машине. Перехожу светлую полоску воды, иду наугад прямо, часто приседаю по дороге, чтобы увидеть на горизонте силуэт нашей «Победы», и первым появляюсь возле нее.

Вскоре, мигая во тьме карманным электрическим фонариком, подошли Александр с Вадимом. У первого подвешены на боку к поясу три утки, у второго — две.

Молотков разрядил ружье, бросил в траву уток и сумку с патронами. Потом начал стягивать с ног сапоги.

— Набрал полные воды, — ворчал он. — Отчего там оказалась такая глубокая яма? Разве кто подкопал, чтобы легко лодку провести. Так ее по голому песку можно перетащить. Коса совсем узкая…

Мы разожгли небольшой костер из сухой травы и заранее припасенных дров. Багажник машины был заполнен хворостом еще по пути на охоту во время остановки в лесу.

Вадим согрел ноги, просушил носки. Я постелил у костра плащ, положил на нем наши скромные припасы. Не спеша поужинали и улеглись спать…

Была еще полная тьма, когда мелькнул яркий луч фонарика и раздался голос Молоткова:

— Пятый час, пора собираться!

— Подъем! — крикнул, вставая, Александр. — Утка пойдет затемно, а потом, будет летать высоко. Ее здесь в открытие сильно напугали…

На горизонте едва показалась светлая полоска, а мы уже были на косе и выбирали места. Я ушел от своих спутников подальше и замаскировался в какой-то траве недалеко от берега чистого озера. Вверху надо мной уже шумели стаи уток. В стороне гремели выстрелы. Стреляли Вадим и Александр, где-то дальше за ними тоже раздавался грохот ружей. Там стреляли зарядами дымного пороха, и гром выстрелов разносился по озерам.

Мой первый выстрел, как и накануне, был удачным. Утка упала на прибрежный песок. Затем пошли досадные промахи. Птицы летели над зеркалом воды и проносились мимо меня почти у самой косы справа или слева. Я стрелял им вдогонку и все впустую. Стало уже совсем светло. Пришлось переменить место, зайти в глубь зарослей высокого тростника. На новом месте мне удалось убить двух красноголовиков — по одному из двух табунков.

Как всегда, при стрельбе на перелете время неслось со страшной быстротой. Солнце уже поднялось над горизонтом. Стрельба прекратилась. Мимо меня пролетели стороной несколько одиночных уток. Они удалились в сторону моих спутников, но там не было ни одного выстрела. «Наверно, тоже переменили места», — подумал я.

Прошло с полчаса. Кругом тишина, лишь откуда-то из-за чистого озера доносился рокот трактора. Я устал стоять неподвижной вышел к краю тростника. Отсюда была хорошо видна вся коса. По песку в разных направлениях расходились следы охотников. Метрах в трехстах от себя я увидел Вадима, а дальше — длинную фигуру Александра. Почему-то они оба стояли в протоке воды. Александр, с ружьем за спиной, нагнулся и, видимо, мыл сапоги. Вадим вообще творил что-то непонятное. Держа свой «Зауэр» в руках, он наклонялся лицом к воде, затем быстро выпрямлялся и взмахивал ногой, будто пиная футбольный мяч.

«Что он, тренировкой занялся?» — удивился я. Надо сказать, что Молотков кроме основной работы и охоты увлекается спортом и отдает ему много времени. Как судья республиканской категории по спорту, он нередко выступает в качестве арбитра во встречах по футболу между командами области.

Я подобрал убитых уток и побрел к товарищам. Подошел к полоске воды и вдруг заметил, что ее поверхность покрыта рябью, словно от ветра, хотя было совсем тихо. Вгляделся в воду и ахнул: она прямо кишела карасями. Рыба, можно сказать, не плыла, а ползла массой. Изредка на поверхности показывались спинные плавники и хвосты крупных рыб.

Я поспешил к Вадиму и подошел в тот момент, когда он поддел ногой и выбросил на песок большого серебристого карася. Около десятка их уже валялось на земле. Александр выбирал рыбу из воды руками, как будто доставал ее из полного садка. Я положил ружье и уток и тоже включился в эту работу. За каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут мне удалось «наловить» больше десятка самых отборных карасей.

— Вот это карась, каждый, как лопата! — воскликнул Вадим. — Идет почему-то из чистого озера в тростниковое. Корму, наверно, мало ему. Говорят, что он часто так переселяется. Но почему идет не ночью, а днем и такой массой. Обычно он проходит весной или поздней осенью, когда коса вся скрывается под водой…

Мы решили обследовать эту рыбью дорогу. Пошли вдоль нее до самого тростникового озера. Здесь полоска воды была перегорожена пучками тростника. Рыба через эту преграду с трудом пробивалась в глубокую озерную курью. Я заметил, что для поддержки тростника в воде был положен шест. Выдернул его, оказалось, что это лопата.

— Теперь мне все ясно, — сказал Вадим. — Тут кто-то хотел поживиться рыбкой, достать ее без всякого труда. Заметили, что здесь пошел карась из озера в озеро и нарочно перегородили ему дорогу. Дай лопату сюда!

Мы раскидали тростник, прочистили проход, и рыба свободно поплыла в озеро. Когда ее осталось в протоке совсем мало, Вадим вошел в воду и двинулся по ней назад, меряя глубину лопаткой. Молотков нашел на рыбьей дороге четыре ямы, в одну из них он сам угодил накануне. На дне ям было много рыбы. Мы ее выгнали и засыпали все ямы песком, а мелкие места протоки углубили. Через полчаса в ней трудно было поймать карася и сачком.

Солнце поднялось высоко, когда все собрали добычу, вернулись на свою стоянку и сели завтракать в тени машины. Вдруг послышался шум. В стороне от нас остановились две «Волги».

— Челябинские хапуги-частники, — быстро определил по номерам машин Александр. — Это они утром стреляли в озере, а сейчас за рыбкой приехали.

Из машин вышли человек шесть или семь — все с ружьями. Они открыли багажники, стали вытаскивать мешки и корзины.

— Ясно, это их работа, — заметил Вадим. — Но с ними мы ничего не сможем сделать. Да и как доказать? Лучше возьмем пока на заметку, — и он записал в блокнот номера «Волг».

Мы поднялись из травы, стали собираться в путь. Заметив нас, у машин о чем-то посовещались, затем два человека направились к нам.

— Привет, как охота, как постреляли? — спросил один из них.

— Какая охота, опоздали, — ответил Александр. — Сидели на берегу, — махнул он рукой в дальний конец тростникового озера…

— На хозяйстве все равно лодок не было, да и в деревне тоже все еще днем разобрали, — заметил один из пришельцев. — Так что все равно в озеро вам не на чем было пойти. А убили неплохо, — кивнул он на брошенных в тени машины уток, где особенно выделялись связанные вместе четыре крупных кряковых и три красноголовика — добыча Александра.

Гости пошли назад к своим, а мы быстро уложили в машину наше снаряжение и уток, затолкали в багажник небольшой, но довольно тяжелый мешок с отборными карасями и медленно поехали вдоль чистого озера поближе к дому. Сзади было видно, как вся компания охотников пошла от машины на косу с мешками и корзинами.

— Жаль, лопатку забыли взять, — сказал Вадим.

— Нет, не забыли, — ответил ему Александр, ловко поворачивая руль, чтобы объехать ямку на дороге. — Я ее забросил в озеро. Она там в такую тину попала, что теперь навсегда пропала. Никто уже больше не будет копать ею ловушки для рыбы…

Километра через два мы выехали к маленькой землянке, поставленной в бурьяне у берега озера. Вокруг нее на жердях сушились сети. У коптящего легким дымом маленького костра сидел старый рыбак.

Мы остановились, подошли к нему.

— Здравствуй, папаша! Как рыбка ловится?

— Здравствуйте, — ответил рыбак. — Совсем плохо нынче рыба идет. Поставил 20 сетей, достал восемь карасей. Все мелочь — двух да трехпалые. На уху не хватит.

— Надо не сетями, а руками ловить, — сказал ему Александр. — Тогда отборных можно брать, пятипалых, а мелочь отбрасывать.

— Может, скажешь, штанами, — пошутил старик.

— Нет, всерьез, вот посмотри.

Александр открыл багажник и показал ему еще живых карасей.

— Где это вы, ребята, таких хороших рыбин достали? — удивился он. — Такие и в сети редко заходят…

Мы рассказали ему о рыбьей дороге на косе.

— Так это очень редко бывает, даже не каждый год. Я здесь третий десяток ловлю рыбу от артели, и только слышал об этом, а сам ни разу не видел, чтобы так шел карась.

— А как же могли узнать об этом браконьеры?

— Это, наверно, случайно заметили рыбаки вон с того дальнего хутора, что в стороне от нашей деревни, — махнул рукой старик. — Она, видно, еще накануне пошла понемногу. Вот и заметили и приезжих охотников надоумили. Эдак они могли целую тонну рыбы начерпать, перевести ее всю. Теперь будем следить всей деревней, чтобы в будущем кто так не пакостил…

Мы оставили старику десяток больших жирных карасей из нашего «улова», пожелали удачи и поехали домой.

Впервые возвращались с охоты не только с утками, но и с пойманной рыбой.

ОСЕЧКА ДУШИ

Осенняя полночь… Город спит глубоким сном, а мы уже мчимся по пустынным улицам. Мы — это я и мои давние спутники в поездках на охоту и рыбалку: старый большевик, персональный пенсионер Василий Спиридонович Галанов и Александр Маркин, завзятый рыболов и охотник.

Остался позади центр города. Яркие лучи фар вырвали из темноты придорожные липы с поникшей желтой листвой, посеребрили мокрый после дождя асфальт и перила моста через Миасс. За рекой свернули в узкий переулок между маленьких домиков. В одном из них живет наш общий знакомый старый охотник Семен Андреевич Куницын, худощавый и очень бодрый и подвижный человек, несмотря на то, что ему уже давно пошел седьмой десяток.

Остановились у ворот. Не успел заглохнуть мотор, как щелкнула задвижкой калитка и показался сам Семей Андреевич.

— Долго, долго вы спите! — закричал он своим звонким не по годам голосом. — Я аж ждать устал.

— Давай, Семен, быстрее загружайся, — оборвал его Василий Спиридонович.

