Рутько Арсений Иванович

У зеленой колыбели

Арсений Рутько

У зеленой колыбели

Раньше, когда все оставалось по-старому и мама еще была жива, когда не было голода и волосы у папы еще не поседели и когда Павлик был еще совсем «малюпасом» — так называла мама, они с мамой каждое воскресенье ездили к бабуке Тамаре в Сестрорецк.

Бабука Тамара — мамина мама, — толстая, добрая, словно слепленная из розового теста, в стареньком атласном капоте, жила в Сестрорецке, в голубом флигеле с мезонином, со множеством скрипучих деревянных лестниц, — там до голода всегда было полным-полно кошек. «Теперь, — со слезами на глазах говорила бабука, — бедных животных убили и съели эти изверги». Кто «эти изверги», Павлик не знал.

Бабука все время курила толстые папиросы, держа их на отлете желтыми пальцами и щуря сквозь синий дым немигающие, словно нарисованные кукольные глаза. Когда-то она была знаменитой актрисой, снималась вместе с Мозжухиным и Верой Холодной, и Павлику одно время казалось, что у актрис всегда бывают такие кукольные, нарисованные глаза. Но однажды он подумал: нет, ведь у мамы глаза совсем другие, теплые и добрые, как настольная лампа под зеленым абажуром в папином кабинете, как солнышко, если оно светит сквозь зеленые листья деревьев.

И каждый раз, когда ехали в Сестрорецк — Павлик это хорошо помнит, — колеса вагонов всю дорогу торопливо и весело выкрикивали одно и то же: «Ско-ре-ре-е! Ско-ре-ре-е!» — и за вагонными окнами деревья махали зелеными ветками, и за ними голубела полоска моря и нежно свистели в небе невидимые птицы, а на небе лежали похожие на подушки облака…

А сейчас ни деревьев, ни облаков — серый, слезный туман, и колеса без конца твердят тяжелыми, чугунными голосами: «Мама! Мама! Мама!» Закусив распухшую губу, Павлик смотрит, ничего не видя, в окно, и слушает чугунное бормотание, и плачет, прижимаясь щекой или лбом к стеклу.

Мама… Она любила цветы, особенно ландыши, любила светлые платья — такие же, как ее волосы, любила негромко петь: «Средь шумного бала, случайно…», она любила «своего малюпаса». В последние дни худая и какая-то маленькая и чужая, похожая на незнакомую девчонку, она как-то странно и не по-своему, а по-чужому смеялась, обнимала Павликову голову худыми, почти прозрачными руками, прижимала к себе: «Скрипачик мой… Теплышко мое…»

Стучали колеса, то громче, во весь голос, то тише, шепотом, то совсем замолкали. Когда они замолкали и поезд останавливался, кричащие люди с узлами и мешками, толкая и давя друг друга, лезли в вагон и кто-нибудь обязательно плакал и ругался, особенно если паровоз в это время гудел. И у Павлика в сердце этот крик паровоза, похожий на крик какого-то раненого допотопного чудовища, тоже рождал тревогу и боль, хотелось вылезти из вонючего, пропахшего потом вагона и вернуться домой, туда, где прожил всю жизнь. Тогда Павлик украдкой оглядывался на отца, притиснутого к нему набившимися в вагон людьми, и робко просил:

— Папочка, вернемся.

Отец сжимал губы и гладил голову Павлика дрожащей рукой и ничего не говорил; и поезд, постояв, шел дальше.

Павлик вытирал слезы.

Тянулись — сквозь слезный туман — желтые поля, пробегали белоствольные березы, сосны стояли на желтом песчаном бугре точно бронзовые колонны храма, на крышу которого кто-то сильный и добрый набросил большой зеленый ковер. Голубые речки лежали в траве, и в их бездонной глуби проносились, как птицы, облака…

И опять — красные водокачки и выщербленные пулями стены, и выцветшие плакаты на них: «Что ты сделал для фронта?» и «Убей вошь!», и серые опрокинутые заборы, и тревожный дребезг звонков, и толпы людей, орущих и лезущих в двери и окна вагонов, и безногие солдаты с злыми ртами, напоминающими бритвенный шрам. И опять:

— Вернемся, папа.

Нет, не вернемся. И колеса снова стучат: «Мама! Мама!» Их не видно, но они крутятся и крутятся без конца и с каждым оборотом все дальше увозят Павлика. И опять слезы и такая боль в самом сердце, что трудно дышать. И зачем он не прыгнул туда, в эту желтую холодную яму, и зачем бросил землей, — взял горсть и бросил, как велела эта старая дура, бабука Тамара, — земля противно пристала к пальцам и не хотела падать.

Плотно прижатый к стене, Павлик смотрит в окно, в стекле — маленькая круглая дырка, и от нее во все стороны бегут лучи, словно она — звезда. Папа говорит, что это пробила пуля. Чужая жизнь проносится за этой дыркой мимо Павлика, не одна, много — сотни, тысячи жизней; какие-то белые и серые лица, орущие рты в разноцветных зарослях бород и усов, и заплаканные, умоляющие женские глаза, ищущие и не находящие кого-то или что-то; пересыпанный искрами паровозный дым; солдаты на костылях; хватающие за сердце гудки паровоза; ржавый лязг буферов — и снова без конца «мама»!

Павлик видел и раньше — два раза, — как она умирала, но тогда было совсем другое. Это случалось в дни, когда она брала Павлика с собой в театр, — это помнится смутно, как полузабытые сны, как что-то сказочное, увиденное сквозь золотой дым… Красный бархат и позолота, слепящий свет люстр, тясячи белых человеческих лиц, запах духов и пудры, легкий шелест веера, развалины увитого зеленым плющом замка и — мама в красном платье навзничь на мраморных ступенях. Она лежала не двигаясь, но это оказывалось не страшно, потому что потом, когда стихали аплодисменты и тяжелый бархатный занавес повисал неподвижно, мама, сияющая и счастливая, отнимала Павлика из чьих-то чужих рук и крепко-крепко прижимала к себе. От нее «громко» пахло, как всегда — мамой и чем-то еще, сладким и радостным; Павлику казалось — бархатом и позолотой, люстрами и аплодисментами. На руках у мамы звенели браслеты — свившиеся золотые змейки, а на левой руке сверкало кольцо с крупным зеленым камнем, напоминающим смотрящий из темноты кошачий глаз. И вокруг все смеялись и радовались и поздравляли ее. А она крепко-крепко прижимала к себе Павлика и шептала, щекоча ухо:

— Ну, Теплышко, видел? Шепотом:

— Да!

— Понравилось? Опять шепотом:

— Да. А зачем долго лежала? Ты, что ли, спала?

— Глупенький! Это я умерла.

— А зачем?

— Так надо, Теплышко! — И смеялась и прижимала к себе. И второй раз — с длинной черной косой, с черными, как сажа, атласными бровями и с огненными, обжигающими, не своими глазами ходила среди нарисованных деревьев, а потом плакала и прыгала с деревянной горки на что-то мягкое, и несколько человек подхватывали ее под руки, чтобы она не упала. А в это время бритый старик в синем халате зачем-то громко плескал в бочке с водой. И это тоже называлось, что мама умирала; она была Катерина и не хотела жить на одной земле с противной и злой Кабанихой. Павлик ненавидел тогда эту Кабаниху прямо до слез, и, когда она проходила мимо, шурша платьем, он украдкой плюнул ей на платье: зачем она обижает его маму!..

Вагон был набит битком, на крутых поворотах Павлик видел в пулевую дырку изогнувшийся длинный хвост поезда, красные теплушки и грязно-зеленые пассажирские вагоны, и на крышах всех вагонов люди, и на подножках и на тормозных площадках люди, серые, одинаковые, неразличимые.

Куда они едут? Зачем? А может быть, и у них, как у Павлика, умер кто-то самый дорогой и самый нужный, и они тоже бросали в яму землей, и теперь тоже едут и сами не знают куда.

И вдруг становится нестерпимо холодно сердцу, а ведь ты ее обижал! А теперь ее нет и нельзя сказать: «Я нечаянно, я больше не буду», нельзя попросить прощения… и обижал часто, всегда, наверно, каждый-каждый день; и тогда, когда был еще совсем «малюпасом», — помнишь, плакал и стучал по дивану ногами? — и когда папа был на войне, и когда он приезжал на побывку с серебряными погонами и с шашкой и подарил Павлику красно-синий барабан и оловянную, в ножнах, совсем как настоящую, саблю. Тогда папа приезжал в отпуск, и они тоже ходили в мамин театр. А потом, когда папа опять уехал на войну, Павлик снова обижал маму. Его очень огорчало тогда, что папа у него уехал не на настоящую войну, а на какую-то другую, потому что он не убивал немцев, он был лесничий и только пилил и рубил для войны лес в какой-то там Галиции, что ли. «Это далеко, пап? Как в Сестрорецк?» — «Немного дальше, сынок».

Вот тогда Павлик хотел бросить маму и уехать с отцом, и просился, и плакал, а мама тоже плакала: «Ты совсем не любишь меня, Теплышко?»

И потом обижал, когда война окончилась и мама уже не ходила в театр, а только дома, грустно и думая о чем-то далеком, пела «Средь шумного бала, случайно…» и когда папа вернулся уже без серебряных погон, в изодранной и прожженной солдатской шинели, на спине которой было большое, черное, похожее на Павликову черепаху пятно, — всегда-всегда Павлик обижал маму…

Он плачет от невысказанного горя, от невозможности заслужить прощение. Ах, если бы можно было вернуться назад и если бы все сделалось, как оно было раньше, он никогда бы не обижал ее. И пусть бы она говорила, что только захочет — что он «капризный и злой мальчишка», и пусть бы ставила лицом в угол, он все равно ни разу не обидел бы ее.

Весь день в соседнем купе плакал больной ребенок. Остро пахло потом, чесноком и махоркой, сизый дым колыхался под потолком и уходил в окно тонкими, прозрачными струями, напоминавшими мамин газовый шарф.

Голова у Павлика болела все сильней и сильней — наверно, от слез; казалось, в ней текла, разламывая ее на куски, мутная большая река. И, словно назло, над самой Павликовой головой, на багажной койке огромный босой матрос без устали играл на испорченной гармошке — Павлик отчетливо слышал, как она фальшивила, — и сипло и лениво пел про гибель «Варяга».

Павлик любил эту песню, особенно слова: «Не скажут ни камень, ни крест, где легли», — он ведь и сам, когда вырастет, будет матросом и так же геройски погибнет, не побледнев, не покорясь врагу; это решено давно, еще тогда, когда он первый раз услышал эту песню в Сестрорецке, у бабуки, — у нее был изящный французский граммофон с маленькой серебряной трубой. Теперь граммофона не было. «Вы знаете, я его проела. Мне дали полведра картошки. Это очень неплохо. Правда?» — говорила бабука…

Перестав петь, матрос бросал вниз крошечные окурки и иногда опускал сильную жилистую руку. Павлик видел татуировку на ней: синяя голая женщина с распущенными волосами, изогнувшись, смотрит через плечо неправдоподобно большими глазами, а вокруг нее вьется корабельный канат, вывязывая слова: «Весь мир пройду, а тебя найду». Да, матросы с «Варяга» погибли под волнами, а этот, босой, наверно, нашел все-таки свою любовь: сверху иногда свешивается обтрепанный край сиреневой юбки, и там, наверху, со странной и такой чужой в этом вагоне нежностью смеется ласковый женский голос…

Вечер, полутьма в вагоне и полутьма за окном, дрожащий свет коротенького огарка сальной свечи в жестяном фонаре в дальнем конце вагона, а потом, когда и он догорел и потух, — тьма. И в темноте сны.

И опять правда, перемешанная с неправдой: опять смеется и, наклоняясь, заглядывает в глаза мама и целует; губы у нее мягкие и нежные, она берет Павлика за руку и ведет за собой сквозь дремучий, нарисованный на висящем холсте лес, и толстые веревки свисают сверху, как лианы или как спящие змеи, и опять развалины замка, и мама на широких каменных ступенях, и отражения люстр в золоте маминых браслетов, и костяной шелест веера…

Потом снова она, но уже совсем другая, нетерпеливо ходит по своей комнате, прижав к вискам пальцы, из угла в угол, и что-то шепчет сама себе — тревожно и быстро, и каждый раз, проходя мимо зеркала, смотрит в него с испугом, словно боится увидеть там не самое себя, а кого-то другого, некрасивого и страшного…

Павлик и слышал и не слышал стук колес, он спал и не спал, — он как будто и не жил совсем, и не был в этом противном вонючем вагоне, где все люди ненавидели друг друга; запах маминых духов так отчетливо вспомнился ему, что сквозь сон казалось: только протяни руку и она обязательно упрется в теплое мамино плечо.

Грохотал поезд, стонали и бормотали во сне люди.

И в полусне, скосив глаза, Павлик увидел: в неверном, текучем свете, падавшем сквозь стекла вагонного окна, белые папины руки, приоткрыв чемодан, осторожно вытаскивали в узкую щель мамино платье — длинное, из черного бархата, со множеством сверкающих блесток, похожих на маленькие полумесяцы, нашитые на ткань, — в этом платье мама была «царицей ночи».

…И опять сны и стук колес, как далекая громкая музыка, словно чьи-то сильные пальцы бьют по клавишам: там-там-там!

И бледный бессильный рассвет, отнимающий у ночи одно лицо за другим, — бледные, худые лица, с лихорадочно блестящими или, наоборот, потухшими глазами, и руки людей, с судорожной жадностью ощупывающие свое добро, и крошки хлеба на желтой кацавейке женщины, притихшей в противоположном от Павлика углу.

Окончательно разбудил его влажный, захлебывающийся шепот:

— Я ведь, милый, только из жалости к дитю твоему. Смотрю, какой он у тебя тощой! Ну мощи и мощи!

Павлик открыл глаза и сразу очнулся: бородавчатая тетка напротив торопливо затискивала в свой мешок бархатное мамино платье, а отец жалобно и виновато смотрел куда-то в сторону, держа в руке маленький, со спичечную коробку, кусочек грязного, затертого сала.

— Отда-а-а-й! — завизжал Павлик и рванулся к маминому платью.

Отец хотел удержать его, но в это время с багажной полки свесились босые ноги и голос матроса весело спросил:

— Эй! Чего орешь? Кто пацана обижает?

Затем сверху свесилось большое, изрытое крупными оспинами лицо, над которым белела давно не сменявшаяся повязка в ржавых пятнах крови, — Павлик не сразу понял, что матрос недавно был ранен.

— Кто тебя? — спросил матрос.

Глотая слезы, Павлик показал на мешок черной тетки, которая лихорадочно торопясь, хотела, но так и не успела спрятать мешок под себя.

— А ну покажь! — с веселой властностью приказал матрос. Не послушаться его было нельзя, и тетка, жалобно глянув по сторонам, вытащила из мешка платье.

— Так это же полюбовно, служивый, — бормотала она. — Ему же, гляди, сыночка накормить требуется… От себя оторвала… Сама третьи сутки не емши еду…

Матрос подцепил босой ногой платье и поднял вверх. И тотчас к платью сверху потянулась худенькая женская рука с дешевеньким бирюзовым перстеньком на безымянном пальце. И голос, который все время ласково и нежно смеялся наверху, не сказал, а прямо пропел над Павликовой головой:

— Васенька, ой!.. Мне бы платью такую…

Платье шевелилось над головой Павлика, и он притих, не зная, что делать: уж очень страшным казался ему матрос. Но Павлик все же решился, дрожащей рукой поймал подол платья и, закрыв глаза, потянул к себе. А женский голос наверху все пел:

— Васенька, милесенький мий… як риза Христова! Рябое лицо матроса снова появилось над Павликом.

— Твое, пацан?

Павлика никогда не называли так, но матрос смотрел на него.

— Мамино… — шепотом ответил он.

— А она где? — спросил матрос. Павлик заплакал. За него ответил отец:

— Похоронили три дня назад.

Как раз в этот момент тетка в желтой кацавейке осторожно взяла из рук Павликова отца кусочек сала. Но матрос заметил.

— А ну-ка! Отдай, швабра! — спокойно приказал он. Тетка молчала, крепко сжав сало, боясь поглядеть вверх.

Матросовы ноги спустились ниже.

— Не отдашь? Ну, сейчас я тебя из вагона выкину, спекулячья твоя душа!

С бессильной ненавистью взглянув на ноги матроса, тетка отдала сало.

— Ух ты! Мало мы вас в революцию потопили, гадов!

Ноги поднялись наверх, исчезло и платье. Павлик беззвучно плакал, закрыв глаза, крепко прижимаясь спиной к футляру скрипки. И вдруг голос матроса сказал над ним:

— Эй ты, интеллигенция! На вот, накорми пацана… И чтобы тут же и сало до конца слопать! Ежели увижу, отдаешь — смотри!.. Она же, живоглотка, и с живого и с мертвого драть готова.

Тетка молча, всхлипывая, прижалась в углу. И Павлик увидел: рука матроса, та самая, на которой была синяя татуированная женщина, свесилась вниз, протягивая обломанную краюшку хлеба.

Отец с недоверием, даже с испугом смотрел вверх.

— Бери, говорю! — уже с досадой крикнул матрос. Осторожно, подрагивающей рукой отец взял хлеб. Павлик все плакал: воркующий над ним женский голосок причинял ему физическую боль.

— Васенька, милесенький мий… Это же як мисяци да? Я из его знаешь чого… юбку да хусточку… а?

Но голос матроса сердито и с укором спросил:

— Анька!.. Да как же ты… а! И ты, что ли, из таких? — И в лицо Павлику ударило запахом дорогих маминых духов — это на голову ему упало платье. Он прижал его руками к лицу и притих.

— Спрячь, старикан, эту сбрую… — Это матрос приказал Павликову отцу. — На вот нож, порежь сало. Корми своего салажонка… А ты (это уже Павлику) перестань ныть! Чтоб не слышал! Ну, чтобы враз было все сшамано!

И опять — ослушаться матроса было нельзя, и Павлик впервые после смерти мамы поел. Отец тоже, с опаской поглядывая вверх, съел небольшой кусок хлеба, а остальное спрятал в чемодан: ехать им предстояло далеко.

— Ну вот и порядок! — удовлетворенно усмехнулся матрос, и его босая нога качнулась в сторону притихшей тетки. — Купила, колючка? У!

— Спасибо вам! — негромко сказал отец.

— Пошел ты со своей спасибой! — И босые ноги матроса исчезли на багажной полке.

Павлик успокоился, притих: мамино платье опять лежало в чемодане. От еды клонило ко сну, но Павлик, прежде чем заснуть, несколько раз открывал глаза и удовлетворенно вздыхал: вот он какой, оказывается, матрос.

Утром обнаружилось, что ночью обокрали бестолковую и беспокойную старушонку в черной соломенной шляпке, примостившуюся на краю Павликовой скамьи. Она все утро причитала и плакала, и дырявая шляпка ее качалась в полутьме вагона, как намокший под дождем зонт, плакала, пока не устала, пока не иссякли слезы, и все перечисляла вещи, лежавшие в сгинувшей шляпной картонке:

— Вы только подумайте, господа…

Злой голос: — Теперь господ нету! Все кончились!

— Да знаю, знаю, господи боже ты мой! Одни вахлаки и остались… Подумайте, господа: диагоналевая тройка зятева, почти не надеванная, за нее в Ташкенте, говорят, не меньше пуда сейки дали бы, меньше я бы и не взяла бы, честное благородное, не взяла бы… Да еще канделябры бронзовые старинные, и не бронзовые вовсе, а серебряные, античная вещь, знаете, бронзовые, то есть серебряные музы с крыльями вот так… — Томно нагнув голову, она разводила в стороны дрожащие руки, но сейчас же снова судорожно вцеплялась ими в потертый кожаный саквояж. — Да, музы держат перед собой светочи… Уникальная вещь! Теперь, конечно, в этом никто ничего не понимает. — И, оскорбленно поджав губы, смотрела на всех в купе злыми, а когда-то наверно, очень красивыми, бархатными глазами. И только при взгляде на Павлика и на его отца этот взгляд немного смягчался: видимо, она признавала в них своих. Павлик, чтобы не видеть ее глаз, смотрел в окно. И опять несся мимо окон день, наполненный солнцем, и ветром, и пылью; и запах мазута и дыма, и белые березы, и крики и слезы людей с мешками на полуразрушенных дощатых перронах. А в вагоне тоже вздохи и слезы и без конца повторяемое: хлебушек, хлебец, хлеб!

Старушка в черной соломенной шляпке, немного успокоившись, робко заговорила с отцом Павлика:

— И куда же вы теперь с ним пробираетесь, почтеннейший?

— В Самару.

— Бог мой! Да вы с ума сошли! На вокзале сама своими ушами слышала: половина Самарской губернии уже вымерла… А кто жив — в Ташкент уехали… — И шепотом: — Там уже человечину едят! Честное благородное…

— Откуда вы знаете? Ведь вы там не были?

— А слухи, батюшка? Слухом земля полнится. Из уст в уста, из уст в уста… Правду, ее не спрячешь, не закопаешь, в Чека не посадишь…

Отец молчал.

Но сидевшая напротив Павлика тетка в желтой кацавейке неожиданно заговорила:

— И неправда все! Неправда… Теперь всем-всем на Поволжье пайки американские дают… Есть такая добрая американская учреждения, чтобы, значит, всем, которые голодающие, помогать… АРУ называется. И муку белую, и сахарин, и яйца молотые…

— Как это понимать: яйца молотые?

— А так и понимать: яйцо сушится, скажем, на печке, а потом его мелют… получается вроде мука яичная…

Отец Павлика молчал. А тетка в желтой кацавейке продолжала горячим, исступленным шепотом:

— Вот все клянем-клянем буржуев — и своих, и с других держав которые… Креста будто на них нету… а вот когда до дела дошло… так помочь-то откуда? От товарищей большевиков? А этого не желаете? — и выставила перед собой красный, налитой кукиш. — От американских буржуев, от милостивцев наших помочь. И АРУ чего значит? Американская русская учреждения… Только они и спасут нас от голодной смертушки…

В этот момент с верхней полки свесилась босая нога матроса и его зычный голос спросил:

— Заткнешься ты, контра?! Сейчас вот слезу да потрясу твои мешки, увидит народ, как ты с голоду помираешь! Да в Чека сведу!

Тетка, побледнев, откинулась в угол, прижалась к своим мешкам.

— Ой, что ты, миленький, что ты! — забормотала она. — Я ведь и ничего совсем… только то и пересказываю, что дураки болтают… А я сама — боже ты мой… да я же за большевиков, за комиссаров, они же самые наши спасители…

Матрос наверху сказал с удивлением:

— Ну и змеюка баба! — И нога снова исчезла.

После некоторого молчания старушка в соломенной шляпке снова обратилась к отцу с вопросом, — видимо, сидеть молча ей было невмоготу, а разговаривать с кем-нибудь другим почитала ниже своего достоинства.

— Значит, прямо в Самару и едете?

— Да.

— И ребенка туда же везете?

— Да.

— Боже мой! Боже мой!

— Больше нам некуда ехать… У меня там отец лесником работает…

— А-а-а! — Старушка многозначительно поджала губы. — Ну, лесники — эти живут… Казенный лес крадут и продают втридорога… На одних гробах теперь сколько нажить можно…

На этом разговор и кончился.

Вечером в соседнем купе обнаружилось, что под вагонной койкой лежит мертвый одинокий старик, — «с голодухи, с чего же еще, теперь всем нам один край», — и поезд долго стоял, кажется, в Сасове, пока не сняли мертвое тело. Вынести его вдоль по вагону оказалось невозможно: было очень много людей и никто не хотел встать и выйти, боясь остаться без места, боясь отстать от поезда. Тем более, что в Сасове поезд, как и на всех других станциях, осаждали толпы мешочников, сотни голодных людей, отправляющихся на поиски обетованной земли. Мертвого пришлось выгружать из вагона через окно.

Это случилось уже под вечер, на небо набежала легкая серая тучка, и из нее неожиданно закапал пронизанный, посеребренный солнцем дождь. Неподвижный старик лежал на перроне под этим теплым, летним дождем, важно выставив вверх седоватую бороду. И никто в вагоне не пожалел, наоборот, кто-то с завистью сказал: «Вот и отпахался, значит…»

И опять поезд шел дальше.

И только утром на какой-то там день — на третий ли, четвертый ли — земля как будто исчезла, отступила от вагонных окон куда-то в неимоверную даль, и те, кто сидел у окон, заговорили наперебой: «Волга! Волга! Волга! Вот она какая красавица, матушка!»

Павлик приник к окну.

Голубое бескрайнее марево расстилалось, как дым, за пролетами грохочущего моста, уходило к далекому, сиреневому и синему горизонту, и там, на горизонте, небо сливалось с водой и с землей, и невозможно было понять, где небо и где земля. Захватывало дух, и глаза застилало неожиданными слезами: «Боже мой, как далеко! И как красиво! Неужели возможна на земле такая красота после того, как умирают самые дорогие, самые родные люди?»

Да, она была, эта красота, она текла за простреленным пулей окном, текла, и ее нельзя было остановить, нельзя было уничтожить, так же как невозможно уничтожить наступающий день. Эта красота существовала на земле помимо твоих радостей и твоих несчастий, и, даже если бы и ты умер, она оставалась бы жить. Это еще не оформленное словами сознание, ощущение необъятности и бессмертности мира впервые охватило Павлика, оно властно постучалось в его сердце, и вошло, и осталось там. И — самое странное — мама, его мертвая мама, она тоже была частью этой неумирающей красоты, она продолжала жить вместе с Павликом в этом необъятном просторе, в этой беспредельной голубизне, в слиянии неба и земли, в странном трепете, который входит через глаза в сердце и почти останавливает его…

С верхней полки свесились босые ноги, матрос спрыгнул вниз, прильнул к окну и после долгого молчания повернулся к Павлику и, подмигнув, сказал:

— Красотища, браток! А?

Глаза у матроса были карие и веселые. Из-под короткого рукава полосатой тельняшки на Павлика смотрела татуированная женщина, вблизи она показалась Павлику далеко не такой красивой, как казалась издалека.

Неожиданно матрос сильно обнял Павлика голой рукой за шею — рука пахла табаком и воблой. Матрос сказал:

— Не дрейфь, салажонок! У тебя еще все моря впереди!

И эта ласка была такой неожиданной и странной, что Павлик заплакал.

— Ты чего? — удивился матрос. — Больно?

— Не-е-ет.

Матрос увидел за спиной Павлика скрипичный футляр.

— Умеешь? Ответил отец:

— Два года учился.

— А ну достань!

В грубых, узловатых руках матроса скрипка казалась очень хрупкой. Но он держал ее бережно, как ребенка. Зачем-то постучал черным ногтем по нижней деке и протянул Павлику:

— «Интернационал» умеешь? Опять ответил отец:

— На «Интернационал» еще нот нет.

— А-а-а, — протянул матрос. И вдруг подозрительно прищурился на Павликова отца. — Врешь! Как же это может быть: революция есть, а нот на «Интернационал» нету?! — Встал, сердито крякнул и снова полез на багажную полку. Перед тем как подняться, еще раз глянул в окно и опять дружески подмигнул Павлику: — Река! — И сказал он это так же, как сказал бы, наверно: «Океан!»

Трамвай грохотал, как пустая консервная жестянка, которую ветер или удар мальчишеской ноги гонит по булыжной мостовой. За опущенными и разбитыми окнами тянулись пыльные, раскаленные улицы. Павлик смотрел на них с невыразимой тоской. Солнечный зной, заколоченные витрины, пробитые пулями зеркальные стекла, покосившиеся вывески. И серые, словно покрытые пылью, медлительные люди… Кое-где, в тени домов, вытянув на тротуар ноги, сидели неподвижные, безучастные ко всему мужчины и женщины, и только потрепанная кепчонка или помятая кружка на тротуаре, умоляя о подаянии, говорили о причастности этих людей к жизни.

Матрос и маленькая тоненькая женщина в сиреневом платье тоже слезли с поезда в Самаре и долго ехали в том же трамвае. Сошли они в центре города. Матрос помахал Павлику на прощание рукой.

А поезд, который привез их сюда, уже, наверно, ушел дальше, на юг, и с каждой минутой становился ближе к обетованным местам, к «хлебным городам»: Ташкенту, Алма-Ате, Коканду, куда нескончаемым потоком устремлялись гонимые голодом, замученные люди.

Со страхом глядя на неподвижные фигуры в тени домов, отец Павлика старался убедить себя в том, что он поступает правильно. Ведь было бы безумием без денег и без вещей, которые можно выменять на хлеб, ехать за тысячи верст неведомо зачем. Разве только затем, чтобы умереть под чужим забором, у чужого крыльца. Да, конечно, правильно! Не может же быть, чтобы дед из-за той давней ссоры не принял Павлика, не поделился с ним куском хлеба. «Последнее пшеничное зерно раскушу пополам и половину отдам тебе». Откуда это, из какой сказки?…

А где-то в глубине сознания, в далеком его углу, стояла и не хотела уходить темная и страшная мысль: «А вдруг и там, куда они едут, в Подлесном, тоже такой же страшный, беспримерный голод, не щадящий ни маленького, ни большого, ни правого, ни виноватого, вдруг и Сергея Павловича давно уже снесли на кладбище? Что тогда? Ну, самому все равно: жизнь прошла, прожита, а куда же тогда Павлика, сына? Как защитить, как спасти его от последнего, черного и страшного, неотвратимо надвигающегося дня? Как сделать, чтобы эти милые глаза, так поразительно похожие на глаза Юли, увидели то, что обязательно должно прийти: счастливую и радостную жизнь и землю, украшенную дворцами и цветами?…»

Глупые мысли! Дворцы, цветы, а на тротуарах лежат полумертвые и мертвые люди, и по ночам, наверно, кто-то в брезентовых рукавицах грузит остывшие тела на ломовую телегу и увозит за город…

В Петрограде последнее время на Юлину карточку давали четверть фунта хлеба — она умерла, а Иван Сергеевич еще несколько дней продолжал получать этот паек. Здесь, наверно, даже этого не будет. Ведь для того, чтобы получать паек, надо поступить на работу, а где ее тут найдешь, работу? Нет, конечно, вся надежда на старика. Пусть проклял и выгнал из дому, но ведь тогда все было по-другому, тогда еще не было Павлика…

А Павлик стоял рядом с отцом, держась тоненькими, худыми пальчиками за стальной прут, защищающий стекло, смотрел на незнакомый город и видел и не видел его.

Трамвай, скрежеща тормозами, резко шел под уклон, дома тоже бежали вниз, и над их пыльными, красными и зелеными крышами, над опаленной зноем листвой тополей раскинулась, уходя до самого края земли, голубая ширь. Дрожало и струилось текучее марево зноя, сдвигая и искажая далекие дома и деревья, плавя и острова, и желтовато-коричневую полосу правого берега, и выше по течению голубые, едва различимые — а может быть, это облака? — силуэты невысоких гор.

— Пап!

— Что, сынка?

— А мама была здесь? Видела ее?

— Кого?

— Ну, Волгу.

— Не знаю.

— Неужели не видела?

Трамвай на поворотах резко швыряло из стороны в сторону, люди валились друг на друга, хватались за вещи и стены вагона, и на лицах у всех лежал налет тоски, серой, как пыль, покрывшая улицы и дома этого большого, некрасивого и неряшливого города на берегу прекрасной реки.

У самых пристаней трамвай остановила драка. Дрались два мальчугана, ровесники Павлика, лет по восьми, по девяти — не больше, худенькие, оборванные, дрались остервенело, прямо на трамвайных путях, не обращая внимания на крики столпившихся кругом людей, не слыша настойчивых звонков трамвая.

Трамвай остановился, не дойдя до остановки. Вожатый выскочил из вагона, хотел разнять мальчишек, отбросить их с трамвайных путей. Слепые от слез и ярости, два маленьких грязных тела катались на раскаленных булыжниках, в прорехах рваной одежонки мелькали клочья темного, почти черного загорелого тела, лица малышей были исцарапаны, и из носов текла кровь.

А вокруг драчунов стояли люди, стояли и смотрели на то, как мальчишки, извиваясь на земле, тузили друг друга. Павлик тоже смотрел — он никогда не думал, что можно драться с такой самозабвенной яростью.

Мальчишки катались по мостовой, и каждый из них старался оттолкнуть другого от валявшейся на земле арбузной корки. Павлик сначала не догадался, что мальчишки дрались именно из-за этой, уже вывалянной в пыли корки, на розовой мякоти которой были видны следы чьих-то зубов. Он понял это только тогда, когда увидел, с какой жадностью худая рука одного из драчунов попыталась схватить корку.

Но в этот момент кто-то громко и зло крикнул над головой Павлика:

— Эй, вы! — И большая нога в пыльном ободранном лапте растоптала арбузную корку. — Эй, вы-ы-ы-и! Люди!

И, словно очнувшись, мальчишки отпустили друг друга и ошалело посмотрели кругом: на огромный лапоть, наступивший на корку, на столпившихся кругом людей. Один из мальчишек, светловолосый и светлобровый, с чудесными серыми глазами, вытирая тыльной стороной ладони кровь из-под носа, виновато сказал:

— А зачем он? Я первый увидел…

Человек в лаптях, огромный, бородатый, с нетерпеливой яростью втаптывал в пыль грязное месиво, оставшееся от арбузной корки.

— Господи, до чего люди дошли! — вздохнул кто-то в толпе, и, словно слова эти были сигналом, все бросились к пристаням, к деревянным баржам, к лениво покачивавшимся у берега лодкам.

Пароходик «Даешь мировую революцию» был старенький, весь дребезжащий и трясущийся на ходу, крашенный много лет назад, наверно, задолго до революции: потускневшая краска во многих местах облупилась, слезла, и из-под нее выглядывало ржавое, говорящее о старости железо. А само имя парохода, написанное, видимо, совсем недавно — ярким суриком по замазанному белилами старому названию, — походило на яркую заплату, пришитую на потрепанное рубище.

Из случайно услышанного разговора Павлик узнал, что раньше, до революции, пароход этот принадлежал какому-то Самолетскому товариществу и назывался «Генерал Скобелев», в гражданской войне принимал участие то на стороне красных, то на стороне белых, сотни раз садился на мели на Отрадненском перекате, а один раз даже потерял на ходу лопасть руля.

Пароход шел вверх по течению. Старенькие, черного прогнившего дерева плицы трудолюбиво и старательно загребали вспененную воду. За кормой зеленая, с радужным отливом вода вздувалась двумя живыми, зеленовато-белыми волнами; они бежали и бежали со стеклянным шелестом, сверкая и переливаясь, отражая солнце, ласково облизывали борта. Небольшая лодчонка, привязанная за кормой, прыгала и крутилась на волнах, словно хотела сорваться с привязи и убежать.

Вода без конца пела и мурлыкала что-то. В ее песне Павлику слышался и смягченный чугунный речитатив колес, и дребезг трамвая, и приглушенные, как бы отступившие вдаль человеческие голоса, которые все эти дни звучали вокруг него. Обрывки слов и фраз летели мимо уха, чуть-чуть задевая его и не доходя до сознания; волны все вздымались и вздымались из-под стареньких плиц, зеленовато-прозрачные, наполненные тысячами, а может быть, и сотнями тысяч пронизанных солнцем воздушных пузырьков, поднимающихся из прозрачной глубины.

А дальше от парохода вода лежала спокойная, подсиненная небом, сбрызнутая солнечным блеском. А еще дальше, у самого берега, в воде сквозили перекошенные отражения деревьев, гор, обрывистых береговых склонов. И отмели лежали, вытянувшись тонкими желтыми стрелами, легко вонзавшимися в податливое серебро реки, и красные и белые бакены охраняли с обеих сторон путь парохода. Плыла утлая лодчонка, с весел каплями ртути срывалась вода, и бородатый босой человек в засученных по колено штанах и в широкой, порванной на макушке соломенной шляпе, защитив ладонью глаза, хмуро всматривался в пароход. В лодке лежали остро отточенные колья и рыболовная сеть. А на носу сидел совсем голый, со сверкающим мокрым бронзовым телом маленький мальчишка и тоже смотрел из-под ладошки на пароход. По его смуглому точеному лицу скользили голубые и желтые отсветы отраженного водой солнца. Ощущение странного, никогда раньше не испытанного покоя охватило Павлика и заставило его без конца смотреть и смотреть в зеленую живую воду и без конца слушать ее стеклянный певучий щебет. Казалось, кто-то чуткий и нежный где-то далеко-далеко тихонько и бережно трогает кончиками пальцев клавиши рояля.

А если смотреть вперед, туда, куда уходила река, — там синее, уже поблекшее от зноя небо сливалось с землей и водой. И в воде отражались и нетерпеливо плыли неизвестно откуда набежавшие облака, и опять нельзя было понять, где кончается земля. И только если над рекой, косо чертя острым крылом, пролетала чайка — их на пароходе кто-то смешно назвал мартынами — и ее отражение скользило внизу, угадывалась почти неразличимая грань, разделявшая воду и небо.

Павлик смотрел и слушал как завороженный и только изредка оглядывался; тогда он видел деревянную, выбитую тысячами ног палубу пароходика, видел людей на ней; они лежали на мешках и на узлах одежды и безучастно смотрели на расстилавшуюся вокруг красоту и не замечали ее, как будто ее и не было. И лениво, уже без надежды, говорили о хлебе и о муке, о Ташкенте и Коканде, о пайках, которые будто бы выдает АРА.

— Американцы, они, слышь, богато живут… У кажного автомобиль…

— Это чего же такое?

— А машина такая замест лошади… Ну там на базар съездить аль на мельницу… Вроде вот как пароход, только на колесах…

— И у кажного, говоришь?

— Ежели брешут, стало быть, и я брешу… А только сам посуди: мука белая как снег… и порошки яичные… и сало вот этакое, в ладонь толщиной, — бекон называется…

— Ну конешно… От этакого богачества и помочь можно. И кажный помог бы… Американы — они же люди… Ну, воевали мы с ими, так что же теперь — и помочь нельзя? Чай, тоже христиане, в одного бога веруем…

— А пайки-то всем станут давать?

— Да уж дают…

— Божа ж ты мой! Неужли правда? Неужли услышал, господи?

И в равнодушных голосах появлялась надежда и сила, и в глазах, безучастно смотревших на Волгу, таяла голодная тоска.

На самой корме, повернувшись спиной к пароходу, сидел бородатый мужичок и, таясь от всех, зажав между коленями полуспелый арбуз, старательно выскребал его мякоть деревянной обгрызенной ложкой и, согнувшись над арбузом, торопливо глотал. Павлик смотрел, как при каждом глотке почти судорожно напрягалась спина мужика, как он иногда, воровато кося глазом, посматривал назад, как потом с сожалением посмотрел на свет сквозь оставшуюся у него в руках арбузную корку и, покрутив головой, торопливо спрятал в свою котомку…

Опять проплыла мимо рыбачья лодка, в ней сидели мужчина и женщина; на пароход они даже не посмотрели.

— Эй, рыбаки! — крикнул кто-то с парохода. — Рыбки продажной нету ли?

С лодки не ответили, она проплыла мимо.

В короткой тени палубной надстройки рядом с отцом Павлика сидел худой попик в поношенной черной ряске, с глубоко посаженными коричневыми глазами, источавшими мягкий свет, в темной вылинявшей шляпе с осевшими, обвисшими полями. И рядом — низенький злой человек с пепельно-серым, перекошенным лицом, с клочковатой бородкой, которую он то и дело нервно подергивал, в расстегнутой на груди косоворотке. Голая костлявая грудь, поросшая рыжеватыми волосами, выпирала в вырез рубахи; за ключицы, казалось, можно было ухватиться рукой.

Они спорили о чем-то, браня друг друга. Павлик стал прислушиваться к их голосам. Попик с кроткой, но с трудом сдерживаемой злостью утверждал, что все беды на земле — и голод и засуха — от «чрезмерной», как он говорил, науки, от непослушания богу…

— Вспомните: «Во многом познании многая печали, и тот, кто умножает познание, умножает скорбь». А вы против бога восстали, все попрали и потоптали, вот бог и отказался…

— Ну хорошо, — ядовито усмехался собеседник попика с перекошенным лицом. — Мы — отступники. Мы отказались от бога, а вы-то тут при чем? Вас-то за что ваш господь карает? Почему вы и тысячи тех, кто не отказался от бога, умирают с голоду?

Попик показывал мелкие остренькие зубы:

— А за вас. За ваши грехи страдаем…

Замолчали. Попик достал из кармана ряски сухую корочку зеленоватого — с лебедой — хлеба и долго сосал ее, глядя прямо перед собой. Потом сказал:

— И спасают нас от неминуемой гибели по его святой воле истинные христиане, — именно они протягивают гибнущей России руку помощи, бескорыстной и святой.

— Это вы о ком?

— О тех, кого вы в гордыне и ненависти своей почитали и почитаете врагами русского народа. Про АРА слышали? И белая мука, и сахарин, и бекон, и сгущенное молоко, и всякая одежда, и обувь. Все это на нескольких океанских пароходах прибыло из Америки. Вот он, бог, даже вам, отступникам, протягивает свою незлобивую руку.

— Который раз слышу про это АРА, — несмело вмешался в разговор отец Павлика. — Что это такое?

— Американо-русская ассоциация! — готовно отозвался, поворачиваясь к Ивану Сергеевичу, попик. — Мы их на чем свет костим, нет такого бранного словак которое наши «товарищи» не бросили бы им в лицо, а они — вот… Гуманисты! Протягивают бескорыстную руку.

Попик говорил, взволнованно блестя своими горячими красивыми глазами, — на его голос один за другим подходили люди.

— А… за какие же, скажем, деньги, батюшка, извиняйте за вопрос? — спросил старичок с изъеденным оспой лицом. — За нонешние аль, может, скажем, за николаевские? А?

— Бесплатно! — громко и торжественно, словно произнося проповедь, ответил попик и с победной улыбкой оглянулся на своего „соседа в косоворотке. — Бесплатно, братие! Потому что для бога все христиане равны, все его чада, все дети…

Потом Павлик опять смотрел и слушал воду, и у него было такое ощущение, как будто и солнечный свет, и пронизанная солнцем вода, и облака — все это движется не мимо него, а сквозь него, словно он стал бестелесным, прозрачным, словно вдруг вся нестерпимая боль, стоявшая в сердце все эти дни, и темные мысли, и темные желания, и сны — все отодвинулось, отошло.

— Папа, — шепотом сказал он, — я хочу есть.

Отец отдал Павлику последнюю корочку, оставшуюся от матросской краюшки. И, глядя, как сын ест, думал, что, вероятно, правы были доктора, сказавшие ему после смерти Юли: «Если хотите, чтобы мальчик выжил, увезите его отсюда».

Пристани не было, вместо нее у невысокого песчаного обрыва на двух вынесенных на берег якорях стояла полуразвалившаяся, давно не смоленная баржа, до сих пор, однако, пахнувшая рыбой и солью. В дощатом, наскоро сбитом сарайчике на берегу жили двое: оборванец матрос и обрюзгший, всегда и всем недовольный «капитан», начальник пристани, продававший пароходные билеты. Это был тощий нескладный человек в казацкой фуражке, в огромных галифе, с бельмом на глазу.

Прибытия парохода ждало на берегу десятка два таких же изможденных, худых людей, на каких Павлик уже вдоволь насмотрелся за время пути. Серая, рваная одежонка висела на тощих телах, как на огородных пугалах, за плечами — котомки и мешки, в глазах или лихорадочное, сумасшедшее беспокойство, или предельное равнодушие ко всему, словно люди уже смотрели на все происходящее с того света. Двое детишек на тоненьких ножонках, с выпученными животами стояли у сходней и, сунув в рот пальцы, смотрели на пароход.

Пароходик сипло прогудел три раза и боком ткнулся в баржу, она заскрипела и полезла на берег, а с берега в лицо Павлику пахнуло раскаленной землей и какой-то мятной горечью — потом он узнал, что так пахнет разогретая солнцем полынь.

Павлик и его отец сошли на берег, вместе с ними сошел и попик. У него была плетенная из лыка котомка на веревках — с такими котомками когда-то ходили по селам коробейники. Попик легко и привычно перекинул котомку через плечо, широко перекрестился и, прищурившись, оглядел сожженный зноем берег, голые поля, где «от колоса до колоса не услышать голоса», уползавшую вдаль дорогу, покрытую ковром горячей пыли.

— Батюшка! — визгливым тенорком крикнул кто-то в толпе на берегу.

Попик, присмотревшись, ласково кивнул в ответ. И сейчас же к нему, мелко семеня, опираясь на самодельный посошок, на ходу снимая зимнюю шапку-ушанку, подошел высохший вертлявый мужичок с редкой бородкой, с неправдоподобно большими глазами, которые одни только и казались живыми на его бескровном лице. Подпоясанный по самотканой серой рубашке мочальной веревочкой, он стал перед попиком, беспрестанно подергивая веревочку свободной рукой.

— А, Степан! — сказал попик. — Ну, как Авдотья?

— Померла. Померла, батюшка! — с торопливой готовностью залопотал человек с большими глазами. — Третьеводни схоронил. Без вас пришлось, вы уж простите, извините… Силантий Матвеич отпел, — все честь по чести. Отмаялась, отголодалась…

Попик снял шляпу, перекрестился:

— Пошли ей, господи, царство небесное.