— Голому одеться — только подпоясаться, — ответил Куницын своей любимой поговоркой.

Он кряхтя вытащил со двора мешки с чучелами, сумки, котелки, термос и множество других вещей. Когда все было уложено, Семен Андреевич принес еще свернутый в большой пакет брезент и тулуп.

— В дороге утрясемся, — сказал он, толкая брезент на Галанова. — Эй, Спиридоныч, подвинься малость, расселся, как дома на печи! Ну, айдате, поехали…

Зашумел мотор, и мы двинулись в дальнюю дорогу на границу Октябрьского района. Поехали, по выражению Куницына, сразу за тремя зайцами.

Была поздняя осень, но на озерах еще держалась утка.

Не менее заманчивым было поохотиться на тетеревов. Первые заморозки и сильные ветры уже сняли с берез золотистый наряд листвы. Косачи, как говорят, пошли на деревья. Запасливый Куницын взял с собой тетеревиные чучела. Но он сам предлагал поохотиться «вместо косача на рогача».

У Василия Спиридоновича было разрешение на отстрел козла. Мы как раз ехали в отведенное для охоты по лицензиям место. Но никто из нас не знал хорошо те леса, где водились дикие козы. Стрелять можно было только самцов, а самок — категорически запрещалось. Это осложняло задачу.

— Нет, понимаете ли, не стоит ехать за козлом: мест не знаем, будем еще плутать в лесу, — рассуждал Василий Спиридонович. — Зря время проведем и даже не постреляем. А вдруг сгоряча козлуху порешим, снова одни неприятности. Давайте лучше остановимся на хозяйстве, у озера отдохнем и поохотимся на уток. Я так думаю, понимаете ли, — закончил неизменной своей присказкой Галанов.

Может, для убедительности своей речи или просто по навязчивой привычке он очень часто повторял эти вводные слова. А когда волновался или старался что-либо доказать, то всегда употреблял их в самом вежливом тоне.

Мы согласились с доводами Василия Спиридоновича. Миновали Еткуль и километров через тридцать свернули с тракта на едва приметную лесную дорожку. По ней утром подъехали к большому охотничьему хозяйству. На берегу озера среди кудрявых берез стояли два дома. В одном из них жили егеря. В другом — с обширной застекленной верандой были комнаты для приезжающих из Челябинска охотников.

Нас приветливо встретил широкоплечий коренастый старик-егерь с пышными седыми усами, конечно, давний знакомый Галанова, да и Куницына. Надо сказать, что я вообще не встречал еще старого охотника-уральца, который бы не был знаком Василию Спиридоновичу.

— Как, птичёшка-то есть? — спросил егеря после бурных взаимных приветствий Семен Андреевич.

— Есть, есть, вас дожидается…

Охотников на хозяйстве не было, если не считать родича второго егеря. Он приехал к нему из города повидаться и попутно немного пострелять. Они оба ушли на охоту.

Мы заняли комнату в просторном доме, сложили вещи. Затем пошли выбрали лодки, шесты, приготовились к выезду в озеро.

— Может, двинем прямо с ночевой? — спросил Куницын. — Я завсегда в озере ночую, чтобы не тратиться туда-сюда на ходьбу. Еще не так холодно. Айдате с ночевкой…

— Нет, Семен, таперича айда в озеро без ночевой, — передразнил его с серьезным видом Василий Спиридонович. — Видишь, ветер поднимается, все равно от хозяйства далеко не пойдем. А вдруг озеро ночью встанет, заночуем в нем «навеки»…

Когда мы миновали длинный коридор, прокошенный в густом массиве тростника, и вышли на большое плесо, нас встретил холодный порывистый ветер. Вода на середине вспенивалась белыми бурунами.

— Да, барашки пошли, придется подаваться в угол под ветер, — махнул шестом Александр и первым повернул лодку вдоль берега.

Мы пошли за ним. Александр ловко гнал свою лодку шестом против сильного ветра. Не отставал от него Куницын, сильно двигая лодку вперед редкими толчками шеста. Коренастый широкоплечий Галанов шел за ними не торопясь. Он часто оглядывался, вытирал свое широкое монгольского типа лицо от брызг воды, поправлял шапку на пышных белых волосах. Я замыкал шествие нашего каравана.

Нам с трудом удалось пройти на широких плоскодонках против ветра километра два. Устав, мы решили выбрать места на небольших плесах. Они цепочкой тянулись в редком тростнике ближе к берегу. В это время ветер донес издалека звуки выстрелов.

— Стреляют в самом углу! — крикнул Александр. — Я пройду еще вперед.

Куницын, который мастерски водил лодку шестом, ушел вслед за ним. Мы с Василием Спиридоновичем на небольших плесах поставили чучела.

Прошло совсем немного времени, как вдруг раздался выстрел. Это гулко ударила «Диана» Галанова — старинное штучное ружье 20-го калибра с золотым изображением богини охоты на прицельной планке между стволов. Василий Спиридонович имел отличные ружья, часто их менял, но это любимое сохранил с давних пор и обычно брал его на охоту.

Выстрел был одиночный, значит, Галанов успешно открыл охоту.

Не успел я подумать об этом, как прогремел дуплет. На меня вылетела, подымаясь вверх, большая стая кряковых уток. Теперь уже я, почти не целясь, выстрелил дуплетом, и один крупный селезень упал среди моих чучел, уронив на темную поверхность воды золотисто-синюю голову.

Время на охоте летит стремительно. Не успел докурить одну папиросу, как из тростника показался на лодке Василий Спиридонович.

— Ну как, много убил? — крикнул он, подплыв к моим чучелам.

— Одну взял.

— Только одну! Мало. Совсем не летает, черт ее знает. Я пошел поближе «к дому».

— А вы что взяли?

— Убил гагару, видимо, подранка. Поднял выстрелом большой табун кряковых, выбил из него одну утку. На жаркое хватит. А больше не видел птицы.

— Так ведь надо постоять подольше, подождать. Осенью, бывает, утка целый день ходит.

— А что зря стоять, все равно толку не будет.

Я не стал уговаривать Василия Спиридоновича, зная его непоседливый характер. В любое время на охоте случится ему постоять без выстрела полчаса, и он не выдерживает и снимается с места. Охота для него — прежде всего — действие. Даже на хорошем перелете, когда в поле зрения Галанова долго не попадет ни одна птица, он обязательно бросит самое замечательное место и пойдет бродить по озеру, не спеша толкая лодку шестом.

Но на этот раз он не ошибся, утка действительно больше не шла. Минул час-полтора, и у меня тоже, как говорят, лопнуло терпение. Собрав чучела, я двинулся вслед за ним, подгоняемый сзади сильным ветром.

Василия Спиридоновича я не догнал. Когда вернулся на хозяйство, он уже спал. Я тоже прилег на кровать. Проснулись мы в темноте от шума. Это пришли с озера Куницын и Маркин. Они оживленно говорили об убитом кем-то козле. Оказывается, молодой егерь со своим родичем добыли за озером козла, привезли его, когда мы спали. Во дворе повесили шкуру.

Галанов поднялся, вышел во двор посмотреть шкуру, а потом долго пропадал в домике егерей. Вернулся он чем-то недовольный.

— Да, сумели взять, — сказал он. — Родич-то уехал домой, повез мясо…

Ветер не стихал, и мы решили с утра не выходить и озеро, а тоже попытать счастья в лесу, поохотиться на козла. Тем более, что Куницын убил трех уток, а Маркин — целых пять голов. Все уже были с добычей.

Была еще полная тьма, когда Александр завел машину и прибежал в комнату. Галанов с Куницыным подбирали патроны с картечью, проверяя пометки на пыжах при свете керосиновой лампы. Я поднялся последним, но сразу был готов к выезду. У меня всегда в крайних гнездах патронташа вложены патроны с картечью и крупной дробью.

— Закусим в машине по дороге, — торопил нас Александр.

Большой мастер водить машину в любых условиях по самым незнакомым дорогам и вовсе по бездорожью, он не любил терять время на питание, когда следовало спешить. Маркин клал еду рядом с собой на сиденье и, не отрывая глаз от дороги, набивал рот попеременно то одной, то другой рукой. В то же время он успевал крутить руль и безошибочно держал колеса машины на заданной линии, даже на гребнях глубокой колеи.

Мы согласились с его предложением. Василий Спиридонович снял со стены свою объемистую флягу, взвесил ее на руке, потряс возле уха и удовлетворенно направился к дверям. Фляга, как всегда на охоте, была у него заправлена до пробки не чаем, а крепким вином по рецепту самого Галанова. За ним вышел Александр и я с Куницыным.

Через несколько минут наша машина ехала вдоль озера по чуть приметной заросшей желтой травой лошадиной дороге. Под светом фар еле угадывалась узкая колея, вьющаяся среди белых стволов березового леса. Совсем рассветало, когда мы очутились на большой поляне, за которой ярко зеленела озимь.

— Вон дорожка козлиная! — крикнул Александр.

Мы остановились, подошли к тропе со свежими следами острых маленьких копытц. Она уходила меж кустов к озеру.

— Это на водопой идет, — сказал Галанов. — Я пойду посмотрю там, а вы на всякий случай встаньте по краям поляны. Козлы могут выйти оттуда кустами.

Ходил Галанов добрых полчаса и вернулся совсем помрачневшим.

— На этой тропе и охотился егерь со своим родичем, — заметил он. — Подкараулили на водопое животных, и, может, не одного убили. Там и разделывали туши в стороне на берегу и мыли мясо… Ну, я еще с ними поговорю!

Мы переехали через клеверище. За ним козлиная дорожка уходила в сухое болото, окруженное густыми кустарниками.

— В такой чащобе они наверняка лежат, — сказал Куницын. — Давайте, сделаем загон. Вы вставайте на номера по углам вон той поляны на опушке березовых колков, а мы с Сашей обойдем чащобу и погоним на вас…

Мы с Василием Спиридоновичем заняли свои места на опушке березового леса метрах в трехстах друг от друга. Прошло примерно полчаса, как вдруг я услышал легкий глухой стук. Это выскочил из кустов и остановился посреди поляны большой козел, тревожно озираясь вокруг. Вот он большими скачками пошел прямо на Галанова. Мне было видно, как возле старой березы поднялись вверх навстречу козлу стволы «Дианы» и тихо опустились вниз.

Козел метнулся в сторону и скрылся в лесу.

— Ай, ушел, ушел! — кричал Куницын, перебегая вслед за ним поляну. — Как же ты, Галаныч, проспал его… Мы с Александром тоже поспешили к Василию Спиридоновичу.

— Осечка, язви ее, курки ослабли, — смущенно проговорил Галанов. — А патроны не успел переменить.

— Ну ка, покажи осечку, — попросил Куницын.

— Да бросил я патроны с досады в кусты, — ответил Василий Спиридонович. — Ничего, он далеко не уйдет. Давайте пока закусим немного. Есть что-то хочется.

Галанов сел на ствол старой поваленной бурей березы, отвинтил головку фляги.

— Ну, будьте здоровы, с охотой вас…

Он сделал полдюжины добрых глотков и передал флягу Куницыну.

— На, Семен, погрейся.

Семен Андреевич сделал пару глотков и поперхнулся крепким вином.

— Ну и сильна у тебя эта штука…

Выпили, закусили…

— Эх, Спиридоныч, как ты козла упустил, — сокрушался Куницын. — Будь я на твоем месте, лежал бы он тут. А ты — осечка!

— Душа, братцы, осеклась, понимаете ли, — признался вдруг Василий Спиридонович, разомлевший от выпитого вина. — Вышел, понимаете, такой красавец, жалко-стрелять…

В середине дня мы вернулись на хозяйство. Добычей на всех была одна белая куропатка, которую подстрелил Куницын во время загона. Козлов мы больше не видели.

Галанов сразу пошел под навес, где висела шкура, долго что-то ее осматривал. В это время из егерского домика вышли во двор старый седоусый егерь и рядом с ним худощавый человек в серой офицерской шапке и кожаном жилете.

— Здравствуйте, охотнички, — приветствовал он нас, улыбаясь. Это был председатель общества охотников Георгий Алексеевич Загорьев. — Что, Василий Спиридонович, на шкуру любуешься?

— А, легок ты на помине, Георгий! — закричал Галанов. — Сейчас я тебе покажу, чем у тебя новый егерь занимается.

Он вышел из-под навеса со шкурой в руках и прошел на веранду, где расстелил ее на большом столе. Мы все встали вокруг.

— Вот, смотри, Георгий, какое безобразие. — Василий Спиридонович достал из кармана длинный лоскут белой шкурки и пристроил его к большой шкуре. Он был отрезан от нее острым, как бритва, ножом, и сейчас все изгибы среза пришлись точно один к другому. На маленьком куске шкурки отчетливо были видны желтые соски.

— Понимаете ли, козу убили, с живота кусок шкуры с сосками отрезали, бросили в траву, а я нашел ее вблизи от того места, где они мясо мыли.

— Что тут понимать, все ясно, — сказал, помрачнев, Загорьев. — Снимем с работы и накажем, обсудим это на заседании правления. Ты, Василий Спиридонович, приходи, а то давно что-то не был…

Через час мы ехали домой. Василий Спиридонович повеселел и вслух сочинял свою речь против браконьерства на будущем заседании правления общества охотников.

Г. УСТИНОВ

ПЕТРОВИЧ

Герасим Петрович Санников, которого попросту величали в деревне Петровичем, вдоволь пострелял уток на своем веку. Пристрастился к охоте он с детства, да так и не расставался с ружьем вот уже пятьдесят лет. Что и говорить, раньше многие охотники били дичь, стараясь перещеголять друг друга. Добро, и излишки на рынке продать можно.

Выберет, бывало, «воздушную тропу» Петрович, расставит чучела, да за одну утреннюю зо́рю настреляет штук сорок, пятьдесят… Никто с ним тягаться в деревне не мог.

Но отошли те времена. Не та охота стала: и охотников поприбавилось и глухих заповедных мест почти не осталось. Потому-то и введена была норма отстрела дичи.

Не понял сначала Петрович, для чего нужны такие меры.

— Дичи, ведь вон ее сколько, — говорил сожалеючи он при случае.

Но скоро понял, что дичь будто свеча тает. Заметно ее поубавилось.

Заколебался старик, заговорила и у него совесть.

А тут еще как-то и старший сын Николай, что комбайнером работает, упрекнул:

— Пора бы, батя, и совесть знать! Внуки-то кого стрелять будут? Воробьев, что ли?

Задело старика за живое. И Петровича словно подменили. Преобразился он до неузнаваемости. Не наступили сроки охоты — с ружьем его не увидишь. А коль установлена норма — свыше ее ни-ни…

И доверили Петровичу почетное дело: стал он «головой» по охотничьему надзору — общественным охотинспектором в деревне.

Будто помолодел старик. Настолько захватило его это благородное дело охраны родной природы. Не раз отмечала его за старание областная охотничья инспекция. Еще бы: сколько он задержал нарушителей правил охоты, сколько предотвратил случаев браконьерства! С головой ушел Петрович в свою новую работу. Да вот только… жена — Акулина Семеновна частенько вздыхает, зло приговаривает:

— Ведь совсем одурел старый. Хоть глаз не кажи на улице… Будь они прокляты — твои акты. Идешь, а вслед шипят: «гляди, кума, инспекторша-то наша», да тихонько и обзовут… Угораздила тебя нечиста сила! Проходу нет…

Но Петрович не сдавался и твердо вел свою линию. А характер-то был у него крутой: сказал — своего добьется, не отступит.

Затеял организовать «зону покоя» на озере и поехал в райисполком. Три дня прожил в райцентре, но бумагу привез.

— Охоться здесь, вот в этой стороне озера, а сюда нельзя. Тут «зона покоя» и всякая охота запрещена, — говорил деревенским Петрович. — Пусть дичь живет мирно, потомство дает.

Оградил эту зону Петрович приметными знаками и ревностно ее охранял…

Наступила весна. На лугах и полях засеребрились болотца, все чаще появлялись на них кряковые утки. На льду озера все явственнее проступала синь. А когда у берегов засверкали чистые разводья, со знакомым нарастающим свистом крыльев начали будоражить воду стремительные гоголи…

Долго ждали этой чудесной весенней поры охотники. Хоть и невелика норма отстрела селезней — всего десять за полный охотдень и не более двадцати штук за весну — любители утиной охоты с удовольствием отправлялись позоревать.

Весенние дни проходили один за другим. Озеро очистилось от льда, и на нем рассыпались, как головешки, черные лысухи и утки всех пород. Птица начала уже облюбовывать укромные места для гнезд. Но Петрович охотиться не спешил… «Впереди еще четыре дня, — рассуждал он, — успеется. Двадцать-то штук я в два дня настреляю…»

Его захватила другая думка. Охрана озера и «зоны покоя» — само собой. А вот расстановка искусственных гнезд для уток; улучшение кормовых запасов для водоплавающей птицы — разведение в озере завезенных с других водоемов рдестов, особенно гребенчатого, которого обычно называют «просянкой»; отстрел в округе ворон, сорок и других пернатых хищников-вредителей…

Петрович проснулся рано. Ныла спина, и стягивало левую ногу. Сказывались, видно, прошлые охотничьи походы, ночлеги в лодке при тягучих осенних дождях…

Старик покряхтел, поднялся и включил свет. Прошелся по избе, потер поясницу шершавыми пальцами и начал одеваться.

— Сегодня-то рано вернешься? — спросила проснувшаяся Акулина Семеновна.

— Как дела задержат…

— Все у тебя эти скандальные дела, провались они пропадом… Канителишься, а денег-то никто не платит. Хоть бы уток настрелял. Стыд от людей! Хозяин — первейший охотник, а утятины нынче еще и не пробовали, отчитывала его жена.

— Ладно, не ворчи… Сегодня привезу я тебе уток.

Петрович натянул резиновые сапоги, оделся. Наполнил флягу водой, сунул за пазуху краюху хлеба. Забрав в кладовке ружье, патронташи мешок с чучелами, направился к озеру.

…Он привычно работал длинным шестом и гнал плоскодонку к зоне покоя. Над прибрежными тростниками разгоралась заря. Постепенно оживал птичий мир. То и дело со свистом и шумом сновали утки. Завидев человека, ныряли в воду и бесследно исчезали чомги и ушастые поганки. Плескались и цокали в зарослях лысухи…

Вот и зона покоя.

На озере то и дело хлопали выстрелы, а здесь — в зоне — стояла тишина. Старик довольно улыбнулся в рыжую бородку и, прищурив карие глаза, прислушивался к выстрелам. Только вчера составил два акта-протокола на браконьеров, а у одного приезжего охотника даже изъял ружье за охоту без билета.

Вот глухо бухнул дуплет централки. Это — секретарь сельсовета Мухорин. Он стреляет всегда дымным порохом. На Длинном плесе потрескивает, как ситец рвет, двадцатка. Там охотится учитель Сизов. А у Кривой косы «булькает» одноствольная ижевка. Ну конечно же это — тракторист Черепанов. Чужих, «незнакомых» выстрелов что-то не слышно…

Солнце поднялось. Все реже раздавались выстрелы. Петрович отплыл подальше от зоны покоя и остановился у небольшого тростникового островка. Расставил чучела, замаскировался, решив, наконец, поохотиться, чтоб привезти Семеновне на жаркое парочку селезней.

Из зарослей куги появилась лысуха и, покачивая шеей, осторожно направилась к чучелам. А следом почти в центре их вынырнула красноглазка и недоверчиво покосилась на размалеванных гоголей и красноголовиков. «Да разве это дичь?» — рассуждал про себя Петрович.

Но вот справа с шумом вырвался табунок чирков-трескунков и тут же опустился у чучел. Один селезень бросился за соперником по воде, и чучела заходили, закивали головками. Петрович взвел курки, насторожился. Вот сейчас он вспугнет их и ударит в лёт… И вдруг слева, из-за куртинки широколистной тифы вынырнул болотный лунь. Скользнув над водой, он схватил самку чирка и замахал крыльями, набирая высоту…

— Ах ты, бандит! — невольно выкрикнул Петрович и вскинул ружье. Лунь встрепенулся, выпустил из когтей свою жертву и запланировал в заросли. Петрович выстрелил еще, и лунь шлепнулся в воду.