— Да уж это как есть! — с прежней готовностью подхватил большеглазый. — А хотя ежели сказать: какое ни царство, а помирать ни одному неохота. Это вон, скажем, птица счастливая: ежели и голодает, все одно не знает, что смертушка ей на роду значится…

Помолчав, попик спросил:

— И куда же теперь?

— Да ведь куда все! В Ташкенту эту басурманскую. Две юбки старухины да еще шаль везу. — Степан похлопал по узелку, привязанному сбоку. — Там, сказывают, за юбку-то мешок муки первеющей выменять можно, ежели с умом. А мне же ума, сам знаешь, не занимать стать. Вот я и житель. Много ли мне надо? И еще рассказывают, батюшка, — верить ли? — будто хлеб там стоит стеной и никто колоска не тронет: все сыты. А я два колоска сорвал и сыт. Я не пропаду, батюшка, никак мне не пропасть. Я улизливый.

— Как то есть улизливый?

— Аль не знаете, батюшка? Поговорка такая у нас водится: улизливое теля двух маток сосет. Я к людям подход имею, я знаю, что к чему. Мне теперь, по секрету, после старухиной кончины все дороги в жизни открылись, мне, прямо скажу, удержу нету!

Павлик стоял рядом с отцом и слушал, отец прилаживал к ручке чемодана поясной ремень, чтобы легче было нести.

В это время пароходный гудок сипло взревел, и Степан, как подстегнутый, подпрыгнул на месте и рысью побежал к сходням, изо всей силы подпираясь посошком, чуть не падая от слабости и выставив вперед бородку, из которой торчал зажатый зубами желтый кусочек картона — проездной билет.

У самых сходней Степана остановил «капитан» в зеленых галифе.

— Ну куда прешь, лысая твоя голова? — спросил он. — Тебе же в Самару надо, а «Мировая революция», она нынче в Синбирск рейс держит. Завтра назад пойдет. А? Ну?

— Ах, господи боже мой! — чуть не заплакал Степан. — Стало быть, еще день не жрамши ждать!

— Ну, некогда мне с тобой! — «Капитан» сердито отстранил Степана. — Давай, кто на Синбирск — проходи!

Степан отошел, сел у сходней, всхлипывая, как ребенок.

Вскоре пароход ушел, светлый след, проложенный им на воде, растаял, и только тогда Павлик снова увидел реку — до этой минуты ее заслоняли люди, их голоса, их горе.

— Пошли, Павлик! — нарочито бодрым, театральным баском позвал отец.

— А куда, пап? — Павлик как будто только в эту минуту очнулся после нескольких дней сна. — Куда мы?

— В Стенькины Дубы. Тут верст семь — не больше. Погоди-ка, я чемодан перехвачу… Вот так… Пошли к деду. Он у меня старик хороший. Ты не думай, он нас не прогонит, не беспокойся… Охотиться будем, рыбу ловить — проживем!.. Конечно, я виноват перед ним — не послушался, поссорился, из дому ушел… Но ведь ты же внук ему. Правда?

— Наверно, правда, — неуверенно ответил Павлик. Ему хотелось спросить отца, из-за чего же поссорились они с дедом, но он так и не спросил.

Пошли. Отец часто останавливался, с трудом дыша. Наверно, если бы не было рядом Павлика, которого во что бы то ни стало нужно было спасти от надвигающейся голодной смерти, этот рыжеватый седой человек лег бы здесь, прямо в горячую пыль, и никакая сила не подняла бы его с места.

Поп, которого звали отцом Серафимом, вскоре догнал их. Им оказалось по пути: попик вот уже шестнадцать лет служил в подлесновской церкви, построенной, как он с гордостью сказал Ивану Сергеевичу, «иждивением знаменитого, можно сказать, писателя», Сергея Тимофеевича Аксакова.

Шли медленно. Дорога, на которой лежал толстый, по щиколотку, слой горячей пыли, лениво всползала на блекло-зеленые выгоревшие увалы и исчезала в безрадостной, знойной дали. Шли по обочине, поросшей увядшим от зноя подорожником, и отец Серафим, покачав головой, заметил:

— Ишь, даже придорожник, самая терпеливая травка, и то пригорела… За грехи человеческие даже растению страдать приходится.

Павлик несколько раз оглядывался на Волгу, ее было видно долго, все время, пока они поднимались с одного увала на другой. Река отступала, медленно отодвигалась вдаль, блекла. Она лежала вдали, как расплавленное, прохладное стекло, как кусок небесного свода, положенный на землю и врезанный в бесхитростную оправу глинисто-желтых и пыльно-зеленых берегов.

Когда Павлик оглянулся в последний раз, пассажиры, ждущие парохода, уже были едва различимы; серыми кучками они сидели и лежали на берегу, в тени кривобокой ветлы, бессильно и безвольно свесившей подсушенные зноем узенькие листочки.

Иван Сергеевич скоро выбился из сил. Тогда отец Серафим, такой как будто услужливый, благодушный, нашел в придорожной канаве палку, попробовал ее на колено: крепка!

— Постойте-ка, — сказал он отцу Павлика. — Вы же так ни до каких Стенькиных Дубов не дойдете. Я помогу вам! — Он сунул палку в ручку чемодана и посмотрел с торжеством. — Вот так. Люди всегда должны помогать друг другу. А в Подлесном наймете подводу, и она довезет вас до самых Дубов. Там у Афанасия Серова еще есть лошадь…

— Спасибо, — растроганно пробормотал Иван Сергеевич. — Я не знаю, что бы я без вашей помощи делал… Вы, случайно, не знаете: живы там мои старики?

— Сергей-то Павлович?! — откликнулся попик. — Жив! Но должен сказать вам: все годы ни разу в церкви его не видел! Удивляюсь, как господь терпит! Мамаша-то иногда заходит, а он…

— Он, кажется, старовер, — неохотно отозвался Иван Сергеевич.

— Вероотступник — вот как надобно говорить! — с гневом воскликнул отец Серафим, перехватывая палку из одной руки в другую. — Я еще готов простить язычнику или, скажем, мусульманину: они выросли во тьме, в стороне от познания бога. А Сергей Павлович — исконно русский. Что же заставило его отказаться от истинной веры, обречь себя геенне огненной? Ведь староверы, или, как их у нас называют, кулугуры, — те же язычники! И замолить этот грех нельзя!

Они поставили чемодан, чтобы передохнуть, и Павлик машинально сел и положил у своих ног футляр со скрипкой и еще раз обернулся назад.

Волга теперь совсем отодвинулась, поблекла, но от этого не стала хуже, меньше, наоборот, она протянулась далеко-далеко, из края в край распахнулся ее синеватый покой, ее мягкая голубизна.

И опять, и слушая и не слушая разговор взрослых, Павлик смотрел вдаль и как будто не смотрел, а принимал эту даль в себя, словно она сквозь глаза втекала в него и распирала ему грудь.

А отец Серафим все говорил, и черные рукава его ряски взлетали, как вороново крыло, и в голосе у него дрожал гнев.

— В ослеплении своем… в гордыне своей не видим того, что творим. Культурные народы хотели помочь нам в бедах наших, так нет: отринули, оскорбили всячески — и словесами и оружием — и изгнали. И остались подыхать с голоду. И подохли бы, все до единого подохли, ежели бы не он!

— Кто? — устало спросил отец.

— Бог — вот кто! Это он протягивает неверам и отступникам руку помощи! Американские христиане, ныне шлющие нам муку белейшую, и сгущенное молоко, и яичный порошок, — это его рука! Господь вседержитель, которому по благости его жалко гибнущие во грехе чада!

Отец Павлика устало вытер потную шею.

— Простите, отец Серафим. Не верю я всем этим россказням!

— Каким россказням?

— Да вот про эту американскую помощь, про АРА!.. Все это — голодный мираж больного воображения: мы все, умирая голодной смертью, бредим о столе, уставленном яствами. Врут все! Мы их прогнали с нашей земли. Еще не прошло года, как представитель американской военной миссии генерал Мак-Келли с позором бежал вместе с Врангелем из Крыма.

— Не верите? — шепотом спросил отец Серафим. И глаза у него были на этот раз блестящие и круглые, как новые металлические пуговицы.

— А почему верить? Вы сами-то видели эту муку белейшую, как вы говорите, это сгущенное молоко?

— Я?

Отец Серафим встал перед отцом Павлика и так постоял немного с торжественно запрокинутой головой, торчащие из-под шляпы волосы его шевелились на ветру.

— Фома неверующий! — сказал он даже с какой-то радостью и ударил палкой о землю так, что маленький столбик пыли взвился над дорогой. — Вам обязательно надо персты свои вложить в отверстые раны?

— Не верю, — устало отмахнулся отец. — И никому отныне не верю.

— Нет, нет, вы погодите! — заторопился непонятно обеспокоенный отец Серафим. — Да вы в бога-то верите?

— Не верю. Ни в чем не вижу ни силы его, ни доброты.

— А если… если я докажу вам?

— Что докажете?

— Ну… как бы сказать… Если вот сейчас, здесь, в этой раскаленной, огненной пустыне, я покажу вам дары его, возвращающие и жизнь и веру? А?

— Какие дары?

Воровато глянув по сторонам, отец Серафим принялся снимать свою коробейническую котомку. Иван Сергеевич смотрел на него как на сумасшедшего, криво усмехаясь одной половиной лица.

— Тоже, видно, батюшка, с голодухи миражи мерещатся? Отец Серафим скинул с плеч котомку и, поставив на дорогу, снял с нее плетеную крышку.

— Глядите, невер вы этакой! Вот он — бог! Вот она — доброта и воля его!

Иван Сергеевич вскрикнул от изумления, и Павлик, с трудом оторвав прикованный к Волге взгляд, посмотрел на отца Серафима, на его котомку.

Попик стоял на коленях в дорожной пыли, раскинув в стороны руки, словно птица, защищающая гнездо. А перед ним стояла котомка, где лежали аккуратно завернутые в бумагу какие-то пачки, пакеты и круглые с сине-белыми наклейками жестяные банки.

Дрожащими руками отец Серафим бережно брал банки и одну за другой протягивал к лицу Ивана Сергеевича и кричал:

— Читайте, невер!.. Видите: «мильк» написано! Молоко, значит! А это… — Сухо зашелестела пергаментная бумага, и в ней оказался толстый кусок свиного сала. — Бекон называется! Видите, Фома неверующий? Ну, вложите, вложите персты! А вот смотрите — мука! — Раскрыв белый полотняный мешочек, отец Серафим тонкими пальцами с видимым наслаждением пощупал муку. — Тридцатка… Тончайшего помола, если вы изволите что-нибудь в этом понимать! — И с торопливой жадностью, боясь уронить хоть пылинку, облизывал пальцы. — Из нее блины знаете какие… Да еще бы, еще икорки к ним…

Пошли дальше.

Взрослые говорили о чем-то то громко, то тихо, а Павлик все смотрел и не мог насмотреться на распахнувшийся кругом незнакомый, чужой мир. У него было странное чувство, словно когда-то давно, в раннем детстве, а может быть, и во сне, он уже видел эти бескрайние желтые, сожженные солнцем поля, затянутые зыбкой пеленой зноя, и бледно-голубое небо над ними, и жалкий пыльный ракитичник у дороги, и ветхие, покосившиеся мосты над пересохшими ручьями, и даже кирпичную часовенку на развилке дорог. Выщербленный временем кирпич, темная икона, покосившийся медный крест на ржавой жестяной крыше и около часовенки выбитая догола земля, — видимо, многие, кого гнала мимо нужда, присаживались в тени часовенки передохнуть и попросить помощи у святого, лица которого на иконе не рассмотреть.

— Все, видите, пожгло, — вздыхал отец Серафим. — За отступничество… за безверие людское…

Павлик смотрел на растущий по сторонам дороги хлеб, на редкие тощие колоски, на золотую пыль, неподвижно повисшую над землей, слышал тоскливый свист сусликов, раза два видел, как торопливо переползали дорогу ужи или змеи, оставляя в пыли неясный, чуть изогнутый след.

Было совершенно безлюдно в этом обширном, раскаленном до невозможности мире. И в деревеньках, которые иногда появлялись по сторонам дороги, не слышно было ни собачьего лая, ни скрипа колеса, ни человеческого голоса. Словно все это было неправдой, словно все было сном и только они, трое живых на пыльной дороге, населяли землю.

Слева показалось озеро. В желто-зеленой щетине камыша неподвижно лежала синевато-белесая вода, желтые звездочки кувшинок торчали среди круглых листьев, похожих на распростертые зеленые ладони. На этих листьях кое-где сидели неподвижные, как изваяния, лягушки.

А на берегу, вытоптанном множеством босых, и маленьких и больших, ног, валялись, ослепительно и радужно блестя на солнце, груды осколков перламутра. Они сверкали и искрились в солнечном свете, подчеркивая всю неправдоподобность теперешней Павликовой жизни, — целые горы битого, чуть оранжевого серебра.

— Это что? — спросил Павлик отца Серафима.

— А ракушки, — лениво отмахнулся попик. И, взглянув в непонимающие глаза Павлика, пояснил: — Это ракушки такие, «двустворки» по-народному называются, в озерах живут. И раковины у них. Ну, видишь, их выловили, раковины разбили, а мясо поели… вроде устриц.

Павлик отстал от взрослых, подошел к берегу озера. Когда-то вязкое, тинистое дно теперь было обнажено и истоптано тысячами следов, грязь окаменела, застыла, следы казались вдавленными в камень. Павлик присел на корточки и принялся выбирать из груды ракушечных осколков самые красивые. Они были нежного, неяркого цвета. Павлик вспомнил большую розовую витую раковину на комоде бабуки Тамары — в ней всегда, когда бы он ни приехал в Сестрорецк, потихоньку шумело море. Это было удивительно и таинственно. Вспомнив об этом, Павлик прижал к уху самый большой ракушечный осколок — он был только горячим, но немым. Когда Павлик, позванивая в кармане своими неожиданными драгоценностями, догнал отца, тот с болезненно сморщенным лбом слушал отца Серафима. А попик говорил и говорил и даже как будто хвастался людскими несчастиями, которые ему довелось увидеть.

— Да не то, что собак и кошек, ворон и ужей, сусликов и мышей едят. И в ваших Стенькиных Дубах с молоди всю кору содрали.

— А зачем же кору?

— А в лепешки, в лебеду, а то в картошку подмешивать. Даже, скажу вам, землю черную с Урала привозят — графит называется, — и ту едят. Ну, с нее, однако, судороги в животе… несколько человек отпел.

И опять Павлик думал о своем: об осколках ракушек, которые звенели у него в кармане, о розовой раковине на комоде бабуки Тамары — в ней, если прижать ее к уху, всегда слышался далекий, глухой, едва различимый шум; взрослые говорили, что это шумит морской прибой, который шумел много лет назад, когда раковина еще не лежала на бабушкином комоде, а жила в море. И так же, говорили, море будет шуметь в раковине еще многие тысячи лет, хотя волны, которые родили этот шум, давно умерли.

И опять странно — этот глухой шум манил и пленял, и руки сами тянулись к нежной розовой раковине и прижимали ее к уху, и ухо никогда не уставало слушать, а глаза все удивлялись раковине, как маленькому чуду. Какой-то слизняк, что-то без глаз и без рук, каким-то непонятным образом выбрало из морской воды эту, как застывшая розовая пена, массу и свило из нее прекрасную, выложенную перламутром спираль! Слизняк, как он это сделал, кто его научил? Почему человек, как бы он ни хотел, не может сделать вот такую раковину? Сколько интересного кругом и как мало Павлик знает!.. Он только и знал что маленький кусочек своего города: Крюков канал, Фонтанку с грязной, мутной водой и каменный провал двора, куда выходили их окна и где иногда играли бродячие музыканты — слепой старик в черных очках и маленькая, тоненькая девочка со смешными косичками. Из окон бросали завернутые в бумажки пятаки и копейки, и девочка собирала их и кланялась, не поднимая головы, не глядя в окна, и потом они уходили. Какая интересная, казалось тогда Павлику, у этих людей жизнь. Каждая песенка, которую играла скрипка и которой подпевал тоненький, похожий на серебряную струну голос девочки — «в шумный порт мы выйдем и в дешевой таверне, поднимая стакан на чужом берегу», — все казалось Павлику манящим и таинственным. Он думал, что эти нищие «итальяшки», как их звали во дворе, — спившийся отец и больная девочка — были гораздо ближе, чем он, Павлик, к тому огромному, зовущему и прекрасному миру, который лежал где-то далеко-далеко от его, Павлика, жизни…

Когда он очнулся от своих мыслей, отец Серафим и Иван Сергеевич сердито спорили о чем-то посреди дороги. Между ними стоял раскрытый чемодан, и отец Павлика тряс над ним мамино платье, то самое, с блестками, в котором она была «царицей ночи» и которое не разрешил отдать спекулянтке босой матрос. Рядом с чемоданом стояла раскрытая котомка попика Серафима: в ней, как далекая синева только что вспоминавшегося Павлику моря, синели этикетки банок со сгущенным молоком.

И тут Павлик после долгого перерыва захотел есть.

— Пап, я хочу есть, — сказал он, подойдя к отцу и трогая его за рукав.

Попик и Иван Сергеевич оглянулись на мальчика с удивлением, как будто они совсем забыли о его существовании. И, не ответив Павлику, Иван Сергеевич с гневом повернулся к отцу Серафиму.

— Да вы посмотрите! В этом платье она в Вене пела! Вся знать, весь город…

Но попик, не отвечая, нагнулся и принялся закрывать свою котомку. Иван Сергеевич смотрел на него с гневом. Черное платье, которое он держал в повисшей руке, пачкалось в дорожной пыли.

— Ну ладно, давайте, — хрипло сказал он.

— Нет-нет, не могу, — заторопился отец Серафим. Помолчав, Иван Сергеевич с неожиданной силой и яростью нагнулся и схватил свободной рукой палку, на которой они несли чемодан.

— Ну!

И попик, трусливо оглядываясь и пятясь, сунул руку в щель между крышкой и котомкой и, царапая руку, вытащил оттуда банку сгущенного молока. А дорогое мамино платье, от которого даже сейчас, в раскаленной солнцем степи, запахло ею — ее духами, ее теплом, — это платье, поспешно отряхнув от пыли, отец Серафим засунул за пазуху своей серенькой поношенной ряски. И, пятясь, отошел в сторону. Отойдя, повернулся спиной и быстро зашагал по дороге, поднимая ногами пыль. Несколько раз оглянулся, и глаза у него были белые от страха, — наверно, боялся, что догонят и отнимут котомку.

Попик шагал быстро и вскоре исчез за выгоревшим под солнцем увалом. Павлик и его отец стояли на дороге и смотрели ему вслед, пока он не скрылся. Только после этого Иван Сергеевич попытался открыть оставшуюся у него в руках голубовато-белую банку.

— Сейчас поешь, сынок.

И Павлик опять почувствовал, как он хочет есть. Ноги подкашивались, голова кружилась, и он сел тут же, у часовни, в сухую, выгоревшую траву.

Нестерпимо жгло солнце. Короткая тень часовни тонула в дорожной пыли. Чей-то старый, разбитый лапоть лежал рядом с Павликом, а на красных кирпичах часовни чем-то, наверно гвоздем, было выцарапано печатными буквами: «Помяни, господи, дочку Нюшку» — и еще что-то: полуграмотные, наивные послания к богу.

Павлик поднял голову. На этот раз с темной иконы, оправленной в почерневшую металлическую ризу, на него с состраданием посмотрели словно отодвинутые в другой мир глаза, нездешние и добрые.

Отец долго ходил вокруг часовни, искал какой-нибудь обломок железа или камень, которым можно было бы вскрыть банку.

Ничего не нашел. Кругом — желтая, когда-то зеленая трава, горький запах полыни и пыль, пыль, пыль… Иван Сергеевич несколько раз ударил по банке палкой — банка только погнулась. Потом он постукал ею о кирпичный угол часовни. Сыпалась красная кирпичная пыль, банка гнулась, мялась, но открыть ее, казалось, было невозможно.

Утомившись, отец присел рядом с Павликом и долго сидел молча, глядя в затянутые зноем, дрожащие поля.

Павлику хотелось пить, ему вспоминалась чистая, вся в зеленых кругах кувшинок вода озера, мимо которого они недавно прошли, и он пожалел, почему там так мало пил. А перламутровые осколки ракушек негромко звенели у него в кармане каким-то странным, казалось, прохладным звоном, напоминая о воде.

После мгновенного колебания отец встал, вынул из углубления в часовне старую, окованную потемневшей ризой икону и, поставив банку на землю, ударил ее сверху углом иконы. И сразу в глубине острой вмятины, оставленной ударом, выступила капля молока, похожая на маленький лепесток яблоневого цвета.

Отец посмотрел на икону, которую держал в руках, и ударил еще раз. Густое молоко выступило теперь на поверхности крышки, как большой белый цветок. Иван Сергеевич осторожно поставил икону в углубление часовни, на ее прежнее место, и с тревогой посмотрел кругом. Но ни в поле, ни на дороге никого не было.

Отец протянул банку Павлику:

— Только смотри не порежь губы.

Молоко было теплое, густое и приторно сладкое.

А потом Павлика долго тошнило, и они сидели в зарослях бурьяна, у крохотного мостика, под которым сохранилось озерцо воды. Павлик смотрел в воду, а оттуда на него выглядывало рябое от лежавших на дне камешков, незнакомое темноглазое лицо, и он, не узнав себя, лег лицом в колючую, жесткую траву. Ему хотелось домой или хотя бы к бабуке Тамаре в Сестрорецк, — может быть, она накормила бы его и напоила морковным чаем. Она, наверно, и сейчас курила толстые самокрутки, неумело сворачивая их из оберточной бумаги или из своих старых писем, над которыми, прежде чем порвать их, подолгу плакала, глядя в стену немигающими нарисованными глазами. Боже мой, как говорила она, неужели где-то действительно есть моря, где шумит прибой и где в воде живут розовые раковины, неужели где-то есть люди, которые сейчас едят хлеб?

— Папа, я хочу есть.

— Пойдем, сынок.

Долго, несколько километров, они шли по пустынной улице села Подлесного, где когда-то и жила семья знаменитого писателя и где на берегу реки стояла красивая белая церковь. Наверно, как раз в этой церкви служил поп Серафим.

Сейчас в церкви уныло звонили и пели, а перед ее коваными черными дверями стояла пустая телега, лошади в оглоблях не было, оглобли лежали на земле, и как раз тогда, когда Павлик и Иван Сергеевич проходили мимо паперти, несколько мужиков, сгибаясь под тяжестью, вынесли из церкви некрашеный деревянный гроб и поставили на телегу, стоявшую перед папертью. Затем некоторые из мужиков взялись за оглобли, а другие принялись подталкивать телегу сзади: «Навались, навались… разом давай!» И телега, скрипя немазаными колесами, медленно покатила по дороге. Люди запели: «Христе божий, Христе крепкий, Христе бессмертный, помилуй нас». И невидимый колокол на колокольне звонил так же медленно и уныло, как звонил, когда хоронили маму, и все это казалось неправдой, сном, от которого надо скорее проснуться…

Во многих домах окна и двери были забиты досками — крест-накрест, не слышно было ни мычания коров, ни лая собак, и дети не бегали по улицам.

У колодца они напились. Окованная железными обручами бадья пахла гнилым деревом и тиной.

Опираясь на палку, к колодцу подошел старик, одетый в белую рубаху и в белые полотняные штаны, и молча смотрел, как они пили. Старик сказал, что дед Сергей в Стенькиных Дубах — «житель», у него и пасека — «четырнадцать семей пчелы, и всякого добра, поди-ка, напасено, — такой и с голоду не пропадет, не окочурится…»

И Иван Сергеевич повеселел. Они пошли быстрее, оставив сзади пустое село с его красивой и печальной церквушкой, с пыльной сиренью на кладбище и с заколоченными хатами, с крыш которых была содрана вся солома.

— Ну вот, Павлик, мы с тобой почти в Стенькиных Дубах, — с несмелой радостью сказал Иван Сергеевич. — Ведь не может он нас выгнать. А мы с тобой и не уйдем никуда, правда? Прямо сядем у крыльца и будем сидеть. Да? — И Иван Сергеевич засмеялся, и Павлик посмотрел на него испуганно: никогда в жизни отец не смеялся так…

Темно-синяя полоса, которая неподвижной змеей лежала на взгорье, на противоположном Волге горизонте, с каждым шагом приближалась, вырастала, зеленела, и Павлику казалось, что ветер доносит оттуда влажную радостную прохладу. Это и был многовековой дубовый лес, прозванный «Стенькиными Дубами». И чем ближе Павлик подходил к этому могучему лесу, тем больше проникался верой в то, что здесь действительно когда-то отдыхал или жил Разин, что он вешал свою тяжелую шапку с малиновым верхом на дубовый сук. Лес был как раз под стать таким людям, как Стенька.

Поднялись в гору, подошли вплотную.

Лес стоял зелено-синей стеной, его чаща как бы проглатывала подползавшую к нему дорогу. И яростный августовский зной здесь становился слабее, таял, а небо словно поднималось выше, и дышалось здесь легче. Отец сказал, что там, в прохладной глубине леса, есть «лесной кордон», и Павликову воображению рисовалось что-то вроде старинного, крытого красной черепицей замка с острыми шпилями и башенками — таких замков много в немецких детских книжках, — или, в худшем случае, там, в лесу, украшенный резьбой домик, где с равным празом могут обитать и бабы-яги, и несмеяны-царевны, и семь богатырей…

Нет, не царевичи, не богатыри, — там, в таинственной глубине Стенькиных Дубов, живет страшный, бородатый дед Сергей, который, может быть, прогонит их «от крыльца» и, может быть, проклянет, как уже проклял Павликова отца, когда тот не послушался и бросил родной дом и ушел и женился на Павликовой маме. Дед не хотел, чтобы папа женился на актрисе. Это было и непонятно и обидно: ведь мама была такая хорошая, такая красивая…

Часто облизывая пересохшие губы, отец говорил и говорил, словно молчать ему было не по силам, — он просто думал вслух, почти позабыв о сыне, который устало плелся сзади и сквозь собственные думы, воспоминания и мечты слушал отцовские слова.

Лес приближался и все рос и рос. И дорога теперь перестала петлять и разветвляться. Теперь она была похожа на пыльную горячую стрелу, пущенную в гору чьей-то нетерпеливой и сильной рукой, — она как будто стремилась как можно скорее скрыться от испепеляющего зноя в зеленой тени могучих дубов, которые, казалось, ни за что и никого не дадут в обиду.

Далеко-далеко, словно из другой жизни, донесся с уже невидимой Волги гудок парохода, и лес ответил на него много раз повторенным эхом, — он как будто не хотел принимать чужого, он возвращал, выкидывал назад этот принесшийся к нему чужой звук.

Лес надвинулся вплотную — сплошная зеленая стена, — и даже издали, за несколько десятков шагов, из него в лицо Павлику пахнуло прохладой, но не той влажной, чуть припахивающей гнильцой прохладой, которой пахло из-под мостов на дороге, а какой-то совсем другой, глубокой и радостной. И хотя было почти безветренно, лес шумел негромко и спокойно, как большое зеленое море.

Павлик никогда еще не видел такого леса. Он бывал с мамой и бабушкой в Летнем саду, в других садах и парках, но там везде были аккуратные, подстриженные, как будто нарочные, устроенные человеком леса, а здесь лес размахивался во всю ширь земли, от одного ее края до другого, и даже злое, все кругом сжегшее солнце было бессильно перед ним. Лес жил сам по себе, и, как казалось Павлику, не было такого зноя, таких засух, которые могли бы не только победить его, а хотя бы пошатнуть его зеленую стену.

По опушке солнце просвечивало лес насквозь, но здесь оно не жгло, не палило землю, оно было рассыпано по земле большими и маленькими круглыми зеленовато-золотыми пятнами, похожими на золотые монеты. И сразу остро запахло зеленью. Павлик не знал, что это пахнут папоротник и ежевика, что горьковатый запах — запах дубовой коры, а разлитый в воздухе едва уловимый сладкий аромат — запах уже отцветающей медуницы.

— Садись, Павлик. Теперь недолго. Сели.

Лес шумел то громче, то совсем неслышно, словно его и не было, словно это шумели твои собственные мысли или кровь, словно это в перламутровых осколках в Павликовом кармане отдавался тысячелетний гул моря, умолкший много веков назад, когда Павлика еще не было на земле.

Дорога уходила в лес, но здесь на нее не был постлан толстый горячий ковер пыли: по краям глубоких, врезанных в землю колей росла веселая, прямая трава. Кое-где на дорогу выползали корни деревьев, оббитые колесами, — они были похожи на сильные узловатые руки, которыми дубы держали землю. И золотые пчелы кружились и звенели над желтыми лютиками, и где-то вдали щебетала вода или, может быть, птица.

— Папа, пить.

— Сейчас, сынок. Когда-то здесь был ручей.

— Ты помнишь?

— Да. Когда я был мальчишкой.

Они пошли в сторону от дороги. Чуть приметная тропка повела их по высокой, выше колен, траве. И тут, в глубокой зеленой впадине, лежали два больших круглых камня, и между ними светлела вода — нежные прозрачные струйки; они-то и щебетали без конца. От воды и от камней в лицо Павлику дохнуло чистой прохладой.

— Пей, сынок.

На одном из камней лежал небольшой, свернутый воронкой кусок берестяной коры, скрепленный раздвоенной веткой, — самодельный ковшик, изготовленный чьей-то доброй рукой.

Павлик ополоснул ковшик и напился: вода была необычайно вкусна и холодна, даже заломило зубы. Напился и отец. И они присели на краю впадины и молча смотрели, как весело клубится между камнями вода, — Павлику казалось, что перед ним один за другим без конца вырастают живые водяные цветы.

— Как тут хорошо, папа!

— Да, хорошо.

Вода мурлыкала и мурлыкала, и в ее песне, как в плеске волны под колесом парохода, как в шуме ветра, было все, что хотелось услышать и что подсказывали память и мечта: и чьи-то песни, и какая-то музыка, и звон далеких колоколов, и мамин голос: «Матросик, Теплышко мое».

Ботинки надоедливо стукали Павлика по спине, скрипка совсем оттянула руки. Он до того устал, что даже подумывал: а не бросить ли скрипку? Но тут же ему вспоминалась мама: она так хотела, чтобы Павлик стал знаменитым музыкантом, ведь это она называла его «мой скрипачик». И потом, мама столько раз прикасалась к скрипке, трогала ее струны своими тонкими пальцами, натирала канифолью смычок.

Устал и Иван Сергеевич. Он с великим трудом тащил чемодан, то и дело перехватывая его из одной руки в другую, все чаще останавливаясь передохнуть. Земля кружилась и уходила у него из-под ног. Он несколько раз прикидывал: а что можно выбросить, чтобы чемодан стал легче? Может быть, маленькую, белого мрамора, почти просвечивающую на ярком свете статуэтку мадонны? Но ведь ее так любила Юля. Может быть, Павликовы распашонки, которые она почему-то так берегла, может быть, наконец, те несколько самых дорогих, самых любимых книг, которые он не решился оставить в брошенной квартире? Ну кому в этой дикой глуши, опустошенной страшнейшим голодом, нужен Фламмарион и Паскаль, да еще на французском? Может быть, выкинуть стоптанные Юлины туфельки, в которых она ходила последние дни, — ведь за них не дадут ни одного хлебного зерна! Хотя нет, теперь уже не стоит: до кордона недалеко.

У родничка возле камней Иван Сергеевич напустил в банку со сгущенным молоком немного воды и помешал в банке прутиком. Теперь это не было так приторно, как раньше, — Павлик выпил, и его не стошнило.

— Устал, сынок?

— Здесь легче, папа.

— Скоро дойдем.

Они шли снова словно среди огромных малахитовых глыб, расколотых узкими и широкими трещинами на множество разных по величине кусков, с уводящими в сумрачные пещеры тропинками, с причудливыми гротами, где заросли папоротника стояли в рост человека и где огненным цветом горели дикие мальвы. Глядя на них, Павлик думал: может быть, в садике бабуки больше цветов и они ярче, чем эти мальвы, и пахнут сильнее, но почему же сильнее трогают эти? Ах, вот в чем дело! Астры и георгины в бабукином саду были, конечно, красивы, но в их красоте была какая-то цыганская наглость, нахальство, как будто они знали, что они красивы, и настойчиво, всем своим видом требовали, чтобы ими восхищались. И, может быть, поэтому Павлику не было жалко, когда бабука с неизменной папиросой во рту заржавелыми Ножницами срезала прекрасные цветочьи головы.

— Бабука, а тебе не жалко? — спрашивал Павлик.

— Кого?

— Ну их… астры…

— Нон… то есть нет… Как жаль, что Юлия не учила тебя французскому… Цветы должны давать эстетическое наслаждение человеку — в этом их смысл. Они украсят наш праздничный стол. Для этого я их и сажала своими руками. — И она поднимала руки: в одной садовые ножницы, в другой дымящаяся папироса.

Здесь, в лесу, все, все было другое. И даже земля, простая и чуть припыленная принесенной из поля пылью, пахла здесь как-то совсем по-другому, по-особенному, словно была сделана… из другой земли…

И опять: как мало Павлик знал! Он думал, что каменные коридоры улиц — Невский, Сенная, Лиговка, заплесневелые речонки, полные размокших окурков и на всю жизнь закованные в серый ноздреватый камень, Троицкий мост, и мечеть за ним, и Марсово поле, и золотой купол Исаакия, и шпиль Петропавловки — все это большая половина мира. Тысячи, миллионы людей там куда-то спешили, ехали на трамваях и поездах, бежали с потными лицами, плакали и смеялись, целовались и ссорились, пили кофе в закусочных, вытирали белыми платками лбы… И никто из них, кроме, наверно, отца Павлика, не знал, что где-то далеко, за тысячи километров, есть вот это зеленое и такое простое чудо — миллионы, нет, миллиарды узорчатых листьев, пронизанных солнечным светом и спасающих землю от смертельного зноя. Кто, чьи невидимые руки вырезали из живого зеленого шелка эти миллиарды листочков, кто напридумывал эти красные как кровь ягоды?

— Павлик! Это нельзя есть! Это волчьи!

— Это? Волчьи ягоды?

Смешно! Неужели, когда здесь нет людей, приходят волки и едят, щурясь и облизываясь, эти ягоды, смертельные для человека?

— Пап, а это что?

— Папоротник.

— Как маленькая пальма.

— Они родственники, сынок.

— Родственники?

— Далекие. Ну… какие-то стоюродные…

— Разве и такие бывают?

Дорога под ногами теперь не горела, не обжигала — она почти вся была покрыта прохладным скользким подорожником, и только в глубоких колеях, выбитых колесами телег, лежала обнаженная земля. Иван Сергеевич шагал все медленнее: и не было сил, и не радовала его близкая встреча с отцом, не радовала, а даже пугала. Все чаще и чаще они останавливались передохнуть.

Под большим деревом была вкопана в землю старая, потемневшая скамья. Не сговариваясь, сели.

— Эту скамейку, Павлик, дед Сергей делал.

— Зачем?

— Чтобы люди отдыхали.

— Значит, он добрый, а ты говоришь: выгонит.

Иван Сергеевич вздохнул. Невидимые пичуги прозрачно звенели в зелени кроны. Слева, оттуда, куда убегала тропинка, отчетливо доносился шум воды.

— Пап, это шумит что?

— Мельница. Я думал, что она давно сгнила.

— Пойдем, а? Мне хочется посмотреть. И чтобы оттянуть неприятную минуту:

— Пойдем.

Старенькая бревенчатая мельница. И стены и крыша поросли изумрудным мхом, совсем как позументы на ливрее швейцара в мамином театре; плотина, которая когда-то сдерживала воду, уже давно прорвана, на ее месте торчали колья и сваи. Высокий, выше стен мельницы, камыш рос на берегу — словно подводное миллионное воинство вскинуло к небу обнаженные зеленые пики. В мельничке одно окно, стекла в нем нет, только паутина. Нет и двери — из темного, сумрачного зева веет сыростью и запустением.

У самой мельнички на старом осокоревом бревне сидели лети — мальчик и девочка, оба загорелые и оборванные; мальчик — с Павлика, девочка — лет семи. У них были такие белые волосы, что Павлик удивился: седые, что ли? Никогда не видал таких. У малышей были осыпанные веснушками лица, одинаковые васильковые глаза. Девочка примеряла венок из ромашек на свои рассыпавшиеся по плечам волосы.

— Теперь хорошо? — спросила она кокетливо, еще не видя посторонних.

— Самый раз! — ответил мальчуган и оглянулся на шорох шагов.

Оглянулась и девочка. Они встали с бревна, глядя во все глаза, очень похожие — можно было сразу сказать, что это брат и сестра.

— Дети, — сказал отец, — нам на Стенькины Дубы…

— На кордон?

— Да.

— У вас, поди-ка, билет ягоды собирать? — спросил мальчуган.

— Нет. Мы к Сергею Павловичу. Мы родные ему…

— А-а-а! — Мальчуган с любопытством осмотрел Павлика и его отца.

— А хотите, мы доведем? — спросила девочка, отряхивая платье. — Мы тоже на кордоне живем… А через стенку — дед Серега. Когда кашляет — у нас слыхать. И у нас еще дырка в стене — все, как есть, видать…

Мальчик дернул сестренку за платье, она оглянулась на него и, зажав ладошкой рот, фыркнула.

— Ну что ж, дети, проводите, — попросил Иван Сергеевич. — А то я, пожалуй, и позабыл дорогу.

Белоголовый мальчишка с уважением потрогал блестящие углы и замки чемодана и побежал куда-то в сторону от дороги. Через несколько секунд вернулся с палкой.

— Одному несподручно, — серьезно, совсем по-взрослому сказал он Ивану Сергеевичу. — Я знаю.

Продели палку в ручку чемодана и понесли: Иван Сергеевич с одной стороны, детишки — с другой. Новые знакомцы шли, сопели и с любопытством поглядывали на Павлика — он шел крайним и в одной руке нес скрипичный футляр.

— А это чего у тебя? — спросила девочка.

От нее пахнуло на Павлика луком и цветами — цветами, наверно, от венка.

— Скрипка, — сказал он.

— Скрипка? — Синие глаза девочки стали большие, круглые. Она вопросительно оглянулась на брата.

— Ну, это… балалайка такая, — пояснил тот.

— И совсем не балалайка, — обиделся за скрипку Павлик. — Балалайка — это… совершенно не похоже.

— Ну, это же для музыки?

— Для музыки.

— А я чего же и говорю? — обрадовался мальчишка. И повернулся к сестре: — Еще жид Янкель, которого прошлый год убили, на свадьбах играл, я в Подлесном видел. Возьмет этакую штуковину, ну вроде прутик ореховый, и — туда-сюда из стороны в сторону смычет им. А скрипка от этого плачет и плачет, все равно как ветер в трубе…

Некоторое время шагали молча. Девочка шла чуть впереди и сбоку, ее голые желтые пятки мелькали в траве.

— А вы давно здесь живете? — спросил Павлик.

— Всегда живем, — ответил мальчишка. А девочка даже удивилась:

— А то где же еще нам жить? Тут и огород, и поле, и кордон.

— А лес большой?

— Лес-то? А ему в ту вон сторону, — девочка махнула ручонкой на восток, — ни конца ни краю нету. — Куда ни пойди — везде лес. И вот ежели даже за Подлесное — там снова, сказывают, лес. И за Волгу ежели — прям далеко-далеко, — тоже лес. А чему же и быть? Ну, поле ежели, а за полем-то чего? Сызнова лес. Лес — он по всей земле, — убежденно закончила она, и в голосе ее звучала гордость.

— А не скучно здесь?

— Здесь-то? — засмеялась девочка, и глаза ее заблестели. — Да какая же может быть скукота, ежели лес? Тут тебе и ягода всякая: и ежевика, и малина, и клубника, и черемуха. А как осень — рябина, шиповник, брусника. И грибы пойдут — всякие-всякие. На березниковых вырубах белые, их еще боровиками кличут. А у нас тут рыжики, маслята, моховики, грузди — да, матушка-владычица, столько и слов ни в одном роте нету, сколько грибов. И цветы всякие — ну какие только захочешь, самые королевинские, самые царские. А как зима — все снегом усыпано. Деда Серега нам лыжи понаделал, мы их наденем и опять — в лес…

— Какие лыжи? — спросил Павлик.

— Неужели не знаешь? — засмеялась девочка. Смех у нее был чистый и радостный, и глаза смотрели с доверием и интересом. Когда смеялась, маленький облупившийся носик смешно морщился и веснушки на нем шевелились, как живые. — Да это же досточки такие, и носики у них загнутые. На ноги привяжешь — и пошел по снегу. И не вязнешь. А на снегу — следы, всякие-всякие. Вот и глядишь: тут зайчишка пробежал, в осинник, должно, пошел косой кору грызть, самая ему после капусты еда. А тут сорока ходила — прыг, прыг. А тут кто-то на санях проехал, и сзади жеребеночек бежал, копытца махонькие, некованые — топ-топ-топ… -

Девчушка болтала без умолку, пока не подошли к самому кордону. Это был большой, на две половины, шатровый дом, окнами на дорогу; по сторонам — заборы, сараи. А за домом — высокая-высокая, прозрачная и с лесенками до самого верха вышка.

— А это зачем? — спросил Павлик.

— Как зачем? — удивилась девочка. — А ежели огонь вдруг объявится?… Костер ежели какой дурак не затоптал али цигарку кинул, ну и пошло — летом-то! Ух ты, как горит-полыхает! Дым-дым-дым… — в нем закружиться очень даже просто. А дедка Серега, а то наш тятька на вышку скочат, выше всякого дыма, и глядят, в каком это квадрате дерева гибнут. — Девочка помолчала и тихонько добавила: — Дерева-то, они ведь тоже живые… им больно… только, что они кричать не выучились. Ага?

Все окна кордона были раскрыты, на подоконниках стояли в глиняных горшочках цветы, — потом Павлик узнал, что называются они «бегонии» и «герани». Небольшая полянка за кордоном была засеяна пшеницей и подсолнухами. Но пшеница здесь была не такая, как в поле, а высокая и зеленая. А подсолнухи все смотрели, словно подчиняясь неслышимой команде, в одну сторону, ни солнце. Это поразило Павлика.

— А это что? — спросил он.

— Батюшки! — всплеснула ладошками девочка и засмеялась. — Он и подсолнухов не знает! Вот дурачок-то! Да ты семечки грыз когда?

— Нет.

— Ну вот еще на посиделках всегда девки грызут.

— Каких посиделках?

— И-хи-хи-хи! И-хи-хи-хи! Он и посиделок даже не знает! Чемодан поставили возле ворот: в глубине двора, в тени конуры, лежал и спал привязанный цепью пес. Иван Сергеевич вытер грязным платком лоб и с ожиданием посмотрел в настежь распахнутую дверь дома. И вот оттуда совершенно бесшумно вышла старая, но еще крепкая женщина, седенькая, с морщинистым лицом, в белом платочке и белой кофточке, в длинной, до полу, черной юбке. Иван Сергеевич, застыв на месте, смотрел на нее, а руки сами собой поднимались и тянулись навстречу. Он сделал шаг вперед, взялся за калитку.

Но в это время пес проснулся, потягиваясь, встал и, увидев чужих, зарычал, звеня цепью. Он бросился к воротам с такой яростью, что совершенно забыл о цепи; цепь натянулась и опрокинула его на землю. Но он сейчас же вскочил и снова, звеня цепью, прыгнул, — казалось, что он вот-вот порвет цепь или потащит за собой будку. Павлик невольно попятился, спрятался за отца.

Девочка оглянулась на него, улыбнулась:

— Забоялся?

У Павлика замерло сердце — девочка бесстрашно пошла к прыгающей на цепи собаке. Павлику казалось, еще несколько секунд — и собака разорвет девочку в клочья. Но девочка подошла к собаке вплотную, поймала ее за ошейник, сказала: «Куш, Пятнаш! Нельзя», — и собака стала успокаиваться и даже потерлась боком о ее ноги. Но как только Иван Сергеевич сделал шаг к крыльцу, пес снова рванулся и угрожающе оскалил зубы.

— Лежать! — строго прикрикнула женщина с крыльца и, заслонившись рукой от солнца, долго глядела на Ивана Сергеевича и на Павлика. — Чего вам, милые? Заблудились, что ли?

Иван Сергеевич стоял не отвечая, только пальцы на его руках странно шевелились. И вдруг что-то дрогнуло в добром и спокойном лице старой женщины, и Павлику показалось, что оно стало смещаться куда-то в сторону. Всплеснув руками, женщина одним шагом перешагнула три ступеньки и, чуть не упав, побежала к воротам и охватила Ивана Сергеевича большими жилистыми руками.

— Сынонька! Сынонька милый! Довела матушка-владычица! Довела свидеться! Боже ж мой, Ванечка, да у тебя же волосы седые!

И тут сказались и многие дни голодовки, и нервное напряжение последних дней, и горькая радость встречи: Иван Сергеевич побелел и, покачнувшись, ухватился за столбик калитки. Если бы не это, он, наверно, упал. Мать провела его во двор, помогла сесть на ступеньки.

— Андрюшка, Кланька! В погреб марш сей же минут. Там балакирь с утрешним молоком, у которого горлышко побитое. Ну!