Едва перезарядил старик ружье, как откуда ни возьмись появилась пара серых ворон. Хищницы с громким карканьем кружили над убитым лунем. И опять Петрович поднял централку и раз за разом сбил ворон. А в это время над скрадом шумно взметнулась ввысь стая гоголей, намеревавшихся присесть к чучелам.

— Тьфу ты, досада какая, — огорченно сказал старик. Охота так и не удалась: простояв еще с полчаса, Петрович вздохнул и выплыл из скрада собрать чучела и убитых хищников.

«Вот и опять старухе уток не привезу. Будет воркотни да пересудов. Луня-то с воронами не поджаришь», — рассуждал про себя старик, направляя лодку в сторону берега.

Вдруг Петрович заметил, что впереди за густым тростником у лабз маячит шест. «Кто бы это мог быть вблизи зоны покоя? Уж не браконьер ли какой?» — подумал он и начал бесшумно продвигаться вперед. Вскоре человек в лодке выплыл на чистинку, и Петрович узнал в нем своего свата — Егора Леонтьевича.

«Что он тут шарит? С чего это Егор стал охотником? Правда, лодка у него есть и кое-когда по разрешению он ставит сети вблизи деревни на карасей. Но здесь-то, в этих лабзах что ему делать?» — недоумевал Петрович, наблюдая за сватом. И тут ему вспомнилось, как позавчера маленькая внучка Лена говорила, что была у дяди Егора и ела там яичницу…

— При мне жарили. Яичек у них много-много и все разные, — рассказывала Лена.

Петрович тогда не придал значения болтовне девочки, но вот сейчас… «Неужели Егор яйца уток да лысух из гнезд выбирает?»

Петрович не спускал глаз со свата. А он то заезжал в гущу тростников и терялся, то опять появлялся на чистинках и двигался вдоль лабз. Иногда почти рядом с его лодкой взлетали с криком самки уток или слышалось тревожное цоканье и шлепанье лап разбегавшихся лысух.

Старик продолжал наблюдать и плыть за сватом. И когда оказался на месте, где несколько минут назад был он, увидел плавающее на воде гнездо лысухи, свитое из тростников и листьев тифы… В нем лежало лишь одно яйцо. А рядом с гнездом тростник был собран в пучок и на вершинке завязан в узелок…

«Та-а-ак, сватушка… С опытом работаешь! У гнезд приметные узелки делаешь. Одно яичко для «подклада» оставляешь, чтобы птица не бросала насиженного места, а продолжала для тебя класть яйца, как дворовая хохлатка… Тьфу, паршивец такой!» — выругался Петрович и от волнения, присев в лодке, стал крутить козью ножку.

Покурив и успокоившись, Петрович подплыл к браконьеру.

— Здравствуй, сват! Уж не лягушек ли на лабзах ловишь?

— Здравствуй, дорогой сватушка Герасим Петрович!.. Да нет, какие там лягушки… Хотел вот… куги для циновки нарезать, — растерянно ответил Егор.

— Что ж, не нашел, что ли, подходящей? А вон сколько ее кругом! Отменная! — громко сказал Петрович и тут же перешел к серьезному разговору. — Та-а-ак… Показывай, сколько яиц собрал!

— Каких яиц? Что ты, Герасим Петрович?

— Не виляй хвостом, а то зараз отрублю! — гневно прикрикнул Петрович и подплыл к лодке свата вплотную. В лодке на дне было чисто. Только старая сеть, да пустое ведро валялись в носу. «Где же он прячет добычу?» Петрович еще раз лодку обежал взглядом и… предложил:

— Подними-ка настил!

Егор поднял одну доску настила…

— Собери «добычу» в ведро да не забудь сосчитать, — распорядился Петрович.

Егор не сопротивлялся. Он насчитал девяносто два яйца и поставил ведро в лодку охотника.

— Заплатишь ты за разорение гнезд штраф тридцать рублей да государственный иск по тридцать копеек за яичко… Вот оно как получается, — сказал Петрович. — Поезжай к пристани вперед, а я сзади.

— Да ты что это, Герасим Петрович? Неужто креста на тебе нет? Чужой я тебе али сват? — взмолился Егор.

— Не болтай пустого. Кончились твои даровые яичницы. Совсем совесть потерял. Поезжай! — с гневом сказал Петрович и оттолкнул лодку свата вперед.

До пристани сваты ехали молча. Каждый думал о своем.

На берегу оказался учитель Сизов, только что вернувшийся с озера, две колхозницы и ребятишки, сбежавшиеся посмотреть на добычу охотников.

Петрович составил акт на свата-нарушителя, в котором и расписались бывшие тут свидетели. Затем он отвел Егора в сельпо и заставил сдать собранные утиные яйца по особому акту.

ИКРЯНКА

Два года, как Петр Капитоныч Батин ушел на пенсию. Да и пора. Шестьдесят семь лет стукнуло, сдавать начал.

Капитоныч был завзятым рыболовом. Всегда за удочкой отдыхал, сил набирался. Бывало, когда еще работал, уйдет перед выходным на речку Миасс с ночевкой. Другие, частенько, притащатся туда целой ватагой с водкой и шумными песнями. А уходя с берега обратно, оставят в примятой траве и поломанных кустах пустые бутылки, порожние консервные банки да обрывки газет. Полный разгром в природе учинят, загадят, замусорят берега красавицы речки.

А Капитоныч — не-ет. Он заберется с удочками в укромный уголок, да там и разговаривает со своими рыбами-друзьями…

— Опять, опять насадку сдернуть норовишь? Негодница. Ох, уж эта проказница — серебристая плотвичка! Ага, вот так, так… Тяни смелее! Червячок отборный, специально в саду под малинкой выкопал. Стоп! Ого-о… — скажет рыболов, подсечет и вытащит на траву добренького линя либо тигристого окуня.

Полюбуется на добычу, посадит ее в сетку, что у берега к колышку привязана, и… оглянется. Уж не подсмотрел ли кто его рыбацкого счастья! Нет, тихо в кустах. Только вдали горланит подгулявшая компания…

Наловит так, бывало, хорошей рыбки, принесет домой, скажет жене:

— Сготовь-ка, Анна Степановна, поджарку! Да чтобы на постном масле, с луком и перчиком…

Мечта, мечта… А вот теперь, когда вышел в отставку, время свободного не занимать. Хоть каждый день у речки сиди. Но… прежнего удовольствия не получалось. Перевелась, измельчала рыба в Миассе. Народу стало много, а рыбку-то не каждый бережет и ценит. Сначала здесь ловили ее ряжевыми сетями во время икромета, а потом, когда крупной не стало, понаделали мелкоячейных бредней и начали выцеживать даже мелюзгу. Одним словом, не рыбаки, а хапуги!

Сейчас все чаще получалось, что просидит старый рыболов на любимых местах весь день, заглянет в ведерко, а там только с десяток мелких окуньков, ельцов, плотвичек или пескарей барахтаются.

— Эх-ма-а! — вздохнет Капитоныч, сматывая удочки и собираясь домой. — Ну, что теперь делать? На озера подаваться? Но здесь, на Миассе, я полсотни лет рыбачу, как же менять-то его? Направиться вниз, за ЧГРЭС? Пустое дело. Там разные заводы спускают в речку вредные сточные воды, и рыба совсем перевелась.

От горьких мыслей на душе у рыболова станет смутно, смутно…

* * *

Как-то в первой половине июля жена сказала Капитонычу:

— Сходил бы ты, старичок, на речку да порыбачил. Давно пирога из свежей рыбы не ели.

— Какая сейчас там рыба? Одна мелкота для кошки, — хмуро ответил Капитоныч.

— А ты сходи, испытай… Сам же всегда говорил, что рыбацкое счастье изменчиво. Вдруг хорошая и клюнет! Много ли нам надо? Килограмм рыбешки-то поймаешь, — и пирог. Только обязательно рыбу неси, тесто готовить буду, — сказала Анна Степановна.

Постоял рыболов, подумал. Защемило у него под ложечкой, потянуло на Миасс с прежней силой… Авось, добрая рыбка появилась!

— Ладно уж, схожу, — согласился он.

Пришел Петр Капитоныч на место, забросил удочки. Вроде все кругом, как и раньше. Тихо катится речка, играя на солнце серебром мониста. Хрипло надрывается коростель на мокрых лугах. Шуршат крыльями синие стрекозы, гоняясь друг за другом у куртинки осок… А рыбы как не было, так нет! Тормошит и объедает насадку какая-то мелочь. Ловились только пескари сантиметров по десять — двадцать длиной. Вытащит Капитоныч такую добычу и разглядывает, словно первый раз повстречался… Тело брусковатое, песочного оттенка. Глаза с желтинкой, а по верхней части туловища и плавничкам рассыпаны черноватые пятна. В углах рта по усику, а нос толстый, как… у их бывшего кладовщика Семена Васильевича.

— Кому ты нужен и зачем на крючок вешаешься? — сердито спросит старик пескаря, бросая в ведерко.

…Уж солнышко высоко поднялось. Забеспокоился Капитоныч. «Перестоится тесто у старухи, уж лучше сходить в магазин, да купить камбалы либо морского окуня», — лезли в голову мысли.

Вдруг поплавок у правой удочки медленно пошел к прибрежной траве и скрылся в воде… Капитоныч сделал подсечку и почувствовал, что на крючке крупная рыба… Вмиг преобразился. В глазах вспыхнул огонек, рука окрепла. Он начал уверенно вываживать сильно сопротивлявшуюся добычу. То при натянутой снасти отпустит ее подальше, то плавно сдержит и поведет к себе. Капроновая леска булатной сталью резала воду и пела. Вот именно пела! Такую песню не каждый слышит и понимает. Но вот сдалась-таки рыбина, подошла к берегу, где опьяневший от счастья рыболов принял ее подсачком…

— Линь! Ох ты, радость моя! Да как ты меня уважил! А хорош, килограмма на два… Вот и пирог-пирожище! Ну, не бейся, не бейся дружок, дай я на тебя погляжу, — суетился Капитоныч.

А линь растянулся на траве жирной лепешкой и, раздувая яркие жабры, косил рубиновым глазом, топорщил усики. Весь-то он словно отлит из червонного золота с зеленоватой поволокой. Только брюхо серое, а плавники темные…

— Красавец ты мой! — сказал опять Капитоныч и хотел взять драгоценную рыбку, чтобы опустить в сетчатый садок у берега. Линь встрепенулся, и на анальный плавничок у него тонкой цепочкой вышла мелкая желтая икра…

Капитоныч вздрогнул, словно кто толкнул его под бок. Растерянно прошептал:

— Самка… икрянка!