— Сейчас, бабушка Настя!

Через несколько минут Иван Сергеевич, сидя на ступеньках, с жадностью пил холодное молоко. Отпив немного, он протянул кувшин матери и показал глазами на Павлика.

— Это с тобой кто же? — неуверенно спросила мать, оглядываясь на Павлика.

— Сын.

— Какой сын? — шепотом спросила она, и руки ее, державшие кувшин с молоком, задрожали, и молоко полилось на землю. — Какой такой сын? Чей?

— Мой сын. Павлик.

Машинально поставив кувшин на ступеньку, старуха долго смотрела на Павлика строгими глазами. Он не мог выдержать этого взгляда и опустил глаза. Старуха повернулась к Ивану Сергеевичу и совсем другим голосом, сухо и твердо, спросила:

— А вертихвостка твоя? Тоже приехала?

— Мама! Ну как вы можете так о ней! Она была такой…

— Где она?

— Похоронили.

Помолчав, бабушка размашисто перекрестилась и снова глянула на Павлика. Глаза у нее стали мягче, добрее.

— Подойди ко мне.

Боясь ее, Павлик неохотно переступил два шага. Бабушка взяла его сильными руками за плечи, чуть отклонила назад и жадно всматривалась в его лицо. Павлик увидел, как две крупные слезы, похожие на стеклянные бусины, скатились по ее сморщенным щекам.

— Ты! Вылитый ты! — сказала она, повернувшись к Ивану Сергеевичу. — И вот родинка тут же, у виска! — Бабушка помолчала, тяжело дыша, и вдруг заплакала навзрыд и, с силой стиснув Павликовы плечи, села возле его ног на нижнюю ступеньку крыльца. — Дитятко мое! Прости ты меня, грешную, злую! Ведь я смертушку твою сколько раз призывала, ничего про тебя не зная! Хворобу всякую на твою голову кликала! Думала, тогда Ваня вернется… Дитятко мое милое! Ну погляди на меня, погляди ласково, чтобы знала — простил…

Павлик стоял не двигаясь, а старуха плакала, прижимаясь к нему мокрыми от слез щеками.

— Перестань, мама, — тихо сказал Иван Сергеевич. — Кажется, отец идет.

Да, это был, как все его называли в округе, дед Сергей, отец Ивана Сергеевича, но он был совершенно не похож на того человека, встречи с которым ожидал Павлик. В представлении мальчика дед был могучим, широкоплечим человеком с иссиня-черной бородой, с прожигающими цыганскими глазами, от одного взгляда которых трепетали окружающие, человеком властным, непреклонным и, пожалуй, страшным. А на самом деле дед оказался маленьким, щуплым старичком с редкой светлой бородкой на восковом лице, на голову ниже и жены своей и Ивана Сергеевича, с длинными и тонкими руками и с острым, пронизывающим взглядом узеньких, выцветших от старости глаз. Правда, была в этих глазах какая-то неприятная, холодная пристальность — Павлик сразу съежился и ушел в себя, как только его мимоходом, на какую-то долю секунды, коснулись эти светлые глаза.

Да, дед Сергей вовсе не был похож на богатыря. И все-таки была, видимо, в этом человеке какая-то непонятная сила, почти непререкаемая власть над окружающими: мать Ивана Сергеевича сразу даже как будто стала меньше ростом, а пес Пятнаш у своей конуры взвизгнул и радостно и жалобно одновременно и, виляя обрубленным хвостом, пополз на брюхе навстречу хозяину.

Дед Сергей не посмотрел в сторону собаки. Он вошел с топором в руке, мимоходом воткнув его в лежавшее у поленницы бревно, и только после этого косо посмотрел на стоявших у крыльца. Посмотрел, и что-то болезненно дрогнуло в его лице, кудлатые седоватые бровки, морща лоб, поползли вверх, изогнулись тонкие губы, чуть прикрытые светлыми реденькими усами. Но сейчас же это выражение уступило место другому: выражению холодной, тяжелой замкнутости и брезгливости. Руки его беспокойно зашевелились у пояса, без нужды подтягивая тоненький самодельный ремешок, которым была подпоясана белая длинная, почти до колен, домотканого полотна рубаха. Мелкими и в то же время неспешными шажками подошел дед Сергей к крыльцу и мгновенным колючим взглядом окинул сына и внука. Не здороваясь и никак не показывая своего волнения, он на минуту задержался и тонким, визгливым голоском спросил:

— Ну?

Иван Сергеевич оглянулся на мать, словно прося у нее поддержки, и беспомощно развел руками.

— Вот, тятя… внука привез вам.

И еще раз холодные синеватые глаза коснулись лица Павлика, и он снова почувствовал страх и неприязнь. Почти инстинктивно мальчик прижался к боку бабушки, и она, понимая охватившее ребенка чувство, незаметно для деда прижала его одной рукой к себе.

Не сказав больше ни слова, дед Сергей поднялся на крыльцо и ушел в дом.

— Ничего. Даст бог, все обойдется, простит, — шепотом сказала бабушка Настя и, перекрестившись, пошла от крыльца в глубь двора и повела за собой Павлика.

Там, в глубине двора, возле погребицы, был сооружен небольшой плоский навес, под которым на вкопанных в землю чураках держался простой самодельный некрашеный стол, а возле — такие же самодельные скамьи.

— Садитесь… У меня утрешние картохи остались… Поди-ка, всю дорогу не ели? — говорила она шепотом и то и дело посматривала в сторону крыльца, боясь и ожидая появления мужа.

Павлик сел в тени навеса на край скамьи и с любопытством следил за беловолосыми детьми: убежав с появлением деда Сергея на другую половину двора, они посматривали оттуда сквозь щели плетня живыми и лукавыми глазами. Успокоившийся Пятнаш улегся в тени конуры и, положив морду на скрещенные лапы, уснул.

Кряхтя и охая, бабушка слазила в погреб, достала оттуда моченых помидоров и яблок, принесла из кухни сваренную в мундире картошку и кувшин с молоком, а также несколько темно-зеленых истрескавшихся лепешек.

— С лебедой хлебушек, — пояснила она. — Не велит сам из чистой муки даже по праздникам печь. Еще, слышь, почитай, два года голодать станем — приметы такие на небе божьим людям видны… Ну да он и с лебедой ничего, — у которых и такого нету… — И вдруг бабушка Настя пристально посмотрела на Ивана Сергеевича и на Павлика, словно только что увидела их, и, внезапно обессилев, села на скамью и судорожно заплакала, вздрагивая всем своим большим, рыхлым телом. — Ванечка! Кровь моя… Да неужели ты? Неужели дожила я, старая? Да господи боже ты мой, владычица-заступница!..

Она, вероятно, долго бы плакала, но в этот момент на крыльце бесшумно появился дед Сергей, и она сразу умолкла и сжалась и заторопилась, собирая на стол. Но даже по спине ее Павлик видел, что она очень боится своего маленького, тщедушного мужа. Руки у нее дрожали.

Дед быстро и неслышно спустился с крыльца, взял топор, попробовал пальцем его лезвие и, поднимая лаптями пыль, ушел со двора.

Павлик и Иван Сергеевич ели картошку, круто соля ее и запивая молоком, а бабушка сидела напротив, пригорюнившись, подперев ладонью щеку, и, глотая слезы, смотрела, как они едят. Потом она пересела поближе к Павлику, несмело и нежно погладила его по темным волосам.

— Тощенький ты… Как лампадка, прозрачный весь… А волосы твои, Ванечка… — И опять непрошеные слезы побежали по ее щекам. — Вот ведь кажный день ждала, Ваня: вернешься да вернешься. А вот что двое вас будет — не ждала. Жизнь, она завсегда не так поворачивается, как о ней ждешь… Ну да все к лучшему, на все его святая воля… — И все гладила и гладила голову внука. — Ты много-то не ешь, Пашенька, с голоду нельзя много… Тут у нас в Подлесном Тихонов Степан привез с Ташкенту хлеба, ну семья с голодухи-то набросилась, и все померли… Нельзя много…

Павлик наелся, и ему неодолимо захотелось спать: глаза слипались, и тело само собой валилось на сторону.

— Опьянел — это с еды у тебя, — сказала бабушка, вставая. — Пойдем, я тебе постелю, поспишь…

Она постелила Павлику на погребице, где из-под замшелой крышки пахло плесенью и грибами, где звенели в темноте невидимые мухи и где золотые шнуры солнечных лучей были протянуты сквозь многочисленные дырки в старенькой крыше. И, засыпая, Павлик опять плыл на пароходе по Волге, и опять стеклянно шелестела за кормой вода, и голубая ширь реки уходила далеко-далеко, к самому небу. И сквозь сон, то приходя в себя, то снова проваливаясь в солнечную полутьму, он слышал голоса бабушки и отца.

— И имени даже твоего не велел говорить, и за здравие в поминание не велел вписывать. «Нету, говорит, у меня сына». А сколько же я слез, Ванечка, пролила — реки цельные, все мне думалось: как ты там? Поесть у тебя есть ли что? И обужон-ка и одежонка есть ли? Так бы, кажется, кожу с себя живьем содрала — лишь бы тебе хорошо…

Свистели где-то невидимые птицы, чуть слышно шумел лес, плескалась в полусне вода, и поп Серафим снова торопливо уходил по дороге, испуганно оглядываясь белыми глазами и подбирая полы старенькой ряски. И впервые за все эти дни на душе у Павлика стало спокойнее и светлее, и мама снилась ему веселая и живая.

Проснулся Павлик часа через два, проснулся от внезапного ощущения, что кто-то есть рядом, что кто-то пристально на него смотрит. Открыл глаза. Паутина солнечных лучей переместилась в сторону, золотые ее шнуры вытянулись наклонно, в их свете проплывали тысячи крошечных пылинок. Было странно, словно Павлик лежал в саду бабуки Тамары в гамаке, сплетенном из солнечных нитей, гамак неслышно покачивался и плыл куда-то, словно корабль, и пахло, как в саду осенью: мокрыми листьями и грибной сыростью, влажной землей и гниющими яблоками, терпким и горьковатым ароматом увядания и разложения.

Еще не вполне очнувшись от сна, Павлик несколько минут лежал с полузакрытыми глазами, прислушиваясь к усталости, которая все еще наливала тело, — правда, она, эта усталость, казалась теперь сладкой и приятной. Тело наслаждалось покоем и неподвижностью, словно его несла на себе какая-то могучая и добрая река, совсем такая, как Волга. И все, что Павлик видел в последние дни, — толпы отчаявшихся, голодных людей, их измученные глаза и восковые лица, их тоска и безнадежность — вдруг показалось только сном, тяжелым и страшным.

Детские голоса перешептывались рядом. Павлик осторожно повернул голову. На пороге погребицы сидели рядышком его недавние знакомцы — мальчик и девочка, и девочка пристально, щурясь от бьющего ей в лицо вечернего солнышка, старательно всматривалась в лицо Павлика. Глаза у нее были синие и чистые, совсем как вода в родничке, из которого Павлик, войдя в лес, пил березовым ковшиком студеную воду. Рядом с девочкой лежал на полу открытый скрипичный футляр, и девочка иногда осторожно и боязливо трогала пальчиком самую тоненькую струну. Нежный, едва слышимый звук возникал у нее под пальчиком, и она, отдернув руку и склонив набок голову, вслушивалась в дрожащий звук, пока он не замирал, не угасал совсем.

Когда Павлик открыл глаза, девочка увидела это и, улыбнувшись и показав щербатенькие зубы, сказала:

— Проснулся.

Ее брат оглянулся на Павлика и встал. Встала и девочка.

Вместе они подошли к разостланной на земле шубе, на которой спал Павлик.

— Ну и здоров же ты спать, — сказал мальчуган и присел рядом на корточки. — Вставай, купаться пойдем. — И, помолчав, добавил: — Меня Андрейкой звать.

— А меня — Кланя, — пискнула девочка и спряталась за спину брата, только глазенки ее доверчиво и улыбчиво смотрели через его плечо.

Павлик сел. В светлом четырехугольнике двери ему стал виден дом, его распахнутые окна, и в них узорчатая листва, пересыпанная красными и фиолетовыми цветами, и крыльцо, на котором сейчас стояло пустое ведро, и высоченная ажурная вышка за домом, и, словно зеленые облака, вершины дубов. И что-то властно и тяжело стиснуло ему грудь, и он не сразу понял почему. А это было все то же: мама! Вот если бы она была здесь, если б она видела это!

Неожиданно в светлом четырехугольнике, заслоняя свет, появилась широкая фигура бабушки; отводя тыльной стороной руки упавшие на лоб волосы, она заглянула на погребицу.

— Так и есть, бесенята! Разбудили все-таки! Кыш отсюда, говорю!

Но Павлик встал.

— Я больше не буду спать… — сказал он и смутился, не зная, как ему назвать эту старую полную женщину. Он привык, что у него есть одна бабука — Тамара, и, хотя знал, что у некоторых детей бывает по два дедушки и по две бабушки, никогда не относил этого к себе.

Кланя стояла перед бабушкой Настей, заложив за спину ручонки, и смотрела на нее совершенно бесстрашно, словно это не ее сейчас бабушка назвала бесенком и не на нее крикнула «Кыш!»

— А я на скрипучке играть выучилась, бабка Настя. Вот слушай-ка. — И, присев возле скрипки, щипнула струну; дрожащий певучий звук всплеснулся из-под руки и, вылетев в открытые двери, стих вдали. — Слышала?

— Я-то слышала! А кто тебе дозволил эту самую скрипучку трогать? А?

— Это не скрипучка, а скрипка, — поморщившись, как от боли, поправил Павлик.

— А почему неправильно? — спросила Кланя, вставая. Павлик осторожно закрыл футляр.

— Ты, что ли, жадный? — спросила Кланя и, надув губы, посмотрела на Павлика с укором и сожалением. — А у тяти гармошка есть, я на ней знаешь как умею?! И петь тоже! — И, подражая и голосом и движениями кому-то взрослому, горделиво и смешно запрокинула беловолосую головенку и попрыгала на одной ножке к дому, припевая:

Неужели конь вороный От столба отвяжется. Неужели мой миленок От меня откажется.

Бабушка повела Павлика в дом. Недавно вымытые и выскобленные полы сверкали белизной, самотканые дорожки вели из кухни в горницу. Прохладно пахло мокрым полом и душно — цветами: возле подоконников на только что вымытом полу лежали большие лепестки. В горнице передний угол был занят иконами, лампада красного стекла на позолоченных цепочках чуть покачивалась от залетавшего в окно ветра. На одной из стен, над широкой деревянной кроватью, висели пучки трав и какие-то полотняные мешочки, старенькое охотничье ружье и патронташ; на полу перед кроватью лежала волчья шкура.

— Поглядел? — спросила бабушка Настя. — Ну и пойдем на кухню. Здесь, в горнице, мы не живем вовсе…

Вернулись на кухню. За огромной русской печкой тоже стояла большая деревянная кровать, застланная самодельным одеялом, сшитым из разноцветных треугольных лоскутов.

— Вот тут мы и будем с тобой теперь жить, — ласково сказала бабушка Настя, держа Павлика за плечо. — Дед-то, он всю лету на пасеке спит — воров боится…

Павлик хотел спросить, что такое пасека, но не посмел. Он оглянулся, посмотрел в раскрытую дверь горницы на мрачные лица икон, заполнивших весь угол. Святые смотрели неприветливо и скорбно — взгляд их напоминал о людях, что встречались Павлику по дороге сюда.

— А папа где? — спросил Павлик.

— Ваня-то? А пошел по лесу пройтиться. Лес-то — это ведь ему навроде зеленой колыбели, до семнадцати лет, как из дома уйти, тут жил. Кажное птичье гнездо, кажное дерево по имени-отечеству знал… Да и трудно ему гордыню свою перед стариком ломать… Никому это не легко, милый. Вот, значит, и пошел с лесом по душам побеседовать…

Шевельнулись зеленые листочки цветов на окне, и за ними мелькнули озорные и веселые глазенки Клани. Она показала Павлику язык и исчезла.

— Кушать станешь? — спросила бабушка.

Павлик промолчал, и она покормила его пшенной кашей с холодным молоком — он никогда в жизни не ел ничего вкуснее.

— А теперь иди, милый. Побегай с бесенятами этими. Это нашего соседа ребятишки — тоже полещик, лесник… А мне по хозяйству прибираться надо. Иди, милый.

Андрейка и Кланя ждали Павлика возле крыльца. Смущаясь и робея — он вообще был малообщительным, — Павлик сошел с крыльца и молча остановился у последней ступеньки, исподлобья глядя на малышей. Но Андрейка и Кланя смотрели открыто и дружелюбно, и недоверие Павлика сразу исчезло. Особенно нравилась ему Кланя с ее усыпанным мелкими веснушками тоненьким носиком, с ее удивительно чистыми синими глазенками под едва намеченными, выгоревшими на солнце полукруглыми бровями, с губами пухлыми и мягкими, едва удерживавшими улыбку.

— Айда купаться! — сказал Андрейка. — А то больно душно.

Рядом они зашагали по дороге, уходящей в лес, в темный, зеленый прохладный тоннель. Не отошли и ста шагов, как кроны огромных дубов сомкнулись над их головами, образуя сплошную, чуть просвечивающую зеленым золотом крышу. Дорога вся заросла травой — видимо, по ней теперь почти не ездили, только узенькая, вытоптанная ногами тропка вилась между стволами деревьев среди сплошных стен папоротника и малинника. В траве чуть покачивались розовые и голубые цветы, названия которых Павлик не знал, которых он никогда раньше не видел. Большие, величиной с ладонь, бабочки перепархивали с куста на куст, рассерженно гудел шмель, трепетали в солнечном луче стеклянные крылья стрекоз. Деловито стучал где-то дятел. А вот закуковала кукушка.

— Кукушка, кукушка, сколько мне жить? — громко закричала Кланя и остановилась и, озабоченно сморщившись, принялась считать: — Раз… два… три…

Мальчишки стояли и слушали, не мешая ей. Кукушка куковала долго, но Кланя умела считать только до двенадцати и после этого закричала: «Много! Много!» — и на одной ноге поскакала вперед по дороге. Блики солнечного света, прорываясь сквозь листву, неровно освещали ее, стекали по ее белым волосам, по простенькому выцветшему платью, по босым ногам в траву.

Было удивительно тихо здесь, и даже не верилось, что где-то и сейчас торопятся набитые голодными людьми поезда, и колеса выкрикивают что-то своими чугунными голосами, и немилосердно жжет солнце. Здесь — мир. Тишина. Покой.

Лес нравился Павлику все больше и больше. Листва чуть слышно и добро шелестела над головой, жесткие листья черемухи и нежные листья рябинки ласково касались лица, непонятно о чем пела невидимая вода ручьев, укрытых папоротниковыми зарослями. Как и Андрейка и Кланя, Павлик шел босиком, и так радостна была влажная прохлада заросшей травой тропинки, так приятно тепло нагретых солнцем стареньких бревен, переброшенных через ручей. Небольшие озерца блестели в низинах; с трудом различимые сквозь листву, они были похожи на куски неба. Юркие зеленые ящерицы грелись на освещенных солнцем валежинах или просто на бугорках земли, где зелень была не так густа. Они просыпались, когда дети проходили мимо, и бесшумно исчезали в зарослях травы, чтобы так же бесшумно появиться через несколько минут снова.

Павлик шел за своими новыми друзьями, и все здесь казалось ему ненастоящим, неправдоподобным, он никогда не предполагал, что где-то на земле есть такие вот заросли, такие могучие и прекрасные леса. Поражали его и малыши, которые совершенно бесстрашно шли по этим дремучим дебрям, то как будто, теряя едва приметную тропинку, то снова по каким-то невидимым ему приметам находя ее. Они казались маленькими хозяевами этого еще чуждого ему прекрасного мира. Возле одного из ветхих мосточков Андрейка вдруг стремительно прыгнул вперед и, наклонившись, нырнул в траву.

Павлик остановился, остановилась и Кланя, с живым интересом следя за движениями брата, почти невидимого в траве.

— Что он? — спросил Павлик.

Кланя не успела ответить — из травы, широко улыбаясь, продирался к ним Андрейка, неся что-то в вытянутой руке.

— Поймал?! — крикнула Кланя.

— Вот он!

Кланя захлопала в ладоши, засмеялась, а Павлик невольно попятился в сторону от тропинки: в руках у Андрейки извивалась живая черная лента.

— Змея? — шепотом спросил Павлик.

— Дурачок, — засмеялась Кланя. — Это ужака. Андрейка вышел на тропинку. В руке у него действительно оказалась не змея, а большой старый уж, желтые пятнышки на его голове тусклым золотом поблескивали из Андрейкиного кулака. Павлик смотрел на него с ужасом. Еще с тех времен, когда он был совсем маленьким и ему перед сном бабука Тамара рассказывала сказки, в его сердце закрепилась острая, до дрожи в руках и коленях, ненависть ко всяким ползучим тварям, к их холодным скользким телам. Он никогда не думал, что можно вот так просто прыгнуть в траву и голыми руками поймать ужа. Для него не было разницы между ужами и змеями: все они были одинаково противны ему и ненавистны. На всю жизнь он запомнил увиденные в террариуме зоологического парка, отделенные толстым стеклом, беззвучно шипящие головы и страшные, так и притягивающие к себе янтарные глаза, похожие на драгоценные камни.

Пятясь, защищаясь от ужа руками, Павлик крикнул во весь голос, чуть не плача:

— Брось! Брось!

Но Андрейка только улыбнулся и вдруг сунул ужа себе за пазуху. Рубашонка, кое-как подпоясанная веревочкой, оттопырилась на животе, вздулась, зашевелилась, как живая. И это было страшно.

— Да это ж не змей, глупенький, — засмеялась Кланя, припрыгивая и хлопая в ладоши. — Это ужака… она безвредная. Она и ковчег от потопа спасла… Видел венчик золотенький?…

Глядя на плачущего Павлика, Андрейка поморщился.

— Чисто девчонка маленькая! Ну ладно! — и, сунув руку за пазуху, вытащил ужа и, присев на корточки, пустил в траву.

Уж мгновенно исчез, только трава несколько секунд шевелилась там, где он полз.

— Это ты без привычки, — сказал Андрейка, успокаивая Павлика. — Вот погоди, я тебя выучу, как их ловить. Это просто. — Прищурившись, он поглядел в траву и, шагнув два шага от тропинки, поднял что-то похожее на полоску бесцветного пергамента. Это была старая змеиная или ужиная шкурка. — Видишь, вот рубашка его старая! Это он к петрову дню переоделся.

Павлик успокоился — ему было и совестно и стыдно. Пошли дальше.

— Вот оно — Сабаево озеро! — показала с горки. Кланя. Глубоко под ними, в зеленой долине, лежало длинное узкое озеро, похожее на изогнутую саблю, брошенную каким-то великаном в траву.

Кланя повернулась к братишке:

— Андрейка! А давайте зараньше на дубу на нашем посидим.

Андрейка задумался, нахмурился.

— Ну совсем-совсем одну минуточку. И вот Городок Стенькин ему покажем. А?

— Ну ладно, пошли.

Стенькиным Городком называлась высокая горка, безлесным склоном повернутая в сторону Волги. Здесь на опушке стояли гигантские дубы, словно это был не обычный, а какой-то великанский лес; выжженный солнцем склон круто сбегал вниз, где у подножия горки снова начинался лес.

На Городке ребятишки прошли по заросшим высокой густой травой рвам, — по рассказам, изустно передававшимся из поколения в поколение, это были границы укрепленного Стенькиного становища, где он зимовал перед одним из своих походов. В центре становища угадывались обвалившиеся землянки; два старых широченных пня, полуистлевших и черных, тоже говорили о том, что когда-то здесь жили люди. Но, кроме этих немых признаков, здесь никогда никто ничего не находил: ни обломка отслужившего свой срок клинка, ни наконечника стрелы, ни даже пуговицы от кафтана; если это и было найдено когда-то, то даже память об этих находках затерялась, погасла.

В центре горки, на самом высоком месте, возвышался дуб, который даже здесь, в столетнем дубовом лесу, казался одиноким — таким он был великаном. Взявшись за руки, трое ребят не могли обнять его могучий, исполинский ствол.

— Вот видишь, какой дубище! — сказала Кланя с гордостью. — Правда, большой?

— Большой.

К одной из веток дуба была привязана веревка с узлами — своеобразная веревочная лесенка, ведущая вверх, в зеленый шатер кроны. Ловко и быстро, перехватывая руками узлы, Андрейка полез вверх, и скоро его не стало видно, только веревка ритмически подергивалась. Наконец сверху донесся крик:

— Я тута! Лезьте!

Кланя подтолкнула Павлика к веревке:

— Лезь. Это вовсе легко!

Павлик послушно ухватился за веревку, но оказалось, что сил у него нет, и он не смог даже немного подняться над землей. Он с сердцем оттолкнул веревку и сел в тени дерева, опершись спиной о шершавый ствол. Ему было и обидно и стыдно перед девчонкой.

— Ты чего? — спросила она.

— Не хочется. Я здесь посижу.

Сморщив веснушчатый носик и надув губы, Кланя подумала минутку, нерешительно посмотрела вверх.

— А там знаешь как гоже! Там такие скамейки изделаны и все-все видать. И Подлесное, и Волгу даже. Полезем?

— В другой раз. У меня голова кружится.

Подумав, Кланя села рядом с Павликом, прижалась к нему острым плечиком. Андрейка несколько раз кричал им сверху, звал, но они не отвечали. Тогда он слез вниз и тоже сел рядом, и они долго сидели так, молча глядя на распахнувшийся перед ними зеленый простор, уходящий к самому краю земли.

Иван Сергеевич вернулся на кордон поздно вечером. Весь остаток дня он пробродил по местам, где прошло его детство, по вековому дубовому лесу, раскинувшемуся на десятки километров, по лесным просекам, заросшим малинником и ежевикой, по берегам озер, где столько раз сидел с удочками, свесив в воду босые ноги. Не верилось: неужели столько лет прошло с тех пор, неужели целая жизнь отделяет сегодняшний день от той босоногой, бездумной, золотой поры? А здесь как будто ничего и не изменилось: тем же синим лезвием лежит Волга, так же кричат о своих птичьих радостях птицы, так же колышется под ветром шелковая трава.

Да, не верилось. Неужели были окопы, и трупы безусых мальчишек на колючей проволоке, и целые армии новеньких низеньких крестов, и первая улыбка Юли, и Павликов первый крик, и желтая пасть могилы, и поезда, набитые голодными людьми? И если бы не боль в груди, не подагрически припухшие дрожащие пальцы и не Павлик, который сейчас, наверно, ждет его на кордоне, можно было бы подумать, что просто уснул где-то в траве и увидел сон, наполненный несчастиями и ужасом, бессмысленными смертями и жестокостью.

Отсюда, из времени его детства, вдруг с предельной отчетливостью стала ощутима пустота напрасно прожитой жизни, будничной и серой, совсем не похожей на вереницу блистательных подвигов, каким представлялось будущее в детстве. На что ушли годы, на что израсходована та чудесная сила, которую носило в себе сердце, зачем прожита жизнь? Наверно, был бы в тысячу раз счастливее, если бы никогда не покидал родного дома, если бы все свои дни провел у этой чудесной зеленой колыбели, подарившей тебе когда-то первые радости и первые знания, научившей тебя видеть и понимать прекрасное. Да, наверно. Выращивал бы лес, вместо того чтобы уничтожать его, кромсать на дрова и шпалы, на скипидар и клепку, — помнишь прекрасные буковые рощи Галиции, скормленные злобному Молоху войны?…

Павлик ждал отца, сиротливо сгорбившись на ступеньках крыльца, неподвижно глядя перед собой немигающими глазами. Солнце уже ушло за вершины дубов, тень от леса, крадучись, ползла к кордону, глотая на своем пути кусты и пни, изгороди и тропинки. Стволы сосен возле пожарной вышки, еще совсем недавно золотые, постепенно темнели, покрывались налетом ржавчины; между ними все гуще скапливались тени.

Бабушка Настя сидела на низенькой скамеечке возле сарая и доила черную, с белыми пятнами на лбу Буренку — струи молока, падая в жестяной подойник, монотонно звенели. Буренка тяжело жевала, глаза у нее были добрые и усталые. Пятнаш спал возле конуры, рядом с пустой глиняной миской — в нее бабушка только что наливала ему еду. Вдоль плетней и стен сарая неподвижно вздымались колючие заросли репейника, кое-где в этих зарослях висели поникшие головы подсолнухов. И на всем лежали постепенно тускнеющие отблески ушедшего за лес солнца, закатным пламенем полыхал невидимый за лесом край неба.

Не замеченный никем, Иван Сергеевич постоял, не входя во двор, у ворот, всматриваясь в сына. В последние дни мальчик очень повзрослел, стал еще больше похож на мать, какой она была последний год, — те же заострившиеся черты лица, тот же остановившийся взгляд, как будто видящий что-то далекое; недетская и недоуменная печаль. У Ивана Сергеевича больно сжалось сердце: придется уехать, а сына оставить пока здесь — другого выхода нет. Надо зарабатывать себе хлеб, нельзя садиться отцу на шею. Еще хорошо, что можно оставить ребенка, здесь он, конечно, не умрет с голоду.

Подоив, бабушка взяла глиняную кружку, зачерпнула из подойника молока.

— На-ка, испей, маленький… Ишь в личике-то у тебя ни кровинки нету.

Павлик посмотрел благодарными глазами, взял кружку, выпил. Бабушка присела рядом, вздохнула.

— И ручонки совсем тоненькие, вроде прутиков. Еще налить?

— Спасибо, бабуся.

— Вот и станем мы теперь с тобой жить, старый да малый… Я тебе прежние Ванины рубашоночки перешью, ладно? А то мне одной тут скушно куда как… Дедушка Сергей, он неразговорчивый, иной день ни слова от него не дождешься, все больше молчком… А ты его не бойся, он строгий, но справедливый. Горя тоже не кружкой, а иной год ведром пили — вот он и задубел сердцем. А тебя он полюбит, это уж я знаю… родной ведь, не чужой…

— А где он, бабуся? — робко спросил мальчик.

— А на пасеке, с пчелами управляется… И вот ведь чуда какая: с пчелами-то он поговорить куда как горазд… Я это приду тишком, затаюсь возле, вот и слышу, как он с ними про жизнь тары-бары расписывает… А к людям крутой…

Иван Сергеевич вошел во двор. Пятнаш встал, зазвенел цепью.

— Куш ты! — прикрикнула бабушка и повернулась к сыну. — С родными деревьями ходил здоровкаться, Ваня? Боже ж мой, и ты-то худущий какой — одни мослы… Ну да я тебя на одних картохах и то подыму…

— Не успеете, мама, — вздохнул Иван Сергеевич. — Завтра утром уеду.

Павлик встал с крыльца, тревожно посмотрел на отца:

— А я?

— А ты останешься, сынок…

— Куда же это ты? — строго спросила бабушка Настя. — И не пущу, не думай.

— Пойду в лесничество, может, возьмут лесосеки отводить на таксацию. Хоть паек получать буду…

— А что ж, — секунду подумав, оживилась бабушка. — Ведь и правда. Тут, сказывают, Ванюша, теперь всему лесничеству американы паек давать посулились. И муку белую, и сахарин, и всего-всего…

— Да, слышал, — кивнул Иван Сергеевич.

— И вот что-то никак я, старая, в толк не возьму, Ванечка…

Все мы будто бы американов этих последними словами ругали, а на поверку выходит — очень даже прекрасные люди. Не оставляют нас в голодной беде, не дают сгибнуть… Чужие-чужие, а помощь оказывают… Значит, с богом в сердце люди, не супостаты… Дай им бог… — Бабушка широко перекрестилась. — А это ты верно, Ванюша. Глядишь, работу-то могут тут же поблизости назначить. А что отец суровится — не бери во внимание. Никак он тебе обиду ту не может стерпеть. Да он теперь-то, по летнему времени, и дома, почитай, не бывает: то лес, то пасека. Пойдем, пока его нету, я вам ужинать соберу…

Кряхтя, бабушка встала, взяла подойник, пошла в дом.

Павлик схватил отца за руку, ладошки у него были горячие.

— Я с тобой! Я не хочу тут! — На глаза у него набежали слезы.

— Нельзя, сын… Вот устроюсь, тогда заберу… А сейчас тебе здесь хорошо будет…

Сквозь щели в крыше сеновала сочился синеватый призрачный свет, все в этом свете казалось нереальным, словно жил Павлик не в настоящей жизни, а в какой-то странной медлительной сказке, где спала вся земля, и люди спали, и звери, и все птицы.

В распахнутом настежь четырехугольнике лаза на сеновал стоял, мерцая, тот же призрачный свет, и на фоне неба, зеленоватого, словно бутылочное стекло, вздымался черный решетчатый силуэт пожарной вышки, он напоминал Павлику силуэт Эйфелевой башни, — Павлик видел его много раз у бабуки Тамары на поблекшей картине над тахтой. Бабука Тамара любила смотреть на этот силуэт и рассказывать Павлику о днях своей молодости, когда все было не так, как теперь, все было лучше, умнее, честнее.

Душно и незнакомо пахло на сеновале свежескошенным сеном, кисло — овчинным тулупом, который бабушка Настя дала Ивану Сергеевичу, чтобы укрыться, «ежели засвежеет на заре».

Павлик пристально смотрел в синий квадрат двери, на одинокую звездочку, неслышно летевшую над землей, слушал мерное дыхание отца и думал о том, что, если отец долго не вернется на кордон, он, Павлик, убежит отсюда, уедет назад в Сестрорецк и будет, пока не вырастет, жить с бабукой Тамарой, — здесь ему все чужие, странные и говорят как-то смешно и не всегда понятно. Потом, когда Павлик вырастет, он обязательно приедет сюда и найдет отца, седого и маленького, как дед Сергей, и скажет ему: «Поедем-ка, старина, на моем корабле, я теперь капитан, и у меня много, сколько хочешь, хлеба и булок, и много сахара, и всего-всего. Ешь, не стесняйся, теперь не будем голодать и менять на куски дорогие мамины платья». Потом лицо отца вытеснилось беловолосой головенкой Клани, девочка смотрела на Павлика синими глазами с предельной доверчивостью и любопытством и смеялась, показывая щербатый зуб. Потом оказывалось, что это вовсе не Кланя смеялась, а плескал, выбиваясь из-под камней, лесной родничок, колыша нежно-зеленые травы, и Павлик снова пил холодную, обжигающую рот воду. От холода ломило зубы и голова наполнялась чистым, прозрачным звоном. А еще потом оказывалось, что это не ручеек, а колокол на деревенской колокольне, мимо которой они шли и где шесть мужиков, напрягаясь изо всех сил, пытались столкнуть с места телегу, на которой стоял некрашеный гроб…

— Не спишь, сын?

И опять перед глазами звезда в зеленоватом небе, и черный силуэт вышки, и душный, пряный аромат сена.

— Нет, папа.

— Давай немного поговорим. И сквозь сон:

— Давай, старина, поговорим.

Иван Сергеевич приподнялся на локте, заглянул сыну в лицо. Оно было видно смутно — только черные бархатные полоски бровей и отражения звезды в сонной глубине глаз.

— Как ты сказал, сын?

— А?

— Что ты сказал?

— Я сказал: давай поговорим…

— А-а-а… мне послышалось… Я ведь завтра уйду, ты, наверно, еще будешь спать… а мне хочется с тобой поболтать… Ты ведь у меня мальчик умный, ты все понимаешь…

— Понимаю…

— Вот и хорошо. Поживешь пока здесь…

Павлик потянулся к отцу, прижался головой к плечу.

— Не оставляй меня здесь. Я боюсь его!

Иван Сергеевич помолчал, поглаживая вздрагивающей рукой голову сына. Потом тихо спросил:

— Ты хочешь, чтобы мы оба умерли?

Павлик долго не отвечал, всхлипывая и вздрагивая.

— А почему он злой? Почему он так? Что я ему сделал?

Павлик сел и сквозь слезы смотрел в дверь сеновала. У звезды, переместившейся к левому косяку, теперь были длинные-длинные лучи, наверно от Павликовых слез.

— Он не на тебя злой, — негромко сказал Иван Сергеевич. — Это я его когда-то обидел… Я же тебе говорил.

— Расскажи еще. Чтобы я знал все, — требовательно сказал Павлик. — А иначе… иначе я убегу отсюда… совсем…

— Ну хорошо, — вздохнул Иван Сергеевич после некоторого раздумья. — Дедушка Сергей не хотел, чтобы наша мама была моей женой… А я его не послушал… вот и все…

— А почему он не хотел?

— Видишь ли… он верит в особого бога… он — старовер, это так их здесь называют… их бог не разрешает людям курить, пить вино, играть на сцене… ну и другое… А наша мама, она же была актрисой. У нее был талант, она не могла бросить сцену… Мы с ней приехали, а дедушка ее выгнал. И я тоже уехал… Понимаешь, какая история? Мы с мамой ничего плохого не сделали, ни в чем ни перед кем не виноваты… Вот потому-то я и должен уйти: я не могу есть его хлеб, если он на меня так сердится. И тебе лучше будет, когда я уеду. Он станет добрее…А потом мы снова встретимся, и уже тогда всю жизнь — вместе.

Павлик долго смотрел на звезду, потом спросил:

— Тебе, значит нельзя, а мне можно? Но я тоже не хочу у него жить, раз он не любил маму. Как ты этого не понимаешь?

Отец вздохнул.

— Понимаю, сын…

— Я тоже не хочу есть его хлеб, раз он такой злой! Я не люблю злых! Я тебя люблю, папочка. Ведь теперь у меня никого нет… И у тебя тоже… Мы всегда должны быть… — Уткнувшись лицом в плечо отца, Павлик заплакал.

Иван Сергеевич молча гладил его по голове, по плечам, по спине.

— Ну, успокойся, сын… Ну хорошо, не уеду…

— Не уедешь? Правда, не уедешь?

Крепко обхватив руками шею отца, вытирая о его плечо мокрые от слез щеки, Павлик успокоился и уснул.

Но когда он проснулся, отца рядом не было.

Вначале Павлик не испугался, ведь Иван Сергеевич мог проснуться раньше и спуститься во двор, уйти в дом, отправиться бродить по лесу. Не мог же он обмануть Павлика — он никогда его не обманывал. И, сонно посмотрев по сторонам, Павлик, еще связанный ощущениями только что ушедшего сна, опять закрыл глаза и опять оказался в том странном мире, где правда и неправда так причудливо переплетаются, где становится возможным самое невозможное.

Он лежал неподвижно и, притаившись, ждал, ощущая на своем лице горячий лучик солнца, пробившийся сквозь щель в крыше или в стене.

Сонно кружилась земля и куда-то плыла, неслась в дали, которых не станет, когда проснешься, и жужжание залетевшей на сеновал мухи незаметно становилось одной из песенок французского граммофона бабуки Тамары…

Второй раз его разбудил лукавый и дразнящий смех Клани. Он потянулся, открыл глаза.

Андрейка и Кланя сидели на пороге сеновала, ярко освещенные утренним солнышком.

— И-хи-хи-хи, — тоненько смеялась Кланя, и за ее светлыми ресницами как будто переливалась голубая вода. — Он все спит!.. А мы уж на огород ходили, картошку с мамкой окучивали… И-хи-хи-хи… Лодырь, лодырь…

— Он не лодырь, он — гость… — перебил сестру Андрейка. — Гостям всегда полагается так спать… Позабыла, что ли, как тетка Матрена запрошлый год приезжала? Только и знала, что спала да подсолнышки грызла…

— Ага! — готовно подхватила Кланя. — С полмешка изгрызла, прорва!

— Зачем ты так про нее? — строго спросил Андрейка.

— А это не я… Это дедушка Серега сказывал, как уехала.

— А его какое дело? — насупился Андрейка. — Семечки-то вовсе и не его были, наши…

— А я знаю зачем?

— Ох и дура ты, Клашка, — сказал Андрейка и щелкнул сестру пальцем по лбу, — всегда болтаешь, чего не след. — И повернулся к Павлику: — Пошли искупаемся. Сейчас самая вода! И удочки заберем — рыбалить потом будем. Может, поймаем чего…

— Карасей бы! — захлопала ладонями Кланя. — Они знаешь, какие вкусные! Так бы и день, и ночь ела!

Сладко потянувшись, Павлик сел на своей постели из сена, прикрытого одеялом. И только тогда на пустующем отцовском месте увидел сложенную квадратиком бумажку. И сразу ощущение тревоги сдавило его сердце. Еще не прочитав записку, он уже догадался о ее смысле, о том, что он обманут, что остался один.

Осторожно, словно она могла его ужалить, он взял записку, развернул. Написанные карандашом слова прыгали перед глазами.

«Умный, дорогой мой сын!

Я не спал всю ночь, все думал, как нам с тобой лучше поступить, и пришел к выводу, что мы с тобой вчера решили неправильно. Но будить тебя мне не захотелось: ты очень хорошо спал.

Я скоро вернусь, как только устроюсь на работу. Будь умным и мужественным, каким ты был всегда, мой мальчик. Помни, что наша мама всегда радовалась тому, что ты ведешь себя так, как положено маленькому мужчине. Слушайся бабушку Настю, она ласковая и добрая.

До скорой встречи, мой мужественный малыш!» Павлик прочитал записку два раза, и только тогда до него со всей ясностью дошел ее смысл, только тогда он действительно понял, что отец обманул его. Он ткнулся головой в постель, прижался лицом к записке, от которой еще пахло папиными руками, и заплакал от одиночества, заплакал беззвучно и горько.

Кланя и Андрейка переглянулись и перебрались с порога поближе к Павлику.

— Ты чего? — спросила девочка, трогая рукой его вздрагивающее плечо. — Обидели?

Павлик вскочил и бросился к двери. Чуть не свалившись с круто поставленной лестницы, спустился на землю и, комкая в кулаке записку, побежал к дому. В узком коридорчике, заставленном кадушками и ведрами, с разбегу натолкнулся на деда Сергея.

Только что умывшийся, дед холщовым расшитым полотенцем старательно вытирал бороду. Поверх вышитых кроваво-красных петухов на Павлика недоброжелательно глянули остренькие, бесцветные глазки. С криком, застрявшим в горле, мальчик остановился на несколько секунд, словно оцепенев, не зная, что делать. Потом как будто волна ненависти приподняла его, сделала выше и сильнее, он изо всей силы размахнулся и бросил в старика скомканной запиской.

— Злой! Злой! — крикнул он с перекошенным лицом и, повернувшись, побежал со двора.

Сзади слышались голоса бабушки Насти, Андрейки; Кланя громко звала его по имени, отчаянно лаял Пятнаш, кудахтали куры. Павлик ни разу не оглянулся. С дороги он свернул по какой-то тропинке в лесную чащу, потом тропинка исчезла, словно растаяла, и он побежал по лесу без всяких дорог, натыкаясь на кусты и деревья, царапая лицо и руки.

Сколько времени он так бежал, как далеко оказался от кордона — кто знает. Остановился, только совсем выбившись из сил, остановился и повалился в траву. Прижимаясь щекой к прохладной, влажной земле, со страхом прислушался.

Но все было тихо, ни один тревожный звук не нарушал лесного покоя. Деловито жужжала пчела, где-то бормотала вода, ласково плескалась вверху листва, просеивая вниз зеленоватый солнечный свет.

Сначала эти звуки заглушали для Павлика стук его собственного сердца, шум крови в ушах, потом они стали отчетливее, слышнее. И еще стало слышно: где-то далеко-далеко женский голос пел грустную высокую песню — слов разобрать нельзя.

«Вот и хорошо, — думал Павлик, прижимаясь к земле. — Пусть теперь бегают, ищут». Небось и папе жалко станет, когда кто-нибудь найдет Павлика умершим в лесу, под каким-нибудь вековым дубом. А он не хочет жить со злыми людьми, которые выгнали из дома его маму. И тут новая боль кольнула его в самое сердце: убежал, так и не взяв с собой ни одной маминой фотографии, они остались там, на кордоне. И он снова заплакал. Что ж, подумал он, ночью он вернется на кордон и возьмет дорогие ему карточки и никогда не будет с ними расставаться. А Пятнаш на него, наверно, лаять не будет, он уже немного привык.

Павлик провел в лесу весь день.

Вначале его не очень беспокоило, что он не может выйти на дорогу, по которой они с отцом пришли на кордон, не может выйти к Подлесному. Несколько раз менял направление, — когда казалось, что лес становится гуще, дремучей, что все плотнее стоят кругом вековые дубы.

К полудню вышел на берег озера, заросшего камышами и желтыми кувшинками. Озеро за пору летнего зноя сильно обмелело: вокруг воды лежала широкая грязно-желтая полоса обнажившегося дна. В закаменевшей илистой грязи застыли следы босых ног, валялись осколки перламутровых ракушек. На берегу, далеко от воды, лежала старая, полусгнившая лодка-плоскодонка, рядом торчал воткнутый в землю кол.

Павлик спустился к воде, попил: вода была теплая, пахла тиной и почему-то йодоформом. Он посидел на борту лодки, вглядываясь в неподвижную гладь озера и думая о том, что, наверно, раньше, много-много лет назад, когда еще не было на земле ни одного человека, а только всякие ящеры и бронтозавры, солнце вот так же беспощадно жгло беззвучную землю и так же лежали в глубине лесов оправленные камышовыми зарослями озера. И земля, вероятно, казалась просторней оттого, что вещи не имели имен. И вдруг Павлику стало страшно, вдруг показалось, что он и в самом деле остался на всей земле один, что ему суждено погибнуть в лесу, не встретив ни одного человека. Он вскочил и с тревогой посмотрел на солнце. Да, оно уже завершало свой дневной круг, вот-вот и коснется огненным краем вершин леса.

Павлик несмело крикнул. Слабый крик пролетел над озером, вернулся с противоположного берега эхом, бессильно затерялся в гуще деревьев. С замирающим сердцем Павлик ждал. Но нет, никто не ответил ему, никто не отозвался. Тогда он в страхе побежал сначала вдоль берега, потом по лесу.

Бежал долго, пока не выбился из сил, затем в изнеможении лег на землю. Прислушался. Тишина. Только высоко над головой шелестела листва. Закуковала кукушка и куковала не меньше ста раз — так ему показалось.

Устав от слез и отчаяния, не заметил, как задремал.

Очнулся потому, что что-то влажное и прохладное коснулось щеки. Открыл глаза и в испуге откинулся назад: не то собака, не то большой серый волк стоял рядом, обнюхивая его, и у этого не то волка, не то собаки не было одной передней лапы.

Собака тявкнула, Павлик отодвинулся от нее и тут увидел человека. Худой, с черной редкой бородкой на опаленном солнцем лице, в серой дырявой шляпе и залатанной грязной одежде, человек этот присел рядом с Павликом на корточки.

— Зачем пугался? Он — собака добрый, не кусит… — Татарин помолчал, дожидаясь ответа, и, не дождавшись, снова заговорил сам: — Ты откуда, человек? Я мало-мало всю жизнь тут жил — тебя не видел? А?

И только тогда Павлик пришел в себя от испуга.

— С кордона… Стенькины Дубы…

— А-а-а! — с сочувствием протянул татарин. — Это где дед Сергей? Ага?

Павлик молча кивнул.

— У, плохо…

— Почему плохо?

— А как же? Дед Сергей — он человек злой… савсим не-хароший. Кого хочешь в дугу сожмет. Я зна-а-ю… — Старик татарин снова внимательно всмотрелся в лицо Павлика. — Тоже, малый, видать, голодуху хватил? — Он сокрушенно покачал головой. — Эх, мил башка!.. Ныне только сам царь не голодает, да и того давно нету. Заплутал мало-мало?

Павлик опять молча кивнул.

— Ну, ставай, я тебя на кордон повести буду…

Павлик торопливо вскочил: теперь он был счастлив вернуться на кордон, который утром казался ему ненавистным и откуда он с такой поспешностью убежал.

Пошли рядом. Старик нес в одной руке наполненное чем-то старое, помятое ведро, прикрытое сверху папоротниковыми листьями. Трехногая собака неуклюже бежала впереди, то и дело останавливаясь и оглядываясь на хозяина.

— Почему такая? — спросил Павлик татарина.

— Однорукий зачем? А это, видишь, когда он еще совсем мальчишка маленький был, в капкан рука совал. Я его маломало лечил — теперь он меня ух шибко любит… Ты вот махни на меня рукой…

— Зачем?

— Он тебя сразу кусить будет… Ха-ха-ха, не бойся, не бойся…

Вскоре они вышли на неприметную тропинку и пошли совсем не в ту сторону, куда бежал Павлик. Татарин почти всю дорогу беспрерывно говорил:

— Ты, конишно, сам человек маленький, у тебя дети нету… Тебе жалеть некого. А моя дела трудная, у меня баранчук четыре штук было, теперь три осталось… И каждый кормить надо. Ежели я не кормлю, кто кормит? Ты? Ты не кормишь. Чужой мужик кормит? Не кормит. Я кормить надо. А мне кормить чем? Тогда помирай надо… Один-то уж помер, Ахметом звали… Вот, пошел грибы собирать… А и грибы этот год нету. У-у! Жарко… Вот грибы собрал, и все от деда Сергей прятался… на грибы собрать в лесничестве билет выправлять надо… А деньги где? Вот и хожу потайком… Сейчас время пошла трудная, каждому самого себя жалко… Ежели дед Сергей встренется — обязательно ругать станет, — такой человек… его должность такая вредная… Потому я с тобой на кордон не пойду… на дорогу выведу — сам пойдешь…

— А ты кто? — спросил Павлик, чувствуя доверие и симпатию к этому случайно встреченному человеку.

— Я? Шакир я… Эй, стой, погоди. — Татарин остановился, снял шляпу и, наклонив голову, к чему-то внимательно прислушался… — Однако кричит кто-то…

Павлик тоже прислушался, но ничего, кроме шелеста листвы, не услышал.

— Твое имя какое? — неожиданно спросил Шакир.

— Павлик.

— Вот-вот! Тебя ищут… Айда быстрей, мил башка.

Они прошли еще немного, и тогда и Павлик услышал несколько голосов, тревожно звавших его по имени.

Но дойти до кордона им не пришлось. Когда голоса звучали уж совсем близко, из-за кустов бесшумно, как привидение, появился дед Сергей. За плечом у него была старенькая, на бечевке вместо ремня, берданка.

— А ну стой, Шакир, — строго сказал он, бросив один-единственный взгляд в сторону заробевшего Павлика. — В ведре что?

— Грибы, Сергей Палыч, грибы собирал мало-мало… баранчук кушать надо…

— А билет?

Шакир горестно развел руками.

— Какой билет, Сергей Палыч, копейки на душе нету… Как билет купишь?

— Покажи.

Шакир с отчаянием, но покорно приподнял папоротниковые листья. В ведре лежало десятка два темных длинноногих грибов.

— Тьфу! — с яростью и презрением плюнул дед Сергей.

Вытряхнув одним движением грибы на землю, он принялся топтать их своими огромными лаптями. — Понимаешь ты, басурманская твоя башка, — поганки это! Поешь — помрешь.

— Зачем помирать? Кипяток мало-мало вари — жевать можно. Эх ты, твой баранчук с голоду помирай нету!

И, горестно махнув рукой, сразу ссутулившись и, как будто, постарев на несколько лет, Шакир повернулся и пошел прочь.

Дед Сергей смотрел ему вслед, словно подталкивая взглядом в спину. И когда Шакир отошел шагов на десять, дед Сергей крикнул:

— Ведро возьми, басурман! — и, широко размахнувшись, швырнул вдогонку уходящему ведро. — Еще раз убежишь — выпорю! — сурово сказал дед Павлику и, взяв его за руку, повел туда, где все еще раздавались голоса, звавшие мальчика по имени.

Бабушка Настя встретила Павлика слезами. Он даже удивился: когда и за что она успела его так полюбить? Его маленькому неопытному сердцу невдомек было, что он для старухи был как бы ее возвратившейся молодостью, ее первым и единственным материнством, — в его лице, в глазах, в манере говорить, чуть наклоня голову, она видела не его, Павлика, а своего далекого Ванюшку, его первые шаги, его первые привычки, его первые синяки и ушибы.

Она без конца обнимала голову Павлика своими сильными рабочими руками, целовала его куда попало: в лоб, в глаза, в шею, и причитала, словно он в самом деле погиб где-то в лесной чаще, а не сидит перед ней целый и невредимый. Она кормила его скудной едой голодного года — картошкой и молоком, приправляя еду причитаниями. А потом принималась смеяться, и ее окруженные множеством морщинок глаза излучали такой радостный свет, что Павлику неловко было в них смотреть.

И впервые после смерти матери Павлик почувствовал рядом с собой согревающее тепло любящего женского сердца и сам не выдержал, разрыдался. Он плакал горькими и радостными слезами, уткнувшись лицом в пухлую грудь бабушки, испытывая к ней нежность и благодарность. А недоеденное молоко стояло в миске на столе, и к нему, осторожно поглядывая в сторону бабушки, уже подкрадывался хитрый и шкодливый кот Рыжуха.

Дед Сергей не видел начала этой сцены, занятый своими мужскими делами по двору, копошился в сарае, что-то пилил и строгал, а к вечеру по многолетней привычке еще раз вскарабкался на пожарную вышку, чтобы глянуть, не подымается ли где над лесом тревожный дымок начинающегося лесного пожара, страшного в эту знойную, иссушившую все пору. И когда он вернулся в дом, Рыжуха, опасливо поглядывая на хозяйку, старательно вылизывал миску. Увидев деда, кот с такой поспешностью юркнул под стол, а оттуда на улицу, что дед успел заметить только его хвост.

Вешая на деревянный штырь двери старенький, засаленный картуз, дед с неприязнью и недоумением смотрел на плачущую жену. За всю их долгую совместную жизнь он один только раз видел, как она плакала, — после отъезда сына и не полюбившейся старику невестки. Бабушка Настя тогда тоже не одобряла выбора сына: как можно жениться на женщине, которая курит папиросы и целуется на каких-то там сценах с чужими мужиками? Жена должна бояться мужа и уважать его волю, каждое его желание; «жена да убоится своего мужа» — это она запомнила не только с первого дня своего грустного замужества, а гораздо раньше: когда ее собственный отец бил сложенными вчетверо вожжами ее мать, когда во многих избах мужья так же безжалостно истязали своих жен. Это было освящено вековыми обычаями, так делали все, такова была бабья доля. И тут ничего нельзя было поделать…

Обнимая Павлика, бабушка Настя вспомнила свою горькую молодость и кляла себя на чем свет стоит, что отпустила тогда сына.

— Миленький ты мой, — приговаривала она, обнимая Павлика и ничего не видя сквозь слезы. — Звездочка моя неповинная! Сиротка моя горькая. Да разве я отдам теперь кому-нибудь, да разве позволю…

— Цыц! — негромко прикрикнул дед Сергей, подходя к столу. — Не целовать этого пащенка надо, а пороть, чтобы свету невзвидел! Еще раз такое выкинет — я ему всю шкуру спущу!

Бабушка изо всех сил прижала Павлика к себе.

— Не дам! — Она выпрямилась во весь рост, и Павлик с удивлением увидел, что она на целую голову выше деда Сергея и, наверно, гораздо сильнее его: у нее были широкие плечи и сильные руки: казалось, достаточно ей один раз взмахнуть рукой — и от деда Сергея ничего не останется.

— Чего?! — почти шепотом спросил дед Сергей. — Ты что, белены объелась?

— Не дам! — повторила бабушка Настя. — Хватит того, что мою жизнь поедом ешь — внучонка трогать не дам!

— То есть, как не дашь?

— А вот так и не дам! Только попробуй тронь!

И когда дед Сергей с угрозой подвинулся вплотную к ней, бабушка Настя схватила со стола глиняную миску. И Павлик видел, что она действительно может размахнуться и ударить мужа, которого безропотно слушалась больше тридцати лет.

Видел это и дед Сергей. С недоумением и гневом смотрел он на бабушку Настю, на ее отведенную для удара руку, на ее решительное лицо. Но он не тронул, ни Павлика, ни бабушку. Просто отошел в сторону, погрозив:

— Ну, я тебе покажу, как можно со мной так разговаривать. Ты еще поплачешь у меня!

— Хватит, поплакала! Даже и плакать не давал, все молчком плакала, по закуткам. А теперь — хватит моего терпения! Не дам внука в обиду. А тронешь — так я найду на тебя силу. Это тебе не царский прижим!

— Ну-ну, — возмущенно покачал головой дед. — Совсем сказилась!

И ушел, яростно хлопнув дверью.

— Теперь он на пасеку свою забьется. Он и так там постоянно живет: лихого человека опасается. А уж теперь, как озлился… Наелся, милый?

— Наелся, спасибо. — Павлик с уважением и благодарностью посмотрел на старуху. — А вы смелая, бабушка.

— А это от беды, внучек. Пришла беда — вот и смелая… Павлик помолчал, со страхом думая о том, что, когда он будет спать на сеновале, где они с отцом провели первую на кордоне ночь, дед придет туда и выпорет его.

— Бабушка… А где я теперь спать лягу?

— Боишься старого? А ты не бойся… Я тебе в своем чулане постелю.

И ночью, невидимая в темноте, ласковым и задумчивым шепотом она говорила ему, словно рассказывала страшную сказку:

— А он не злой поначалу был… Это его работа злым сделала. Сам посуди: тридцать лет от бедного люда чужое добро караулит. А добро-то это ой как людям нужно… Вот, скажем, в прошлый год в Суходоле — это село такое — в два часа восемьсот домов выгорело… Народ — весь в поле, ну всё, как есть, начисто огнем вымело… Ну куда погорельцу теперь? А у каждого семья, у каждого дети. Денег нет… Ну вот, значит, ночью и едут в лес. А он — ловит. И нельзя не ловить — из лесничества выгонят. Куда тогда? У нас же ни дома, ни огорода своего нету — один кордон казенный. Выгонят, куда тогда? Побираться идти — одно и остается… — Бабушка глубоко вздохнула. — А так он справедливый. Другие полещики да объездчики воруют, не стесняются, а он за тридцать-то лет прута тальникового не украл, не продал. У него совесть… Вот ты и суди…

Бабушка помолчала, стало слышно, как шуршат за печкой тараканы, как позвякивает во дворе цепью Пятнаш.

— А сколько беды всякой мы с ним видели — конца нет! Четыре раза сжигали этот самый кордон…

— А зачем, бабушка?

— А как же, милый! Ну пойдет он по лесу, поймает порубщика, топор там отымет, а у которого и лошадь приведет… Значит, тот плати штраф… А и где же его бедному человеку взять, штраф этот? Ну, отсюда и злоба. Ах, ты меня штрафом, а я тебя красным петухом, — это поджог если, так у нас называется… Лихих людей много! А вначале собаку обязательно потравят, чтобы шума не подымала… Вот уж если сдохла собака, так и значит — жди беды… И время-то все выбирали, когда его дома нет. А горит-то знаешь как? Ровно костер огромадный — не подойди. Два раза я в одном исподнем выскакивала: как жива осталась — не знаю… — И опять молчала и вздыхала о чем-то. — А так ты не суди… И лес этот самый он уж вот как любит. Лес — это, говорит, основа жизни. Как вырубить лес — так земля сохнет, рушится, и нет на ней человеку жизни. Вот так-то, милый… Ну спи, маленький…

И Павлик уснул. И снилось ему, что он с мамой и бабушкой Настей едут на каком-то странном корабле под зелеными парусами, а дед Сергей бежит за ними прямо по воде и не тонет, а только спотыкается о каждую волну. И Павлик прижимался к бабушке Насте, страх уходил, уступал место радости и покою.

Весь следующий день Павлик ходил за бабушкой как привязанный. Она убралась по дому, вымыла и без того чистый пол — «а это, миленький, чтобы спать нам с тобой не было душно», — приготовила «этому лешему», деду Сергею, обед, поставила обед на стол и накрыла чистой тряпочкой — «придет, заберет, никуда не денется», — накормила Пятнаша, а потом повела Павлика показывать свое хозяйство: огород, молодой сад, амбарушку, где по стенам и на протянутых поперек шестах висело множество пучков сушеных трав, показала полмешка желудей и полмешка намолоченной лебеды, пожаловалась на громадного красно-желтого картинного петуха, словно только что выпрыгнувшего со страниц сказки.

— А чем же он плохой, бабушка, петух этот? — спросил Павлик. — Такой красивый…

— А уводливый больно, страсть прямо… Раньше-то у меня курочек куда больше было, штук пятнадцать, а то и двадцать, — это теперь все подъели. Так он, вредный, соберет всех кур да и уведет их куда-то в лес, потом и бегай за ними, собирай. А которые курицы так даже яйца в лесу класть зачали. У, вражина! — И бабушка замахнулась на петуха. Но петух нисколько не испугался, только повел ярко-рубиновым глазом.

— А это зачем? — спросил Павлик, показывая на желуди, на лебеду, на пучки трав.

— А как же, милый? — Бабушка Настя тяжело вздохнула. — Урожая-то ведь и этот год не будет: все, как есть наголо пожгло. А есть, ежели живые будем, кажный день надо… Второй год в хлебушек всякую травку подмешиваю: лебеду вот, а то кашку, а то желудей натолку в ступке. Не заметил разве, лепешки-то все с горчинкой.

— Заметил.

— Так вот это с травы. Есть песенка такая старинная, не знаешь ли? «Еще, братцы, не беда, коли во ржи лебеда, а нет хуже беды, как ни ржи, ни лебеды». Вот то-то, маленький мой… Вот и хожу я кажный день в лес, собираю травушку-матушку. И ты нынче со мной пойдешь, помогать станешь. Ладно?

— А я сумею?

— А я тебе все покажу, все расскажу. А грибы, ежели дождик, пойдут, мы с тобой кажный день по грибы ходить станем, беленьких насушим, груздочки да рыжички посолим… И опять, глядишь, к богову гневу подспорье.

Павлик с любопытством разглядывал бабушкину амбарушку, принюхивался к запахам трав.

— И это все для еды? — спросил он.

— Для всякого, Пашенька. Вот, скажем, царский скипетр, божья травка, а вот зверобой, видишь, золотенький такой, а вот малина сушеная, листочки ее, — все это в чай заваривать можно, вкусный такой получается, духовитый. А я уж, грешная, больно чай люблю; только настоящего-то чаю редко когда пила — дорогой, не по нашим деньгам… — Бабушка Настя подошла к шестам, потрогала некоторые пучки трав любовными руками. — А это вот все — от хворостей всяких, снадобья, значит. — Она присела на порожек, привлекла Павлика к себе. — Ты, должно быть, читал в книжках своих, что есть на земле разная плохая ядовитая трава или там, скажем, дерево? Ну вот… А на все злое в жизни дана человеку сила равная, добрая… Только надо ее узнать, увидеть… Вот, скажем, трилистничек, простая травка, а вот подорожник, — порезал ногу аль там поцарапал, взял листок, послюнил да на больное место приложил. И сразу всю дурную кровь отсосет… Или вот видишь, не знаю, как по-ученому, а по-нашему, по-простому, «собачий следок» называется, — это от укуса змеиного помогает… Да я тебя всему обучу, погоди… На всякое зло, говорю, есть в лесу обратная сила, добрая… Вот и выйдет счастье твое, что ты на Стенькины Дубы к нам попал… Я-то уж какая теперь счастливая — и слов нету. Поначалу-то все скучала, как замуж за Сережу вышла, нет-нет да и поплачу где в чулане. А потом как привыкла — да боже ты мой, да я этот наш лес ни на какой царский дворец не сменяю…

Ты погляди, открой сердечко свое да погляди острее — какая здесь чуда кругом, благодать какая!

Бабушка долго смотрела в распахнутую дверь амбарушки, потом легко вздохнула.

— И ежели бы жили мы, Пашенька, в городе, а то в селе, давно бы, поди-ка померли. Голод-то немыслимый идет, гроза божья…

Кряхтя, бабушка поднялась с порожка, и Павлик поднялся следом за ней. С большого гвоздя у двери амбарушки старуха сняла плетенную из ивовых прутьев круглую корзинку, положила в нее холщовый, много раз латанный мешочек, взяла воткнутый в стену иззубренный нож с деревянной ручкой.

— Вот мы с тобой и пошли.

— А дом запирать разве не будете, бабушка?

— А вот он — замок, — улыбнулась старуха, отстегивая цепь от ошейника собаки. — Куш, Пятнаш! — и ласково потрепала пса по спине. — И ты отощал как, прямо жаль смотреть… Суслика бы тебе, что ли, вылить.

— Как вылить? — удивился Павлик.

— А как другие выливают, милый. Суслячью нору найти от воды недалеко да в нору ведра три вылить… Суслик-то зальется, захлебнется, выскочит. Тут его палкой и бьют. Только, сказывают, мясо дюже вонючее… Ну да Пятнашке бы ничего… Куш, Пятнаш, чужой!

Собака, повизгивая, потерлась боком о ноги хозяйки, словно прося взять ее с собой. Но бабушка Настя строго прикрикнула:

— Кому сказано: куш!

И собака обиженно, но покорно пошла к крыльцу и легла там…

Бабушка Настя крикнула через забор, на соседнюю половину кордона:

— Андрейка! Кланя! Пошли.

— И они с нами? — обрадовался Павлик.

— А как же… Мы всегда втроем с ними ходим. Они тоже есть хотят.

Андрейка и Кланя с корзинками выбежали на крыльцо, и через несколько минут, пыля босыми ногами, дети шагали по дороге. Бабушка Настя шла за ними и улыбалась.

Когда вернулись из леса, Пятнаш сидел на пороге дома и злобно рычал.

— Чужого караулит! — сказала бабушка и заторопилась, приподняв одной рукой длинный подол юбки. — Он всегда так: в дом пустит, а уж назад ни за что… Пятнаш, назад!

Она снова посадила собаку на цепь и, оставив на крыльце корзину с травами, вошла в дом. Павлик вошел следом.

Посреди кухни, перебирая в руках старую, дырявую шляпу и виновато улыбаясь, стоял недавний знакомец Павлика — Шакир. Глубоко запавшие глаза его растерянно моргали, он широко развел руками.

— Два часа столбом стоял! — сказал он. — Ваш собак думал — я плохой человек. Я его как просил: пусти, пусти, дорогой. Нит! Сидит как шайтан, зубы страшные, шерсть дыбом. Как я виноват?

— А ты бы сел, знаком, — беззлобно сказала бабушка Настя.

— Я боялся: а вдруг нильза. А? Я ему и по-татарски и по-русски просил — нит! Был бы хлиба кусок, я бы ему отдал. А хлиба нету. Чего дашь?

— А он не взял бы. Он у чужих не берет, — сказала бабушка. — Садись, знаком.

И только тогда, облегченно улыбнувшись, Шакир заметил Павлика.

— Павлик! Я тебя в лесу нашел, помнишь?

— Конечно, помню.

— Ты скажи своей бабушке: Шакир хороший человек. — Он покосился на стоявший на столе обед деда Сергея, прикрытый платочком.

Бабушка тоже посмотрела, подошла и приподняла платочек. Несколько вареных картошек, печеная луковица и серая лепешка лежали так, как она их положила, уходя.

— Теперь вижу, знаком, неплохой человек! — сказала она.

— Неплохой, неплохой! — счастливо закивал татарин, а его изголодавшиеся глаза никак не могли оторваться от вареных рассыпчатых картофелин. И вдруг лицо его перекосила гримаса. — Очин плохой, бачка! Очин хотел картошкам брать, — торопливо признался он, прижимая к груди свою рваную шляпу. — Не себе кушай, нит… Дочка Мариам с голоду помирай сегодня-завтра… Такой хороший девочка, такой красивый! — На глазах у Шакира блеснули слезы. — Ничего не могу, ничего не имей. Как помогу? Грибы собирал — дед Сергей ногой топтал, у-у! — И Шакир показал ногами, как яростно дед Сергей топтал поганки, которые он, Шакир, собрал.

Мгновение поколебавшись, бабушка Настя взяла из мисочки лепешку и одну картофелину.

— На, твоей Мариамке… Зачем пришел?

— К дед Сергей пришел работа наниматься…

— На какую работу?

— А как же! Лес рубить будем.

— Какой лес?

Шакир широко повел рукой в окно.

— Весь лес рубить будем… Из города был бумага, грамотный человек читал. Кто работать хочет — сюда езжай. Много-много работы есть.

Бабушка сердито махнула рукой.

— Брось болтать! Кто это позволит такую красоту изничтожать? Триста — пятьсот лет стоит лес. При царе, при графе Орлове не рубили, жалели. А теперь рубить? Да ты что? Прямо скажи: опять за грибами ходил, просить пришел, чтобы дозволил без билета дед Сергей. Так?

Шакир умоляюще прижал к груди шляпу.

— Зачим так говоришь, зачим обижаешь? А? Ты старый человек, я старый человек… И деда Сергея знаю — он без билета не разрешит, аканчательный он человек! Сто лет рядом живу, знаю…

— Уж и сто? — усмехнулась бабушка. — Не много?

— Ну, мал-мал меньше. Моя грамоте нету — не считай: Много-много лет дед Сергей знаю. Не я один знаю, все знают…

— Смотри ему не вздумай про лес сказать! — шепнула бабушка, показывая глазами в окно. — Пришибет за одни эти слова.

Глянув в окно, Павлик увидел маленькую фигуру деда Сергея и поспешно юркнул в чулан, где они с бабушкой спали. Осторожно выглядывая оттуда, он видел все, что происходило в кухне.

Привычным движением дед Сергей повесил у входа свой высокий картуз и, исподлобья глянув на бабушку, на Шакира, ни слова не сказав, прошел к столу и сел, придвинув к себе миску. Бабушка торопливо налила ему кружку молока, и он молча, не поднимая глаз, стараясь не уронить ни крошки, ел и запивал молоком. Реденькая бородка его ритмично покачивалась вверх и вниз. Окончив есть, старательно сгреб в ладонь крошки со стола, бросил их в рот и только тогда поднял глаза на Шакира.

— Билет принес?

Шакир изо всех сил отрицательно замотал головой.

— Нит, Сергей Палыч, нит… — И, просительно покосившись в сторону бабушки, с отчаянием сказал: — Работа пришел наниматься. Пока другой, русский люди не пришел. Я знай: ты русский скорее возьмешь! Да? А мне тоже дети кормить надо. А?

И тут первый раз дед Сергей глянул острым неприветливым глазом на бабушку Настю.

— С ума сошел басурман? А?

— Нит, нит! — снова горячо заговорил Шакир, прижимая шляпу к груди. — Лес пришел рубить.

— Какой лес? — строго повел светлыми кустиками бровей дед Сергей.

— Твой, бачка… — Шакир смотрел преданными глазами, словно прося прощения за то, что произносит такие слова.

— Твой! — И, как и раньше, повел на окна рукой. — Весь лес рубить будем… Паек давать будут, деньги платить. Мариамка тогда не помирай. А?

Дед Сергей встал из-за стола и молча пошел на огромного татарина.

— Вон!

Шакир попятился, чуть не плача, вышел на крыльцо и там швырнул оземь свою шляпу.

— Русский человек принимать хочешь? Я — басурман, я не твоей веры? У-у!

И, погрозив кулаком в распахнутую дверь, сгорбившись, медленно пошел в лес.

— Басурман — он басурман и есть, — примирительно сказал дед Сергей, не глядя на бабушку Настю. — Собери справу, паек пойду получать. Хомутовского объездчика встретил, он сказывал: сегодня. Муку, сказывал, масло. — Дед помолчал немного и, сам не веря своим словам, не глядя на жену, добавил: — И вроде ботинки новые, мериканские… Брехня, поди-ка… — И неожиданно прикрикнул: — Давай пошевеливайся!

Бабушка Настя пошла в чулан и, молча погладив сидевшего на кровати Павлика по голове, достала с полки мешочек, бутылку. Потом вышла в сени, вывалила из корзинки на лавку свои травы, положила в нее бутылку и мешочек.

— Соли бы дали, — ни к кому не обращаясь, сказала она. — На два дня теперь осталось.

Дед Сергей, не удостоив ее ответом, пошел к двери. На крыльце остановился и, подняв бороду, сказал с глубоким убеждением:

— Басурман!

Вернулся дед Сергей поздно вечером.

Молча швырнул он на стол корзинку с пайком и так же молча снял со стены берданку и пошел к себе.

Павлик, как всегда, заслышав шаги деда, спрятался в чулан, с удивлением и страхом следил оттуда за стариком. Лицо у деда Сергея было перекошенное, словно у него мучительно болели зубы, искривившиеся губы дрожали.

Бабушка Настя за несколько минут до прихода мужа зажгла коптилку. Сейчас она бережно прикрыла ладонью качнувшееся пламя, тень спрятала от Павлика ее доброе лицо, в этой тени только глаза горели двумя тревожными огоньками. От резкого движения, которым дед швырнул на стол корзинку, коптилка едва не погасла, ее пламя за бабушкиной ладонью, как пламя свечи на ветру, то склонялось низко в сторону, то вытягивалось вверх. И Павлик со страхом наблюдал, как тревожно металась по бревенчатым стенам и потолку огромная, закрывшая собой пол-избы тень бабушки и тень ее руки, прикрывающей огонь.

Скрипнула под ногой уходящего деда нижняя ступенька крыльца, взвизгнул и зазвенел цепью у своей конуры Пятнаш, глухо стукнула калитка. И — тишина. Только из умывальника падали в таз капли да шуршали за печкой тараканы.

Бабушка поспешно прошла к двери, встала на пороге, с беспокойством спросила:

— Отец! А ужинать?

Дед Сергей не ответил, его фигура уже растаяла в плотной, подступившей к кордону тьме.

Павлик вышел из чулана и из-под руки бабушки тоже смотрел во двор. Через щербатые, истертые ногами ступеньки падал на выбитую землю скошенный четырехугольник бессильного света коптилки, в этом четырехугольнике лежала на земле тень бабушки. А за пределами этого слабо освещенного четырехугольника ничего не было — волчья, лесная тьма. Даже небо только едва угадывалось вверху — по неясному блеску еще не в полную силу разгоревшихся звезд.

— Отец! — еще раз позвала бабушка.

И опять никакого ответа, только Пятнаш рванулся в темноте и жалобно и требовательно заскулил, прося спустить его на ночь с цепи. Кряхтя и что-то шепча, бабушка боком спустилась по ступенькам. Пес обрадованно залаял ей навстречу. Ощупью бабушка нашла ошейник, отстегнула цепь.

— Ну, гуляй, глупый. Живешь — ничего не смыслишь… По-прежнему кряхтя, бабушка, тяжело ступая, вернулась на кухню, медленно закрыла дверь.

— И чего же это с дедом? А? — спросила она сама себя. — Никогда в жизни таким его не видела… Ровно тронулся, что ли. Или беда какая?

Обняв на ходу худенькие плечи Павлика, она подошла вместе с ним к столу. Осторожно подняла корзинку.

— Ого! Нынче тяжело что-то… Ни разу такой паек не давали… — Она бережно приподняла латаный мешочек, туго набитый и завязанный у самого верха. — С полпуда — не меньше… Под самую завязку ныне насыпали! Может, надо бы мешок побольше дать? А? Вот дура-то старая.

Под мешком лежали две синевато-белые банки, пакетики с крупой и солью, еще что-то.

— А это чего же такое? — даже с некоторым страхом спросила бабушка, осторожно поднимая банку. — Тяжелина какая.

— Это молоко, бабуся, — сказал Павлик. — Густое-густое. Мы с папой такую банку на мамино платье у священника выменяли.

— У какого священника?

А у отца Серафима. Из Подлесного. А-а-а.

Бабушка развязала тесемочку, которой был завязан мешок, отвернула края мешка. В мешок была насыпана белая как снег мука.

Крупчатка, первый сорт, — с изумлением прошептала старуха и обессиленно села и положила на стол свои огромные, натруженные руки. Добро-то какое! — Она засмеялась ласковым смехом и обняла Павлика. Ну, вот и хорошо, теперь заживем! И вдруг задумалась, лицо ее сразу затуманилось, потемнело. — А что же он-то, Сергей? Чего бы не радоваться? Кончается, может, наша голодная, черная жизнь, а он… — И, глубоко задумавшись, бессознательно и нежно касалась муки кончиками пальцев.

Маленький дымящий язычок коптилки горел теперь спокойно, струйка копоти медленно поднималась к темному щелястому потолку: призрачно отражался в черных стеклах окна блеск вздрагивающего огонька.

Павлик сидел неподвижно, боясь потревожить бабушкины думы, смотрел на ее большие, истрескавшиеся от работы руки, на ее крупное, с большими губами и большими глазами лицо, обрамленное седыми волосами. И ему казалось, что все это происходит не наяву, а в какой-то странной сказке: и этот кордон, и окружающий его необъятный зеленый океан леса, и эта ночь, едва освещенная крошечным коптящим пламенем. Все это было так не похоже на прежнюю жизнь Павлика, так далеко от нее!

И он снова вспомнил свою маму, ее тонкие, нежные руки, лежащие на бело-черных клавишах, и ее милое лицо, отраженное в поднятой черной лакированной крышке. И ее любимое «Средь шумного бала, случайно…». Неужели это было когда-то в его жизни? Может быть, это только приснилось ему, а на самом деле он всю жизнь жил в избе с закопченным потолком и с вымытыми до восковой желтизны полами?

Из раздумья его вывела бабушка… Легко вздохнув, она провела по лицу рукой, словно стирая прилипшую паутину.

— Ну ладно, — с грустной покорностью сказала она, вставая. — Утро вечера мудренее. Поживем — увидим. А сейчас я тебе, Пашенька, хочешь, лепешечку чистую испеку? Вкусную-вкусную? А? — И все ее большое лицо залучилось, засияло.

Павлик подумал, что бабушке Насте, наверно, очень нравится делать людям добро.

— Хочу, — робко сказал он.

— Или, может, затирушки горяченькой? Тоже гоже!

— Чего хочешь, бабуся.

Ловко и неслышно двигаясь, будто помолодев, бабушка развела на шестке печи огонь, поставила над ним чугунный таганок, замесила в миске немного теста. А Павлик все смотрел на ее руки, на ее то появляющееся перед ним, то исчезающее лицо с большими, когда-то, наверно, красивыми и чистыми глазами, на блестящие сединой волосы.

И состояние нереальности чего-то, то ли всего его прошлого, то ли сегодняшнего дня, все не оставляло его. Казалось, если кто-нибудь сейчас громко крикнет — все сразу исчезнет и Павлик окажется еще в каком-то другом, незнакомом мире…

А бабушка, неслышно колдуя у печки, продолжала, не отворачиваясь теперь от огня:

— Вот, стало быть, Пашенька, и правду говорили: есть бог, не оставит нас без его святой помощи… Потому, посуди сам: ну ладно, взрослые нагрешили, запакостили землю по-всячески, а деточки малые чем же виноватые? Почему вам такой венец мученический?… Нет, ничем дети перед его святой властью не виноватые, не надо им помирать лютой смертью… — Что-то вкусно журчало и шипело на сковородке, а бабушка, с ножом в одной руке, все говорила и говорила: — Правду, значит, про американов этих сказывали, будто помощь они нам окажут, не дадут сгибнуть… Вот и оказалось. А которые не верили: дескать, они и веры другой с нами, и революцию нашу не больно жалуют, ненавидят… А все оказалось видишь как… И вот и скажу я тебе, маленький, никогда заранее ни о каком человеке плохо нельзя думать…

Павлик вспомнил страшного матроса и протянутую им обломанную краюшку хлеба, и мамино платье, которое он отнял у бородавчатой тетки… И вдруг с новой силой вспыхнула в сердце боль: а ведь платье-то они все-таки променяли, проели, его унес отец Серафим, и теперь Павлик никогда не увидит его. И странно: почему тогда, у часовенки, где они с папой разбивали иконой банку, и потом, когда пили у родника разбавленное молоко, почему ему, Павлику, не было это платье жалко? Почему молчало тогда его сердце?

Павлик заплакал, негромко и безутешно.

Бабушка с удивлением повернулась к нему:

— Не терпится, маленький? Да я сейчас, сейчас… вот только еще эту сторону подрумяню…

Павлик вытер слезы. В кухне теперь стало светлее от разведенного на шестке костерка, тени, скопившиеся в углах, растаяли, отступили, крошечный язычок пламени над жестяной банкой коптилки стал бессильным и ненужным.

И бабушка уже шла к Павлику, перекидывая с ладони на ладонь горячую лепешку.

— Вот, маленький, ешь. Ишь пахнет-то как! А? Давай-ка рученьки, только не обожгись смотри…

И, сидя против Павлика и глядя, как он, обжигаясь, глотает непрожеванные куски, она плакала и радостными и горькими слезами. А костер на шестке потухал, и тени медленно наползали в углы, и снова ярче разгорался огонек коптилки. Бабушка говорила:

— А ежели дед Сергей утром не придет, мы с тобой завтра сами пойдем к нему на пасеку, узнаем, какая такая у него беда… Ты не бойся, он не тронет тебя.

Павлик съел лепешку и уснул. А утром его разбудили громкие, веселые голоса Андрейки и Клани. Кланя вытанцовывала на одной ножке и кричала:

— А у нас тятька ночью муки белой сколько много принес! Мы нынче затируху ели! Ага!.. Ага… А ты вот не ел, ты не ел…

Павлику очень нравились его новые, так неожиданно появившиеся в его жизни товарищи — Андрейка и Кланя. Правда, они были совсем не похожи на его далеких друзей: ни на Витю Антальского, чопорного, послушного мальчика, всегда приглаженного, всегда в очках, сына седой и величественной Веры Станиславовны, Павликовой учительницы музыки; ни на Симу Орликову, хрупкую, капризную и всего боявшуюся девочку, единственную дочку тети Ани, маминой подруги по сцене. Те в свои девять-десять лет уже прочитали много книг, Витя прекрасно знал музыку и сам играл на пианино, Сима исполняла детские роли во «взрослом» театре и хорошо говорила по-французски, гордясь своим «парижским» произношением. А эти за всю свою жизнь не прочитали ни одной книжки, совершенно не знали музыки и пели только самые известные русские народные песни вроде «Ох, да ты не стой, не стой на горе крутой» или «Во поле березонька стояла»; они даже не знали, что такое театр и где находится Франция.

Павлик прекрасно видел разницу между теми и другими: будь он постарше, он, употребляя цветистую мальчишескую фразеологию, наверно, сказал бы, что тех и других «разделяет пропасть». И все же его тянуло к Андрейке и Клане. Их беззаботная смелость, их непосредственность, их хозяйничание в огромном и чужом для Павлика зеленом мире, в который он попал впервые в жизни, — все это было недоступно ему и, может быть, как раз поэтому вызывало в нем чувство уважения и зависти.

Да, между старыми и новыми друзьями «лежала пропасть». Андрейка, например, как кошка, как обезьяна, лазил по деревьям, а Витя Антальский даже с лестницы не мог спуститься, не держась за перила; Сима боялась спать без света в своей собственной комнате, а Кланя, которая была к тому же на два года моложе Симы, ночью бесстрашно ходила по дремучему лесу.

Андрейка мог первым броском камня сшибить шишку с сосны, мог со смехом спрятать за пазуху живого ужа, мог разбежаться и прыгнуть через такой ров, через который для Павлика пришлось бы построить мост. Загорелые, босые, цепкие и ловкие, Андрейка и Кланя были похожи на маленьких Маугли, — а книжку про Маугли, как и про Робинзона, Павлик особенно любил.

Но в это утро ему не хотелось никого видеть. Ему приснился сон, и, проснувшись среди ночи, он подумал: «А вдруг этот сон вещий?» Снилось, что вернулся папа. Он был снова в офицерской форме с серебряными погонами, с саблей на боку — как раз такой, каким однажды приезжал на побывку со своей «настоящей», как тогда думал Павлик, войны. Но во сне лицо у папы было строгое и измученное, как теперь, а волосы — совсем седые. Он сказал Павлику: «Ну, вот я и вернулся, мой мужественный малыш»…

Дети лесника звали Павлика купаться на Сабаево озеро: «Там знаешь хорошо как! И рыбу, может, поймаем», — но Павлик отказался, сказал неправду: «болит голова», боялся отдалить желанную встречу.

— Ну и оставайся! — равнодушно буркнул Андрейка и ушел на крыльцо.

А Кланя присела рядом с Павликом, горячей сухой ручонкой тронула его руку.

— Пойдем, а? А то мне скушно… — Павлик промолчал, и она сунула ему в руку теплый от ее ладошки кусок хлеба. — Отведай, — шепнула. — Это мамка нынче спекла, я тебе оставила. — Вскочила и убежала.

Павлик съел кусок лепешки, она была с горчинкой — «бедняцкий хлеб» с примесью лебеды, потом вышел, еще полусонный, из дома и, необычно сутулясь, словно маленький старик, сел на верхнюю ступеньку крыльца.

Скрипел колодезный журавель, позвякивала цепь, глухо стукалась о стенки сруба деревянная бадья, слышался серебряный плеск — бабушка Настя доставала воду. Откинув в сторону все четыре лапы, спал на боку у своей конуры Пятнаш. Солнце еще не поднялось над лесом, вершины дубов как бы плавились в солнечном зареве, прохладные тени, словно темно-зеленые, усыпанные разноцветными звездами ковры, лежали вдоль опушки.

Павлик с надеждой смотрел на дорогу, уползавшую в узкую трещину, рассекавшую надвое сплошной массив леса, — именно по этой дороге должен прийти отец.

Небо безоблачно — светлый, чуть подсиненный хрусталь, в воздухе — ни малейшего дуновения, трава и листва деревьев не шелохнутся.

Но вот в глубине прохладного темного тоннеля, куда уползала дорога, показалась человеческая фигура, и Павлик вскочил: значит, правда, не обмануло сердце.

Но, спрыгнув с крыльца, он остановился как вкопанный: ведь папа ушел в темной рубашке и темном кителе, а этот весь в белом. Не он. Закусив губу, Павлик снова сел на верхнюю ступеньку крыльца и с неприязнью смотрел на незнакомого человека. Это был высокий, худой, тяжело опирающийся на палку старик. Когда он подошел ближе, Павлик подумал, что он похож на дерево, на которое надели длинную, почти до колен, холщовую рубашку. Старик шагал медленно и, если бы не подпирался палкой, мог бы упасть на каждом шагу. Седая борода, седые брови, глубоко запавшие виски и щеки, на голове такой же, как у деда Сергея, высокий картуз.

Почуяв чужого, проснулся, заворчал и залаял у своей конуры Пятнаш. Бабушка Настя поставила у колодца замшелую, окованную железными обручами деревянную полусгнившую бадью и, заслонив от солнца ладонью глаза, всмотрелась в идущего к кордону старика. И, узнав, заторопилась, заспешила навстречу.

— Боже мой! Да как же ты дошел, Степан Степаныч?! — закричала она.

— Мир дому сему, — глухо и неторопливо ответил старик, снимая картуз. Поклонился он боком, сильно опираясь на палку. — Надо, Анастасея, вот, стало быть, и дошел…

— Ну, проходи, проходи… — засуетилась бабушка. — Маша-то как?

— Потому и пришел, что плоха наша Маша, — сказал старик, останавливаясь среди двора. — Собирайся. Попрощаться надо…

— Ай, батюшки! — всхлипнула бабушка и, тяжело ступая, побежала к дому. — Неужли так плоха?

— А хуже куда же? — подняв седые брови, глядя в небо, спросил старик.

Пятнаш несколько раз неохотно тявкнул и снова лег, словно понимая, что этот «чужой» не может причинить дому никакого зла. Старик посмотрел на Павлика; слезящиеся, в красных веках глаза были выцветшие, безжизненные, тяжелые веки почти целиком закрывали их.

— А ты хто? — спросил он Павлика.

— Павел.

Старик подумал, пожевал губами, сказал непонятно:

— Петр и Павел час убавил, Илья-пророк два уволок… — И строго приказал: — Попить вынеси мне!

Павлик вынес жестяной ковшик, зачерпнул из бадьи у колодца воды, подал старику. Тот взял ковшик дрожащей рукой и долго пил, изредка взглядывая через край ковша на Павлика. От этого взгляда Павлику становилось не по себе.

Очень скоро бабушка выбежала на крыльцо в новой черной юбке, в такой же кофточке, на голове — черный платок. Обняв Павлика, шепнула:

— Ты побудь пока… Сестра у меня в Подлесном помирает… Проститься пойду… А ты тут не бойся… Ежели чужой кто, я вот сейчас Пятнашку отвяжу… А дед, он нынче не придет, осерчал больно… Я скоро, миленький… — Она отстегнула цепь от ошейника собаки и, выпрямившись, посмотрела на старика, и спросила с сомнением: — Да ты дойдешь ли, Степан Степаныч?…

— Надо — стало быть, дойду, — строго сказал старик. — А и не дойду… — не договорив, тяжело махнул рукой.

Они ушли, и Павлик остался один. Он долго сидел на крыльце, с тоской глядя на дорогу. Отца все не было, да он, наверно, и не мог прийти так рано: до лесничества далеко. И Павлик снова и снова перебирал дорогие воспоминания, всю свою недолгую, но уже, казалось, такую большую и такую горькую жизнь.

И снова, как всегда, когда он оставался один, боль по маме стиснула его сердце. «Средь шумного бала, случайно…», «Павлик, милый, подай мне, пожалуйста, вот ту бутылочку с лекарством», «Спасибо, милый», «А теперь прочитай мне что-нибудь про твоего Робинзона, мне что-то тоскливо», «Павлик, а папа пошел продавать книги? Смешной человек! Кому сейчас нужны книги?», «Павлик, а ты очень меня любишь?», «Ты бы очень тосковал, если бы я куда-нибудь уехала, далеко-далеко?»

Полузакрыв глаза, он снова слышал эти слова, словно мама произносила их совсем рядом, словно она была тут же, на крыльце, на том месте, где лежал Пятнаш.

— Куш, Пятнаш, куш, — неуверенно приказал Павлик, вставая.

Он забрался на сеновал, где остался их чемодан и его скрипка. Ему очень хотелось, пока никого нет, еще раз посмотреть на мамины фотографии. На сеновале было душно, жужжали мухи, дрожала пронизанная солнечным светом паутина.