В голове старика зароились, затанцевали разные мысли. Из прочитанных книг он вспомнил, что одна самка линя может иметь от трехсот до шестисот тысяч икринок. Что мечут они свою липкую икру как раз сейчас, при температуре воды восемнадцать-двадцать градусов.

— Как же теперь? Вот ведь задача-то какая…

Он вспомнил также, как браконьеры уничтожали здесь самок линей ряжевыми сетями во время их икромета, отчего и обезрыбел родной Миасс. И сердце у него тревожно сжалось, руки задрожали.

— Может, ты последняя в реке осталась, а я… а я на пирог тебя словил! — сказал опять старик в тяжелом раздумье. Присел перед икрянкой на корточки, для чего-то дотронулся заскорузлым пальцем до ее холодного, липкого тела.

— Нет, не надо мне икряную рыбу. Живи на здоровье, да… линят разводи! — наконец решительно заявил Капитоныч.

Он бережно поднял икрянку, поднес к воде, отпустил. Рыба повернулась вверх спиной, справилась и ушла в темную глубь Миасса…

…Капитоныч больше рыбы не ловил. Направился домой. И хотя он шел без добычи, всю дорогу улыбался, что-то бормотал в сивую бородку. На душе старого рыболова было легко и радостно, как в большой праздник.

БЕЛЫЙ КЛОК

Ивану Федоровичу не сидится дома. Вот и нынче он уже в который раз приходит в Аракульский пионерский лагерь. Этот худенький, подвижный старичок рассказывает то о жизни народа до Октябрьской революции и гражданской войне на Урале, то о природе и ее охране. Ребята любят деда, и в лагере он избран почетным пионером…

Сегодня, отправившись с отрядом за грибами, дед провел ребят по Аракульской горе до скалистой вершины, называемой «шиханом». Детям очень хотелось посмотреть здесь на каменные «Чаши эльфов».

Они долго любовались причудливыми памятниками природы.

— А вон та скала совсем как мохнатый медведь! — сказал кто-то из ребят.

— Иван Федорович, а медведи есть в этих лесах? — задала вопрос одна девочка с русыми косичками.

— Раньше водились… Еще в 1905 году, когда мне было восемнадцать лет, я участвовал в охоте на медведя. Убили мы его во-о-он там, левее, у озера Иткуль…

— Ой, как это интересно! Расскажите, Иван Федорович, расскажите! — дружно запросили ребята.

И почетный пионер рассказал…

— В то время я работал на Воздвиженском стекольном заводе, что на берегу озера Синара, а в свободное время охотился. И вот появился в наших лесах медведь. Хищник был старый, опытный и… с отметинкой. У него на левом плече имелся старый шрам от драк с другими зверями, и в этом месте рос большой пучок седых волос, за что его и прозвали — Белый клок.

Не мало тогда пролили слез воскресенские женщины, оплакивая задранных медведем коров и лошадей!

В ту осень мой дядя недалеко от своего покоса нашел его берлогу. Косолапый лежку-то на зиму изготовил, но где-то еще бродил, не ложился. Дядя не был охотником и о своей находке ни с кем не говорил. А когда выпал снег и установился санный путь, он, поехав за сеном, вспомнил о медведе и решил по простоте своей проверить, залег ли зверь. Остановил лошадей, крикнул сыну:

— Стой, Алешка! Подожди меня здесь, я сейчас…

Поманил за собой дворовую собачонку Катышку и направился в горку. Не доходя до чела[3] берлоги метров пятнадцать, остановился. Достал из-за пазухи кусок хлеба, показал его собаке, крикнул: «Возьми, Катышка!» — и бросил хлеб к берлоге…

Чутко спавший зверь, видимо, заслышал голос человека, насторожился. А потом, видать, учуял и подбежавшую собаку. И вот вывалился из берлоги огромный медведь с белым пятном на плече… Рявкнул и кинулся к лошадям. Перепуганный Катышка с громким визгом бросился наутек…

Дядя остолбенел от страха, присел на месте… Потом опомнился, закричал:

— Алешка, медведь! Алешка, медведь!..

Почуяли лошади хищника, рванули и понеслись в лес без дороги… Поломали оглобли, порвали сбрую, опрокинули воз.

Возвратился дядя домой с сеном поздно ночью. Сразу же прибежал ко мне, разбудил, рассказал о встрече с медведем. «И как только, Иванко, не задрал меня зверь? — говорил он. — Ведь рядом был. Диво дивное… Видно, еще жить буду!»

Захотелось мне испытать счастье, поохотиться на медведя. Раньше приходилось слышать, что зверь, поднятый с берлоги в зимнее время, редко возвращается обратно, а ложится где-нибудь в другом месте. Лежит там чутко и при первой опасности уходит дальше, шатуном становится.

Снег тогда был всего сантиметров десять-пятнадцать, Ходить зверю легко. Чтобы взять его, нужны хорошие собаки, которые смогли бы задержать медведя до прихода охотников. Вот и пригласил я с собой любителей охотников: местного волостного фельдшера Шишкина и лесника Родионова. У обоих были охотничьи собаки. Особенно хвалили собаку Шишкина.

Через день дядя показал нам берлогу. Медведя здесь, конечно, не оказалось. Зверь ушел в сторону Иткуля. Пошли по следу. Собаки убежали вперед. Прошли так километра три, услышали впереди лай и визг собак. Поспешили вперед, а к нам уже во всю прыть неслась рослая собака Шишкина. Поджала хвост, прячется за хозяина… Хваленая охотничья собака перепугалась зверя. Вот так помощник!.. Взглянул Шишкин на нас, опустил глаза, ничего не сказал. А маленькая собачка Родионова оказалась храбрее. Но разве она одна могла задержать хищника? Тявкает где-то впереди, идет за медведем. Дает нам знать, где находится Белый клок. Хоть за это спасибо!

Так подошли к новой лежке стервятника, с которой подняли его собаки. Оказалось, что косолапый разрыл старый муравейник возле толстой валежины и лежал в этой яме.

Зверь на выстрел нас так и не подпустил. В километре от деревни Ключи нас захватили сумерки и, бросив погоню, мы ушли ночевать к башкирам. Зашли в избу приятеля-охотника Байгазы. Поужинав, Шишкин и Родионов отказались от дальнейшей охоты и, наняв лошадь, уехали домой. Я остался один…

— А-яй!.. Зачем пошел домой, какой это охотник? Кончать надо зверя! Моя Сайфулла Давлетшин позовем, ева собака больно хорош. Вместе пойдем! — решительно заявил старый Байгаза и вышел из избы.

…Старый Байгаза, Сайфулла, которого русские звали Савкой, и я рано утром вышли в лес. У Байгазы была его знаменитая по округу лайка Караклок, а у Савки — Оклай. Обе собаки отлично работали по медведю и лосю. Байгаза и Савка жили в большой нужде, ружья у них были шомпольные. Для зарядки таких ружей требовалось немало дорогого на охоте времени. Но оба башкирина были честными и надежными товарищами, смелыми и опытными охотниками.

Пришли на вчерашний медвежий след. Натасканные по зверю собаки вначале особой активности не проявляли, но через полкилометра вдруг бросились вперед и скрылись в лесу. Вскоре раздался их яростный лай. Мы поспешили на шум — и вот перед нами открылась незабываемая картина…

На лесной полянке сидел крупный медведь с белым пятном на левом плече и передними лапами отбивался от наседавших собак. Иногда он делал броски, но опытные лайки увертывались от зубов и лап хищника, стараясь заскочить сзади и схватить врага за «штаны»… Порой то Караклок, то Оклай, задетые когтями стервятника, пронзительно взвизгивали, и нам уже казалось, что погибла собака, зацепил и смял ее хищник. Но… нет! Секунда, вторая — и обе лайки, как пушистые мячи, вновь атакуют великана. Белый клок грозно фукает, рычит, а они кружат и кружат его в яростной, ревущей свистопляске, раскидывая снег…

— Э-э-эх! Хороша… Злой собака, шайтан[4] собака, — восхищенно сказал Савка.

— Айда, Иван! — крикнул мне Байгаза, направляясь вперед.

Мы подошли к медведю всего метров на пятнадцать — двадцать, но стрелять нельзя. Лайки, завидев нас, совсем ожесточились, и была опасность при выстрелах ранить и их. Но вот и Белый клок заметил нас, метнулся в сторону, оторвался от собак…

Грянули выстрелы…

Зверь бросился в сторону Байгазы. Тот хотел отскочить, но запнулся о куст таволожника и упал. В тот же момент смертельно раненный медведь грохнулся на снег и придавил старика. Раздался приглушенный крик:

— Алла-а-а!..[5]

Савка охнул, отбросил в сторону разряженную шомполку, выхватил из-за опояски топор. А я трясущимися руками перезаряжал централку.

Прошли какие-то секунды, и мы с Савкой уже у медведя. Но что это? Караклок и Оклай ожесточенно вцепились в мохнатое чудище, рвут его так, что клочья летят, а оно и не шелохнется! Голова Белого клока запрокинулась в сторону, на снегу все шире расползается алое пятно крови… Мелькает догадка — да он же мертв! Ну, конечно! Вон и уши у него ослабли и торчат, а не прижаты злобно к голове…

— Кончал!.. Бери давай, тащи! — крикнул Савка и уцепился обеими руками за заднюю лапу зверя.

Мы опрокинули тушу Белого клока и освободили Байгазу.

Товарищ лежал, уткнувшись лицом в снег. Рядом валялась его шомполка. Охотник шевельнулся, поднял голову, вздохнул.

— А, ба-а-а!.. — сказал он, поглядывая на хищника. — Моя думал, совсем кончат бедный Байгаза! — и засмеялся долгим, счастливым смехом.

Тогда так же радостно рассмеялся и я с Савкой…

…Закончив рассказ, Иван Федорович взглянул на ребят. Разные чувства прочел он на их лицах: охотничий азарт, страх, сожаление, радость победы. Кто-то захлопал в ладошки и крикнул:

— Ура!.. Так его и надо, хищника!