Павлик долго сидел над раскрытым чемоданом, всматриваясь в дорогие черты. Вот она, мама. На фотографиях она смеется так, как уже не смеялась последнее время, — это снято еще тогда, когда она работала в театре. У нее на лице — радость и счастье. Глаза, большие и сияющие, смотрят прямо и нежно и в то же время с каким-то странным вызовом, улыбка озорная и лукавая. Эту фотографию Павлик любил больше других: здесь мама такая, какой была до болезни…

Наплакавшись до головной боли, он спрятал фотографии в чемодан и, взяв скрипку, спустился во двор. Никого. Тишина. На крыльце лежал Пятнаш, в тени плетня спали куры. Перешагнув через собаку, Павлик вошел в дом. Поставив на стол футляр, бережно открыл его, достал скрипку. Мама так хотела, так верила, что он станет музыкантом!

Скрипка — часть того мира, который Павлик покинул и куда он, вероятно, никогда больше не сможет вернуться. А мама так верила…

Он проводит смычком по струнам. И сразу множество мелодий, слышанных им когда-то, возникает в его мозгу, они текут и текут, они звучат громко, точно большой оркестр исполняет их где-то недалеко, может быть на опушке леса. И многие, почти все эти мелодии связаны так или иначе с мамой. Одни она любила слушать, другие напевала сама, третьи вызывали у нее приступы необъяснимой печали, — в такие минуты она как будто отодвигалась от Павлика, уходила куда-то…

Павлик начал играть… Нет, не те надоевшие упражнения, которыми мучила его Вера Станиславовна, — он пробовал высказать то, что лежало, что наболело у него на сердце, он пробовал без слов рассказать обо всем, что пришлось пережить за эти долгие последние дни. Тут все: и болезнь мамы, и ее голос, и ее смех, и ее слезы — Павлику казалось тогда — беспричинные, необъяснимые, — и ее любимые песенки, и необъятная ширь Волги, и дыхание могучего зеленого царства, в которое привела сейчас Павлика жизнь…

Павлик играл долго, хотя ослабевшие пальцы с трудом держали смычок, с трудом прижимали струны. И может быть, он играл бы еще — это было для него как разговор по душам с кем-то очень близким, как облегчающие слезы, — но он вдруг почувствовал, что он не один. Кто-то неприятный ему находится за его спиной.

Опустив смычок, он оглянулся, и то, что он увидел, удивило и поразило его. На крыльце, возле Пятнаша, сидел дед Сергей, рядом лежал его черный старый картуз. Дед сидел, подперев рукой голову, глядя куда-то вдаль, — Павлику хорошо был виден его профиль, один глаз и щека. И по этой щеке одна за другой катились мелкие, как бисеринки, слезы. И лицо деда выражало такую боль, что Павлик поразился, — ведь он считал деда черствым и грубым человеком. Неужели его так растрогала музыка?

Боясь и волнуясь, Павлик ждал, что будет дальше. Осторожно, стараясь не шуметь, положил он скрипку и смычок в футляр и стал осторожно пятиться в сторону чулана. Но как раз в это время дед Сергей оглянулся. Павлик в испуге прижался к стене. Дед Сергей посмотрел на него невидящими глазами и, надев картуз, быстро сошел с крыльца.

Павлик с еще не прошедшим страхом смотрел ему в спину. Дед дошел до ворот, пошел к пожарной вышке. И через несколько минут Павлик увидел деда карабкающимся наверх.

И странно: если раньше дед никогда не оставался на вышке дольше десяти минут — пока не обшаривал взглядом все свои владения, — сейчас он остался на вышке на несколько часов, до наступления темноты. Спустился ли он с вышки, когда завечерело, или нет, Павлик не знал, но домой дед не пришел.

Уже ночью Павлик рассказал бабушке Настасье, как подействовала на деда музыка, но бабушка только горестно усмехнулась в темноте.

Павлик лежал на своей постели в чулане, бабушка сидела на краю кровати рядом с ним. В темноте она погладила его голову дрожащей рукой.

— Эх ты, музыка!.. По всему Подлесному звон стоит: пилы да топоры точат. Видно, и вправду станут рубить лес… Вот его какая музыка за сердце берет, дурачок мой маленький…

И опять утреннее солнце желтым ковром лежало на чисто вымытом сосновом полу, опять в не запятнанном ни одним облачком небе плыл вверх сжигающий землю огненный шар, и опять Павлик, как всегда по утрам, сидел за деревянным выскобленным столом.

Бабушка сидела напротив, боком к столу, возле ее локтя чуть дымилась миска с картофельной похлебкой, рядом с миской лежала деревянная ложка, и, когда бабушка в упор взглядывала на Павлика, он чувствовал, что она не видит его, — с ее ресниц на черную кофту одна за другой падали слезы.

— Она ко мне завсегда добрая была, — негромко рассказывала бабушка. — На три, а то на четыре годика постарше, нянька моя… У нас по деревням старших-то сестер завсегда няньками кличут — кому же и нянчить, как не им? И в обиду меня никогда не давала. Ежели я по нечаянности сотворю что — обязательно на себя примет… Мячик, помню, у меня тряпичный был, она же и сшила… так я им звено в окошке вышибла. А тятька у нас строгий был — у-у! Ну, она, Маша-то, и кается: «Я тятенька, виноватая…» Ну, ее и пороли… — Бабушка высморкалась, вытерла дрожащие щеки. — И вот помирает… и помочь нечем, Пашенька… Я уже сколько разов тайком от деда носила ей. То мучки горстку, то яичек парочку, к прошлому покрову так же тайно курешку зарезала… Да разве же этим спасешь? Капли супротив моря… Да и у самих же, видишь, окромя лебеды да картошек, ничего нету… Слава богу, коровенка еще осталась, а то бы давно ноги вытянули…

Бабушка взяла ложку, нехотя поболтала ею в миске, посмотрела на Павлика:

— Может, и мою станешь? — и придвинула ему свою миску.

Павлик ел и смотрел на доброе, исплаканное лицо бабушки, на ее покрасневшие глаза, на руки, которые беспокойно двигались по столу, словно не могли найти себе места.

— И дом проели, — с тоской продолжала бабушка. — За десять фунтов отрубей еще по весне попу Серафиму продали… Вот тебе и святой отец… Правильно Сергей не признает их за служителей божьих, — на чужой беде дома наживают. И еще утешает: когда помрете, дескать, я всю вашу семью, Мария, задарма отпою, не печалуйся. Он — отпоет… А дом-то пошти что новый, в третьем годе поставленный… шатровый, под тесом… сотни рублей стоит… Вот и верь им, слугам господним… — Тяжело вздохнув, бабушка принялась убирать со стола. — Ты иди, Пашенька, с соседскими ребятишками погуляй… а я полежу малость… Что-то у меня в грудях болит — прямо мочи моей нету…

Павлику было очень жалко сестру бабушки, хотя он ее никогда не видел; было жаль и бабушку, хотелось утешить старуху, сказать какие-то хорошие, ласковые слова. Но сделать это почему-то оказалось невозможно, просто не было слов. И он только посмотрел на бабушку с жалостью и любовью, сам готовый заплакать. Но старая поняла его, улыбнулась сквозь слезы, погладила широкой ладонью по голове, подтолкнула к двери.

— Ничего, иди, иди, Пашенька… я к горю привычная… Андрейка и Кланя ждали Павлика на крыльце.

— И нынче не пойдешь? — хмуро спросил Андрейка.

— Пойду, — кивнул Павлик.

Кланя спрыгнула с крыльца, заплясала на одной ножке.

— Ага! Ага! Я говорила, я говорила! — Старенькое, застиранное, заплатанное на спине платье с выцветшими, еле заметными цветочками плотно облепляло ее тоненькие ножки, всю ее фигурку. Белые, свободно спадающие на плечи волосы взлетали от движения вокруг головы девочки, делая ее похожей на одуванчик. Синие глаза восторженно смотрели на Павлика.

— А куда пойдем? — с непонятным упреком глядя на сестренку, строго спросил Андрейка. — Ежели на озеро — удочки взять надо.

— Куда хотите, мне все равно, — покорно сказал Павлик. — Только подождите, я сандалии надену.

Сидя на ступеньке, он застегивал старенькие, уже тесные ему сандалии, когда Кланя подсела рядом и фыркнула в кулак:

— Белые какие ноги. Как сметана! — И серьезно спросила: — Ну зачем тебе эти лапти кожаные? Босиком-то знаешь как гоже!

— Не привык еще, — смутился Павлик.

— Ладно. Пошли! — позвал Андрейка, перепрыгивая через забор с удочками в руках.

Узенькая лесная тропка вела их, неторопливой змейкой, извивалась между мощными стволами дубов, ныряла в заросли орешника и малины, выбегала на поляны, заросшие травой в рост человека, пересекала просеки, делившие огромный, как море, лесной массив на кварталы.

Павлик шел позади. Первым, с удочками на плечах, ни разу не оглянувшись, деловито шагал Андрейка, за ним топотала босыми ногами Кланя, — эта поминутно оглядывалась и улыбалась Павлику, приглашая его порадоваться с нею всему, что окружало их: лесу и цветам, беспечному щебету птиц, плеску спрятавшегося в траве ручья. Иногда Кланя на ходу захватывала ветку орешника или молодого дубочка, оттягивала ее и потом отпускала: ветка хлестала Павлика по груди, по лицу. Тогда Кланя смеялась и показывала Павлику язык, а он шел и думал о своем, о далеком родном городе, спрашивал себя, что делают сейчас Витя и Сима, пытался представить себе бабуку Тамару, — прищурившись, сквозь синий дымок самокрутки она смотрит куда-то вдаль и вздыхает, Павлику непонятно — о чем.

Сквозь малахитовый купол листвы просвечивало солнце, лучи его летели в тенистую тьму, как позолоченные стрелы. Живые, трепетные пятна сквозили по выбитой босыми ногами тропинке, по белым волосам Клани, стекали по ее рукам и спине, ложились в траву и тонули в ней. А Павлику вспоминались сирени за чугунной изгородью на кладбище: сквозь их листочки вот так же просвечивало солнце и пятна его света лежали на влажной и желтой глине, словно золотые медали.

Потом прошлое отошло, отступило назад, и Павлик, как будто вернувшись издалека, с вниманием посмотрел кругом. Папоротниковые заросли выше его роста вздымались по сторонам дорожки, как маленький тропический лес. Казалось, оттуда вот-вот выскочит какой-нибудь саблезубый тигр или пятнистая пантера или выползет, сверкая серебристой, с чернью, чешуей, питон или очковая змея. Дубы в три и четыре обхвата широко раскидывали свои корявые руки, обнимались и переплетались в высоте. Большие, в две ладони величиной, краснели в зарослях головки диких мальв, вздымались сиреневые метелки иван-чая, каплями крови рассыпались в траве гвоздики. Здесь, в лесной чащобе, скрытое от солнечного зноя, все зацветало и отцветало позднее, здесь вся жизнь шла замедленнее, тише. Невольно Павлик припоминал выжженную, голую землю, через которую шли с отцом от берега Волги в Стенькины Дубы. Казалось, это были две разные страны, разделенные тысячами километров, — вот этот лес, словно могучая живая зеленая река, радость земли, и та пустыня, знойная и унылая. И там и здесь жили люди. Почему одни жили здесь, а другие там, почему одним выпало на долю ходить по этому чудесному зеленому царству, а другим — умирать с голоду в выжженной беспощадным солнцем голой земле? Почему одни люди живут хорошо, а другие плохо, почему столько на земле горя? На все эти вопросы Павлик не мог ответить. Но они мешали его радости, мешали видеть и слышать то, что окружало его.

Сабаево озеро лежало в длинной узкой долине, опушенное, как все озера здесь, высокими камышовыми зарослями, покрытое круглыми листьями водяных растений; между ними желтые тугие головки кувшинок и белые, оправленные в зеленые чашечки цветы озерных лилий. Было безветренно, вода застыла в берегах совершенно неподвижная, и в ней, на недосягаемой глубине, синело небо, но не такое, как над головой, а темное, грозовое.

Дети долго купались в теплой воде, прогретой солнцем до самого дна. Купались прямо в одежде, чтобы потом подольше сохранить радостное ощущение прохлады. Кланя, плотно облепленная мокрым платьем, все время смеялась и баловалась, брызгала в Павлика водой, а он стеснялся непонятно чего и сердился на нее.

Потом пытались ловить рыбу, но она не клевала, да и рыбы в озере осталось мало, по словам Андрейки, «вся задохлась зимой», — озеро очень обмелело еще в прошлом году.

По пути домой завернули к «нашему дубу» — так Андрейка и Кланя называли самый огромный в лесу дуб, тот самый, на который Павлик не смог вскарабкаться в день своего приезда. Теперь, правда тоже с трудом, ему удалось это сделать.

С ветки на ветку вслед за Андрейкой карабкался он вверх, окруженный густо переплетающимися ветвями, узорчатой листвой, сквозь которую иногда просвечивала даль.

На самой вершине дуба, в развилке ветвей, была устроена своеобразная беседка: к надежным сучьям были привязаны веревками две доски и перед ними — палки, словно перила; здесь можно было совершенно безопасно сидеть и смотреть на раскинувшийся внизу простор.

Пока карабкались вверх, Павлик боялся сорваться и поэтому почти не смотрел по сторонам. И только плотно усевшись на самодельной скамейке, между Андрейкой и Кланей, чувствуя рядом их плечи, огляделся.

Почти необъятная ширь распахнулась кругом. Вершины деревьев, растущих ниже, казались отсюда зелеными кучевыми облаками; они, понижаясь, уходили далеко-далеко, до самого горизонта. Кое-где, возвышаясь над ними, остро втыкались в небо вершины сосен; они поднимались над зеленью дубов словно чуть рыжеватые зубчатые островки. Была видна и вершина пожарной вышки, с которой дед Сергей оглядывал свои владения, — значит, где-то рядом с нею, внизу, не видимый за деревьями, стоял кордон. Да. Вон оттуда тонкой струйкой поднимается дым.

И только в одной стороне лес не доходил до самого горизонта. За волнистым краем его вершин голубел в дрожащем мареве зноя купол церквушки. Павлик догадался, что это — Подлесное. А дальше, за церквушкой, тянулись желтовато-серые, плавящиеся в знойном воздухе поля и за ними узким серебряным лезвием блестела река.

— Это Волга?

— Ну да.

Захватывало дух от высоты, и глаза застилало слезами. И думалось: может быть, много-много лет назад кто-нибудь из дозорных Стеньки сидел вот на этом суку и смотрел отсюда на Волгу, ожидая приближения врага. А сам Стенька, в красном плисовом кафтане, нетерпеливо ходил под деревом, и на нижнем суку висела его оправленная в серебряные ножны сабля. Неужели это было когда-нибудь?

— Ну что, гоже? — спросила Кланя с такой гордостью, словно она и Андрейка сами создали этот благословенный кусок земли.

— Очень!

— То-то! В твоем-то городе, небось, ничего такого нету.

И, словно мираж, перед Павликовыми глазами поднялся в знойной дали оставленный родной город, Нева, Фонтанка, Крюков канал, на котором они с мамой и папой жили, широкие улицы, шум толпы, грохот и звон трамваев, мосты над Невой и Медный всадник, неподвижно скачущий на своем медном коне из века в век.

— Расскажи про город, — попросила Кланя.

И Павлик долго и медленно, словно всматриваясь в далекие очертания, рассказывал, и Кланя то и дело перебивала его вопросами: «А что это такое, трамвая?», <А что такое рельсы?», «А что такое это самое… электричество?» Он рассказывал об огромных пароходах, которые видел в гавани, о белых ночах, рассказывал о мамином театре, о бабуке Тамаре и ее граммофоне, обо всем, что приходило на память.

Андрейка и Кланя слушали его рассказ, как слушают сказку.

Когда Павлик вернулся домой, бабушка Настасья снова лежала в чулане, на той кровати, на которой обычно спал теперь Павлик. В чулане стояла полутьма, и в этой полутьме тревожным горячечным блеском светились глаза больной.

Полутьму не разгонял, а как будто только усиливал красный огонек лампады перед темной иконой высоко в углу, — от него на лицо и руки старухи только ложился неяркий закатный свет.

— Нет, нет, Пашенька, я ничего, — успокоила она внука, приподнимаясь. — Я Буренку подоила и похлебку вам сготовила, вон в чугунке, на таганке стоит. Садись, поешь. Сам нальешь аль мне встать?

— Лежи, лежи, бабуся…

Павлик ел заправленный молоком картофельный суп, жевал сухую, горьковатую, с лебедой, лепешку и думал, как это будет страшно, если бабушка заболеет и умрет. Тогда он останется совсем беззащитным и дед, вернувшись, может наказать его как захочет.

Думая о дедушке Сергее, Павлик удивлялся и пугался за себя: этого маленького сухонького старичка с его бесцветными, всевидящими глазами он боялся и ненавидел, как еще никого и никогда в жизни. Почему? «Но ведь и Шакир не любит его, и другие тоже, — пытался оправдать он ненависть, так неожиданно вспыхнувшую в его сердце. — Его никто не любит и все боятся, не один я»

— Поел? — спросила из чулана бабушка.

— Поел, бабуся.

— Пойди сюда, Пашенька.

Он прошел в чуланчик, за печку.

— Сядь, милый.

Он сел. Ему было до слез жалко бабушку — она так добра и ласкова к нему. Он осторожно, с любовью и жалостью, погладил ее крупную темную, лежавшую на груди руку.

— Ничего, Пашенька… Это я из-за Машеньки сердце себе расстроила. Последняя она родная у меня… остальные-то все давно перемерли… Вот и горестно мне… А так я здоровая… Только вот в голове шумит и шумит, словно река в половодье… В погреб полезла молоко полуденное спускать и, скажи ты, малость не упала — ровно бы кто в спину толкнул. Насилу вылезла… А ведь я и не хворала никогда раньше… — Бабушка помолчала, шумно и тяжело дыша. — Ты, Пашенька, знаешь чего?… Ты в миску-то похлебки налей. Лепешку положи. Да сходи, на грядке огурцов пару найди… Да тряпочкой все на столе накрой. Это — ежели дед придет… Ой, чую, болит у него сердце за лес… А я вот все не верю: не может того быть, чтобы такую красоту сгубили…

Павлик сделал все, что просила бабушка, и снова сел рядом с ней. Она ощупью нашла его руку, сжала горячими, словно раскаленными пальцами.

— Сироточка ты моя… — Глаза горели в полутьме теплым светом, горячее дыхание долетало до лица Павлика. — Радость ты моя, последняя, крайняя… — И, крепко держа руку Павлика, неожиданно и чуть бессвязно начала рассказывать: — Я ведь, когда Ванюшкой затяжелела, еще совсем молодая была. Непонятинка вовсе — семнадцать годов. А роды были тяжелые, без памяти без малого двое суток вылежала… И тогда же бабка и сказала мне: «Больше тебе, бабонька, не рожать, всю ты себе внутренность повредила…» А я, дурочка, все не верила: дескать, глупости это. Здоровая была, кровь с молоком, не ущипнешь… Думала: помолюсь получше и еще пошлет бог ребеночка… И к иконе чудотворной Казанской божьей матери четыре раза ходила, на одни свечки сколько денег извела, поди-ка, корову купить можно… Ан правда бабкина вышла. Так и не родила больше. Да-а… А Ванюшка-то в гору пошел, учиться его в город отец направил… тож по лесному делу… Не парень был — загляденье… А потом… — Не договорив, бабушка больно сжала руку Павлика, и голос у нее дрогнул, в нем зазвенели слезы. — С той-то поры, как Ванюшку из дому выгнал, и стал он мне не люб… Я ведь и вешаться слаживалась, он меня из петли вынул… С тех пор и жили, по разным сторонам глядели: он — в одну, я — в другую… Ушла бы… а позор? «Жена да убоится своего мужа», — в евангелии сказано… Как в неволе, как в тумане всю жизнь… только и радости было, что лес кругом… Пойдешь в чащобу да наплачешься досыта… чтоб он не видел.

Павлик не все хорошо понимал, о чем говорила бабушка, но столько горя, столько сожаления о напрасно потраченной жизни слышал он в самом ее голосе, что готов был заплакать вместе с ней. Он молчал, тихонько поглаживал большую горячую руку, смотрел в слезящиеся глаза.

Вечерело. В кухне на полу кто-то словно расстелил вышитые багровым цветом половички и медленно передвигал их от одной стены к другой. Докрасна раскалились стекла маленького окна. Видимые в открытую дверь верхушки деревьев были охвачены светлым неподвижным пламенем. На пороге кухни топтались куры, и красивый «уводливый» петух, изогнув шею, боком заглядывал в дом.

— Это они пить просят, — сказала бабушка. — Пашенька, возьми ковшик, налей им в корытце водички… Пропитание-то они сами себе летом по лесу добывают, а попить близко негде… Налей…

Павлик вылил в долбленое деревянное корытце несколько ковшей воды, посмотрел, как куры с жадностью пьют, смешно запрокидывая головы, и снова вернулся к бабушке. И она опять успокоила его:

— Ничего, Пашенька, ничего… Я на болезни на всякие твердая, я им сроду не поддавалась…

Скосив глаз, Павлик смотрел, как медленно угасает день, и в сердце его росла тревога, еще неясная, неопределенная.

Дед не пришел ни ужинать, ни ночевать. Бабушка всю ночь спала плохо, много раз вставала пить. Павлик слышал, как звенел о край ведра жестяной ковшик, как плескалась вода и как бабушка пила гулкими, жадными глотками. Ночь тянулась медленно. То и дело принимался яростно лаять Пятнаш, и бабушка, бормоча что-то, подходила к двери и смотрела во двор, на опушку леса, где, как белые призраки, двигались столбы тумана.

— Спаси бог от лихого человека, — шептала она, возвращаясь в чулан.

Утром ей стало немного лучше.

— Ну, вот видишь, внучек, я тебе говорила: я против хворостей всяких твердая, двужильная.

Рано утром она подоила корову, а Павлик, который тоже не мог больше уснуть, помог ей отогнать Буренку на опушку и там привязать длинной веревкой к дереву.

— А зачем ты ее привязываешь, бабуся? Разве убежит?

— Сама-то не убежит. А лихих людей, Пашенька, по голодному времени больно уж много развелось. Пусти ее в лес, ее там обратают, отгонят куда в овраг и освежуют… Голод же…

Похлопотав по хозяйству, бабушка снова легла, опять у нее горячечным блеском заблестели глаза, опять движения стали суетливыми и испуганными. Она все шевелила, перебирала по одеялу руками, как будто хотела ощупью найти какую-то необходимую вещь.

Утром зашла соседка, мать Андрейки и Клани. Это была рыжеволосая, веснушчатая, рыхлая женщина с некрасивым, расплывающимся, измученным лицом: дешевенькие сережки, которые голубели у нее в ушах, только подчеркивали ее некрасоту. Она присела на край кровати, спросила:

— Аль занедужила, Егоровна?

— Да нет. Вчера в Подлесное ходила. Машенька там у меня помирает… Ну и…

— Все под богом ходим, — равнодушно сказала соседка. И, заторопившись, встала. — Я вот что, Егоровна. Мы нынче в сенокос на Березовые рукава уходим. Сам-то уж второй день там… Пойдем сгребать, до вечера. Погляди за домом, ежели что…

— Идите, идите, — ответила бабушка. — Погляжу.

— Коровенку-то я заперла в коровнике, корму ей до вечера задала…

— Ну и ладно. Иди, милая.

В дверь было видно, как мать Клани взяла с крыши сарая двое деревянных грабель и вместе с детьми ушла. Павлик и бабушка остались одни.

Бабушка полежала в чулане, отдохнула, а потом попросила Павлика:

— Пойдем-ка со мной, Пашенька. Я теперь свою хворь знаю. В боку у меня колет и колет… Сейчас я травушки заварю, выпью, и все мои хворости как рукой сымет…

Вместе с бабушкой Павлик прошел в амбарушку, где висели пахучие венички высушенных трав. Придерживаясь рукой за стены, бабушка прошла по амбарушке и, что-то шепча, выбрала нужные ей травы. Потом на кухне, разложив под таганком огонь, настаивала на травах густой, пахучий настой. Хочешь отведать, Пашенька?

Чай был горьковато-пряный, от него пахло малиной, мятой и чем-то еще, чего Павлик не знал. Бабушка выпила несколько чашек этого густого ароматного чая, лоб у нее покрылся мелкими капельками пота, глаза повеселели и стали, как прежде, живыми и добрыми.

Я ведь с чего занедужила, Пашенька, — сказала она, вытирая платком лоб и шею. В Подлесное-то не шла, а бежала. А там сгоряча цельный ковшик студеной воды прямо у колодца выпила. Вот и остудила нутро. Ну, да теперь все пройдет… Вот полежу часок и встану совсем молоденькая. — И она невесело посмеялась, убирая со стола.

В это время знакомо скрипнула нижняя ступенька крыльца. Павлик оглянулся и с радостным криком бросился к двери: на крыльцо поднимался отец.

За эти дни, что Павлик не видел отца, тот еще больше похудел и осунулся, в его небольшой каштановой бородке будто прибавилось седины. Но глубоко запавшие глаза смотрели уверенно, с надеждой и радостью, словно где-то невдалеке видели конец несчастий.

За спиной у Ивана Сергеевича на двух веревочках висел узел, а в руках он держал инструменты, назначения которых Павлик тогда еще не знал, эккер в маленьком желтом ящике, тренога к нему, стальная мерная лента и деревянная вилка для измерения толщины дерева.

Всего этого в первый момент Павлик, ослепленный радостью, не разглядел. Взвизгнув, плохо видя сквозь сразу брызнувшие слезы, он бросился к отцу, обхватил его шею обеими руками, уткнулся лицом в грудь и заплакал.

— Постой. Ты меня опрокинешь, сына, — с усталой улыбкой сказал Иван Сергеевич, ощупью ставя к стене инструменты. — Что с тобой?

— Это он с радости, Ванюша, — отозвалась бабушка, стоя на пороге. — Он ведь за тобой следом бегал, да заблудился… не догнал…

Она стояла на пороге, держась рукой за дверной косяк, и с доброй улыбкой смотрела на сына и внука.

— Ну, проходи, проходи. От лесничества шел?

— Да.

— Не ближний край! Пашенька, да погоди ты, глупый. Дай вздохнуть отцу — ишь он сколько верст отшагал…

Павлик на секунду оторвался от отца, быстро и благодарно взглянул ему в лицо и снова прижался к его груди. Как, какими словами мог рассказать он отцу о своем одиночестве, о своей тоске? И если рассказать, разве поймет: взрослые так часто ничего не понимают! И он снова судорожно прижался к отцу, не стараясь удержать слез.

Иван Сергеевич взял сына за плечи, повернул, подтолкнул впереди себя, и они вместе вошли в кухню.

— Успокойся, малыш. Ничего плохого ведь не случилось. Ты думаешь, я обманул тебя тогда? Нет! Если бы ты не спал, мы бы с тобой быстро договорились, я в этом уверен… Ты же у меня умный, мужественный… Ну, довольно, не девочка!

И Павлик утих. Сияющими глазами следил он за тем, как отец, пройдя к столу, тяжело повел затекшими плечами и, сняв узел, положил на стол.

— Что это, Ванюша? — спросила бабушка.

— Паек, мама. Взяли меня на работу в лесничество. Временно, правда…

— Да и вся-то наша жизнь временная, — чрезвычайно обрадованная, с готовностью подхватила бабушка. — Все мы на земле временные. И на том спасибо. Дед наш тоже какой паек принес — прямо чудо! И мука белая, и молоко вроде сметаны, густое и сладкое, и другое что… американы, слышь, помогают…

— Ну и у меня, наверно, такой же паек, — развязывая узел, ответил Иван Сергеевич. — Теперь ты, малыш, поправишься… Не горюй!

Что-то громко стукнуло у дверей, и все разом обернулись. На пороге стоял дед Сергей, на полу у двери лежал брошенный им топор.

— Иудин хлеб принес?! — почти с ненавистью, блестя белками глаз, спросил он Ивана Сергеевича.

— Почему Иудин? — не сразу и растерянно переспросил тот. — Вы же, тятя, такой же хлеб…

— Такой! Врешь, не такой! — перебил дед, швыряя в угол картуз. — Я за то получил, что лес тридцать лет храню! А ты за то, что изничтожать его хочешь! Продажник!

Иван Сергеевич стоял у стола, опустив голову.

— Не понимаете вы, тятя, — глухо сказал он, вскидывая на секунду внимательные, похолодевшие глаза. — Ничего не понимаете!

— Я понимаю то, — гневно закричал старик, — что я этот лес всю свою жизнь, как дитя, блюл, я за него, может быть, тыщи людей изобидел, вся моя жизнь в этот лес втоптана! А ты приехал, тебя куском поманили, и ты — не то лес, отца с матерью готов продать! — Дед наклонился, поднял топор, зачем-то пощупал лезвие и снова швырнул топор на пол. — Непомнящий родства — вот кто ты есть!

Иван Сергеевич поднял голову, сделал шаг к отцу.

— Напрасно вы так, тятя, — мягко сказал он. — Я все помню. И мне этот лес дорог, наверно, не меньше, чем вам…

— Молчи! — закричал старик, и лицо его перекосилось. Павлик со страхом смотрел на деда, — казалось, тот каждую секунду может броситься на Ивана Сергеевича и ударить, избить его. А то еще топор схватит… Светлые глаза старика горели холодным, злым пламенем, лицо покраснело, одна щека нервно дергалась. Тяжелое молчание. Иван Сергеевич стоял, нерешительно теребя веревочки узелка с пайком, бабушка Настя, с пылающими то ли от болезни, то ли от волнения щеками, молча ждала, с осуждением и в то же время с жалостью глядя на деда, готовая вступиться за сына. Павлик, прижавшись к стене, не сводил глаз с разбушевавшегося старика.

Дед рывком снял с плеча свою старенькую берданку, повесил на деревянный штырь у входа, постоял несколько секунд молча, словно стараясь унять охватившее его волнение. Затем подошел почти вплотную к Ивану Сергеевичу и, не глядя на него, глухим, вздрагивающим голосом сказал:

— Откажись, Иван.

— От чего отказаться, тятя?

— Лесосеки нарезать откажись. — Дед поднял глаза и в упор посмотрел на сына. — Ты откажешься, другой откажется, мужики лес рубить откажутся… Чего они тогда сделают?

Бабушка зло рассмеялась.

— Мужики откажутся? Как же! Я вчера в Подлесном была — только и ждут, только и разговоров. Пилы да топоры точат — аж звон по селу стоит, ровно в престольный праздник! Так они и откажутся. Спят и видят пайки эти, мериканские.

Дед посмотрел на нее с злобным недоверием, щека у него снова задергалась.

— Врешь! Я сам к ним пойду… Я им такие слова выскажу… Да как же это возможно — на такой лес топор подымать? А? Это же… это…

Не договорив, он посмотрел на всех по очереди злыми растерянными глазами, но что-то остановило его. Глядя на свои запыленные лапти, перебирая пальцами правой руки реденькие прядки бороды, он спросил Ивана Сергеевича:

— Когда валить станут?

— Не знаю… Мне поручено сделать перечет во всех кварталах массива.

Дед подумал, пожевал губами и вдруг снова взорвался:

— Не будет этого! Не дам! Не дам такое добро губить! Несколько секунд в кухне было тихо. Павлик слышал, как позевывает во дворе Пятнаш, кудахчут куры.

— Слушайте, тятя, — тише, но тверже сказал Иван Сергеевич. — Я сейчас два раза прошел по селу. Половина изб забита — все перемерли. И в каждой избе ждут смерти… Неужели же человеческие жизни дешевле леса?

Старик молчал.

— Ведь Советская власть потому и продает американцам лес, чтобы спасти людей — кого еще можно спасти. Лес вырастет снова.

— Такой?! — закричал дед Сергей. — Да такой лес тыщи лет растить надо! Ты! Ты же лесную училищу кончал, ты должен знать! Сруби лес — и вот она тебе, пустыня. Как в Подлесное идти, видел землю? Овраги, словно змеюки, на какие версты вытянулись, грызут землю! Глянешь — дна не видать, как могила бескрайняя… Сруби этот лес, и тут то же будет! Ни красоты, ни радости, ни урожаю! Эх, ты! И опять повторил полюбившееся слово: — Продажники все вы! Только бы брюхо набить.

И пошел к двери.

— Отец, — робко остановила его бабушка. — Ваня-то ведь правду говорит. Скоро все село на мазарки переселится. И Маша вон… А тут как-никак паек, хлеб… Глядишь — и спасутся которые. А?

Дед Сергей ничего не ответил, только посмотрел на жену уничтожающим взглядом и пошел к двери. Сняв со штыря берданку, он было закинул ее себе за плечо, но вдруг задумался над чем-то и, помедлив, снова повесил берданку на место.

— Вот поглядите еще! — неясно кому погрозил он и, легко ступая, спустился с крыльца.

Весь следующий день Павлик провел с отцом в лесу.

Когда он впервые услышал слово «перечет», он, конечно, не понимал, что это значит.

Лес представлялся ему таким необъятным, что он и думать не мог, что каждое дерево в этом лесу может быть измерено и учтено. А оказывается, такую работу в лесу делали, и не один раз за его долгую жизнь, делали для того, чтобы определить запасы древесины в каждом квартале, чтобы определить полноту и бонитет насаждений, чтобы установить необходимость санитарных и прореживающих рубок.

Ивану Сергеевичу в его работе помогал лесник, или, как здесь его называли, «полещик», сосед деда Сергея по кордону, отец Андрейки и Клани. Звали его Василием Поликарповичем. Хмурый, нелюдимый, неразговорчивый мужчина с такими же рыжими, как у его жены, волосами, давно не стриженными, желтыми косичками закрывавшими шею, с рыженькими мягкими усиками, с рыжеватыми же кошачьими глазами, все время смотревшими куда-то в сторону или в землю, — они как будто отыскивали что-то.

Василий Поликарпович раздвижной деревянной вилкой измерял толщину дуба на высоте груди, говорил, сколько вершков диаметр ствола, а Иван Сергеевич ставил в своей записной книжке точку. Потом точки соединялись линиями, и получались маленькие квадратики, пересеченные из угла в угол еще двумя линиями.

— Пап, а зачем это? — спросил Павлик, заглядывая из-под руки отца в ведомость.

— Так легче считать, малыш.

Перечет начали с самых удаленных от кордона кварталов объезда, поэтому обедали в лесу. Павлик и Иван Сергеевич съели по лепешке и огурцу, которые им дала с собой бабушка, и запили родниковой водой. Василий Поликарпович обедал отдельно, на другой стороне родничка. Поев, он лег на спину и стал смотреть в небо; скоро послышался храп.

Павлик спать не мог. Он лежал рядом с отцом, всматриваясь в чуть шевелящуюся листву, следя за тем, как плещутся солнечные лучи, пробиваясь сквозь зеленый живой потолок, следя за полетом бабочек, изредка залетавших в чащу с недалекой поляны.

— Пап! А я все-таки не понимаю, — сказал Павлик, поворачиваясь к отцу.

— Чего не понимаешь, малыш?

— Зачем рубить лес? Ведь жалко!

— Конечно, жалко.

— Тогда зачем же?

Отец помолчал, сворачивая папиросу.

— Но ты же сам видел, сколько людей голодает. И даже умирают от голода.

— Так вот и дать бы им эти пайки, пусть не умирают. А зачем же лес? Я понимаю дедушку Сергея…

— Эх, малыш, малыш! У дедушки Сергея столько же понимания, сколько и у тебя… Такой же он ребенок. — И, почиркав зажигалкой, глубоко затянувшись, отец сердито, почти зло сказал: — За пайки тоже платить надо. Вот и платим.

— Лесом?

— Да.

— Кому?

— Америке, сынок…

Потом долго лежали молча. Чуть слышно звенела вода в родничке, словно кто-то невидимый осторожно касался пальцами нежных струн. Низко над лицом Павлика покачивалась от его дыхания веточка орешника — зубчатые шершавые листочки. На нижнем суку дуба мелькнуло что-то огненно-рыжее; всмотревшись, Павлик разглядел белочку, она с любопытством поглядывала вниз, остро блестя бусинками глаз.

— Пап! А как ты думаешь, дедушка куда пошел?

— Не знаю, малыш. Видимо, в Подлесное. Только зря это…

— Не послушают?

— Наверно. — Иван Сергеевич тяжело вздохнул. — Давай, малыш, подремлем…

Но Павлику не хотелось дремать. Закинув за голову руки, он лежал и смотрел вверх. Мысли мешались, путались. То ему становилось жалко лес, то он вспоминал телегу без лошади — в нее впрягались несколько мужиков и с негромким, сиплым покрикиванием «а ну, дружно» пытались сдвинуть ее с места. А на телеге стоял гроб, и даже не гроб, а прямоугольный ящик, и в нем лежал кто-то, кого Павлик не знал, но кто тоже, наверно, умер от голода. И Павлику становилось жалко людей, всех этих несчастных, худых, изможденных, которых он встретил за последний месяц. Вспоминались ему загорелые оборванные мальчишки, которые с звериной яростью дрались на пристани за корку арбуза, муж бабушкиной сестры, который не падал только потому, что подпирался палочкой, татарин Шакир с его «Мариам ни нада помирает, ни нада»… Теперь у многих будут пайки, и у Шакира, может быть, тоже, и тогда его Мариамка не умрет с голоду. Может быть, это так и нужно — рубить лес?

Он и сам не заметил, как сонная дремота овладела им. Мысли пропадали, а на их место приходили картины жизни, мысли как бы оживали, приобретали плоть и кровь, становились видимыми, ощутимыми. И Шакир, о котором только что думалось, вдруг подошел к Павлику и, измученно улыбаясь, сказал голосом отца: «Вставай, малыш…»

На кордон они вернулись поздно, уже в сумерки. Огромный костер, казалось, догорал за лесом; там, где садилось солнце, багровый отблеск этого огня ложился на лица и руки людей, нестерпимо горел в стеклах окон, стволы берез на опушке были окровавлены им.

— Завтра пораньше пойдем, Василий Поликарпович, — сказал Иван Сергеевич, прощаясь с полещиком.

— А торопиться куда? — буркнул тот, уходя. — Радости не больно много…

Дед Сергей домой все еще не приходил. Собирая на стол ужинать, бабушка была молчаливая и хмурая — беспокоилась, ждала.

И ночью, лежа на лавке рядом с кроватью Павлика, она поминутно вздыхала, ворочаясь с боку на бок, вставала пить.

— Ты опять больная, бабуся? — спросил Павлик.

— Нет, Пашенька… Так чуток тяжесть в грудях осталась… Все прошло.

— Ты из-за дедушки?

— Не сплю-то? — Бабушка помолчала. — Да, может быть и из-за него тоже… Чего пошел? Да еще без берданки. Уж больно его на селе не любят… Поди-ка, там ни одного человека не осталось, кого бы не изобидел… Он ведь как говорит: «Ежели одному позволю, стало быть, и другому надо позволить». Он даже родных по начальству доставлял, ежели в лесу ловил. Вот он какой… Ты на него, Пашенька, зла не имей, ему тут трудней всех…

Вокруг кордона бегал Пятнаш, изредка доносился его негромкий и как бы вопросительный лай. Шуршали за печкой тараканы, блестело посеребренное лунным светом стекло окна.

Когда Павлик проснулся, отец уже ушел на работу. Павлик не очень об этом пожалел: вчерашний день показался ему длинным и скучным. Умывшись у колодца холодной водой, погладив уже привязанного на цепь Пятнаша, Павлик вернулся в дом, где бабушка собирала на стол еду.

— Слава богу, — негромко сказала она Павлику и показала глазами на деревянный штырь у двери. — Видишь? Берданки нет. Значит, как мы с тобой уснули, заходил, берданку взял. Стало быть, на пасеке теперь… — И, странно просветлев лицом, улыбнулась Павлику: — А знаешь чего? Давай-ка сходим на пасеку, навестим его. Чай, не убьет он нас. А?

К этому времени Павлик уже знал, что такое пасека.

«Пчелиная деревня» — как, посмеиваясь и хихикая, объяснила ему Кланя. Вместе с детьми лесника он два раза проходил мимо, внутренне сжимаясь, боясь встречи с дедом и в то же время с любопытством вглядываясь в необычные предметы, как будто сошедшие со страниц сказки.

Его не удивило, что пасека была обнесена высоким жердевым забором, его поразили белые, серые и шафранно-желтые черепа, насаженные почти на все колья забора и страшно скалившие на проходящих уцелевшие зубы. Здесь были черепа лошадей, коров, коз и еще каких-то животных, — большие и маленькие, они, казалось, настороженно следили пустыми глазницами за каждым шагом проходивших мимо людей. «А зачем?» — шепотом спросил Павлик, когда увидел их первый раз. «А чтобы ты боялся!» — засмеялась Кланя.

За оградой стояли самодельные, долбленые ульи, похожие на высокие пни, а в косогоре виднелась землянка — она называлась «омшаник», где и жил почти все лето дед Сергей и где зимовали пчелы. Перед дверью омшаника, под низеньким навесом, кто-то врыл в землю самодельный стол и рядом — скамью.

На столе стояла деревянная бадейка и лежал какой то странный предмет; потом Павлик узнал, что это дымарь…

Бабушка убралась по хозяйству, спустила Пятнаша с цепи.

— Пошли, милый, — сказала она, взяв Павлика за руку. — Может, занедужилось ему. Да и про Машу спросим: как она там, жива ли?

С бабушкой Павлик не боялся идти к деду — он с уважением и надеждой поглядывал на ее крупные руки, на все еще крутые ее плечи.

Хорошо натоптанная тропинка — наверно, дед Сергей ходил по ней каждый день много раз — петляла между густыми зарослями орешника, огибала толстенные дубы, корни которых выползали на тропинку, толстые, как тропические удавы. Кое-где на дорожке валялся прошлогодний, выкатившийся из травы желудь. Бабушка нагибалась, поднимала и прятала в карман.

Маленькая калиточка, сбитая из тоненьких жердочек, сухо скрипнула, пропуская Павлика на пасеку, в этот сказочный, заколдованный, как ему казалось, уголок земли, а черепа сверху смотрели на него недоброжелательно и страшно.

— Бабуся, а чьи это головы? — шепотом спросил Павлик.

— Черепа-то? А эта вон, видишь, поменьше, все зубья целые? Это бычка нашего, Буренкинова сыночка. Ногу сломал, пришлось прирезать. А эта вон, с клыками, — волка дед стрелил. А эта вон, узенькая, — лиса к нам во двор повадилась, трех кур, поганка, зарезала…

— А зачем? — спросил Павлик о том, о чем уже спрашивал Кланю.

— А чтобы звери стороной обходили…

— Они боятся?

— Ну да… Вроде ихнего кладбища, звериного… На кладбище-то страшно?

— Страшно.

— Ну вот. Раньше-то у деда, — продолжала бабушка, — собака тут была… Сгубили лихие люди, то ли со стеклом, то ли с иголкой мяса подкинули… Хорошая собака была… Жданкой звали…

— А ее череп тоже тут?

— Нет. Отец в лесу схоронил, честь по чести…

Павлик с удивлением смотрел на высокие пни, в каждом из них была дырочка. «Летка», — сказала бабушка. В нее влетали и вылетали пчелы. Стояло долбленое корытце с чистой водой, — наверно, затем, чтобы пчелы пили. Дверь в омшаник была открыта, оттуда веяло погребной сыростью, влажной прохладой, кислым запахом овчины. Бабушка остановилась на пороге, нерешительно заглянула внутрь. Павлик спрятался за ее спину.

— Ты дома, отец? — спросила бабушка. — Со свету-то ничего не видать.

Послышался не то стон, не то кряхтенье, скрипнули сухие доски, и недовольный голос деда Сергея спросил:

— Чего нелегкая принесла?

— Так ведь вроде ты в Подлесное вчера ходил, отец. — Голос у бабушки стал добродушно-ласковый, мягкий: она, видимо, все-таки боялась, что дед ее выгонит. — Так вот я узнать хотела… как там Маша? Живая?

— Живая, — недовольно буркнул старик.

Павлик осторожно выглянул из-за спины бабушки. Дед сидел на топчане с забинтованной грязной тряпкой головой, на правой руке тоже была повязка — с пятнами крови. Яркий квадрат солнечного света, падавшего в дверь, лежал на земляном полу; у топчана стояли ярко освещенные побитые дедовы лапти, на них тоже была засохшая кровь. На стене, над головой деда, висела берданка.

Только присмотревшись, бабушка разглядела забинтованную голову деда.

— Батюшки, да что это с тобой, отец? — Легко и быстро вошла она в землянку, оставив Павлика на пороге. — Неужто избили?

— Не видишь?

— Кто?

— Серов… Афанасий… да Трофим Косой… Помнишь, топор отнял?

— Дай-ка погляжу… Грязной тряпицей завязал, черт старый, — так ведь и дурная кровь прикинуться может… Да сиди ты! — прикрикнула бабушка, и Павлик опять услышал в ее голосе властные ноты. — Болит-то здорово?

— Болит, конечно… всю черепушку раздолбали, ироды… — В словах деда уже не слышалось недовольства и гнева, он только мычал от боли, когда бабушка отдирала от раны присохшие тряпки. А она деловито и умело, словно всю жизнь перевязывала раны, разматывала окровавленную тряпицу.

— Чем это тебя?

— Да палками били… видно, убить боялись, собаки!

— Павлик! — повернулась бабушка. — А ну-ка возьми бадейку, сбегай к родничку. Видел, как мимо шли?

— Видел.

— Ну, беги! А я на кордон — трилистничка принесу. Вмиг затянет.

Павлик взял стоявшую на столе бадейку и побежал за водой. Страх перед черепами немножко прошел — очень уж интересно было: кто и за что избил деда, которого, по словам бабушки, все боялись как огня. Желая знать, что дед станет рассказывать, Павлик быстро сбежал по тропинке к роднику, зачерпнул половину бадейки воды, — бадейка и сама была тяжелая. Проливая на ноги воду, пошел обратно. Но шел медленно, ждал, пока его снова догонит бабушка.

Но когда он вернулся в омшаник, бабушка и дед сидели рядышком на топчане и дед продолжал рассказывать:

— Ну, иду я и думаю: как же это мне их не уговорить?… Сама же помнишь, как поженились, лес до самого Подлесного был, — весь покрали, порубили… Теперь, я вчера поглядел, овраги-то все дальше ползут, гложут землю. И урожаи не те стали. Почему? А лес потому что весь изничтожили. А лес, он влагу дает, против суховея первая защита… Как этого не понять?…

— Принес? — перебила бабушка, оглядываясь на Павлика. — Давай сюда. — И вздохнула: — Волосы бы тебе, отец, выстричь надо… Знала бы — ножницы прихватила…

— Нельзя. В рану мелкий волос набьется… В четырнадцатом на фронте одному так же вот выстригли; потом, как заросло, опять резать пришлось…

— Ну-ну, дальше что?…

— Ну, думаю, как уговорить? Скажу. «Так и так, братцы, откажитесь валить красоту такую… Люди же, не волки… Для вашей же пользы… для детей ваших…» А на всходе избушка мазаная, знаешь?

— Не знаю чья.

— И я не знал… Только подхожу — Шакир, этот басурман, на плетне собачью шкуру свежую вешает… Подхожу, значит… «День, говорю, добрый». Молчит. «Чего, спрашиваю, делаешь?» А он на меня как зыркнет глазами, чисто зверь… «А вот, видишь, — говорит. — Был у меня собака однорукий, как брат родной все равно. Он спал, я ему голова рубил. Как родного брата, говорит, убил». А я посмеялся. «Жалко?» — говорю. А он на меня снова зверем: «Знаешь, говорит, почему такой собака хороший убил?» — «Не знаю», — говорю. «Пойдем, покажу». Пошел я с ним в мазанку. А там на полу, значит, лежит его старуха да трое детишек, вроде три шкелета махоньких. А он засмеялся так страшно, только зубы оскалил, и ко мне: «Сичас из безрукой собаки бишбармак кушать будем. Оставайся, гостем будешь». Ну, я задом-задом и вон из избы: потому, вижу, не в себе человек. Пошел дальше — чего, думаю, с басурманом говорить. Пошел по селу, а ко мне навстречу — Трофим Косой. Со всех ног бежит и от радости глаза на лоб лезут. «Нанимать идешь?» — кричит. Ну, значит, на лес топоры нанимать. Остановился я. Тут другие подошли, и гляжу, уж которые с топорами да пилами. И Серов тут же, кровосос этот. Ну и стал я их урезонивать: дескать, где ваша совесть, человеки? Ну, они и загалдели… А чего же я один супротив десяти-то сделаю? И бердану, дурак, дома оставил — для острастки бы взять надо… — Дед помолчал, облизнул запекшиеся губы. — Часов поди-ка, пять до дому шел… от дерева к дереву…

Павлик стоял и слушал.

— Попить дай, Настя, — глухо сказал старик. Напился, вытер шершавой ладонью губы. — Стало быть, будут рубить, мать. Не спасти… — И маленькая слеза прокатилась у него по щеке и спряталась в бороде.

На обратном пути Павлик все думал и думал о дедушке. На этот раз дед показался ему другим человеком — словно что-то надломилось, пошатнулось в этом властном и жестоком старике, в нем появилось что-то от больного, обиженного ребенка. И в голосе его звучали совсем другие ноты — недоумевающие и горькие. Несмотря на жестокую обиду, которую ему нанесли, он, наверно, все же сомневался теперь в своей правоте. Перед глазами Павлика вставал образ Шакира, убивающего любимую собаку: «Он спал, я ему голова рубил», — для того чтобы накормить детей. Это было страшно… Закрыв на мгновение глаза, Павлик видел Шакира со шкурой «однорукой собаки», видел детей, лежащих почти без чувств в мазанке на земляном полу…

— Бабуся, а почему дедушка сегодня так много говорил? — спросил Павлик, когда они подходили к дому.

— А разве я знаю? — откликнулась та, на миг обернувшись. Глаза у нее были влажные. — От обиды, наверно, Пашенька. Легко ли? За всю жизнь его пальцем здесь никто не тронул, боялись. А тут ну-ка, малость не убили, да еще палками. Вот он и говорит без останову, чтобы сердце заговорить… Он с войны вот такой же пришел… за какую-то провинность аль, может, и просто так унтер ему два зуба вышиб, еще в пятнадцатом… Тогда-то он и ожесточился сердцем… приехал сюда… «Пусть, говорит, теперь лучше меня боятся…» Вот так-то, милый…

Павлик спросил:

— А в этих пеньках на пасеке мед?

— Да, милый.

— Он сладкий?

— Известно, сладкий. Не пробовал разве?

— Не помню.

Бабушка тяжело вздохнула.

— А где же тебе помнить! С шестнадцатого, поди, на голодном пайке. О-хо-хо!

Павлик еще спросил, смущаясь и сам не понимая причины своего смущения:

— И сейчас мед?

В ульях? Конечно. Пчелки-то работают, трудятся. — И, держась за перила крылечка, бабушка пытливо оглянулась на Павлика и спросила с любовью и жалостью: — Медку хочется?

Павлик не ответил, потупился, на бледных щеках вспыхнули красные пятна.

— Попрошу у него, со вздохом пообещала бабушка. И, тяжело присев, почти упав на нижнюю ступеньку, негромко сказала: — Видишь, Пашенька… ежели бы не этот мед, мы бы тоже теперь с голоду помирали. Он-то, дед, и в прошлом годе домой ни одной чашки меду не принес, все берег. А к зиме, как выкачал, повез в город да и продал. Привез оттуда цельный мешок муки, по нынешним голодным временам — богатство целое… Вот и жили всю зиму, ели… Потому и ныне скупится. Он ведь и сам в рот не берет. «А чего зимой жрать станем?» — говорит… Вот и суди не от жадности это, от нужды великой… — И неожиданно всплеснула руками и, кряхтя, взявшись обеими руками за перила, встала. Господи боже, прямо из ума вон! Он же, поди-ка, со вчерашнего утра не ел. И как это я сразу не хватилась, дура старая! Тяжело переставляя отекшие ноги, немного боком, как всегда, она поднялась на крыльцо. И уже оттуда повернула к внуку доброе, обеспокоенное лицо. Пашенька! Я сейчас похлебки в котелок налью, да лепешек положу, да огурцов нарву… Снесешь, миленький? Ноги у меня отказывают, находились за шестьдесят лет… Снесешь, Пашенька? Он теперь тебе ничего… сам ушибленный…

Павлик испуганно смотрел на бабушку, глаза были полны вновь вспыхнушего страха.

Не бойся, глупенький… Я вон еще Андрейку да Кланю покличу, чтоб, значит, тебе одному не страшно. А сама-то не дойду я… моченьки снова нет. Андрейка! Кланя!

На крылечко, едва видимое за плетнем, выбежала, прыгая на одной ноге, Кланя. Белые волосы при каждом прыжке тоже смешно прыгали.

Чего, бабушка Настя? во весь голос весело закричала она.

Сходите-ка вот с Пашенькой на пасеку… Сергею Павлычу обед отнесть.

— А Андрейки дома нету! опять во весь голос прокричала Кланя.

— Где же он?

— В покос с маманей ушли! На Березовы Рукава!

— А ты что же не пошла?

— А я ногу вчерась на гвоздь напорола! — весело ответила девочка и, кружась на месте, запрыгала на одной ноге.

— Ну, тут недалече! Сходи с Пашей. А то ему одному… боязно.

— Боязно? И-хи-хи! Ну ладно! Я туда и на одной ножке доскакаю!

Торопясь и охая, бабушка пошла к дому, собрала скудный обед, завязала его в вылинявшую синюю тряпочку и снова вышла на крыльцо. Там на ступеньках сидел смущенный Павлик. Передавая узелок с едой, бабушка сказала:

— А ты в омшаник-то и не входи. Поставь на столик да шумни: дедушка, мол, обед принесли! И — сразу домой. Он, поди-ка, лёжмя лежит — здорово ему, бедному, голову покорежили.

Павлик нехотя взял узелок и вышел за ворота, где, сидя на бревнышке, дожидалась смеющаяся, как всегда, Кланя.

— Ты чего скучный такой? — блестя глазами, спросила она.

— Та-а-ак.

Дети пошли по знакомой тропинке. Впереди, то прихрамывая, то скача на одной ножке, — Кланя, за ней — смущенный Павлик. Опять в его сердце проснулся страх перед дедом, в ушах зазвучал грозный окрик: «Не целовать надо, а пороть хорошенько, чтоб свету невзвидел!» И ноги шагали все медленнее, и холодком обливалось сердце… А если дед вовсе не лежит, а уже ходит по пасеке и неожиданно вывернется из-за куста и схватит за плечо. — тогда ведь не убежишь. А?

Кланя упрыгала далеко вперед и, поджав больную ногу, остановилась, ожидая Павлика. Он подошел. Девочка, ехидно прищурившись, смотрела на него, глаза ее смеялись.

— А что, — спросила она, щурясь, — у вас в городу все мальчишки такие трусихи?

Павлик поднял обиженные глаза.

— Я не трус!

Почесывая больной ногой здоровую, девочка в упор смотрела на Павлика, — в глазах у нее струился, переливался дразнящий смех.

— А я, что ли, не видю! — воскликнула она. — Ужаки спутался? Спутался! Через канаву прыгнуть спугался? Спутался. Купаться в озере спугался? Тоже спугался.

Павлик с робкой просьбой посмотрел на девочку. Ему хотелось сказать, что купаться сначала он не хотел только потому, что думал, надо раздеваться догола, а ему было стыдно купаться вместе с девочкой, даже с такой маленькой, как она. Но ничего не сказал и, покраснев, опустил глаза.

— И деда боишься! Аж позеленел весь! — И, ловко повернувшись на одной ноге, опять весело запрыгала по тропинке. Потом, уже у самой пасеки, остановилась, протянула худую, черную от загара руку. — Давай уж снесу, — покровительственно и презрительно предложила она и захихикала. — А то, не ровен час, портки запачкаешь!

— Какие портки? — спросил Павлик, уже протягивая узелок.

— А вот эти! — И Кланя подергала его за коротенькие, с пуговками по бокам вельветовые штанишки.

Кровь бросилась Павлику в лицо, он поспешно рванул узелок к себе. Вся его мальчишеская гордость возмутилась — он вспомнил, как хотел стать матросом и бесстрашно, не прося у врага пощады, погибнуть под волнами.

Потом почувствовал, как щеки медленно холодеют, — отливала от них кровь, и сердце забилось часто и громко; он слышал это, не прикладывая к груди рук. Решительным, даже надменным жестом он отстранил эту дрянную девчонку от калитки, открыл сухо скрипнувшую дверцу и, выпрямившись, пошел к землянке. А Кланя, весело хихикая, поскакала сзади, приговаривая на ходу:

— А он тебя выпорет! И-хи-хи-хи! Выпорет! Выпорет!

Дверь в омшаник была открыта. Солнечный квадрат падавшего внутрь света сместился правее, на его дальней грани стояли разбитые дедовы лапти.

Остановившись на пороге с таким чувством, с каким останавливаются перед прыжком в ледяную воду, Павлик сказал ломким, чужим голосом:

— Дедушка, я вам обед принес.

Дед ответил не сразу. В прохладной темноте землянки неподвижно блестели глаза, тусклой длинной полоской вырисовывалось дуло берданки.

— Поставь здесь! — после молчания, которое показалось Павлику очень долгим, сказал дед, и рука его, вытянувшись в освещенное солнцем пространство, ткнула в чурбан, стоявший у койки и заменявший одновременно и стол и стул.

Если бы Павлик был один, он, наверно, не решился бы подойти к кровати деда, но сзади, в двух шагах, стояла, хихикая в кулак, беловолосая девчонка, которую он теперь ненавидел.

Он сделал два шага, отделявшие его от чурбака, положил узелок и, увлекаемый совершенно неведомым ему чувством, подчиняясь какой-то волне, которая вдруг подхватила его и куда-то понесла, сказал, глядя прямо в светлые, неподвижные глаза:

— А я тебя не боюсь! Ты папу моего не любишь. И маму не любил. И не хотел, чтоб она была моя мама. Ты злой. А я тебя все равно не боюсь.

Несколько минут в землянке было тихо. Павлик ждал, что вот-вот раздастся звероподобный рык и дед бросится на него. Хотелось повернуться и бежать, но он стоял на двигаясь и не дыша.

Потом в полосу солнечного света вытянулась морщинистая загрубелая рука деда, вытянулась и устало махнула:

— Иди! Не до тебя мне.

Павлик повернулся, вышел и прошел мимо Клани, не взглянув на нее, словно она была не живой девчонкой, а деревом, или столбом, или камнем. Быстро пошел по тропинке к калитке. Сначала слышал, как Кланя сзади торопливо прыгала на одной ножке и что-то виновато щебетала. Но он пошел быстрее, почти побежал, и отвратительная эта девчонка отстала.

Придя на кордон, Павлик залез на сеновал и, уткнувшись в сено лицом, заплакал радостными и горькими слезами.

Уснул Павлик, когда требовательно возвестил о полночи «уводливый» петух, когда в кухонное окошко засветила почти полная, чуть обгрызенная с одного края луна. Павлику казалось, что она похожа на разломанную яичную скорлупу, брошенную в голубую воду. И спал он плохо: мешали вновь нахлынувшие воспоминания. За эти дни он уже привык к тому, что ощущение горя, ощущение невозвратимой потери становилось для него то сильнее, как будто мамина смерть случилась не далее как вчера, то слабее — чередовались приливы и отливы боли.

И конечно, он уже хорошо знал, что самым верным лекарством от этой неизбывной боли служило общение с другими людьми, — чужие горести и радости как бы растворяли его собственное горе, разбавляли, он не был с горем один на один. Но вместе с тем это горе казалось таким близким, таким дорогим, что, когда он искал избавления от него, этим как бы обижал маму, обижал себя. И только с отцом он чувствовал себя в такие часы спокойно: горе у них было общее.

Он попросил отца взять его в это утро с собой в лес. Иван Сергеевич внимательно посмотрел на сына, по его худому, тонкому лицу пробежало облачко. Но он согласился.

— Пойдем, малыш. Только мы сегодня рано вернемся.

— Почему?

— Должны приехать подрядчик и представитель американской фирмы, которая будет рубить лес.

Павлик шагал позади Ивана Сергеевича, глядя, как трудно ступают у отца ноги: все больше сказывалось нажитое на фронте вздутие вен. В лесу было прохладно и хорошо. Ежевика цеплялась за ноги, солнечный свет золотой паутиной цедился сквозь зелень деревьев, чуть слышно пахло прошлогодним листом — так пахло вино, которое мама однажды давала Павлику попробовать на Новый год.

— Пап! А что такое подрядчик?

— Ну как тебе сказать… Это человек, который нанимается выполнить за кого-то другого работу… А этот другой ему за это платит… Вот у нас сейчас… Лес должна рубить американская фирма, ей разрешили потому, что АРА помогает нам от голода. Но для фирмы это слишком хлопотно. Вот она в городе и объявила торги: кто возьмется за нее выполнить эту работу — ну, нанимать рабочих, рассчитываться с ними, валить и пилить на клепку лес, вывозить его… На торгах работу у всех других перебил подрядчик Глотов, он взялся дешевле всех…

И опять шаг за шагом, и шелест травы по обочинам дороги, и крик птицы, и переливающиеся краски цветов, и блеснувшая за стволами деревьев зовущая синь воды.

— Пап.

— Что, сынок?

— А тебе жалко лес?

— Очень. Я же здесь рос. Я тоже, как твой дедушка, каждое дерево здесь знаю. Только они тоже выросли, стали выше и толще.

— А неужели нельзя не рубить?

— Ты уже спрашивал об этом, сын. — Иван Сергеевич достал портсигар, свернул папиросу и только после этого заговорил снова: — Видишь, голод какой. По всей стране идет сбор помощи. Создана организация: Помгол — Помощь голодающим Поволжья. Она собирает посылки, деньги, вещи, открывает столовые. Но все это — капли в море.

И опять шаг за шагом, и шелест травы.

— Пап, а разве эта АРА не могла бы просто так одолжить хлеб, а не рубить лес? А потом бы ей отдали, когда урожай.

Иван Сергеевич вздохнул:

— Они не хотят так, сынок.

Когда Иван Сергеевич и лесник, переходя от дерева к дереву, начали свою однообразную работу, Павлик нашел уютное место на небольшой полянке, несколько раз прошел по ней, опасаясь, не притаилась ли где змея, а потом лег под деревом так, что ему сквозь крону дуба были видны кусочки неба. Небо было не яркое, не синее. Листва, казалось, колыхалась не от ветра — для Павлика он был совершенно неощутим, — а от падавших сквозь нее солнечных лучей и отливала сейчас всеми оттенками зеленого цвета, от густо-темного до самого нежнейшего; это была неповторимая зеленая радуга. И она не оставалась неподвижной, она жила, непрерывно переливалась, как будто широкий зеленый водопад лился, лился и никак не мог пролиться на землю. Павлик спал и не спал, он колыхался и плыл куда-то на зеленых волнах, жалел, что они не приехали сюда раньше: здесь мама ни за что бы не умерла…

На кордон вернулись вовремя. Только успели поесть затирухи, которой теперь их кормила бабушка, как на дороге, ведущей в Подлесное, раздался стук ошинованных железом колес — они прыгали по выползавшим на дорогу корням деревьев.

— Н-но, милаи! — кричал дребезжащий голос.

Вскоре под самыми окнами раздалось позвякивание сбруи и мягкий топот лошадиных копыт о поросшую травой землю.

Иван Сергеевич вышел навстречу приехавшим, а Павлик, прячась за косяком окна, с любопытством и неприязнью всматривался в них.

Приехали «гости» на двух повозках. Седоусый, медлительный и важный старик с пушистыми белыми усами — лесничий Георгий Васильевич Милованов. У него было недовольное, болезненное лицо. Высокий, с длинным лицом, бритый молодой человек в необычной одежде со множеством карманов, с коричневой трубкой в углу рта — американец Джеймс Кестнер, а краснолицый, коренастый, с неестественно черными блестящими усами, в картузе с блестящим, как и усы, лакированным козырьком и, несмотря на жару, в черном пиджаке — подрядчик Глотов. Все это Павлик узнал позже, а в первую минуту он только с неприязнью смотрел на приехавших из окна.

Лесничий приехал один, на двуколке, в которую была впряжена худенькая и маленькая белая лошадка, а Глотов и Кестнер — в черном плетеном тарантасе, в оглоблях которого сердито крутил головой, играя карими глазами, пегий, в яблоках, жеребец. На козлах тарантаса, сбочившись, сидел старичок кучер, маленький, с редкой сивой бородкой.

— Кому голод, кому на жеребцах разъезжаться, — с горечью сказала бабушка, открывая окно и кланяясь лесничему.

Тот важно кивнул, не снимая зеленой, с кокардой фуражки, и неожиданно молодым голосом спросил:

— Сергей Павлович дома?

— В лесу он, батюшка Георгий Васильевич, в лесу, — с неестественной улыбкой торопливо ответила бабушка. — Как с рассвету ушел, так и нету. Да ведь все, что надо глядеть, вам другой полещик покажет. — И она кивнула на Василия Поликарповича, вышедшего со своей половины кордона.

— А-а! — махнул рукой лесничий и повернулся к Павликову отцу: — Садись, Иван Сергеевич, со мной. Сам покажешь.

Иван Сергеевич сел в двуколку рядом с Миловановым. Старичок — кучер тарантаса, чмокая, натянул наборные, с черными кистями и сверкающими бляхами вожжи, придерживая жеребца, чтобы пропустить двуколку лесничего вперед. И снова звон сбруи и мягкий затихающий топот копыт, — уехали. Кланя немного попрыгала вслед за уехавшими на одной ноге, потом вернулась и, увидев Павлика в окно, показала ему язык. Крикнула:

— Теперь знаешь как весело будет!

— Дурочка, — вздохнула бабушка. — Кланька! Иди, ногу перевяжу.

— Сичас, бабуся!

Глядя, как бабушка меняет на ранке листочки высушенной травы, Павлик задумался: почему бабушка не позвала деда Сергея, почему она сказала неправду? Ведь дед же на пасеке. Павлик не вытерпел и спросил:

— Бабуся, а зачем ты сказала неправду?

— Какую, Пашенька?

— Про дедушку… Мне мама всегда говорила, что нельзя неправду…

Бабушка помолчала, доброе лицо ее болезненно сморщилось.

— Она, Пашенька, и правда бывает разная, и неправда тоже… Что ему, старому, сердце бередить? Он и так себе покою найти не может. Еще наглядится на супостатов этих… У них, видишь, своя правда, у нас — другая. Вот и понимай как хочешь…

В этот день Павлику пришлось наблюдать еще одно интересное событие. Ожидая возвращения отца, он никуда не пошел — ни в лес, ни на озеро, а остался с бабушкой, которую охватило нетерпеливое, больное беспокойство. Видимо желая заглушить его, она бралась то за одно дело, то за другое и, не окончив ни одного, бросала.

— Вот так и бывает, Пашенька, — говорила она, изредка взглядывая на внука, сидевшего у окна. — Ходишь по земле, ходишь и не чуешь, что беда твоя за тобой след в след бредет… Говорят — кузнец своего счастья… Так ведь, ежели бы оно так было, разве столько несчастных ходило бы по земле? А? Вот и думай… Отвернулся господь от земли: не хотите меня признавать, ну, стало быть, и живите по-своему…

— Бабуся, — негромко спросил Павлик, — а вот дедушка на Шакира все кричал: басурман. У него, значит, неправильный бог, не тот?

Бабушка мыла пол. Она выпрямилась, вытерла голой согнутой рукой вспотевший лоб и странно улыбнулась — Павлик никогда раньше не видел у нее такой улыбки.

— Эх, Пашенька! Бог-то он не там, — она показала пальцем в потолок, — он вот где должен быть! — и прикоснулась к своей груди. — Вон, скажем, отец Серафим из Подлесного. Богу служит, каждый день обедни читает, а разве есть у него бог? Ну, мыслимое ли дело — дом у голодающего за полпуда отрубей отымать? А? — Она с горестным удивлением покачала головой. — Вот так-то…

Павлик очень любил «чистую», как ее называла бабушка, горницу в их доме. Обычно там не жили, — вся жизнь проходила на кухне: здесь бабушка готовила еду, здесь обедали и ужинали, здесь же, в чулане за печкой, спали. А чистая горница, дверь в которую всегда была отворена, казалась в жизни этих людей только утешительной картиной, как бы врезанной в стену кухни и скрашивающей их жизнь. В горнице на всех окнах, и на двух длинных скамейках стояли цветы: фикусы, бегонии и герани.

Чистые самотканые дорожки-половики вели от порога к столу и кровати, на которой при Павлике еще никто не спал. На ней высилась горка белоснежных подушек и многокрасочное одеяло из разноцветных треугольных лоскутков. На столе в переднем углу белела скатерть с вышитыми по краю розами, над столом, в углу, висели иконы.

Павлику часто хотелось спросить бабушку, почему они не живут в чистой горнице, но ему чудилась в этом вопросе какая-то бестактность, и он не спросил ни разу. На стенах там висело несколько фотографий; самая большая — дедушка в черном пиджаке и бабушка в подвенечном платье. Просто не верилось, что это они когда-то были такими молодыми и красивыми. Рядом с мутным зеркалом, вправленным в деревянную раму, висела красочная выцветшая олеография: Христос, изнемогая от усталости, несет крест на Голгофу; под олеографией приколот солдатский Георгиевский крест, который дед Сергей принес с войны. Да, странно, что в той чистой и красивой комнате не жили. И все-таки, подумал Павлик, жить на кухне было бы во много раз тяжелее, если бы этой чистой горницы не было…

Уехавшие в лес вернулись часа через два. По просекам, разделявшим кварталы, они проехали по всему дубовому массиву, выделяя кварталы, годные для рубки. Годными оказались почти все. Об этом Павлику на другой день рассказал отец.

А сейчас Иван Сергеевич вместе со старым лесничим и Кестнером на обеих повозках, даже не зайдя в дом, собрались снова ехать в лесничество, оформлять документы. У кордона оставался только Глотов. Он стоял, картинно подбоченясь одной рукой, в другой руке держал хлыстик, которым похлопывал себя по коротенькому лакированному сапожку. Павлик видел в окно, как Глотов подошел к пегому жеребцу, ласково потрепал его по шее, взял из-под облучка тарантаса небольшой облупленный саквояжик и строго сказал старику кучеру:

— Ты! Отвезешь гражданина — господина Кестнера в лесничество и враз за мной. Мне в этой лесничестве делать нечего. У меня своих дел — баржа! Ну! Чтобы одна нога здесь, вторая там! Слыхал, глухой тетерев? А?

— Как же, как же, Тимофей Петрович! Чай, мы не знаем? Чай, не трава!

— Трава и есть! — ответил Глотов и, снимая картуз, обратился к Кестнеру: — Не извольте беспокоиться, господин сэр! Все будет в чистейшем аккурате! Как свое, беречь буду! — Сняв картуз, он, не теряя достоинства, поклонился. Волосы под картузом у него были ровно расчесаны прямым пробором на равные половины. — До завтра-с!

Кестнер засмеялся, показав ровные, белые зубы, и вынув изо рта трубку, ткнул ее мундштуком в Глотова.

— Я тебе буду, проверяй. Ты есть жулик! — и громко захохотал.

— Помилуйте! Как можно! — смутился Глотов, но, увидев, что Кестнер смеется, тоже расхохотался. — Шутки! Шутки мы тоже понимать могем!

Двуколка и тарантас уехали. Глотов провожал их взглядом, пока они не скрылись в лесу, а потом, огибая кордон, пошел в дом. Павлик слышал, как с яростным лаем, звеня цепью, бросался на Глотова Пятнаш, пока бабушка не вышла и не крикнула грозно:

— Куш ты, проклятый!

— Проклятый и есть! — ответил сердитый голос Глотова. — Вашей собаке, извините, старушка, самое место на живодерне!

— Что нужно-то? — неласково спросила бабушка.

— Хозяина вашего повидать нам требуется. По весьма срочному казенному делу! — с важностью ответил Глотов и, обойдя стоявшую у крыльца бабушку, первый вошел на кухню. Поморщившись и не снимая картуза, заглянул в чистую горницу и прошел туда. Только оттуда повернулся к бабушке, вошедшей следом за ним. — Ежели не вернулся — придется ждать. Дело, не терпящее самомалейшего отлагательства. Вот так-с! А?

Бабушка растерянно постояла на пороге, потом неуверенно сказала:

— А может, и вернулся. Может, на пасеке.

— Так вот вы и добегите, старушка, и скажите — пусть срочно бегёт сюда. Аллюр три креста! Да-с. Дело для него даже очень, учтите, очень выгодное! А? Так и скажите. — Пройдя в передний угол, Глотов бросил на стол свой саквояж. — А мне самоварчик взгрейте, что-то устал я с этими делами. Мечешься-мечешься день-деньской, весь потом изойдешь…

— Ладно, сейчас поставлю, — недовольно сказала бабушка. Пока она ставила во дворе самовар, Глотов выглянул в кухню, поманил к себе пальцем Павлика:

— Эй! Поди-ка сюда!

Павлик вошел в горницу, и Глотов с усмешкой ткнул в фотографию, где бабушка и дедушка были сняты после венца. Спросил:

— Это кто же будет?

— Бабушка и дедушка, — негромко, пугаясь нахальства гостя, ответил Павлик.

Глотов с укоризненным сочувствием покачал головой:

— Тоже — люди!

Вошла бабушка, поставила на стол чайную чашку и блюдечко.

— Только уж извините, — сказала она. — Ни чаю, ни к чаю! Глотов самодовольно рассмеялся. У него были толстые красные щеки, толстые выпяченные губы, даже глаза у него казались толстыми, потому что были навыкате. Павлику все более ненавистным становился этот упитанный, самодовольный человек. Ведь есть же вот и теперь такие, хотя все кругом едва передвигают ноги, а то и умирают с голоду.

— А мы со своим припасом! — самодовольно сказал Глотов и широкой ладонью похлопал по лежавшему на столе саквояжу. — Без своего припасу по нонешним временам никак, старушка, невозможно! Помрешь, как говорится, не восстанешь к веселью друзей! А? Ха-ха!

Через несколько минут бабушка внесла самовар, принесла маленький чайничек, в который обычно заваривала малину.

— Вот, кушайте, а я сейчас за стариком схожу. Может, и вправду вернулся…

— Сбегай, милая, сбегай! — отозвался Глотов, не поднимая от саквояжа глаз, доставая хлеб, сало и сахар. — Вот мы сейчас вместо твоей малиновой бурды чейлонского заварим! А? — и опять засмеялся и подмигнул Павлику.

Павлик ушел в кухню, сел на лавку к окну. Слышно было, как в чистой горнице мурлыкал самовар, как, звеня о чашку, текла из самовара струя. Громко чавкал Глотов. А Павлик сидел и думал о мальчишках, подравшихся из-за арбузной корки, о Шакире и его Мариамке.

Но вот Глотов напился чаю, послышались шаги. Несколько раз он прошелся по горнице, потом позвал громко:

— Эй, малый! Павлик не отозвался.

— Ты! Мальчишка. Кому говорю: подь сюда!

Павлик неохотно вошел в горницу. Красный и потный от чая, Глотов лежал прямо в сапогах на кровати, свесив одну ногу на пол, а другую закинув на спинку кровати.

— Садись! — коротко приказал он Павлику, показав рукой на лавку.

Павлик сел на самый край скамейки, с ненавистью вглядываясь в красное лицо, покрытое мелкими крупинками пота. Глотов оглядел его, как оглядывают вещь, и протянул к нему руку, в пальцах которой был зажат кусок сахару.

— На, — сказал Глотов.

— Не хочу, — отозвался Павлик, глотая слюну. Глотов спрятал кусок сахара в карман, присвистнул:

— Ух ты, вшивый, а гордый! Солому жри, а фасон держи? — И, помолчав: — Кто ты есть?

Павлик не отвечал.

— Молчишь? На сегодняшний день ты есть никто. А хочешь, я из тебя человека сделаю? А? Вот возьму к себе на побегушки и обучу премудрости жизни. А? Ты гляди на меня, каков я есть человек! Другие с голоду пухнут, а я — вот он я! И сало, и мясы всякие. — И, снова достав из кармана кусок сахару, протянул Павлику. — На!

Павлик, дрожа от обиды, молча вышел из горницы.

Сидя на кухне, Павлик с нетерпением смотрел в дверь, ожидая, скоро ли придет бабушка, и со страхом прислушивался к тому, что делается в горнице. С какой отчетливостью ощущал он сейчас свое мальчишеское бессилие! С какой радостью вернулся бы в горницу и ударил этого хама, прогнал его не только с кровати, а вообще из горницы, с кордона. Кем бы он сейчас хотел быть? Кем угодно, только бы взрослым и сильным. Быть бы вот таким, как босой матрос в поезде! Вот тогда бы он дал этому Глотову, так дал бы, что на всю жизнь запомнилось.

В горнице скрипнула кровать, послышались неторопливые шаги — Глотов снова вернулся к столу и наливал чай: мелодично звенела о фарфоровый край чашки водяная струя. И как раз в этот момент Павлик увидел перевязанную голову деда, поднимавшегося на крыльцо с берданкой за спиной. Следом за ним, немного боком, как всегда, взбиралась взволнованная бабушка. И впервые Павлик обрадовался деду и не испугался его. Дед молча повесил у дверей берданку, обеими руками поправил повязку на голове и, хмурый и нелюдимый, шагнул в горницу. Стараясь не шуметь, Павлик пересел так, чтобы ему был виден стоящий в переднем углу горницы стол и Глотов, сидящий у старенького, с помятыми боками самовара.

— Ага! — сказал Глотов, увидев деда, но не вставая и не протягивая руки. — Хозяин, значит? Ну, садись чай со мной пить.

Дед помолчал, сверля гостя светлыми острыми глазками.

— Что же ты, человек, меня в моем доме чаем потчуешь? — спросил наконец он. — Не по-русски и не по-басурмански, не знаю по-каковски!

Глотов самодовольно усмехнулся, привычным жестом тыльной стороны ладони подбил снизу вверх свои сверкающие усы.

— Так ведь твоего-то тут, дед, как я понимаю, только и есть что стены да кипяток! — сочно хохотнул он. — Да и стены-то чужие, казенные! Вот вырубим лес, и кордон твой тогда адью! А? — Он снова хохотнул, глазки его ласково блеснули. — А я тебя чем потчую, голова садова? А? Гляди: сало чистокровное, еще бекон называется, сахар взаправдашний, хлебушек белый, которого ты, поди-ка, года три в глаза не видал! А? Вот и выходит: кто кого потчует?! А?

Дед никак не ответил на шутку, и Глотов нахмурился. Черные усики его сердито дернулись.

— Ну-ну! Некогда нам с тобой шутки расшучивать! Садись, сурьезный разговор будет. Мы с тобой при одном деле состоим…

Дед с ненавистью глянул на Глотова, но сдержался и, помедлив, степенно, даже с какой-то важностью сел к столу. Расправил свою редкую бородку и, полуобернувшись к кухне, властно крикнул:

— Ма-ать! Дай-ка мне чаю! Да к чаю чего!

Бабушка достала из висевшего в кухне шкафчика щербатую дедову чашку и блюдечко и, тяжело ступая, понесла в горницу.

— А к чаю чего же, отец? — растерянно спросила она, отступая от стола.

Дед гневно сверкнул на нее светлыми, прозрачными глазами.

— Чего всегда! — стукнув кулаком по столу, крикнул он. — Сахару морковного да лепешку лебедовую! Забыла? Ну, чего застыла как изваяния?! Может, сладких пирогов подашь?!

— Я сию минуту, отец…

Пока бабушка, звеня посудой, заваривала в щербатую дедову чашку сушеную малину, пока насыпала ему в блюдечко сморщенную сушеную морковку, порезанную мелкими кусочками, — ее на кордоне и называли сахаром, — пока принесла ему на жестяной тарелке пару серо-зеленых лепешек, Глотов, откинувшись к стене, поигрывая цепочкой часов, ждал. Глаза его искрились, красные губы под блестящими усами расплывались в презрительную улыбку. Когда дед придвинул к себе чашку, а бабушка вышла на кухню, Глотов опять коротко хохотнул.

— Вот это я люблю! — сказал он, делаясь серьезным и похлопывая деда по плечу. — Это по-моему! У тебя, дед, карахтер вроде моего. А? Мне как раз такой человек и нужен!

Дед молча пил чай, раздувая усы и смешно выпячивая губы, дуя на блюдечко, которое держал на растопыренных пальцах. Глотов подвинул деду хлеб и сало, но тот, словно не видя, продолжал пить свой чай, изредка ставя блюдечко на стол и макая в него твердую как камень лепешку. Глотов откинулся к стене, привычно поиграл длинной серебряной цепочкой, пересекавшей его жилетку. Затем вынул из жилетного кармана большие часы, щелкнув крышкой, открыл, долго смотрел на них и озабоченно покрутил головой.

— Что-то кучеришка мой застрял, Марьин сын, — словно про себя бормотнул он. — Не иначе прогнать придется — не оправдывает. — И, повернувшись к окну, деловито посмотрел на дорогу. Затем еще раз глянул на часы и, пряча их, важно сказал: — Мне, дед, по моим делам время терять вовсе никак невозможно. Делов — во! — Он с силой провел ребром ладони по горлу. — По всей губернии так и мечусь. Тот зовет: Тимофей Петрович, другой с второго конца телеграмму отбивает: Тимофей Петрович, помоги! А Тимофей-то Петрович — на всех один! Вот и мечешься… — И опять, не дождавшись от деда ни слова, покраснел, густо налились кровью щеки. Зло и решительно сказал: — Ну, ты вот что. Заработать хочешь?

— Я при казенной должности состою, — бесстрастно отозвался дед, дрожащими руками наливая себе вторую чашку чая. — Нам, лесовикам, на стороне работать не положено.

— Ха! — воскликнул Глотов, явно довольный тем, что дед заговорил. — А ты тут и останешься, при месте. Тут и будешь! Я в лесничестве сам обо всем договорюсь. Подмажу — против не будут…

Бабушка сидела у окна на кухне, подперев ладонью щеку. Павлик из своего угла то с жалостью поглядывал на нее, то с интересом следил за тем, что происходит в горнице.

— Ну, хочешь, говорю, заработать? — настойчиво и уже нетерпеливо повторил Глотов. — Да не миллиёны эти дурацкие бумажные, ими только что стенки оклеивать, потому курсу теперешний день на деньги нету! Нет, не бумажки, а, скажем, муки мешок, сеянки! А? — И, хищно прищурившись, придвинулся к деду.

— Кто по нонешному году муки не хочет заработать! — с неожиданной живостью отозвался дед, поднимая на Глотова потеплевшие глаза.

Глотов тоже оживился, подбил вверх усы, еще ближе придвинулся к деду.

— Я так и знал, мы с тобой сговоримся, дедок! — совсем другим тоном, доверительно и дружелюбно заговорил он. И с почти материнской заботливостью спросил: — Голову-то тебе кто усоборовал? А?

— Мужики на селе, — хмуро и не сразу отозвался дед.

— Ага! — обрадованно вскинулся Глотов. — Стало быть, не любят. А? Очень хорошо! Прекрасно даже! Стало быть, ты с ними в контрах? Ага? Мне вот как раз такой десятник на рубку и нужен. Чтобы с этой голью дружбы не водить, не якшаться! Мне про тебя и в селе хорошо говорили: дескать, крутой мужик, с карахтером. Я, понимаешь, поначалу прикидывал взять Серова Афанасья… Знаешь?

— Как же! — снова поднял взгляд дед, глаза у него опять стали светлыми и холодными. — Этого живоглота вся Подлесная своей спиной знает! И с живого и с мертвого шкуру содрать могет, не постесняется. Первейший кровопийца на селе.

— Вот-вот, он самый, — подтвердил Глотов, кивая. — Мне вроде его и надобен, чтобы без жалости. Ведь ежели начать всех жалеть — без нитки по миру пустят. А? Ну, а потом про тебя слышу… Серов-то, он, конешно, хорош, он рабочим спуску не даст, ну да хитер больно, не уследишь. Лесок-то, глядишь, и поплывет на сторону. А? А мне же это — гольный убыток. Лес-то, и сваленный, и раскряжеванный, и клепку, что выгонят, — ее же беречь, как свою, надо. Один я не уберегу. А? Вот я и сообразил тебя к этому делу приспособить. Ты тут на месте хозяин, все ходы-выходы знаешь. А? Я тебе платить буду, а ты над голью этой командирить станешь… Только смотри, чтоб без жалости, сопли чтобы с ними не распускать… Который топором махать не может — долой! Который только для виду машет — опять долой! А ежели и не долой, то по заработку, по пайку бей. А?

— Платить-то чем станешь?

Глотов, облегченно вздохнув, важно откинулся к стене.

— Русским же языком сказано: мукой аль еще продуктом каким! А?

Дед сидел молча. Темные руки его, лежавшие на столе, чуть заметно вздрагивали.

— И опять же не все сказано, — тише заговорил Глотов, привычно взбивая усы и наклоняясь к столу. — Тут ведь что еще? Фирма эта самая, Джемс этот, его же вокруг пальца водить можно, — сколько хочешь разов, столько и води. Он уехал, а мы с тобой лесок — адью! А? Почему ты мне и лестен в приказчики, мы с тобой это дело во как заворотим!

Остановившись, Глотов молчал, испытующе вглядываясь в неподвижное лицо деда. Тот тоже молчал, упрямо глядя то в блюдечко, то на свои корявые, темневшие на скатерти руки. Тогда Глотов, склоняясь к столу, заговорил снова, почти шепотом:

— И опять не все сказано. Пайки рабочим американские выдавать будем. Ты да я. Мы ведомость на рабочих пишем, мы продукт у Джемса получаем, мы выдаем. А? Тут, ежели с умом, — знаешь?

Дед, упрямо насупившись, по-прежнему молчал, опустив глаза. Лицо его словно одеревенело. А Глотов, слизывая слюну с толстых красных губ, продолжал шептать:

— Тут коммерция — вот! Без коммерции в нашем деле никак нельзя — прогоришь! А? Никакая голодуха тебе тогда не страшна — проживешь! И вся семья цела будет. Дохнут-то дураки! — Он сильно побарабанил пальцами по столу и вдруг во весь голос спросил: — Да ты что, дед, не в уме, что ль? Не возьмешь в толк, чего говорю? В лесу работать будут сотни три, а то и четыре топоров, на каждого, стало быть, паек. А от трехсот-то пайков сколько к рукам прилипнуть может? А?

Дед медленно и тяжело поднялся из-за стола, только руки его, лежавшие на скатерти, оставались в прежнем положении, словно они существовали отдельно от тела. Глаза у деда, как всегда во время приступов гнева, сделались совершенно прозрачными.

— Стало быть, это ты предлагаешь мне вместе с тобой голодных людишек грабить? — негромко и раздельно, далеко отставляя слово от слова, спросил он.

Глотов тоже встал, красное лицо его стало растерянным. Он ничего не ответил, застегивая жилетку, и тогда дед, неожиданно взвизгнув, ткнул его кулаком куда-то в шею, в кадык. Охнув и икнув, Глотов откинулся к стене. Он был выше деда на голову, мускулистый и, вероятно, сильный человек. Павлик выскочил из чулана, боясь, что Глотов убьет деда. Но дед Сергей вдруг неестественно высоким, бабьим голосом закричал:

— Вон! Вон из моего дома! Продажная шкура! Вон!

И тут огромный Глотов, дрожа багровыми щеками, стиснув кулаки, пошел на деда. Дед попятился, споткнулся о порожек и чуть не упал в кухню. Беспомощно оглянувшись, он увидел вдруг на штыре у двери свою берданку. Одним, каким-то звериным прыжком он оказался у двери и схватил ружье. Еще мгновение — и Глотов, бледнея, попятился назад в горницу.

— Вон, червь трупная! — тихо, дрожащими губами сказал дед и отступил в сторону от двери, давая Глотову пройти.

— Да что ты, дедушка? Что ты? — бормотал тот, осторожно, шаг за шагом, подвигаясь по стене к двери. — Что ты?! Уж и пошутить с тобой…

С ужасом глядя на дуло двигавшейся за ним берданки, он кое-как протиснулся в дверь, и тут потерянные силы вернулись к нему, он стремительно выбежал на крыльцо и большими прыжками побежал к калитке. Гремя цепью, сорвался с места и залился неистовым лаем Пятнаш.

Обежав дом и выскочив на поляну под окнами, Глотов повернулся лицом к кордону и яростно погрозил кулаком:

— Я тебе покажу, рвань вшивая! Я тебе не другой кто! Я в сферах вращаюсь!

Дед вернулся в горницу, со звоном распахнул окно и, оставив берданку, изо всей силы швырнул в Глотова его картузом. Потом схватил со стола саквояж и так же яростно швырнул: оттуда посыпалась на землю какая-то снедь, полетели бумажные лоскутки. Увидев на столе куски сахара, хлеба и сала, оставленные Глотовым, дед схватил их и с исступленным криком: «Краденого не ем!» — начал швырять ими в бесновавшегося под окнами подрядчика.

Выкрикивая угрозы и проклятия, Глотов подбирал свои вещи. Подобрав и немного успокоившись, выпрямился, вытер ладонью губы, взбил усы и сказал:

— Сейчас в лесничество поеду… Я тебя, рвань вшивая, с лаптями съем. Ты у меня вспухнешь с голоду…

Дед оглянулся — чем бы еще бросить, увидел берданку, которую поставил к стене, схватил ее и, высунувшись по пояс в окно, выстрелил вверх.

Глотов побежал так, словно у него появились крылья. А навстречу ему из леса вырвался запряженный в тарантас пегий жеребец.

Дед Сергей вышел на кухню, растерянно глянул по сторонам, в руках у него была берданка. Павлик подумал, что дед и сам, наверно, удивляется, как это он выстрелил вслед человеку.

Дед нерешительно остановился посреди кухни и зачем-то понюхал дуло берданки — оттуда струился едва заметный синеватый дым. Потом взял свой картуз и, поморщившись, надел его на самую макушку забинтованной головы: это было так комично, что Павлик едва не рассмеялся. Не глянув ни на жену, ни на Павлика, дед, скрипя лаптями, пошел из дома.

Бабушка несмело окликнула:

— Чего ж теперь будет, отец? Выгонят тебя!

— Ну и пущай гонят! — буркнул дед. И внезапно обернулся в гневе и закричал тем же визгливым, женским голосом, каким кричал на Глотова: — А ты што жа, карга старая, хочешь, чтобы я с этой шакалюгой за ручку вздравствовался? Да? Да ты зачем его в дом пустила, я тебя спрашиваю?