Иван Федорович улыбнулся и продолжал:

— Да, Белый клок был вредным хищником. Он превратился в стервятника, пристрастился к мясу домашних животных. Но не все медведи такие. Их главное-то питание растительное: стебли многоцветников, разные коренья, ягоды и так далее. Сейчас, ребята, косолапых мишек осталось мало в уральских лесах. Чтобы их сохранить в нашей области, охота на медведей запрещена. Только по особым разрешениям охотничьей инспекции истребляют тех из них, которые, как Белый клок, становятся вредными и опасными хищниками.

ЧАЙКА

Едва стемнело, как на полевом стане колхоза «Путь Ленина» вспыхнул яркий костер. Вокруг него собрались колхозники и механизаторы. Раскрасневшись у огня, бойкая колхозница Оля Пруткова готовила артельную уху из только что привезенной с озера рыбы.

Помахивая пушистым хвостом, вблизи костра крутилась собака бригадира Ежова и умильно посматривала на нарезанный к ужину хлеб.

— Что, Тузик, проголодался? Потерпи немного, меня Оля тоже еще не кормит, — пробасил хозяин и потрепал собаку по спине.

Вдруг Тузик вскочил, навострил уши и с лаем бросился в темноту ночи.

— Нельзя, Тузик, назад! — строго прикрикнул Ежов.

К костру тяжело подошел худенький, белокурый парень с ружьем за плечом. Поздоровавшись, он спросил, можно ли переночевать на стане, и, не дожидаясь ответа, присел у костра.

— Что, упарился? — участливо спросил тучный Ежов. — По всему видать, на охоте был?

— Чуть тепленький… За день-то километров тридцать исколесил, — ответил охотник, положив на землю ружье и стал снимать рюкзак и сетку с дичью.

— Откуда будешь-то? — спросил Ежов.

— Троицкий я, с жиркомбината, Степан Котлованов… Отпуск у меня, вот и решил побаловаться — с ружьем побродить, — ответил парень.

— А у тебя с документами в порядке, охотничий билет есть? — уже строго спросил бригадир, всматриваясь в сетку с дичью.

Котлованов полез рукой в боковой карман.

— Ну ладно. Верю. Вот только… зачем ты чайку-то подшиб? — пробасил Ежов, показывая на сетку охотника, в которой лежали две утки и обыкновенная чайка.

— Чайку? Да так… она же вредная, рыбу ловит, — ответил Котлованов.

— Откуда это вы узнали, молодой человек, что чайка — вредитель? — вступил в беседу агроном Борисов. — А известно ли вам, что чайки не только питаются рыбой, но и собирают на пашне массу разных червей, жуков и их личинок, ловят на лугах кузнечиков? Даже мышей и сусликов промышляют? В специальных прудовых хозяйствах, где в мелких прудиках выращивают малоподвижного карпа, чайки, конечно, вылавливают мальков, а на озерах им больше достается больная рыба.

— Вот уж не думал… — с сомнением пробормотал Степан.

— Василий Яковлевич, — обратилась к Борисову Оля, — у нас же разные чайки, может, эта вредная…

— Насколько не изменяет мне память, у нас в области бывают на пролете или гнездуют одиннадцать видов из отряда чаек, — ответил агроном и продолжал: — Чайка сизая, малая, обыкновенная, белокрылая, хохотунья, черная крачка, речная крачка, малая крачка, белощекая, поморник длиннохвостый и поморник короткохвостый… И я не знаю такой чайки, которая бы приносила только вред. А особенно эта — обыкновенная чайка.

— А вот давайте проверим, что сегодня ела эта чайка! — неожиданно предложила Оля, отрываясь от котла с кипящей ухой.

Чайку быстро вскрыли. В желудке у птицы оказались две мыши-полевки… Незадачливый охотник был пристыжен и больше не оправдывался. Разговор как-то сам собой пошел о чайках и вообще об охране природы.

— Когда работаешь на пахоте, так эти чайки, вместе с грачами и галками, стаями вьются над свежими пластами опрокинутой земли, разных червей и личинок собирают, — сказал тракторист Баруздин.

— Да, а какая исключительно коллективная, дружная и смелая эта птица, — перебил его Борисов. — И глаз у чаек острый. Как только завидят хищника, поднимут такой крик, что за несколько километров слышно… Всех предупредят об опасности и не угомонятся, пока не прогонят из своих владений вредного зверя или птицу. Помню один случай… Удил я как-то рыбу на озере Чебаркуль. Впереди на маленький, каменистый, голый островок опустился, вероятно, отдохнуть орел-беркут. Страшного хищника не могли не заметить летавшие вблизи чайки. Они подняли тревожный гвалт. А вскоре уже целая туча белокрылых чаек смело атаковала царя птиц — орла. Они кружили над ним, налетали и ударяли крыльями… Не выдержал орел такого дружного напора, взмахнул крыльями, да и поспешил удрать. А чайки с победным криком проводили его до самого берега. Словом, себя чайки в обиду не дадут. Да и не только себя. Ведь не случайно возле колоний чаек любят гнездиться разные утки. Чайки всегда предупредят их об опасности, прогонят хищника.

— Я как-то на озере подъехал к колонии чаек, так еле-еле выбрался, не рад был… Оглушили, негодницы, криком, всю лодку и меня самого забросали пометом, — под общий смех сказал Баруздин.

— Вот они, чайки-то, какие! — воскликнул Ежов. — Ты, Степан, — охотник, а не знаешь, видать, закона, по которому за отстрел чайки на тебя надо акт составить. Охотничья инспекция оштрафует за это, да еще взыщет за ущерб природе. Еще говорил, что у тебя отпуск, и ты решил побродить с ружьем да «побаловаться». Вот оно, баловство-то, к чему может привести. Ладно, уж на первый случай пусть будет тебе предупреждение…

— Охотник всегда должен помнить, что в его руках не ухват, а огнестрельное оружие. И если применять его он будет, не зная охотничьих законов, то натворит больших бед в природе, — вмешался в разговор Борисов.

Степан молчал… Ему было стыдно.

— Уха поспела, товарищи! Присаживайтесь! Ну что вы на охотника-то все навалились? Сказали, поругали и хватит, — пришла ему на помощь Оля и, обращаясь к парню, ласково добавила: — Садись, похлебай ушки горяченькой. Вот ложка, хлеб… Устал ведь!

— Давай скорее! Караси остынут!.. — похлопал его по плечу Ежов.

НЕ ВСЕ ХИЩНИКИ ВРЕДНЫ

Хищный канюк съел пойманную полевую мышь и уселся на телеграфный столб, чтобы отдохнуть. В это время из кустов просунулся ствол ружья и раздался выстрел… Дробь щелкнула по столбу, но птицу не задела. Испуганный канюк улетел. Из зарослей вышел охотник Яблочкин. Он с досадой плюнул и посмотрел вслед хищнику.

— Ты в кого стрелял? — строго спросил пожилой лесник Сизов, подойдя к нему.

— В ястреба… У нас в коллективе охотников объявлен конкурс по истреблению хищников. Кто больше их настреляет, тот и премию получит, — ответил Яблочкин. — Вот мой охотничий билет.

Сизов взял охотничий билет, положил в карман, сказал:

— Я передам охотбилет председателю вашего коллектива и расскажу, в кого ты стреляешь. Пусть тебе там сделают экзамен.

— Почему так?

— Потому что не все хищники вредны. Вот этот канюк (сарыч) или, скажем, сова приносят большую пользу, истребляя мышей, сусликов и прочих вредителей сельского хозяйства.

— Кого же тогда стрелять? — растерянно спросил охотник.

— Болотных луней, так как они нападают на водоплавающую птицу. Очень вредны ястреб-тетеревятник и ястреб-перепелятник. Мало пользы и от ворон с сороками, которые разоряют гнезда других птиц, нападают на птичий молодняк.

— Не знал я этого, — сознался Яблочкин.

— Не знал? Вот это и плохо. Какой же ты охотник? С ружьем в руках ты можешь натворить много вреда в природе, — заявил лесник и, повернувшись, ушел своей дорогой.

Яблочкину стало стыдно… Он вышел на тракт и направился домой.

ПУШИСТЫЕ «ТАПИРЫ»

Егерь Федосей Ефимыч за обедом весело сказал:

— Ну вот, в Челябинск хохули прилетели. Телеграмму получил.

— Какие еще хохули? — спросила жена, наливая суп в миску.

— Выхухоль… Драгоценные зверьки. Развести их хотят в нашей речке.

— Папка, а они большие? — спросил сынишка Игорь. — Да нет, с котенка… Весом меньше полкило. А длиной с четверть да голый хвостик такой же. Вот и вся хохуля…

— И чего тогда в них нашли хорошего? Лучше уж разводили бы чернобурых лисиц. Из одной шкурки — воротник, а тут… вся-то хохуля с ребячью рукавичку, — со смехом заявила жена.

— Мал золотник, да дорог. Выхухоль-то только в нашей стране и водится. Первейший пушной зверек. Это понимать надо, — возразил Федосей Ефимыч.

— Папка, мне их покажешь? А где они жить будут? Чем питаться? — засыпал вопросами Игорь.

Мальчик так увлекся новостью, что перестал есть и не спускал карих глаз с отца.

— А ты ешь, Игорек. Все увидишь и мне первым помощником будешь. Позовешь и своего дружка Кирю. Работы вам хватит, — успокоил сына Федосей Ефимыч.

* * *

Речка Уй спокойно несет воды по лесостепной полосе области. Местами, на поймах, она разливалась в тихие заводи. Здесь в воде отражались задумчивый ракитник, осока-резун, пушистоголовый тростник.

Осень позолотила пойму. Большинство деревьев оголилось, травы поникли. Многие птицы сбивались в стаи для отлета на юг.

На берегу речки шла необычная работа. Федосей Ефимыч с помощником Проней готовили искусственные норы для расселения выхухоли.

Через каждые двадцать метров, в мягком илистом грунте, от уреза воды прокапывали траншейки до двух метров длиной. В конце траншеек на сухом месте делали гнездовые расширения размером тридцать на тридцать сантиметров. Затем вся траншейка закрывалась сверху дерном. Только над гнездом временно оставлялось отверстие.