Бабушка виновато развела руками:

— Так ведь теперь он вроде над нами начальство. А кордон-то не наш — казенный.

— Казенный! Сама ты дура казенная!

Дед с остервенением плюнул и спустился с крыльца.

— А то подождал бы, отец, — робко сказала ему в спину бабушка, подходя к двери. — Вон Ванюшка вернется, может, и присоветует чего. Ученый ведь человек.

На одно мгновение Павлик еще раз увидел светлые, исступленные глаза деда.

— Видеть не хочу! — и, на ходу закидывая за плечо берданку, вразвалку пошел к воротам.

Бабушка вернулась к столу, обессиленно села на скамейку, тяжело положила на колени руки. Глаза ее глянули в горницу с тоской и болью, как будто прощаясь с дорогими вещами.

— Ежели и не засудят за такое, с работы враз сымут, — убежденно и грустно сказала она. Посидела молча, смахнула со стола невидимые пылинки, вздохнула. — А ведь, Пашенька, ежели по совести, правый он, отец-то… Я бы и сама… нехристю этому! Мыслимо ли дело? Кругом голод, какого тридцать лет в народе не видели, а у него морда чисто тебе самовар ведерошный, хоть блины на ней пеки. А ведь в народе как сказано: от трудов праведных не наживешь… этакую холку бессовестную не наешь… — Еще помолчала и опять широкой ладонью смела со стола невидимые соринки и снова сказала с прежней убежденностью: — Сымут, как бог свят, сымут. У него же, у мордастого этого, в городу, поди-ка, друзей и приятелей — конца нет!.. И куда же мы тогда? А?

Ответа на этот вопрос не было, и бабушка долго сидела задумавшись, скорбно поджав губы. Всегда доброе и подвижное, лицо ее теперь казалось Павлику вырезанным из обветренного, обожженного солнцем камня.

Павлика тоже охватила тревога. Ведь если деда Сергея выгонят из лесников, значит, и Павлику и отцу его придется с кордона уходить. А куда? И перед глазами с леденящей сердце отчетливостью замелькали вокзалы, набитые голодными, плачущими и кричащими людьми, поезда, обвешанные такими же людьми, мертвый старик на перроне под летним, просвеченным солнцем дождем, пыльная Самара, где в тени домов сидели и лежали серые неподвижные фигуры, церковь, и у ее дверей телега, которую изо всех сил толкали обступившие ее мужики.

Пришла Кланя и, пока бабушка перевязывала почти зажившую ногу, хихикала и смотрела в упор на Павлика лукавыми глазами.

— Ты, что ли, сердишься? — спросила, вставая. — Так ведь на пасеке-то я понарошке. Озоровала! Айда к нам на огород мамке помогать. А?

Павлик отказался идти, и Кланя упрыгала на одной ноге. Завернула по пути к будке Пятнаша и обняла собаку за шею.

— Пятнашенька, сердешный мой…

Иван Сергеевич вернулся на кордон под вечер, когда свалила жара, — пыльный, сердитый, измученный. Бабушка тревожно и сбивчиво рассказала, что произошло. Он успокоил ее как мог, пообещал:

— Завтра же поговорю с Миловановым. Думаю, что обойдется. Всем известно, что это за жук — Глотов.

— Господи! — всплеснула бабушка руками. — А ежели известно, зачем же держат? Гнать бы его да гнать куда подальше.

Несмотря на уговоры Ивана Сергеевича, беспокойство, видно, не оставило старую: перед тем как уйти на сеновал, Павлик видел из кухни, что бабушка стояла посреди горницы на коленях, лицом к иконам и, натужно кланяясь, вздрагивающим, со слезами, голосом проникновенно просила:

— И не дай в обиду, заступница… ты же зришь, всевидящая… и не зачти во грех… раба твоего…

В те ночи, которые Иван Сергеевич проводил на кордоне, они с Павликом спали на сеновале. Павлик очень любил эти ночевки, любил спать, прижавшись носом к отцовскому плечу, любил слушать его дыхание, когда уставший за день Иван Сергеевич засыпал раньше. Возле отца Павлику было спокойно, как нигде, только боль в сердце, боль по маме становилась в такие минуты острее, словно присутствие отца возвращало Павлика в недавнее прошлое.

В распахнутую дверцу сеновала, подмигивая, заглядывали звезды, за темной крышей дома чернел силуэт вышки, отчетливо вырезанной на фоне поздней, угасающей зари. Чуть слышно шуршали сторожкие шаги собаки, деловито сновавшей возле кордона и иногда негромко и вопросительно лаявшей. Павлику казалось, что пес по-своему спрашивает: «Кто тут?»

Утром отец разбудил Павлика. Павлик с трудом сел, протирая кулаком веки, которые никак не хотели открываться, и снова повалился навзничь, на свою душистую постель. — Я хотел попрощаться с тобой, сынок, — сказал над ним голос отца.

И сразу как не бывало сна. Павлик вскочил, впился в отца испуганными глазами.

— Куда?

— Ты успокойся, малыш. На три-четыре дня я должен пойти в соседний объезд — там тоже надо произвести перечет.

— Тоже будут рубить?

— Да… В трех объездах будут рубить. Почти весь дубовый массив. И мне поручено произвести перечет и нарезать лесосеки.

— Я провожу тебя.

Позавтракав молоком и лепешками, отец и сын отправились в путь. Долго шагали молча, Павлик помогал отцу нести инструменты и узелок с едой. Шел Павлик босиком — его старенькие сандалии совсем разбились, ногам была приятна влажная, росная прохлада земли. Крошечные бисеринки росы висели на стеблях трав, остро играли в чашечках цветов, в зеленых ладонях листьев.

Лес был спокоен и прохладен, по его вершинам, пронизывая их, летели желтые солнечные лучи, необычная, совсем первозданная тишина наполняла все уголки, темно-зеленые пещеры и непроходимые лабиринты леса. И только иногда где-то звенел одинокий и как будто удивленный со сна птичий голос; он напоминал Павлику сорвавшуюся с листа и попавшую в солнечный луч каплю росы.

— Да, скоро ничего этого здесь не будет, — со вздохом сказал отец.

Павлик с тоской посмотрел кругом.

— Пап…

— Что, малыш?

— А неужели они повезут эти дубы к себе? Ведь до Америки так далеко?! Через Атлантический океан…

— Глупенький, — грустно усмехнулся отец, — конечно, не повезут. Кестнер сказал мне, что у них договор с какими-то не то французскими, не то испанскими виноделами. Здесь, прямо на месте, все эти наши дубы, — он повел рукой, — раскряжуют, разрежут на клепку и увезут.

— На клепку?

— Клепка — это такие дощечки. Из них делают бочки… Видишь ли, чтобы сделать некоторые дорогие, выдержанные сорта вин, обязательно нужны дубовые бочки. Вот виноделы и договорились с этими Кестнерами. — Отец остановился, прислонил к дереву треногу инструмента. — Ну, пожалуй, тебе пора возвращаться, малыш. И так далеко проводил.

Павлик посмотрел умоляющими глазами.

— Папочка! Ну еще немного. Я ведь не устал совсем. Если б ты только знал…

— А я все знаю, сынок… Ну пойдем… Пошли.

— Знаешь, пап, мне так одиноко, когда ты уходишь. Так у меня болит сердце. Ты не сердись, но иногда я думаю: а вдруг не вернешься? Совсем не вернешься! И я останусь один! Мне становится страшно!

— Ну, что выдумал, сын?!

— Я сам знаю, папа, что это неправда, что это кто-то другой во мне придумывает, а все-таки мне страшно… И я иногда не сплю целую ночь. И все слушаю и слушаю, как ползают тараканы, как бегает Пятнаш, как дышит во сне бабушка… И иногда кажется, что ночь никогда не кончится, что я всю жизнь буду лежать так, совсем один, никому… никому не нужный…

Павлик готов был заплакать, но отец посмотрел на него:

— Ну-ну! Это уж никуда не годится, малыш. Помнишь, как наша мама была довольна, когда ты вел себя мужественно, стойко, как и подобает мужчине? Нет, она не обрадовалась бы, услышав твои слова… — Отец обнял Павлика за плечи. — Успокойся. Вот окончится голод, и мы с тобой снова вернемся домой. И опять ты будешь ходить в музыкальную школу, опять будем ездить к бабуке Тамаре. И все будет хорошо. Так?

— Ну, пусть будет так…

Когда Павлик вернулся на кордон, бабушка вешала во дворе только что выстиранное белье: дедову рубашку, раньше, вероятно, розовую, а теперь блеклую, выцветшую, с черной заплатой на спине, свою косыночку, юбку, Павликовы штанишки и матроску, на воротнике которой отливали потускневшим золотом маленькие якоря. Павлик сел в тени дома на завалинку и задумался. Отец еще раз повторил на прощанье: «Будь мужественным, малыш», — и это до сих пор звучало в ушах Павлика как призыв быть готовым к худшему, к еще более тяжелой жизни.

Бабушка оглянулась на мальчика, но не сказала ни слова, пока не развесила белье. Тогда подошла и, вытирая красные, мокрые руки, присела рядом. Заправила под платок выбившиеся волосы и озабоченно спросила:

— Ты, Пашенька, грамоте хорошо знаешь?

— Знаю. А что?

— Да видишь какое дело… Дед наш жалобу хочет в город писать, в губернию. Может, думает, не самоуправство ли это — с лесом-то? А? Может, говорит, собрались какие жулики и тайком от Советской власти губить лес хотят?… Да и на этого, на ворюгу красномордого, жаловаться придумал. Я уж ему говорила-говорила: с сильным не борись, с богатым не судись… Ну, он ни в какую… А грамоте-то не шибко знает, два класса церковной приходской окончил… да и то позабыл, — сколько годов прошло, только и знает расписаться, и то всегда криво получается, словно пьяная курица по бумаге ходила. Вот и просил, чтобы ты дошел к нему, помог… А?

Павлика охватило странное чувство. Ему тоже было жалко, что срубят этот прекрасный лес, что и здесь станет так же пусто и знойно, как на берегу Волги, как в поле. Но он не думал, что можно кому-то пожаловаться: и лесничий, седоусый и важный, и громкоголосый американец, и нахальный, противный Глотов казались ему необыкновенно сильными, могущественными людьми; на них не было и не могло быть управы. Но бабушка по-своему поняла его молчание.

— Да не бойся ты его. Хочешь, я с тобой пойду?

— А разве это можно, бабуся?

— Что, Пашенька?

— Да вот жаловаться на этих…

— Не знаю, Пашенька… И я тоже старому дурню говорила. «Не твое дело!» — кричит. Твое дело, дескать, на кухне сидеть, похлебку варить, белье мыть! И весь мой с ним разговор.

— А ты пойдешь со мной?

— Пойду, миленький.

На пасеке за столиком возле омшаника сидел дед, подперев кулаками голову. Перед ним лежал чистый, с красными линейками лист, вырванный из какой-то канцелярской книги, и огрызок химического карандаша. Когда Павлик и бабушка подошли, дед пересел на завалинку омшаника и так же молча показал Павлику на бумагу. Павлик робко сел за стол. Лист бумаги был закапан воском, и от него почему-то пахло карболкой. Бабушка устроилась неподалеку, на обрубке бревна.

— Пиши! — сурово сказал дед, и седые брови его поднялись, собрав гармошкой веснушчатую кожу на лбу. — Пиши, стало быть… — Павлик оглянулся через плечо, но дед строго сказал: — Не на меня, в бумагу гляди… Пиши: «Граждане начальники Советской власти. А только в нашем лесничестве, в моем обходе, который я обихаживаю почти што тридцать лет, в бывшем лесе графа Орлова-Давыдова, а теперь, значится, народном лесе заумышлено совершенно невозможное, нечеловеческое дело. Хотят весь тот дубовый лес срубить, изничтожить и порезать дубы на клепку, чтобы, значит, делать бочки для французского всякого вина. А при чем же тут к французскому вину наш древнейший на Волге лес, который защищает землю от оврагов, который способствует урожаю? К примеру сказать, как возля Подлесного вырубили лес — хлеба вовсе не стали родиться, и картошка даже, на что на землю не жадная, а и то произрастать начисто перестала. Потому и голод теперь навалился на нас, а этого на селе никто в разум взять не хочет, и даже Афанасий Серов меня за эти слова палкой по голове бил, едва я до дому дополз. Я так считаю, граждане начальники, что совсем бессовестно рубить такой лес и пустынить нашу землю… Лес-то, он почти полтысячи лет рос, а срубишь — другой когда еще вырастет. Пожалеть его надо, помиловать, ить нашим и вашим детям да внукам сгодится, можно сказать…»

Дед задумался, синеватые глаза его со скорбью обвели стоявший вокруг пасеки лес. И Павлик тоже посмотрел кругом, прислушался к шепоту листьев, — в этом шепоте ему почудились тревога и жалоба.

— Еще пиши, — тихо сказал дед. — «А ежели это ваше решение, граждане начальники, и другого от беспощадного голоду выходу нет, как рубить лес, то и рубить его надо, чтобы, значит, молодь не трогать, не изничтожать, и потому тут надзор нужен самый строгий, а какой же может быть над этим Глотовым надзор, ежели он самый хам и жулик и мне предлагал вместе с ним пайки у мужиков воровать и промеж нас двоих делить… Ни бога, ни совести у этого Иуды вовсе нету, ему бы только потуже карман набить, поздоровее холку нажрать, а что люди с голоду мрут, что от всего Подлесного половина едва живая осталась — ему не касаемо. И за ним, за этим Глотовым, вот какой глаз да глаз нужен, помяните мое слово. И ежели кто из вас не приедет, тут будет и лесу полный разор, и лесорубам пайки будут укороченные. А я этого Глотова из кордону выгнал и для острастки из берданки пулянул, чтобы знал, паскуда, что не все кругом воры да продажники. И приехать прошу скоро, а то я его, гниду, где-нибудь ночью все равно пристрелю за его изуверство, — до самого смертоубийства я теперь дошел, нету мне никакого удержу…»

— Господи боже мой! — всплеснула руками бабушка.

— Цыть! — повел в ее сторону посветлевшими глазами дед.

И бабушка сразу стихла.

Дед подумал, потеребил бородку, подошел и из-за спины Павлика пристально посмотрел на исписанный бумажный лист.

— Все теперь, — сказал он строго. — Хотя стой! Пиши еще раз: «Христом богом прошу, приезжайте, хотя вы в него и не верите. И еще под этим письмом подписуется жена моя Анастасея и внук Павел, чтобы вы всему написанному верили…»

И, молча взяв у Павлика карандаш, дед большими корявыми буквами вывел: «Лесник дачи Стенькины Дубы». И расписался. Потом, властно глянув на бабушку, протянул ей карандаш.

— Так ведь неграмотная я! — виновато прошептала бабка, вставая.

— Крест ставь! Да побольше, побольше, чего скупишься!.. Теперь ты, Павел…

Бережно сложив исписанный лист, дед спрятал его в карман, надел картуз, взял берданку.

— И куда же ты теперь, отец? — со страхом спросила бабушка.

— В Подлесное, на почту, — помедлив, ответил дед. — Там укажут, какой адрес ставить… Я бы и до самой губернии дошел, да, глядишь, они завтра-послезавтра наедут, грабители! — и погрозил кому-то в пространство кулаком.

Теперь Павлик каждое утро просыпался с надеждой: сегодня придет ответ на их письмо или приедет кто-нибудь, кто сумеет помешать рубке леса. Надежда эта крепла день ото дня, так как ни Глотов, ни его лесорубы в Стенькиных Дубах не появлялись, и лес, не зная о надвигавшейся на него беде, по-прежнему спокойно шумел своими вершинами, как шумит море в не запятнанный ни одним облаком летний день, успокаивая и заставляя думать о чем-то далеком, хорошем, немного грустном и, наверно, несбыточном.

И только теперь, когда казавшаяся неминучей беда будто отодвинулась, Павлик с особенной отчетливостью понял ее размеры, увидел ее отвратительное лицо, и в душу ему пахнуло холодом надвигавшегося и прошедшего мимо несчастья. Было просто страшно подумать о том, что на месте этого прекрасного зеленого мира может оказаться пустыня, утыканная пнями, изрытая оврагами, отданная во власть беспощадному, сжигающему все солнцу. Теперь деревья казались Павлику живыми существами, наделенными разумом и сердцем, способными чувствовать и боль, и радость, и грусть. И иногда, когда никто не видел, он подходил к какому-нибудь дубу и ласково прикасался ладонью к его шершавой коре, утешая: «Ничего, старина, ничего, не бойся». И дед теперь не казался Павлику таким страшным, как в первые дни, дед был могучим богатырем, который один на один вышел на борьбу с злыми и сильными. Но ответа на их письмо все не было, и никто не приезжал. Нога у Клани поджила, и дети снова все вместе бегали по лесу, где Павликовы друзья знали каждый куст, каждое птичье гнездо, каждое беличье дупло. Это были веселые, безмятежные дни, пронизанные зеленоватым солнечным светом, наполненные пением птиц, купанием в прогретом солнцем Сабаевом озере, рыбалками и путешествиями. Правда, знакомый детям кусок леса был только небольшой частью огромного лесного массива: Василий Поликарпович, отец Клани и Андрейки, запрещал детям уходить от дома дальше Стенькиного городища и Сабаева озера, а именно в незнакомые места их и манило и звало, именно там, казалось, лежали чудесные «необитаемые земли», которые следовало, по словам Павлика, «открыть» и «присоединить» к их владениям. Но вылазки туда, в неизведанное, малыши совершали редко: и Кланя и Андрейка боялись отца и, как казалось Павлику, почти не любили его.

Это было странно, но, пожалуй, понятно: Василий Поликарпович был человеком хмурым, неласковым, детей своих и жену нередко ругал и даже бил. Раза два Павлик видел, как Кланькина мать с распухшим от слез лицом прикладывала к синякам мокрые тряпки. И Павлику становилась понятна та глухая, неясная поначалу вражда, которая невидимой стеной разделяла две половины одного дома. Только детишки с их непосредственностью, с их милой доверчивостью могли перешагнуть эту незримую грань, могли ее не замечать. Стала понятной Павлику и та сдержанная злоба, с какой дед Сергей сквозь зубы называл своего соседа «Злыднем». Сам-то дед, как оказалось, был хотя и суровым, но справедливым и хорошим человеком.

Павлик перестал бояться деда и даже заходил к нему на пасеку. Иногда они приходили все трое и, сев в сторонке, внимательно присматривались к тому, как дед колдует над своими ульями. С дымарем в руке, в темном капюшоне, наброшенном на голову и закрывавшем лицо, дед Сергей действительно становился похожим на какого-то древнего колдуна. Кланя хихикала в кулачок, и мальчишкам приходилось то и дело ее одергивать: а вдруг дед рассердится и выгонит. Но дед не сердился, а только поглядывал из-под руки в их сторону, и не понять было: доволен он или зол за то, что они без зова пришли.

Любимым занятием детишек в эти дни было играть в робинзонов. Павлик прочитал Клане и Андрейке вслух свою любимую книгу, и они теперь стали частенько с самого утра забираться на Сабаево озеро, переплывать на утлой плоскодонке на маленький островок посреди озера, заросший рогозом и камышом. Там стояли две старенькие, сгорбленные, похожие на старушек плакучие ивы и все время купали свои ветки в подернутой ряской воде. Под этими ивами детишки соорудили шалаш, и именно здесь они и превращались в робинзонов. Для большего сходства с судьбой несчастного путешественника плоскодонку свою они отталкивали от берега, а позднее, когда наступала пора ехать домой, Андрейка плавал за ней и приводил ее к «Необитаемому острову».

Во всех этих играх Павлик, конечно, был Робинзоном; Андрейка, вымазавшийся черным илом и воткнувший в свои белесые вихры красное перо, которое они общими усилиями выдрали из хвоста «уводливого» петуха, превращался в Пятницу. Долго не могли придумать мальчишки, что же им делать с Кланей, — первый раз они ее просто-напросто посадили в плоскодонку и оттолкнули от берега, но она обиделась, кое-как догребла до берега и ушла домой. Павлику было скучно весь этот день, и назавтра он предложил девочке быть козой.

— Козой? — Глаза у Клани стали совершенно круглыми.

— Ну да, козой. У Робинзона же была коза. И он ее доил.

Прищурившись от бившего ей в глаза солнца, Кланя несколько мгновений недоуменно смотрела Павлику в глаза, а потом, зажав ладошками рот, захохотали.

— Ты чего? — спросил Андрейка.

— И-хи-хи! И-хи-хи! — заливалась Кланя, вытирая слезы. — А как же… как вы меня… доить будете?… У меня еще… титьки не выросли…

Павлик покраснел до слез и несколько часов после этого не мог смотреть на Кланю. А Андрейка только шлепнул сестренку ладонью по затылку и сказал:

— Дура! Это же понарошке… И не озоруй больше. Поняла? А то с острова выгоним.

Так Кланя стала козой. Хотя она и побаивалась высылки с острова, но все же нет-нет да и поглядывала своими озорными, лукавыми глазами на Павлика, хихикая в кулак, — словно между ними была какая-то тайна. И Павлик тогда чувствовал, как у него теплеют, наливаются кровью щеки и уши. Но, в общем, они жили на острове дружно, мастеря себе жилище и примитивные орудия труда и охоты. Створки огромных ракушек служили им посудой, из камыша они сплели себе отличные шляпы, а также корзины и салфетку на стол. Кланя украсила рогозом и цветами их жилище, хотя по должности, как «козе», ей это и не было положено делать. Из Павликовых резинок от чулок мальчишки соорудили рогатки и часами лазили по колено в воде по камышовым зарослям, подстерегая «бегемотов» и «крокодилов», то есть просто лягушек, а потом сидели возле «костра», от которого не было ни дыму, ни пламени, — дед Сергей ни за что и никому не позволял разводить в лесу костры.

И тут, у «костра», начинались разговоры, за которыми ребята забывали о том, что они робинзоны, что «коза» не должна вмешиваться в разговоры людей, что ей положено только «мекать». И Павлик опять рассказывал детям полещика о прочитанных книгах, о спектаклях, о городе, о море, о далеких странах, и они слушали раскрыв рты и веря ему и не веря.

— И все ты, наверно, врешь, — с грустью сказала как-то раз Кланя. — И ничего этого, наверно, не было и нету.

— Как не было? — поразился Павлик.

— А уж больно хорошо… Это тебе сказки рассказывали… — Но, видя огорченное лицо Павлика, засмеялась: — Да нарошно же я! И ничего ты вовсе не понимаешь, даром что грамотный!

А когда шли домой, она, снова погрустнев, с удивлением глядя на Павлика, спросила:

— А почему ты никогда не смеешься? Не умеешь? — Павлик ничего не ответил — так стало ему вдруг горько, и Кланя сказала с грустным раздумьем: — И мамка у нас теперь никогда не смеется. А раньше смеялась. Она знаешь как смеялась? Как большое белье в речке полощут: плеск-плеск!.. А тятька смеялся, будто колесо чугунное с горы катится… А теперь тоже не умеет.

И вдруг заплакала неизвестно почему.

Первая артель лесорубов появилась возле кордона рано утром, когда Павлик еще спал. Незнакомые громкие голоса разбудили мальчика, и он несколько минут лежал, напряженно прислушиваясь, весь во власти смутной тревоги. Вскочил, бросился к окну. Во дворе, гремя цепью, захлебывался лаем Пят-наш. Бабушка стояла под окном, сложив на груди руки, неподвижная, как камень, и сквозь слезы смотрела перед собой.

Метрах в двадцати от кордона к стволу тоненькой березки была привязана лошадь, запряженная в глотовский тарантас. Мотая головой и звеня удилами, она отгоняла кружившихся над ней оводов. Старичок кучер, неловко поворачиваясь всем корпусом, косил неподалеку траву. Сам Глотов, в сбитой на затылок фуражке со сверкающим козырьком, большими шагами ходил по опушке, что-то вымеривая шагами. Сопровождал его, твердо ступая, коренастый лысый мужик с короткой рыжей бородой, — позднее Павлик узнал, что это и есть тот самый Афанасий Серов, который бил деда Сергея палкой по голове.

Отдыхая после дороги, лесорубы сидели кто где, опершись спиной о стволы деревьев, покуривая трубочки и самокрутки. Почти все они были до чрезвычайности измождены и худы; только глаза на серых лицах горели живым блеском да руки, огромные, жилистые крестьянские руки, еще сохраняли, казалось, прежнюю силу. Остро поблескивали воткнутые в дерево топоры, солнечный луч, пробившийся сквозь листву, весело играл на стали брошенной в траву пилы — как будто струилась в траве чистая родниковая вода. Павлика особенно поразили топоры — они как бы символизировали приближающуюся гибель деревьев, в которые были воткнуты, они блестели спокойно и зловеще.

— А ну давай! — крикнул кому-то Глотов. — К обеду локомобиль привезут.

— Давай, давай! — подхватил Серов. — С богом, ребята! Бабушка Настасья вернулась в дом,

— Ну вот и началось, — сказала она со вздохом, тяжело присаживаясь к столу. — Пашенька, ты бы добежал до пасеки, позвал деда. А то, может, что не так обернется…

С Павликом увязалась и Кланя. Глупенькая девочка, она все еще не понимала, что должно произойти, — она радовалась тому, что возле кордона появилось много людей, стало шумно и интересно. В толпе лесорубов было несколько девушек. Их светлые и цветные кофточки яркими пятнами выделялись среди серой одежды мужиков, Кланя смотрела на них с завистью. Она как-то рассказывала Павлику, что за свою семилетнюю жизнь она только два раза была в Подлесном, и это пустое и безрадостное для Павлика село представлялось ей огромным и шумным городом. Она с восторгом вспоминала, как ночью звонили к пасхальной заутрене, как в воздухе, подсиненном ладанным дымом, колыхались позолоченные хоругви, как трогательно и душевно пел невидимый хор. Это было несколько лет назад, «когда я еще была маленькая», — мать взяла ее на пасху с собой. Сверкающие ризы, огни свечей, колеблющиеся в душном воздухе, полные слез глаза богомолок — все это неизгладимо врезалось в память девочки, и ей казалось, что в Подлесном живут только счастливые и красивые люди…

Забегая вперед Павлика и заглядывая ему в глаза, Кланя так и сыпала словами, рассказывая о том самом удивительном в ее жизни дне, о весенней ночи, когда она за руку с матерью шла с крестным ходом вокруг призрачно белых стен церкви, а по стенам ползли, переламываясь на неровностях кирпичной кладки, темные тени людей.

— Ух до чего красиво — прямо слов никаких нету! — говорила Кланя и все забегала вперед и заглядывала Павлику в глаза. — А ты сам в церкву ходил?

Павлик покачал головой:

— Нет… У нас не было близко около дома церкви…

— Эх ты! — вздохнула Кланя. — Я вот вырасту — каждый день ходить стану.

Дед Сергей возился возле пасеки, забивая в изгородь колья, привязывал к ним ивовыми вицами новые жерди.

— Дедушка, — несмело сказал ему Павлик, — там с топорами пришли…

Не сказав ни слова, только сверкнув из-под картуза светлыми глазами, дед пошел в омшаник, вышел с берданкой и, старательно заперев дверь на замок, быстро зашагал к кордону. Павлик и Кланя шли следом, держась, однако, в отдалении, — дед был суров и неприступен.

Павлику казалось, что сейчас произойдет какое-то ужасное несчастье, что дед Сергей и Глотов будут убивать друг друга и все мужики тоже набросятся на деда, а он будет стрелять из берданки и после выстрела будет зачем-то нюхать дымящееся дуло, как он сделал это после ссоры с Глотовым. И Павлику опять представлялась разбитая голова деда, смешно перевязанная, на самой макушке которой нелепо торчал старенький высокий картуз.

Но ничего страшного на этот раз не произошло. Еще издали завидев деда, Глотов пошел ему навстречу, широко улыбаясь, только темные масленые глаза его оставались холодными и настороженными.

— А-а-а! Вот он самый, хозяин! — вскричал подрядчик, подбивая снизу вверх свои усы. — Наше вам с кисточкой, гражданин полещик! Вот, значит, и явились мы, как было договорено… А? Мы тут, видите, не дождались вас, площадочку под локомобиль, под лесораму, то есть, расчищаем. У нас лишнего времени нету, нам проклажаться некогда…

Афанасий Серов, ехидно посмеиваясь в рыжую бородку, подошел и встал рядом с Глотовым. В руках у него был топор.

— Поджила голова-то, Павлыч? — спросил он. — Это тебе, стало быть, наука: не ходи без берданы в гости…

— Так ведь иной раз и бердана не поможет! — подхватил, подмигивая, Глотов. — Тут ведь дело какое? А? Глядишь, ненароком дерево на лысину свалится, а то ночью споткнешься да в яму угодишь. А?

Павлик стоял в стороне и слушал. В голосах Глотова и Серова звучало откровенное издевательство, но дед Сергей словно не замечал, не слышал его.

— Билет лесорубочный предъяви! — глухо и недобро сказал он Глотову.

— Как же! Как же! — преувеличенно засуетился тот. — Мы порядочек знаем, мы без закону никуда, ни шагу! — Усмехаясь, он полез в боковой карман пиджака, но достал оттуда сначала не документы, а большой никелированный револьвер «смит-вессон» и, поглядывая на деда Сергея, переложил револьвер в другой карман. — Это, видите ли, на всякий случай… А? А то, говорят, по лесам теперь фулиганов развелось — страсть! А билетики лесорубочные — они вот! Мы закон завсегда уважаем… Помню, вот так же в двенадцатом годе…

Но дед Сергей не стал слушать дальше. Просмотрев билеты, он глубоко спрятал их в карман штанов и тяжело пошел прочь. Глотов и Серов переглянулись, захохотали.

— Кончилось царство! — сказал, облизнув губы, Серов. — Сколько лет он из православного народу жилы тянул, лешак этот!

Дед не оглянулся. Павлику показалось, что он просто не слышал. Старик шагал, глубоко вобрав в плечи голову, глядя в землю, его еще по-утреннему длинная тень ползла впереди по тропинке.

А через полчаса Павлик увидел, как упало первое дерево.

Это был довольно большой дубок, в два Павликовых обхвата. Человек шесть лесорубов, сменяя друг друга, долго возились, склонившись у подножия дерева, с трудом таская из стороны в сторону пилу, посыпая притоптанную траву светло-коричневыми опилками. Павлику казалось, что при каждом движении пилы из-под ее зубастого острия со свистом брызжут тоненькие струи желтой древесной крови.

Глотов то бегал по поляне, распоряжаясь расчисткой места под пилораму и дорогу, то останавливался возле пильщиков и, картинно подбоченясь, запрокидывая голову и выставив вперед кадык, глядел вверх, на крону дерева. Один раз одобрительно похлопал дерево рукой и с удовлетворением сказал Серову:

— Кубометра три первосортной клепки, я так понимаю. А? Но дубок не хотел поддаваться, не хотел так скоро погибать.

Когда пила на две трети вошла в ствол, ее зажало: подпиленная часть ствола осела и придавила пилу, ее невозможно было потянуть ни в ту, ни в другую сторону. Отполированные человеческими ладонями рукоятки пилы торчали из древесного ствола, чуть покачиваясь вверх и вниз, и в такт этим движениям то взблескивал, то погасал кусок видимой из ствола стали.

— Забивай клин! — распорядился Глотов.

В пропиленную щель забили большой черный железный клин — пила освободилась.

— Пошли!

Павлик, Андрейка и Кланя стояли поодаль, глядя, как пилят дерево. Павлику казалось невозможным, чтобы дерево это упало, чтобы оно опрокинулось на землю. А пила все вжикала и весело поблескивала, глубже врезаясь в ствол.

— Подрубай! — скомандовал Серов.

И два топора, словно остроугольные осколки стекла, взлетели вверх, мелькнув в прорвавшемся сквозь листву солнечном луче, резанули глаз нестерпимым блеском, и сначала коричневые куски дубовой коры, а потом — желтые щепки, будто куски живого мяса, полетели на землю. И ствол могучего дерева впервые дрогнул; дрожь эта пробежала по стволу снизу вверх, передалась ветвям и вершине дерева; тревожно, совсем не так, как она шумит под ветром, залопотала листва. Топоры с двух сторон делали свое дело, и листья дерева трепетали все сильней и сильней, у подножия дерева желтые куски щепья громоздились уже целой кучкой, а вершина дерева, касавшаяся, казалось, самого неба, уже не трепетала тревожно, а в ужасе кидалась из стороны в сторону, призывая на помощь.

— Береги-и-ись!

Что-то треснуло, надломилось внутри дерева, оно покачнулось. Лесорубы отпрянули от ствола и; запрокинув головы, все до одного смотрели вверх, на раскачивавшуюся вершину.

— Пошел! Пошел!

И дерево, скособочившись, сначала медленно, а затем все, ускоряя движение, стало опрокидываться на землю. Павлику казалось, что и небо вслед за вершиной дуба валится на землю, увлекаемое этим стремительным, смертельным падением. Дерево рухнуло, вытянув к земле сучья, словно зеленые руки, которыми оно защищалось от гибели. Эти сучья первыми уперлись в землю и хрустнули, как хрустит подвернувшаяся при падении рука, полетели в стороны обломки ветвей, взметнулось при ударе зеленое пламя листвы, и ствол тяжело ударился о землю и врезался в нее. Земля загудела от удара, задрожала. И в такт этой дрожи трепетала, замирая и затихая, листва. И когда листва застыла, неподвижная, окоченевшая, громкий голос Глотова крикнул:

— С почином, стало быть, братцы!

Локомобиль привезли только к вечеру. Он был похож на маленький паровоз, снятый с колес и поставленный на широкие деревянные полозья. В гигантские сани было впряжено шесть пар лошадей. Вокруг них с криками и кнутами, хватаясь за постромки и подпирая локомобиль плечами, суетились возчики.

Лесную дорожку, по которой Павлик пришел в Стенькины Дубы, за день расширили, корни дубов, выползавшие на нее и напоминавшие змей, вырубили. По этой-то обезображенной дороге черный локомобиль, поблескивая круглым глазом манометра, чуть покачивая трубой, плыл, оседая из стороны в сторону на неровностях почвы. Лошади, хотя это и не были истощенные бескормицей крестьянские лошаденки, выбивались из сил, надрывались, блестя мокрыми крупами и просящими пощады глазами, всей грудью ложась в хомуты, тяжело, с храпом, дыша.

— И-э-ей, милай, еще наддай, еще чуток! — как взмах кнута, вился над ними тонкий певучий тенорок. И железная машина, утыканная чешуей заклепок, все ближе подползала к кордону, остро сверкая своим единственным глазом.

Для локомобиля недалеко от кордона уже расчистили площадку — именно здесь вначале и должна была встать приводимая им в движение пилорама. Из ветвей срубленных деревьев несколько лесорубов сооружали шалаши — в них собирались жить те, для кого ежедневно ходить ночевать в Подлесное было не под силу.

В сумерки, когда измученные лошади втащили локомобиль на приготовленную для него площадку, здесь, у шалашей, уже горели костры, возле них сидели и лежали выбившиеся из сил люди. Неровные, прыгающие отсветы пламени текуче ложились на вытоптанное людьми пространство, на могучие, поверженные на землю стволы дубов, на притаившийся, еще не тронутый топорами и пилами лес.

Павлик весь день просидел невдалеке от лесорубов, не в силах двинуться с места. Вечером он, словно заколдованный, со страхом смотрел, как вспыхивает пламя в круглом глазу подползающего локомобиля, как играют отсветы пламени в окнах кордона. Ему казалось, что дом изнутри охвачен пламенем, ищущим и не находящим выхода, и это было так страшно, что даже не было сил плакать.

В сумерки Павлик пошел бродить вокруг становища лесорубов. Еще горели, потухая, костры, и Павлик с горечью думал о дедушке Сергее: ведь еще совсем недавно он никому не разрешал разводить в лесу костры. А теперь даже не показывается на делянке, — видимо, понял всю бесполезность протестов и борьбы.

Задребезжали колеса — это Глотов уезжал ночевать в Подлесное, где он снял комнату у попа Серафима.

Павлик вышел на дорогу и с ненавистью смотрел вслед пролетке, пока она не скрылась за деревьями.

Потом он побрел дальше. У него не было ни сил, ни желания возвращаться на кордон. Вспышки костров долго провожали его, вытягивая впереди него на развороченной лошадьми дороге его длинную тень, освещая тревожным текучим светом стволы стоявших обочь дубов.

Так, без всяких дум, гонимый только какими-то неясными чувствами, преследуемый гаснущими отсветами костров, дошел он до старенькой мельницы. Зачем он шел, куда? — он не смог бы ответить. Боль по умершей маме неожиданно вспыхнула с новой силой, словно было что-то общее между гибелью леса и смертью матери. И это что-то, наверно, было сознание своего бессилия, невозможность восстать против несправедливости, невозможность победить ее.

В заброшенной мельнице тоже оказались люди. Над входом, освещая черные бревенчатые стены, напоминавшие театральные декорации, висел фонарь «летучая мышь». В черной дыре двери, словно в пещере, копошились темные тени. Павлик постоял, послушал. Из долетавших к нему слов он понял, что здесь теперь на время рубки будет склад инструментов и продуктов. На старом жернове у входа лежала чья-то одежда и остро блестело что-то — вероятно, топор или пила.

Позади Павлика в нескольких десятках шагов послышались негромкие голоса: это шли в Подлесное девчата, — видимо, не хотели ночевать в лесу. Стоя в тени, Павлик проводил их глазами. С ненавистью смотрел он на рослую, ладную, в желтой, с цветами кофточке дочку Афанасия Серова; она выделялась среди подруг громким голосом, румяными щеками, веселым смехом, — он заметил ее еще на лесосеке. «Да, эта не голодает», — подумал он и снова повернулся к мельнице.

С дороги донесся громкий всплеск смеха и голос Серовой:

— А чо? Я бы за него вышла. У него, поди-ка… Смех заглушил конец фразы.

Из черного лаза мельницы вышел высокий, кряжистый человек, посмотрел в сторону удалявшихся девчат и зло сказал:

— А этим кобылам все одно. Хочь светопреставление — у них одно на уме. Тьфу ты, господи!

Когда Павлик, возвращаясь на кордон, шел по лесу, он вдруг подумал о себе: как странно, не правда ли? Ведь он уже совсем не боится теперь леса, ни темноты его чащ, ни таинственного шелеста в кустах, ни крика ночной птицы, шарахнувшейся вдруг из-под самых ног. Словно предстоящая гибель леса сделала его для Павлика родным и близким, о ком знаешь, что он не причинит тебе зла.

Лагерь лесорубов спал. Темными копнами стояли на поляне шалаши, едва освещенные углями дотлевающих костров, на воткнутых в землю кольях у одного из костров сушились чьи-то лапти, кто-то храпел и мычал во сне.

Павлик подошел к локомобилю. Он еще ничего не знал об этой черной машине, кроме ее имени и того, что именно ей предназначено превратить стволы дубов в какую-то там клепку. Локомобиль молчал, чешуя его заклепок была едва различима в полутьме, единственный круглый глаз, казалось, враждебно следил за Павликом. Павлик осторожно прикоснулся кончиками пальцев к железному боку локомобиля — металл был еще теплым от дневного зноя. Железная пасть топки была плотно закрыта круглой дверцей, а дверца прижата толстым металлическим бруском и туго привинчена большим винтом. Невдалеке по лесу бродили стреноженные лошади, привезшие локомобиль, там позвякивали железные колокольчики — боталы (их вешают лошадям на ночь, чтобы они не потерялись) и слышался глуховатый голос сторожа, мурлыкавшего себе под нос нехитрую песенку.

У одного из полупогасших костров сидел сгорбившись сутулый человек. Что-то в его облике было знакомо Павлику, и он, робея, подошел ближе. Сидевший у костра испуганно вскинул голову — это был Шакир. На его худое, костистое лицо падали красные блики, оно показалось Павлику страшным. Но Шакир улыбнулся, приветливо махнул рукой.

— А-а-а… Ето Павлик? Драствуй, драствуй… — Пошевелил палочкой в золе костра и, посмотрев по сторонам, тихо сказал: — Твой бабушка Мариамке два картошка давал. Я костра пек. Сейчас домой несу, Мариам мало-мало кушай… — Улыбнулся, показав длинные, красные от блеска костра зубы. — Ух, хороший твой бабка, золото душа человек. Совсем другой, как дед… — Он выкатил из золы две картошки, взял одну из них в руки и принялся перекидывать с ладони на ладонь, давая остынуть. Понюхал, зажмурился, покачал из стороны в сторону головой. — Ух, хороший какой картошка! Уй!

Ничего не сказав старому татарину, Павлик ушел.

На кордоне было тихо, но бабушка еще не спала. В раскрытую дверь во двор ложился слабый, трепетный свет; на крыльце стояло, мягко блестя, оцинкованное ведро, в которое бабушка Настасья доила корову. От коровника доносилось лязганье замка.

Павлик присел на крылечко, усталый, разбитый, опустошенный. Из полутьмы, призрачно освещенная поднимающейся над вершинами леса луной, вышла бабушка.

— Набегался, милый? Устал?

— А где Пятнаш? — вместо ответа спросил Павлик, не слыша ворчания пса и лязганья цепи.

— А дедушка на пасеку увел. Боится, не ограбили бы пчел, — тогда совсем гибель… Вот и Буренку запереть пришлось — народ-то ведь разный… И время смутное. От голодухи и совесть и бога люди теряют — чего с них спросишь… Вот и самой, видно, не спать ночь-то…

Отца все не было, а ночевать один на сеновале Павлик боялся. Бабушка постелила ему в чуланчике. Он лег, но долго не мог уснуть. Мешало все: и воспоминания, и мысли, и молитвенный шепот бабушки, доносившийся из горницы, где старуха, стоя на коленях, била поклоны. «И ныне, и присно, и во веки веков…» — доносились до Павлика непонятные слова.

Луна поднималась выше, серебрила стекла окна, облицовывала налетом желтоватого света стоявшую на столе миску и кружку, неслышными струями стекала со стола на пол…

Проснулся Павлик от сильного глухого удара о землю, проснулся и сразу понял, что это упало на землю большое дерево, — секунду или две жалобно дребезжало в кухонном окне плохо вмазанное стекло. В окошко, которое, казалось, только что было посеребрено луной, щедрым и властным потоком лился солнечный свет, лился так весело, словно ничего непоправимого не случилось, словно солнце не замечало, не хотело замечать уничтожаемого леса. Вспомнились Павлику слова, сказанные недавно отцом: «Лес, малыш, — это зеленая колыбель человечества. Если бы не было на земле лесов, не было бы и человека!» А теперь эту колыбель уничтожали, и земля отмечала смерть каждого дерева глухим похоронным гулом.

Наскоро одевшись, не умывшись, не позавтракав, выбежал Павлик со двора кордона.

Пока он спал, пустыня, утыканная пнями, еще больше расширилась вокруг кордона — по утреннему холодку лесорубам легче было работать. Огромными зелеными кучами, словно могильные курганы, высились горы сучьев, и из одной из них поднимался витой, кудрявый столб белого дыма.

Возле локомобиля возились трое мужиков, прилаживая позади него, над низким деревянным верстаком, огромную, сверкавшую, как зеркало, новенькую круглую пилу. Даже издали можно было различить ее острые зубья; они играли на солнце, словно радовались тому, что им предстоит, словно торопились как можно скорее вонзиться в податливую, беззащитную древесину. Там же, возле пилорамы, стоял подбоченясь Глотов, без пиджака, в розовой, с расстегнутым воротом косоворотке. А неподалеку две лошади в хомутах, к которым были привязаны длинные веревки, волокли к пилораме первый очищенный от сучьев, раскряжеванный дубовый ствол. Жерло топки локомобиля было распахнуто, и кочегар с темным, пропыленным металлом лицом, сторонясь огня, ворочал в топке длинной железной кочергой.

Незаметно для себя Павлик подходил все ближе, словно невидимый магнит притягивал его, лишая способности сопротивляться.

Да, черная машина уже жила, рядом на длинных роспусках стояла бочка, из которой, видимо, локомобиль поили водой. На краю бочки висел жестяной ковшик, и, когда Павлик подходил, молодой, худой, как скелет, лесоруб зачерпнул ковшик воды и жадно выпил ее громкими глотками. Напившись, плеснул остатки воды себе на ладонь и вытер мокрой ладонью потное лицо. Это увидел Глотов.

— Эй ты, живой покойник! — с веселой злостью крикнул он парню, подходя. — Ето тебе тут что же, Сандуновские, скажем, бани? А? Стало быть, я для тебя сюда воду вожу, чтобы ты, скажем, свою немытую харю здесь полоскал, наслаждался? А? Еще раз увижу — в два счета с делянки полетишь, аллюр три креста! Вас тут сто топоров! Понял? А? Спасибо сказать должен, что пить по своей доброте разрешаю!

Пробормотав что-то неразличимое, согнувшись, парень побрел к своей артели, обрубавшей сучья с огромного ствола.

А Глотов, словно запоминая его, пристально посмотрел ему в спину.

За локомобилем Павлик увидел Кланю и Андрейку. Они стояли рядышком и испуганными глазами смотрели на пилу, на черное лицо кочегара, на лошадей, которые волоком тащили по земле изуродованный, лишенный зеленой красы дубовый ствол.