Старшим помогали и ребята. Вооружившись сачками и ведрами, они собирали для зверьков корм: моллюсков-прудовиков, беззубок, катушек, пиявок, личинок, водных насекомых, раков и даже дождевых червей. Срывали такие водные растения, как стрелолист, хвощ, ежеголовка, которые встречались в заводях. Все это приносили к шалашу-базе, помещали в бочонки с водой…

— Надо больше ракушек собирать! — сказал Игорь, помогавшему другу Кире.

Он весь вечер говорил с отцом и все знает.

— А хлеб они едят? — спросил Киря, выбирая из ведра катушек.

— Плохо… Только если в молоке смочить. Вот к выпуску привезут еще свежей рыбы. Это лучше хлеба.

— Хохули рыбу ловят?

— Сами-то не ловят, а если готовая лежит, то лакомятся, — объяснил Игорь.

— Да куда им столько разной пищи? — удивился Киря.

— Все подберут… Папка говорит, что они едят через каждые три-четыре часа. А одному зверьку за сутки требуется пищи столько, сколько он сам весит. Понял? — спросил Игорь.

— Понял, а сколько их привезут?

— Семьдесят.

— Так, где же для них корма такого насобираешь? — растерянно спросил Киря.

— Стараться надо! Пошли.

Ребята побежали к заводям собирать ракушки…

* * *

…Выхухолей привезли к вечеру. Автомашину сопровождал пожилой мужчина-охотовед в стеганой куртке и шапке. Зверьки сидели в транспортных фанерных клетках. Им дали разной пищи и хорошо накормили перед выпуском. Потом охотовед распорядился, и клетки перенесли к искусственным норам.

Все торопились с последними приготовлениями. Ребята сгорали от любопытства, Игорь нетерпеливо спросил отца:

— Когда же выпускать? Уж вечер…

— А вот когда солнышко зайдет, тогда и выпустим.

— Почему?

— Чтобы зверьков ненароком не схватили ястреба или другие хищники.

Вечерняя заря зажгла румянцем речные заводи.

— Начнем, товарищи! — распорядился охотовед.

Он приоткрывал крышку ящика и доставал горсть сухой подстилки, которую Федосей Ефимыч переносил в гнездо искусственной норы. Отверстие над гнездом закрывалось дерном.

Потом охотовед брал зверька за длинный хвост и садил у входа в нору возле речки. Зверек убегал в нору.

У каждой норы ребята раскладывали запас кормов, в который входили и куски свежей рыбы…

Игорь и Киря ахнули, увидев первого зверька.

— С хоботом, как… тапир! — вскрикнул Киря.

— Ага… Но у хохули лапы с перепонками, — заметил Игорь.

— А хвост! Как у змеи с роговыми чешуйками… Только плоский. И слепой!..

— Безухий!.. Вот так чудо-зверь, пушистый тапир!..

— Пушистые тапиры, говорите? — с улыбкой переспросил ребят охотовед. — Меткое сравнение, но только по хоботку… Да, Федосей Ефимыч, запретите на пойме пастьбу скота. Животные ногами могут отоптать и разрушить норы, и зверьки погибнут. По решению исполкома заказник по выхухоли здесь на два километра. Остолбите его. Оповестите население, что здесь запрещается ловля рыбы сетями, вентерями, мордами. Да и с хищниками борьбу организуйте. Отстреливайте ястребов, ворон. А зверьков регулярно подкармливайте, пока не освоятся.

— Понятно. Инструкция у меня имеется, — сказал егерь.

Работы по выпуску были закончены уже в темноте. Все уехали на автомашине в поселок. В шалаше на пойме остался только сторож.

* * *

Прошло десять дней. На месте шалаша сторож уже устроил теплую землянку с нарами и железной печкой. Ребята часто бегали к нему, чтобы понаблюдать за жизнью «пушистых тапиров», подкормить их.

Переселенцы с далекой Оки уже устроили себе постоянные норы. Вечерними сумерками Игорек и Киря встречали хохуль на отмели, где те разгрызали добытую из воды ракушку, или прямо на воде заводей. Для отдыха зверьки всплывали здесь на поверхность, часто выставив наружу только удивительно подвижный хоботок. И каждый разу ребят появлялось на душе радостное чувство от сознания, что и они помогли здесь обжиться зверькам-переселенцам.

ХАТКИ НА ОЗЕРЕ

Интересный зверек ондатра! Весом всего на килограмм, а когда густую темно-рыжую шерсть распушит, то с большого кота покажется. Хвост у нее длиной сантиметров двадцать пять, широкий, ребристый, как сабля, с чешуйчатой кожей. Сидит ондатра где-нибудь на лабзе, пыжится, усатой мордочкой поводит, а рядом хвостище, словно змея. Думаешь другой раз: для чего такому милому зверьку безобразный, противный хвост?

Но без хвоста, оказывается, не ныряла и не плавала бы она так проворно, что тебе бобер…

Ондатра — грызун. Питается тростниками, осокой и другими водными растениями и их корневищами. Сколько пищи-то надо?

Но жить этот ценный пушной зверек может не в каждом водоеме. Зимой он обитает в береговых норах или в искусно сооруженных хатках из водной растительности, высотой более метра. На поверхность совсем не выходит. Скрытно живет, с опаской. Из своего жилья сразу под лед уходит, где и добывает пищу. А если водоем мелкий, зимой промерзает до дна, то и ондатре конец. Такое озеро или болото кладбищем ей становится… Хоть и много корма, да с голода помрет! Потом так: если у озера берега низкие, болотистые или с песчано-галечным грунтом, который осыпается и заплывает, то и норы не сделаешь. А если на водоеме нет лабз — плавучих камышовых остатков, высоких кочек и других опор для устройства хаток, то и их не построишь. Затонут хатки…

Обо всем этом хорошо знал рыбак Егор Болонин. Приехал он на Южный Урал с Балхаша, где не только рыбу ловил, но промышлял и зверьков.

Каждый раз, когда Болонин выезжал на озеро Песчаное выбирать сети, вспоминал Балхаш, ондатру. Ему казалось, что вот сейчас появятся зверьки и начнут волочить за собой по воде пучок тростника для хатки, фыркая усатой мордочкой. Но на озере Песчаном ондатры не было.

«Пустой водоем, только для карасей и пригоден, — думал Егор. — Берега низкие, песчаные — норы не сделаешь. На озере только большие заросли тростников, рогоза и камыша. Лабз нет, кочек тоже — хатки не построишь»…

— Нет, видно, навсегда распрощался я с ондатрой, — с грустью сказал вслух рыбак, прогоняя лодку по тростниковым редникам.

Вечером, собравшись на стане, Болонин завел разговор об ондатре.

— Водится на Урале ондатра, кто знает? — спросил он.

— Ондатра? — удивился его напарник, пожилой рыбак Лука Максимыч. — Полно, особенно в восточных и северных районах.

— Я читал как-то в газете, что ондатра у нас в заготовке пушнины третье место занимает. Только кроту да красной лисице уступает. Каждый год десятки тысяч ее добывают, — сказал другой рыбак — молодой паренек по имени Кирилл.

— Что, по ондатре соскучился, что ли? — спросил Лука Максимыч.

— Да, соскучился, Максимыч. Не плохо бы развести ее здесь, да, кроме карасей, и пушнину сдавать, — ответил Болонин.

— Ну ее к монаху, — возразил старик. — Она рыбу жрет и сети рвет.

— Здорово живем! — горячо заговорил Болонин. — Балхаш, какое озеро? Море! Так там и ондатры полно, и рыбы не счесть. Но рыбу она не ест и за ней не гоняется. А что сети рвет, так близко к ее жилью не ставь. Каждый зверушка жить хочет. Вот и она дырку проделает, из ловушки вырываясь.

— А часто дырки-то бывали? — со смехом спросил Кирилл.

— Редко. Мы к тростникам с сетями не лезли. Вот наше Песчаное для жизни ондатры не пригодно. Но… если бы зверьки появились здесь, я бы помог им устроиться! — заявил Болонин.

— Не горюй, скоро и сюда ондатра перекочует. В соседних-то озерах она есть. Везде эта нечисть расходится, — безразлично сказал Лука Максимыч.

Болонин улыбнулся и, чтобы подзадорить старика, заметил:

— А какое у ондатры мясо чистое, вкусное, жирное.

На Балхаше мы частенько его жарили!

— Тьфу, басурманы, крыс со змеиным хвостом лопали! — сердито отплюнулся Лука Максимыч и вышел из балагана.

…Наступила весенняя пора. Лед на Песчаном озере растаял. Караси увидели солнце, зачуяли свежую воду, поднялись со дна, в поисках корма стали бродить по водоему. Начался промысел рыбы.

Болонин сложил в лодку сети и поехал вдоль старых, желтых тростников.

Кругом кипела жизнь… На разные голоса кричали утки и лысухи. Чибис, кувыркаясь в воздухе, с шумом налетал на ворону, что-то долбившую у воды. В поле гудели тракторы.

Вдруг внимание Егора привлекли толстые корни тростника. «Чем же они выворочены со дна? Льдом? Не может быть», — подумал он и подъехал ближе. Старая «закваска» охотника-ондатролова сохранилась у него. Он привык видеть на водоеме следы, которых не замечали другие. Болонин наклонился и схватил за корни рукой.

— Ондатра! — обрадованно вскрикнул Егор. На корнях была явная погрызь зверька.

— Значит, появились и здесь, милые… Где же вы? — оглядывал заросли Егор. Но тростники тихо покачивали пушистыми метелками и не выдавали тайны.

«Потом поищу», — решил он и, проехав до мыса, начал раскидывать сети.

Управившись с сетями, Болонин возвратился к зарослям и бесшумно поплыл вдоль кромки. Еще одна куча корневищ… От нее расходились волны. Темно-рыжая усатая головка показалась рядом с ней. Ондатра!

«Но почему она такая темная? Ведь на Балхаше рыжая», — удивился Болонин и тут же вспомнил семинар ондатроловов и слова охотоведа о том, что чем севернее живет зверек, тем мех его темнее. В Карелии, например, мех ондатры почти черный…

— Ах ты, любезная, где-нибудь близко и подружка есть? А где жить-то будете? Ладно, помогу я вам, переселенцам, — радостно сказал старый ондатролов и быстро погнал лодку к стану.

Весь день рыбак работал с топором и лопатой. Ему помогал Кирилл. На ближнем выпасе для скота они выкорчевывали березовые пни с корнями и переносили их к лодкам. К корягам привязали камни. Положив их в лодки по пять штук, выехали к месту, где встретились зверьки. Болонин тщательно подбирал такие участки, где кормов было много и глубина не менее полутора метров. Тогда любая суровая зима не проморозит тут воду до дна и не будет голодной для зверьков.

— Давай сюда одну, Кирилл, — сказал Болонин, помогая парню.

Пробираясь вдоль берега метрах в ста друг от друга, они установили в зарослях коряги — опоры для будущих хаток. На обратном пути разговорились.

— А найдут их зверьки? — спросил Кирилл, думая об опорах.

— Найдут! Ондатра очень любопытна. Везде пролезет, все посмотрит… Надо и в твоем участке их понаставить. Разведем зверьков, окажем природе помощь и в долгу не останемся. Вот осенью мы заканчиваем ловлю карасей и уезжаем до весны. А можно будет почти до конца февраля ондатру промышлять.

— Да, это хорошая работа, завлекательная, — соглашался Кирилл.

— Но коряги — это еще не все. Здесь для ондатры очень мал выбор хороших кормов. Вот нет, например, кувшинки и кубышки. Ты знаешь их?

— Это с широкими листьями-то? — спросил парень.

— Да. У кувшинки листья шире, корешок их круглый, цветы белые. Ее еще лилией называют. А у кубышки листья меньше, корешок трехгранный, цветы желтые. Их корневища самые питательные для зверьков. Они толще и мучнистее тростниковых. Эти растения обычно приживаются за поясом тростников, заходят в большую глубину. Если развести здесь, то для ондатры Песчаное станет первейшим водоемом.

— А как их разводить? — поинтересовался Кирилл.

— Совсем просто. В мае у них на корневищах образуются ростки новых листьев. Надо их выкорчевать в соседних озерах и посадить здесь. А потом они размножатся.

— Как, семенами?

— Да. Плод у кувшинки к осени созревает и лопается, а семена, окруженные воздушным слоем, всплывают и разносятся по водоему ветром, волной. Потом они опускаются на дно, и весной следующего года прорастают на новом участке. А у кубышки семена липкие и плавают на воде комочками. Они пристают к лапкам водоплавающих птиц и растаскиваются ими по озеру. Потом отрываются, тоже опускаются на дно, а весной прорастают.

— Значит, потом и утки нам помогут? — обрадовался Кирилл. — Интересно все это… Я буду помогать вам, Егор Федорович. Разведем ондатру и новые растения…

Через несколько дней рыбаки заготовили на соседнем озере корневища кувшинок и кубышек с ростками свежих листьев. Они посадили их за тростниками, опустив на дно с грузиками из камней.

Десять дней ушло на установку новых коряг — опор для хаток. А спустя неделю зверьки уже начали устраивать на них хатки. Укрывшись где-нибудь в сторонке. Болонин и Кирилл часто наблюдали за работой трудолюбивых зверьков. Ондатры то плавали, держа в зубах стебли и листья тростника, то ныряли и доставали со дна мох. Потом они деловито укладывали свою ношу на корягу, умывались передними лапками и снова опускались в воду.

Весной поселилось на озере четыре семьи. Одна на участке Кирилла и три у Болонина. Все конусные хатки имели высоту около метра. Издали они походили на маленькую копешку болотного сена. И Кирилл называл их «индийскими вигвамами».

В конце мая у самок появился первый приплод. Молодняк рос быстро. Молодых ондатр можно было встретить на хатках, на кормовых «столиках» — наносах тростника на воде.

— А сколько за лето детенышей выкармливает одна семья? — поинтересовался как-то Кирилл.

— На Балхаше, например, до шестнадцати штук, — ответил Болонин. — А здесь на Урале, говорят, ондатры котятся от двух до трех раз, но за лето молодняка бывает не меньше, чем на Балхаше. За каждый окот самка приносит детенышей больше, чем на юге.

Осенью началось расселение ондатр. Молодежь уходила из родных гнезд и строилась самостоятельно. К ледоставу на Песчаном красовалось двадцать шесть хаток!

…Прошел год. На озере выросли уже целые поселения «индийских вигвамов». Хатки появились во всех крупных зарослях водоема. Поздно осенью рыболовы закончили добычу карася, убрали сети. К Болонину пришел Кирилл. Старый ондатролов подвел его к большому ящику и сказал:

— Не думал, что мне еще придется ондатру промышлять. Но все снаряжение с Балхаша привез. Вот и пришло время. С первого ноября и начнем с тобой промысел. Сегодня я покажу тебе, как ловить зверьков и обрабатывать шкурки.

СВЕЖАЯ ВОДА

Озеро Чебачье — не большое и не глубокое — раскинулось среди лесистых холмов. Кроме карася — завсегдатая почти любой лужи, в нем водились чебак и окунь. Летом и зимой рыбаки ловили здесь рыбу.

Зима выдалась суровая. Толстый лед сковал озеро. У берегов, из-под глубокого снега, виднелись только пушистые метелки тростников. Весь январь и февраль на озере не было видно рыболовов. И лишь в конце марта Гриша пришел с отцом на Чебачье рыбачить удочкой.

С большим трудом пробил отец прорубку, и вода с шумом ринулась вверх. Она была мутной, с тухловатым запахом. В лунке заметались жуки-плавунцы, а за ними появились и окуни с чебаками. Рыба лезла в прорубку, хватала ртом воздух, перевертывалась вверх брюшком.

— Замор в озере! — крикнул отец. — Вот несчастье-то!

— Какой замор? — спросил Гриша, ничего еще не понимая.

— Рыба задыхается… Вода-то испортилась. Не хватает в ней кислорода, рыбе дышать нечем. Видишь, в прорубку сама лезет?

— Что же теперь будет? — растерянно спросил Гриша.

— Надо больше прорубок сделать, спасать рыбу… Ты, Гриша, сачком подхватывай слабую-то, выбрасывай на снег. Все равно ей погибать. Очищай прорубку, шевели в ней воду… А я пойду в деревню народ собирать.

Скоро сбежались люди с пешнями, сачками, санками, мешками… Везде появились прорубки, возле которых росли горки рыбы. Озеро превратилось в какой-то шумный, пестрый базар. Люди отвозили домой задохнувшуюся добычу и бежали обратно.

— Теперь вся деревня рыбой завалится. Фарт! — радостно кричал дядька, сгребая чебаков и окуней в мешок.

— Дурень ты, Осип. Чему радуешься? Потом и на ушицу не словишь! — отвечали ему от другой лунки.

— Да… Вот если бы всей деревней пораньше столько работы сделать, отдохнула бы рыба, — сказал молодой парень.

— Нет, Петро, проруби тут не помогут… Свежую воду надо в озеро пустить! — возразил кто-то в стороне.

…Весной рыбаки сетями и катцами ловили только карасей. Им замор оказался не страшен. А вот чебаки и окуни погибли…

— Пропала теперь для нас рыбалка! — с сожалением говорили деревенские ребятишки.

Но у Гриши были свои планы. Когда закончились школьные экзамены, он со своими сверстниками принялся обследовать берега озера.

И вот на западном берегу, метрах в тридцати от воды, ребята обнаружили ключ. Мокрая полоса тянулась к озеру. Ключ был затоптан скотом, бездействовал.

Вооружившись лопатами, ребята раскопали и расчистили головку. Вода сначала наполнила воронку, потом перелилась через край и, журча, побежала к озеру.

— Ура! Пошла! Свежая вода! — кричали наперебой школьники. На следующий день у ключа появился председатель колхоза.

Правление колхоза выделило рабочую силу, отпустило материалы. На месте ключа появился сруб, от которого к озеру по деревянному желобу устремился жемчужный поток ключевой воды. Для лучшего насыщения кислородом устроили несколько перепадов воды.

А в августе колхоз купил по несколько тысяч мальков карпа и линя. Их выпустили в озеро для развода.

— Теперь замор не страшен, — сказал председатель колхоза. — Озеро очистилось, стало глубже, наполняется свежей водой!

Увидев Гришу, он подозвал его:

— Правление колхоза решило тебя с товарищами премировать, а чем — пока секрет!

— А как же окуни с чебаками? — спросил Гриша, волнуясь.

— Они же тугорослые, а карпы и лини ценные рыбы, быстро растут, — пояснил председатель.

— И на удочку ловятся?

— Конечно. Все лето, — с улыбкой сказал председатель и ласково похлопал Гришу по плечу.

Примечания

1

Каскыр — волк (казах.).

2

Соил — палка из крепкого дерева, длиной около полутора метров (казах.).

3

Чело берлоги — вход.

4

Шайтан — черт (баш.).

5

Алла — господи, боже (баш.).

Content

На утренней заре

Г. БАРЫКИН

ХОЗЯИН ТАЙГИ

ИСПОРЧЕННЫЙ ОТПУСК

А. ДЕМЕНТЬЕВ

СЕМЬ КИЛОМЕТРОВ

ВСТРЕЧА НА ОЗЕРЕ

НА ТЯГЕ

ПЕРВАЯ СТОЙКА

ЛАПТАШ

К. КУДРЯВЦЕВ

В БУРЮ

ПООХОТИЛСЯ

УДОЧКА

В. КУЗНЕЦОВ

РАССКАЗЫ О ЕВСЕИЧЕ

СТАРИЧОК

ДВА РОГАЧА

ДУБИНА БУКАРБАЯ

ТЕТЕРЕВЯТНИК

ДРУЖОК

ИЗ ОХОТНИЧЬИХ ДНЕВНИКОВ

ЛЕБЕДЬ

КРОВОЖАДНЫЙ ЁЖ

НЕПОНЯТНОЕ СОСЕДСТВО

СЕРЫЕ РАЗБОЙНИЦЫ

М. ПОЗДНЯКОВ

РЫБЬЯ ДОРОГА

ОСЕЧКА ДУШИ

Г. УСТИНОВ

ПЕТРОВИЧ

ИКРЯНКА

БЕЛЫЙ КЛОК

ЧАЙКА

НЕ ВСЕ ХИЩНИКИ ВРЕДНЫ

ПУШИСТЫЕ «ТАПИРЫ»

ХАТКИ НА ОЗЕРЕ

СВЕЖАЯ ВОДА

Примечания