Кланя оглянулась на Павлика блестящими от слез глазами.

— Смотри, голое какое дерево, — шепотом сказала она. — Вовсе раздетое…

Трудно, почти невозможно было отвести глаза от слепящего, как солнце, диска пилы; он уже вращался, тонко повизгивая, словно радуясь чему-то, и на его поверхности плясало отражение утреннего солнца, веселого и яркого, как всегда. При быстром вращении пилы зубья становились невидимыми, сливались в одну линию, и только какой-то мелкий стремительный трепет, срывающийся с края диска, напоминал о том, что за этим как бы плавящимся на солнце краем пилы скрываются беспощадные, остро отточенные зубья.

Четверо лесорубов, орудуя толстыми-дубовыми вагами, вкатили ствол дерева на длинную низкую тележку и по двум рельсам, которых Павлик вначале не заметил, подвезли вплотную к пиле.

Управлял пилой, то поднимая, то опуская ее плавящийся диск, юркий рыжебородый мужичонка в посконной рубахе и таких же штанах, в картузе с переломанным козырьком. Пересыпая свою речь матерными шуточками и поговорками, он властно и в то же время весело покрикивал на рабочих, подмигивая стоявшим в стороне детишкам, шутил с Глотовым, требовательно наблюдавшим за установкой пил.

Немного в стороне устанавливали еще одну пилу. К ней от шкива локомобиля тянулся отполированный до черного блеска ремень.

Эта пила почти вся была спрятана под столом, и только один ее верхний край торчал в прорези, сделанной в крышке стола. На этом станке, как Павлик увидел это позже, большие дубовые доски, вышедшие из-под большой пилы, резались на коротенькие узкие дощечки, — это и была та таинственная клепка, о которой Павлик слышал уже много раз.

Пришла бабушка, молча взяла Павлика за руку и насильно увела домой — покормить. Не глядя в миску, он ел картофельную похлебку, а внимание его было неотрывно приковано к тому, что происходило за окном, к движениям и словам людей, к белому дыму костров, на которых сжигали порубочные остатки, к крикам погонщиков, трелевавших лес, к мелодичному вою пил, рассыпавших кругом желто-коричневый дождь опилок, к стремительному блеску взлетавших над головами топоров, к протяжному стону, которым отзывалась земля на смерть каждого дерева. Он вздрагивал каждый раз, когда слышал крик: «Пошел!

Э-ге-гей! Берегись, пошел!» — и когда зеленая крона трехсотлетнего дуба начинала тревожно качаться и затем, отделившись от крон еще стоявших деревьев, зеленым ливнем проливалась на землю.

Поев, он снова вышел из дому.

Наступил обеденный час, пилы молчали, вокруг них валялись груды напиленных досок, горбыля, срезок, ошметки дубовой коры. В тени шалашей лежали лесорубы, кто спал, кто ел. Девчата ушли собирать ягоды.

На опушке вырубки Павел натолкнулся на Шакира; тот, закрыв глаза, неподвижно сидел под деревом, привалившись к нему спиной, бессильно вытянув ноги в растоптанных, разбитых лаптях. Услышав шаги, Шакир открыл глаза и болезненно улыбнулся.

— Драствуй, малай… Садись, мало-мало отдыхать будем: Завтра паек привезут. Уй, хорошо.

Павлик постоял возле Шакира, несмело спросил:

— Ты свою безрукую собаку правда убил? Шакир жалко улыбнулся.

— Правда, малай… Я его жалел, он совсем как человек был. Кушать хочет — мне в глаза глядит, просит… Где возьму? Он спал, я ему голова рубил. — Скосив глаза, Шакир посмотрел на лежавший в траве топор.

Посмотрел на топор и Павлик, подумал: значит, вот этим самым. Недавно отточенное лезвие блестело и спокойно и холодно, в металле, как в зеркале, отражались склонившиеся над ним травинки.

С тяжелым чувством Павлик пошел прочь.

У кордона на завалинке сидели Кланя и Андрейка. Павлик молча сел рядом.

— Мне дерева жалко, — сказала Кланя и зашмыгала носом.

— Перестань реветь, дура! — сердито прикрикнул на нее Андрейка и встал. — Пошли на озеро.

— Пошли.

По пути заглянули на пасеку.

С радостным визгом бросился навстречу бегавший здесь без цепи Пятнаш. Дед безучастно сидел на обрубке бревна у входа в омшаник. На детей он даже не посмотрел.

На Сабаевом озере они переплыли на плоскодонке на свой «Необитаемый остров», уселись в тени робинзоньего шалаша. Было знойно, душно, безветренно, ни одной тучки не отражалось в синей глубине воды.

Залетела в шалаш стрекоза, ее стеклянные крылышки с легким стрекотом трепетали в солнечном луче.

— А стрекозов можно есть? — спросила Кланя. Мальчишки не ответили. Девочка обиженно надула губы, потянулась к букету цветов, которые нарвала прошлый раз, украшая жилище робинзонов.

— Завяли мои цвяточки, — сказала она сама себе с легким вздохом. — Пойти новеньких набрать, что ли?… Пойду. А вы тут сидите, как бирюки какие…

Ушла. Андрейка проводил ее взглядом, потом с таинственным видом повернулся к Павлику.

— Вот и хорошо, что ушла. Какой с ней спрос, с девчонки! Правда?

Павлик смотрел, не понимая.

— Я знаешь чего придумал? — шепотом продолжал Андрейка. И, не ожидая ответа, вытащил из кармана большой ржавый четырехгранный гвоздь. — Вот!

— Ну и что? — спросил Павлик.

— Как что?! — удивился Андрейка. — Ведь ежели такую штуку под пилу… Полетят у ней зубья? Еще как полетят! А?

Павлик с недоверием повертел в руках ржавый гвоздь.

— Полетят, наверно. Но… Там же люди кругом!

— Дурак! — горячим шепотом отозвался Андрейка, и глаза его блеснули торжествующим блеском. — Его в дуб забить надо. Ночью. Чтобы никто не видел. А там дуб привезут, да под пилу…

— Здорово придумал! — с восхищением сказал Павлик. — Только… как же мы уйдем ночью! Бабушка меня не пустит.

— А мы давай спать на вашем сеновале, вдвоем, — предложил, подумав, Андрейка. — Никто не услышит.

К шалашу возвращалась Кланя, ее тоненький печальный голосок звенел почти рядом.

— Цветик аленький, цветик маленький, кусточек березовый… — щебетала она сама себе.

— Только смотри, ей — ни слова! — предупредил Андрейка. — Это — дело мужицкое…

Бабушка охотно разрешила Павлику спать вместе с Андрейкой на сеновале: «Известно, в избе по нынешней жаре духотища! Осень скоро, а оно все палит и палит!»

Лицо у бабушки за последние дни осунулось и потемнело, в глазах застыло выражение сдержанной, глубоко запрятанной печали. Она и двигалась теперь медленнее и старалась как можно меньше выходить за пределы двора, чтобы не видеть, как падают деревья.

А Кланя, узнав, что мальчишки будут спать на сеновале, обрадовалась, засмеялась, веснушчатый ее носик смешно сморщился и покраснел.

— И я! И я с вами!

Но Андрейка строго сказал:

— А тебе тятя не велит. Я спрашивал. Ты маленькая. Павлик с трудом дождался наступления вечера. Ему теперь казалось, что время тянется страшно медленно, что солнце почти неподвижно повисло в небе, — горячечное нетерпение охватило мальчишек. Теперь в их жизни появился смысл. Павлик закрывал глаза и отчетливо, словно наяву, видел, как останавливается пилорама, как в бессильной ярости бесится налившийся кровью Глотов, как приостанавливается рубка. И — лес остается жить!

И странно: теперь Павлику казалось, что он встретил Андрейку давным-давно, что их дружбе много лет, что она прошла через всевозможные испытания и выдержала их, — его даже не смущало то, что Андрейка так мало знает, что он еще нигде не учился. — «Разве это важно в человеке? — мысленно спрашивал Павлик себя. — Нет, важно, чтобы у человека было благородное сердце. А у Андрея оно как раз такое. Мы будем дружить всю жизнь!»

А дела на лесосеке шли своим чередом. Со всего размаха, вспахивая ломающимися сучьями землю, валились деревья, топоры вгрызались в коричневую мякоть стволов, блестели мокрые от пота крупы выбивающихся из сил лошадей, кричали люди, с змеиным шипом крутились блестящие, как солнце, пилы.

Над пилорамой двое рабочих натягивали брезентовый тент для защиты от зноя. Павлик подумал, что теперь и здесь стало почти так же жарко, как в открытом поле. Над черным нагретым туловищем локомобиля дрожал и тек раскаленный воздух, живые веера опилок обмахивали землю, не принося прохлады, дымили белым дымом костры. А позади пилорамы коричневыми кубами возвышались штабеля клепки, ее сортировали, считали и увязывали проволокой в тюки по сотне штук для отправки на пристань.

Перед самым вечером мальчишки прошли по всей вырубке, выбирая засветло дерево, в которое ночью нужно забить гвоздь. Предстояло найти такой ствол, который остался бы лежать ночью далеко от шалашей лесорубов и далеко от локомобиля, чтобы никто не услышал, не помешал.

Мальчишки нашли такой ствол за огромной кучей только что обрубленных, еще не увядших ветвей. Когда налетал ветер, теперь спускавшийся здесь до самой земли, узорные дубовые листочки еще шевелились, как живые.

Павлик и Андрейка посидели на стволе, поглаживая его шершавую кору.

— А если поймают? — шепотом спросил Павлик. — Убьют, наверно.

— Убежим. Только молоток, когда забивать будем, надо тряпицей обмотать, чтобы не слышно.

— Это верно. Вот они завтра запрыгают!

— Еще как!

И утром, ликуя, мальчишки снова вернулись к пилораме, стояли, смотрели. Глотова на лесосеке не было, он уехал в город получать на рабочих пайки, около пилорамы ходил в пропотевшей насквозь рубахе Афанасий Серов и возбужденно покрикивал:

— Поднажми, мужики! Хозяин за харчами поехал! Ех, живи, не тужи! Помрешь — не убыток!

— Тебе чего тужить, кровопивец, — негромко ворчал узколицый седобровый рабочий, оттаскивая в сторону горбыль. — Тебе и горе человеческое праздник! Шесть домов за мешок отрубей купил, клешняк!

Визжала, пела пила. Темная квадратная тень тента была врезана в залитую солнцем землю, страшным, все плавящим жаром пылала топка. Черный кочегар, то и дело вытирая грязной тряпицей пот, озабоченно поглядывал на манометр локомобиля, где у самой красной черты трепетала, как в лихорадке, живая черная стрелка.

— Навались, навались! — покрикивал Серов, зорким хозяйским глазом поглядывая вокруг, то и дело почесывая под рубашкой потную, поросшую кудрявыми рыжими волосами грудь.

Не в силах уйти, мальчишки простояли у пилорамы до вечера. Было что-то необъяснимо притягательное, гипнотизирующее в воющем блеске пил, в шелесте приводных ремней, в слаженных, скупых и точных движениях механика, — от них нельзя было уйти, как нельзя вырваться из стремительного, уносящего тебя потока, живого и властного. Дрожь нагретого парового котла, трепет стрелки манометра, огненная пасть топки — все это не отпускало, не давало отвести взгляд; так иногда бывает во сне: тебе надо убежать от чего-нибудь страшного, а ноги не повинуются, словно приросли к земле.

И только тогда, когда Серов, посмотрев из-под ладони на уходящее за лес солнце, несколько раз ударил железным болтом о подвешенный под тент лист жести, звуки работы на вырубке внезапно и все сразу стихли, как будто провалились куда-то, и тогда стали отчетливо слышны отдельные, измученные человеческие голоса. Многие лесорубы ложились там же, где застал их этот долгожданный звон, ложились и, бессильно раскинув руки, лежали некоторое время, закрыв глаза или бессмысленно глядя в небо, полыхающее всеми красками заката. Павлику казалось: кончилось сражение людей с лесными великанами и теперь и дубы и люди лежали на земле, одинаково поверженные и безжизненные. На сеновал мальчишки забрались, как только наступила темнота. Заснуть они, конечно, не могли, лежали, касаясь друг друга плечом, и шепотом разговаривали обо всем, что приходило в голову. Приглушенные человеческие голоса, звон посуды, скрежет топора о точило, ржание лошадей и бряканье боталов — все это им было отчетливо слышно. Звуки постепенно становились глуше, затихали и замирали. Бледно-синяя ночь заглядывала в дверь сеновала, кто-то невидимый зажигал одну за другой звезды; издалека, не слышимый днем, донесся с Волги требовательный гудок парохода.

— Раньше на колокольне в Подлесном всегда летом полночь колоколом отбивали, — шепотом сказал Андрейка. — А теперь помер звонарь, вот и не звонят… Ну, пойдем поглядим…

Стараясь не шуметь, они поднялись. Андрейка ощупью нашел обмотанный тряпкой молоток, нащупал в кармане гвоздь. Они осторожно выглянули в дверь сеновала.

Всходила полная луна, огромная, красная, ни одно облачко не затеняло ее. Черные вершины деревьев подпирали снизу зеленовато-синее на востоке небо, а на западе за деревьями еще текла по краю земли огненная струйка тающей вечерней зари.

За темной шатровой крышей дома высились горы сучьев, и около потухающих и уже потухших костров темнели шалаши.

Мальчишки слезли по крутой лестнице. Ее ступеньки скрипели в ночной темноте пугающе громко. Дверь в дом была заперта — бабушка Настя, вероятно, спала. Безмолвие притаилось во всех затемненных углах, а на освещенных луной дорожках чудились чьи-то невидимые шаги.

— Спрячь молоток, — посоветовал Павлик товарищу, и тот сунул молоток за пазуху.

Осторожно, как воры, пригибаясь, боясь любой встречи, мальчишки пошли по уснувшему лагерю лесорубов.

Те, кто скорчившись, кто раскинувшись, спали в темной глубине шалашей, там, где свалили их усталость и сон, у костров, еще дымившихся и поглядывавших в ночь тускнеющими рубиновыми глазами. Многие стонали во сне, как всегда стонут после тяжелой, изнурительной физической работы. Кто-то бормотал:

— Телку-то аккурат к празднику зарежем… к покрову… Всю зиму мясо есть станем… вот-вот.

На дальнем краю лесосеки, где лежало облюбованное мальчишками дерево, людей не было, сонное бормотание и храп спящих не доносились сюда. Тишину не нарушало ничто: ни крик ночной птицы, ни голос человека, ни хруст костей падающего дерева. Все было неподвижно, и лунный свет тек неподвижными ручьями по измятой человеческими ногами траве, между могильными курганами сучьев, тек и исчезал в глубине еще не тронутого топорами леса.

— Ты карауль! — шепотом сказал Андрейка.

— Хорошо.

Согнувшись, Андрейка бесшумно скользнул к темневшему на вырубке дереву; его круглый срез светлел в траве, словно упавшая на землю, полупогасшая луна.

Павлик стоял, ждал. Мягкий стук обмотанного тряпкой молотка показался ему громким, как удары колокола, — казалось, их услышишь за несколько верст. И действительно, в ответ на этот стук тревожно залаял на пасеке Пятнаш.

— Скоро? — громким шепотом спросил Павлик.

— Гнется, собака, — донесся приглушенный ответ.

Еще несколько ударов, как удары колокола, упали в неподвижную тишину. Луна светила Павлику в спину, его темная тень, изломанная неровностями травы, лежала перед ним на. земле…

— Готово! Пошли! — шепотом сказал Андрейка.

На сеновале, прижавшись лицом к теплому плечу Андрейки, Павлик много раз спрашивал себя: а как бы отнесся ко всему этому отец, если бы узнал? Ведь ему тоже жалко лес, а он сам помогает его рубить, — значит, так надо, значит, так лучше?

И впервые за эти долгие тревожные дни Павлик почувствовал, как он стосковался без отца, как трудно ему без прикосновения отцовской ладони, без его сдержанной суровой ласки. Когда же он наконец вернется?

Уснули мальчишки только на рассвете и проснулись с первыми лучами солнца. О чем только они не переговорили в эту долгую ночь! И воспоминания, и надежды, и мечты, все самое дорогое и заветное, что было у каждого из них, все, ради чего хотелось и стоило жить, еще не осознанные, неясные стремления — все доверили они друг другу в эту первую ночь дружбы. И хотя они были очень разные, хотя и жизнь, и мечты, и надежды у них не были сходны, ничто не мешало им понимать и любить друг друга.

Синяя ночь летела над землей; текла, пересекая небо, серебряная река Млечного Пути; падали звезды. Черный силуэт пожарной вышки вонзался в зеленоватую, прозрачную твердь неба.

Сонная земля тихо спала, и тревожный вопросительный лай Пятнаша не мешал ей, как не мешал редкий, пронзительный крик ночной птицы и человеческое слово, сказанное во сне.

Рано утром мальчишки обошли просыпающийся лагерь лесорубов, посидели у одного из костров, прислушиваясь к вялым после сна голосам людей, к дребезгу колес, — это к локомобилю возили воду. Издали посмотрели на «свое» бревно; оно лежало так же, как лежало вчера, — никто ни о чем не догадывался, никто ничего не подозревал.

— А вдруг пила не заденет гвоздь? — шепотом спросил Павлик. — Ведь может быть так?

— Может, — после небольшого раздумья согласился Андрейка. — Дураки мы с тобой. Надо было не один гвоздь…

Весь день провели они на лесосеке возле пилорамы. Но теперь, глядя на сверкающие круги пил, слушая их визг, они утешались мыслью, что, может быть, скоро все это кончится.

Кланю в этот день они не отгоняли от себя, она ходила за ними как привязанная и иногда с удивлением смотрела на заговорщицкие лица ребят, старалась расслышать их шепот.

— Какие-то вы оба нынче… чудные, — сказала она с обидой. — И шепчутся, и шепчутся… И чего шепчутся? Уйду я от вас лучше…

— Погоди, — удержал ее Павлик. — Скоро…

— Что скоро?

Андрейка с силой дернул Павлика за рукав.

Бревно с гвоздем подвезли к пилораме только после обеда. И когда мальчишки увидели, как укрепляют ствол на тележке, они испугались.

— Уйдем лучше, — предложил Андрейка. — А то догадаются. Вон ты белый какой.

— Ты тоже белый…

Они ушли на кордон и, забившись на кухню, прильнули к окну. Суетившиеся у пилорамы люди мешали все видеть, но по визгу пилы было слышно, когда она входила в дерево: визг становился мягче, глуше.

Медленно тянулись минуты. Одна. Другая. Третья.

Но вот что-то ударило в воздух тугим звоном, раздались громкие голоса, отчаянной матерной бранью начал браниться Афанасий Серов. Тесной кучкой сгрудились у пилорамы рабочие. Отдельные, громко сказанные слова долетали до кордона. Мальчишки переглядывались, не в силах удержать счастливую улыбку, чувствуя, как какая-то радостная сила поднимает их над землей.

— Пойдем? — спросил Павлик.

— Лучше не надо.

Но радоваться пришлось недолго. Афанасий Серов и механик куда-то торопливо ушли и через полчала вернулись с новой пилой.

— На склад ходили, — догадался Павлик.

— Ну да! У них там, наверно, много…

Только часа через два мальчишки осмелели подойти к пилораме. Однако никто не обратил на них внимания, механик решил, что история с гвоздем — случайность. Пила, у которой были выщерблены четыре зуба, валялась прямо на земле недалеко от локомобиля. Присев возле нее на корточки, мальчишки с ненавистью рассматривали блестящую металлическую поверхность, отражавшую их руки и лица.

— Чисто тебе зеркало, — сказала Кланя, проводя пальчиком по нагретому солнцем диску. — У-у, зубастая! Подавилась, проклятая?

Потом Павлик предложил пойти на мельницу посмотреть склад — интересно, сколько же у них там запасных пил. Пошли. Но мельница была заперта, на новых дверях висел огромный черный замок. Окошечко было забито досками, и заглянуть внутрь не удалось.

Они посидели у остатков плотины, глядя, как тянутся в воде, увлекаемые течением, длинные зеленые водоросли — русалочьи волосы, слушая стеклянный щебет ручья. Здесь лес стоял еще не тронутый, и странно было думать, что там, откуда они только что пришли, лес вырублен, повален, что там воют пилы и безостановочно тюкают топоры и белый дым поднимается над погребальными лесными кострами.

— А знаешь чего? — шепотом спросил Андрейка, касаясь уха товарища. — Ежели бы спалить. А?

— Что? — так же шепотом спросил Павлик.

— А склад ихний. А?

Павлик вздрогнул и оглянулся на мельницу. Ее бревенчатые стены, сложенные из сухого старого леса, наверно, сгорели бы, как факел.

Мельничка была брошенная, ветхая, никому не нужная, — кто бы стал такую жалеть? Но что-то пугало Павлика в предложении Андрейки — ведь это было уже самое настоящее преступление. «А против кого преступление? — спросил он себя. — Против этого гада Глотова? Против Серова, который разбил голову деду Сергею? Так их и надо».

Андрейка во все глаза смотрел на Павлика, в его синеватых глазах застыло выражение напряженного ожидания. Но говорить им мешала Кланя.

— Ты цветов, что ли, насобрала бы, — сказал Андрейка. — Ишь сколько их.

— Ромашков тут завсегда полно, — отозвалась Кланя, вставая. — Я всем нам венки заплету…

— Вот-вот…

Девочка отошла в сторонку и, мурлыкая себе под нос «Цветик аленький, цветик маленький!», принялась собирать ромашки. А мальчишки смотрели друг на друга и не решались продолжить страшный разговор.

В стороне дороги послышались голоса, скрип тележных колес, ленивое понукание.

— Кто это?

Из-за деревьев показались две телеги, возле которых шагали возчики, следом за ними катился тарантас Глотова. Мальчишки, притаившись, ждали.

Телеги подъехали к мельнице. Глотов еще издали увидел замок на двери и длинно и грубо выругался. На телегах, укрытые рогожами, лежали мешки и ящики, мотки проволоки, круги веревок, инструменты.

Оглядевшись, Глотов заметил ребятишек.

— Ей вы! — обрадованно крикнул он. — А ну, мотайте на лесосеку! Да поскореича! Рыжего этого моего десятника — Серов по фамилии — сюда гоните. Аллюр три креста! По конфетине заработаете. А?

Мальчишки переглянулись.

— Пошли.

Кланя брела сзади, на ходу плетя венок, распевая свою песенку про аленький цветик.

— Это, значит, пайки привезли, — сказал Андрейка. — Теперь мельницу не больно-то тронешь. И сторожей, наверно, поставят, да и так нельзя… потому — хлеб…

Выполнив поручение Глотова, они ушли до вечера на Сабаево озеро, переплыли на свой «Необитаемый остров» и сидели там в шалаше грустные, притихшие, словно больные, даже играть в робинзонов не было ни желания, ни сил.

Что же оставалось делать? Примириться со всем, сесть сложа руки и с бессильной горечью наблюдать, как одно за другим падают прекрасные деревья, как все ширится вокруг кордона безобразная пустыня, истоптанная лошадьми, вспаханная глубокими бороздами, прочерченными по земле вершинами мертвых дубов, подтаскиваемых к пилораме? Уже метров на двести, а то и на все триста отступил от кордона лес, только кое-где сиротливо зеленели пощаженные случайностью тоненькие рябинки или молодой дубок, еще не достигший рокового возраста, обрекающего его на смерть. Кучи обгорелых сучьев, потерявшая свои живые краски присохшая листва и родничок, забитый лошадиными копытами, — на все это трудно было смотреть без глубокого сердечного волнения, а иногда и без слез.

Кордон, ранее надежно укрытый зеленью леса, теперь безобразно торчал на бугре, рядом с пожарной вышкой и соснами. Кордон теперь казался уродливым, бессовестно обнаженным: стало видно, что это лишенный всякой сказочности и романтичности деревенский дом, старый, с темными стенами, с маленькими подслеповатыми окошками, с заплатанной в нескольких местах крышей. Вместе с лесом от кордона отодвинулись и птицы; теперь по утрам, на заре, не стало слышно серебряных голосов, высвистывающих ежедневный гимн нарождающемуся дню. И августовское солнце, уже, правда, притомившееся за лето, с удвоенной яростью набросилось на новую жертву, до сих пор накрепко защищенную от него зеленым ковром.

Жить на кордоне Павлику сразу стало скучно и тяжело.

Ночи тоже не приносили отдыха и покоя, мальчишки подолгу не могли уснуть, а когда засыпали, им снились тяжелые кошмарные сны: падающие дубы и локомобиль, сам, без помощи лошадей и людей, передвигающийся по лесу, и Глотов в красной, палаческой рубахе, гоняющийся за мальчишками с поломанной иззубренной пилой.

Ночи стали темнее, луна стремительно шла на ущерб, крупно посоленное звездами небо поднялось выше и почернело, душный ветер стучал оконными ставнями, дребезжал стеклом, словно одинокий путник, который просился переночевать.

Через два дня после поломки пилы локомобиль перетащили от кордона вслед за отступившим лесом, — казалось, лес, испуганный, отбежал в сторону, а локомобиль догонял его, выдыхая белые горячие клубы пара, сверкая своим единственным глазом, в котором трепетала у красной черты тоненькая черная стрелка.

Первую партию клепки, несколько сот тюков, уже отвезли на пристань, чтобы отправить ее дальше, — мальчишки не знали точно куда, но знали, что куда-то очень далеко, за границу, в страны, где много винограда и где делают из него вино. Правда, Глотов, глубокомысленно морща брови, раза два принимался рассказывать лесорубам, что в новых дубовых бочках, вино получается «куда как хуже», чем в старых.

— Но ведь и, то сказать надо, — важно говорил он, — одними старыми теперь не обойтись. Вина требуется много. В других-то странах — не у нас. А? Ето у нас, можно сказать, жрать нечего, а там не то хлеба, а етих вин всяких реки текучие! И хотя там революций и не было и всякая, как говорят наши товарищи, подлая кровавая буржуазия у власти пребывает, однако же вина — не в пример нашим. А? Шампанское, скажем, или там мускат. — Закрыв глаза, он умиленно целовал кончики своих пальцев. — Мечта, амброзия, горизонт!

Да, смотреть на все это было тяжело. И все-таки каждый день, как только просыпался лагерь лесорубов, мальчишек неудержимо тянуло туда, невозможно было чем-нибудь отвлечься, заняться чем-то другим, чтобы хоть на время позабыть о гибели леса. Они подходили туда, где шел лесоповал, где с глухим и уже мертвым стуком падали на землю зеленые богатыри; часами стояли возле пилорамы, загипнотизированные деловитым воем пил.

Деда они видели только издали. Он осунулся, почернел, сгорбился. Не выпуская из рук берданки, старик караулил свою пасеку и огород, с которого по ночам лесорубы воровали картошку. Домой дед не приходил, и бабушка Настя, жалея его и украдкой плача, носила ему и Пятнашу еду. Она очень боялась, что собаку вот-вот отравят, как это бывало уже несколько раз раньше, когда мужики из Подлесного злились на деда Сергея. «Тогда и пасеке, и огороду, а стало быть, и нам — конец», — вздыхала она.

Много раз мальчишки принимались обсуждать, что надо сделать, чтобы помешать работе лесорубов, чтобы приостановить истребление леса. Они мечтали, что падающим деревом убьет Глотова, который для них был олицетворением зла, им хотелось натравить на него собаку, хотелось украсть у деда берданку и откуда-нибудь из-за куста застрелить этого самодовольного человека. Но они сами понимали, что все это несбыточно, невыполнимо. А забивать гвозди в стволы деревьев они не решались, на этот раз механик обязательно догадался бы, что это не случайность, а умысел. Да это ничего и не меняло: на складе было много запасных пил.

Но однажды у Павлика мелькнула догадка — словно молния пролетела в мозгу. Проводя по нескольку часов ежедневно возле локомобиля, он не мог не заметить, как много внимания уделяют кочегар и механик поведению черной стрелки манометра; именно этот ее трепет, как казалось, управлял всей жизнью локомобиля, — это был не глаз, это было сердце машины, самая уязвимая и самая необходимая ее часть, как раз то место, куда следовало нанести удар. Да и защищено это место было только стеклом, разбить которое не представляло труда.

Невозможно рассказать, какое волнение охватило мальчишек, когда эта мысль овладела ими. Вот оно — то, что они так жадно искали, вот где был секрет спасения и победы. Теперь надо было только выбрать ночь потемнее, понадежнее, дождаться, когда у локомобиля никого не останется, и — тогда все! И как это они раньше не догадались? Ведь можно было спасти столько леса! С совершенно новым, трудно объяснимым чувством смотрели они на ненавистный локомобиль: он был уязвим, его можно было сломать.

— Только надо узнать на складе: может, у них и манометр запасной есть, — предложил Павлик.

Кое-как отделавшись от Клани, мальчишки захватили топорик и быстро пошли к мельнице. Они знали, что теперь там всегда есть человек, пилоточ Алексей, — на его обязанности лежала точка пил и охрана склада.

Когда подходили к мельничке, еще издали услышали характерное повизгивание подпилка по металлу, — Алексей точил пилы.

Укрепив зубчатый диск в специальном станке, он с утра до вечера размеренно ширкал подпилком по притупившимся о древесину зубьям пил. Босой, белобрысый, с сальными, давно не мытыми волосами, подхваченными тоненьким ремешком, чтобы не падали на глаза, он, согнувшись и расставив ноги, стоял над пилой; на его синевато-бледное лицо снизу падали отраженные пилой полосы света, как будто наклонялся он над быстро бегущей водой. Был он болезнен и худ, замасленная рубашка, казалось, вот-вот порвется на острых плечах, на угловатых, ритмично двигающихся лопатках.

— Здравствуйте, дядя Алексей, — несмело поздоровались мальчишки.

Выпрямившись, он посмотрел на ребят, и больное лицо его посветлело: где-то там, откуда он пришел в Стенькины Дубы, остался у него сын Николка, их ровесник. Но ответил он с нарочитой грубостью:

— Здравствуйте, коли не шутите. Чего заявились? Чай, знаете, наш-то Живоглотов не велит к складу никому подходить.

— Нам бы, дядя Алексей, топорик вот только подточить. Мы быстро. А Живоглотов там — на делянке…

Алексей помолчал, исподлобья разглядывая ребятишек, отирая пот.

— Ну, точите.

Точило стояло возле самых дверей мельнички, а двери были широко открыты. Оттуда пахло прелью, птичьим пометом, машинным маслом. На грубо сбитых полках, тянувшихся вдоль стен, лежали инструменты, под полками — мотки упаковочной проволоки, на стенах — круги веревок, лошадиная сбруя. Поперек всей мельнички тянулась новая дощатая перегородка; прорезанная в ней дверь, окованная железными шинами, была заперта на два замка.

— А там что, дядя Алексей? — спросил Андрейка.

— Пайки, чего же еще?

— А инструментов там никаких нету?

— Нету.

Павлик крутил точило, из-под лезвия топорика летели огненные веера брызг, плескалась в корыте точила грязная ржавая вода.

Но смотрели мальчишки не на топор и точило, а в глубину склада. Кое-как наточив топорик, постояли на пороге мельнички, внимательно рассматривая все, что там хранилось. Ничего похожего на манометр не было.

Поблагодарив Алексея, ушли.

Ночь наступила неожиданно холодная, ветреная — повеяло дыханием недалекого осеннего ненастья. Лохматые, стремительно летящие тучи закрыли луну и звезды — словно сама природа одобряла мальчишеский замысел, словно небо было заодно с ними.

Спустившись с сеновала, посидели на завалинке кордона, внимательно вслушиваясь в ночные шорохи. Лагерь спал. И, как всегда, кто-то бормотал и стонал во сне, кто-то громко храпел. Болтали-звенели колокольчики стреноженных лошадей, пасущихся на опушке, где-то далеко-далеко, наверно в Подлесном, злобно и хрипло лаяла собака.

Стараясь не шуметь, мальчишки подобрались к локомобилю. От его черной туши еще веяло теплом. Едва заметно, смутно и тревожно блестело в темноте стекло манометра. Мальчишки понимали, что недостаточно только разбить стекло, надо разбить самый циферблат прибора, сломать стрелку, — значит, ударить надо несколько раз. Еще с вечера приготовили они орудие: насадили на длинную рукоятку Андрейкин молоток — иначе ни один из них не дотянулся бы до манометра.

Возле локомобиля тоже посидели, притаившись, несколько минут, вслушиваясь в ночную тишину, которую не нарушали, а, казалось, углубляли сонное бормотание лагеря и шум недалекого леса. Иногда чудились чьи-то сторожкие шаги, и тогда мальчишки замирали, готовые бежать. Но шли минуты, и оказывалось, что это не шаги человека, а шорох ветра в ворохе сучьев, сухой шелест брезентового тента, стук их собственных перепуганных сердец.

— Давай я первый, — шепотом предложил Павлик.

— На.

Размахнувшись, Павлик изо всех сил ударил молотком по смутно видимому черному блеску стекла. Звон брызнувших в темноте осколков показался ему оглушительнее удара грома. Они отбежали в сторону и легли на землю — не было сил бежать дальше. Казалось, совершенно немыслимым, чтобы никто не услышал этого звона, этого удара. Медленно тянулись минуты, но никто не бежал к локомобилю, никто не кричал, не поднимал шума. Тогда они снова ползком вернулись к локомобилю.

И утро, впервые за все это лето, выдалось пасмурное. Обещающие дождь тучи заклубились на западном краю неба, темно-синие, тяжелые, освещенные то желтыми, то голубыми беззвучными всполохами молний, несущие прохладу истомленной зноем земле. Как никогда, громко и тревожно кричали над разоренными гнездами птицы, кричали и летали кругами над поверженными деревьями, над зелеными кучами сучьев, над развалинами своего птичьего мира.

Мальчишки всю ночь ни на минуту не могли уснуть. Обоих колотила нервная дрожь, обоим казалось, что утром каким-то образом обнаружится, кто разбил манометр, что Глотов и Серов изобьют, искалечат их. И все-таки они ни в чем не раскаивались, ни о чем не жалели, и, если бы завтра, чтобы спасти от гибели лес, пришлось повторить опасный ночной поход, они сделали бы это не задумываясь.

Локомобиль теперь стоял довольно далеко от кордона и с сеновала не был виден, но лагерь лесорубов, так и оставшийся на прежнем месте, шалаши и костры, около которых возились в сером свете утра женщины, можно было хорошо разглядеть.

Теперь утро начиналось с получения пайка теми, кто проработал вчерашний день. Еще затемно люди приходили к мельнице и здесь ждали, словно боясь, что заработанное за вчерашний день может пропасть.

Глотов, живший в Подлесном в доме попа Серафима, приезжал всегда ровно в половине шестого, важно щелкал крышкой часов и, отперев мельницу, принимался сам или поручал Серову выдавать пайки: маленькую кружечку муки, щепотку соли и через день по крошечному кусочку бекона. Получившие паек лесорубы торопливо возвращались к шалашам, разводили костры, подмешивали к полученной муке траву, измельченную дубовую кору, опилки и пекли лепешки. Или варили в черных прокопченных котелках жиденькую затируху и, обливаясь потом, хлебали ее с лепешками из лебеды. У всех дрожали от слабости руки, глаза с завистью смотрели в чужую посуду, на чужие узелки и котомки. В лагере вместе с отцами и матерями теперь жило много детей и, хотя многие из них работали целыми днями, помогая взрослым, Глотов пайки на них не давал. «Которые несовершеннолетние, тем не положено. Для них американскую столовую откроют, — строго говорил он в ответ на все просьбы лесорубов. — И опять же я не господь бог с пятью хлебами!»

Но в это утро, которое для мальчишек могло окончиться очень плохо, Глотов пайки лесорубам выдавать не стал. Еще на полдороге в Стенькины Дубы его встретил перепуганный Афанасий Серов и рассказал о ночном происшествии, — мальчишки наблюдали за этой встречей из глубины леса. Они стояли в кустах далеко от дороги и не могли слышать всех слов Глотова, только отдельные визгливые выкрики подрядчика долетали до них.

— Я им покажу! — закричал он под конец, вставая в тарантасе. — Садись!

Серов прыгнул в тарантас, а Глотов, вырвав кнут у старичка извозчика, изо всей силы хлестнул лошадь. Испуганная, она рванулась так, что Глотов повалился назад, на Серова. Мальчишки побежали следом.

По пути Глотов заехал на мельницу, где его уже ждали лесорубы, — они сидели и лежали в траве возле плотинки, а пилоточ Алексей сидел у входа в склад с ружьем на коленях. Заслышав дребезг пролетки, лесорубы встали, и многие из них поснимали картузы и шапки, еще издали кланяясь подрядчику.

Осадив на всем скаку лошадь, Глотов, багровый от ярости, стоя в тарантасе, закричал:

— И-еэй, вы! Дармоеды! Нынче пайков давать не стану! Кто манометру разбил, покалечил машину? А? Что же теперича я должен в город скакать, два дня терять? А мои-то дни — не ваши. Найдите мне злодея этого, кому работа наша не по нутру, — я ему глаза выцарапаю! Без манометра взорвет паром машину к чертовой вашей бабушке! А? — С силой он толкнул кулаком в спину подводчика. — Давай на лесосеку!

Прыгая на корнях деревьев, тарантас покатился по лесной дороге. За ним потянулись лесорубы, бранясь и охая, грозя неведомо кому, потихоньку ругая Глотова.

— Это как же выходит? Вчера целый день работали, а пайка нету? Разве мы виноваты с этой манометрой?

— Да и где она, эта манометра проклятая?

— На машине вроде…

— Круглая этакая…

— Со стеклышком.

Позади всех, растерянно и жалобно оглядываясь на склад, брел вместе со своей Мариамкой Шакир, — вишневоглазая, черноволосая девочка была прозрачная и тоненькая, как восковая свечка. В свободной руке она несла помятый алюминиевый солдатский котелок. Иногда робко поглядывала снизу вверх на отца.

Павлик и Андрейка вышли на дорогу вслед за толпой лесорубов и остановились, не зная, что делать, прислушиваясь к голосам. Могли ли они думать, что так повернется их ночной поступок? Ведь они не намеревались причинить зло этим несчастным, они не хотели никого обидеть, кроме Глотова и Серова, они хотели защитить лес — и только. А теперь рабочие, их худые, прозрачные, как вот эта Мариамка, детишки будут несколько дней голодать, жевать конский щавель или столбунцы и просить даже во сне: «Мамка, хлеба».

Мальчишки ни слова не сказали друг другу, но чувствовали одно и то же — вину перед этими людьми, угрызения совести, страх перед будущим. А потом ведь, в конце концов, все оказалось бесполезно: Глотов сегодня же поедет сам или пошлет кого-нибудь в город, и самое большее через два дня все снова будет по-старому. Зачем же была нужна тяжелая, полная напряжения и страха ночь, которая, казалось, была длиннее целого года?

Павлику хотелось плакать, он сам не мог понять почему, — вероятнее всего, от неожиданной жалости к этой незнакомой ему худенькой девочке, к ее тоненьким, как прутики, рукам. Вспомнились ему и «безрукий собака», и грибы-поганки, растоптанные лаптями деда Сергея, и мальчишки, дерущиеся на пристани из-за арбузной корки, и многое-многое другое — все человеческие несчастья, с которыми столкнула его жизнь в течение последних недель.

Когда мальчишки пришли на лесосеку, вокруг локомобиля стояла толпа. Механик, кочегар и Глотов о чем-то совещались у разбитого манометра. Глотов зло кричал, черные блестящие усы его топорщились, глаза сверкали в узких прорезях век, точно отточенные лезвия.

Механик принялся отвинчивать искалеченный манометр, а Глотов повернулся лицом к молчащей, удрученной толпе.

— Как сказал, так и будет: два дня без пайку посидите! А? Я вас выучу хозяйское добро беречь… — Злыми, острыми глазами обвел он ряды стоявших вокруг лесорубов. И вдруг оживился, жестокая и в то же время довольная усмешка тронула его губы. — Слушайте сюда! Фунт муки дам тому, ежели укажет, кто покалечил манометру! А? — Повеселевшими, ожидающими глазами он требовательно всматривался в лица лесорубов.

Все молчали.

— Два фунта! — крикнул Глотов.

Толпу качнуло невидимым ветром из стороны в сторону, вздох вырвался сразу из сотен грудей.

— Три! — крикнул Глотов. — Три фунта!

И тогда сквозь толпу, таща за собой за руку дочку, стал протискиваться к Глотову Шакир.

— Я скажу… я… — торопясь, повторял он, словно в бреду, расталкивая людей.

Павлик и Андрейка в ужасе переглянулись: неужели видел? Надо было немедленно бежать, спрятаться, но ноги не шли. А Шакир пробрался к самому локомобилю и встал лицом к лицу с Глотовым.

— Три фунт дашь?

— Сказано: дам! А?

Шакир повернулся и показал куда-то в сторону — на кого он показывал, Павлику мешала видеть толпа.

— Он…

И вся толпа повернулась, как один человек, и расступилась, давая Глотову увидеть преступника. К толпе лесорубов с неизменной берданкой за плечами шел дед Сергей, шел не торопясь, спокойно, не слыша, что говорилось у локомобиля, шел навстречу враждебному молчанию, навстречу жестокости, которая должна была вот-вот совершиться.

У Павлика остановилось сердце. Он оглянулся на Андрейку — тот стоял белый, словно осыпанный мукой, с открытым ртом.

Дед Сергей подошел к локомобилю, и толпа молча раздалась, пропуская его, и снова сомкнулась.

— Чего стряслось? — спросил дед. — Аль зарезало кого? У Глотова дрожали пунцовые щеки, дрожали нафабренные усы, — казалось, он сейчас бросится на деда и убьет его.

Но он только протянул трясущуюся руку к манометру и высоким, визгливым фальцетом спросил:

— Твоя работа, зверь лесной?!

Дед посмотрел на манометр, на Глотова, потом обвел взглядом ненавидящие, исступленные лица стоявших кругом, и только тогда пахнуло на него холодом надвигающейся беды.

— Чего, чего? — растерянно спросил он, пятясь.

— Твоя, спрашиваю, работа, змей ползучий? — грудью наступая на него, еще более высоко и звонко крикнул Глотов. — Ты манометру покалечил? А? Я людям работу даю, от голодной смерти спасаю, а ты их хлеба лишаешь? Да знаешь, я тебя в тюрьму…

— Какой еще тюрьма? — хрипло закричал Шакир. — Своя рука душить нада! Костра жечь такой злой человек нада!

Серов, стоявший позади деда Сергея, обеими руками схватил за дуло берданки и, скривив рот, рванул к себе. Дед перегнулся назад, веревка, на которой он носил берданку, соскользнула с плеча. И сразу десятки рук протянулись к деду, схватили. Кто-то завизжал, замахнулся палкой.

И тут Павлик не вытерпел, какая-то невидимая сила сорвала его с места и толкнула вперед.

— Не трогайте дедушку! — закричал он. — Это я сделал!

Позже, в течение всей своей жизни, оглядываясь на этот день, Павлик не мог определить и назвать чувств, владевших им тогда. Здесь было и возмущение человеческой несправедливостью, и ненависть к таким, как Глотов и Серов, и сожаление к Шакиру, и любовь к деду Сергею. Он не рассуждал тогда, он был, как говорят в народе, «не в себе», он сам не понимал, что делает. Но он не мог оставаться неподвижным, не мог оставаться в стороне, когда кого-то другого собирались бить, а может быть, и убивать за то, что он, Павлик, сделал. Его крик остановил тех, кто схватил деда. Еще не видя мальчишку, они повернулись на этот крик, и жестокая ненависть, которую они только что испытывали к деду, сменилась злобным недоумением, растерянностью.

Расталкивая лесорубов, Павлик пробивался к локомобилю. На него оглядывались, перед ним расступались совсем так же, как минуту назад расступались перед дедом Сергеем. Глотов и Серов, уже предвкушавшие расправу толпы с лесником, смотрели на Павлика с ненавистью. А дед Сергей, вероятно почувствовавший на своем лице холодное дыхание смерти, смотрел с изумлением и со странной, еще как бы не осознанной благодарностью.

Оказавшись в кругу озлобленных людей, увидев близко перед собой разъяренные, налитые кровью лица подрядчика и десятника, Павлик вдруг понял, что он делает. Но отступать было поздно, да и мальчишеская гордость и воспоминание о маме, которая требовала, чтобы он всегда говорил правду, не позволяли ему отступать. И он повторил, на этот раз срывающимся голосом:

— Это я разбил…

Несколько мгновений было совершенно тихо, только лошадь, впряженная в тарантас Глотова, мотая головой, звенела удилами.

— Врет! — крикнул Глотов. — Ето он врет, гражданы! А? Ето он деда своего выгораживает! Гляньте-ка, ему и не достать до манометры!

— А я молоток на длинную палку надел! — глухо ответил Павлик.

Глотов помолчал в замешательстве, сердито взбивая тыльной стороной ладони свои сверкающие усы. А Павлик, исподлобья глядя на него, почему-то вспомнил, как этот хам лежал, не снимая сапог, на бабушкиной кровати.

— Чего теперича с этим ублюдком делать, гражданы? А? — спросил Глотов. И вдруг, наклонившись, схватил двумя пальцами ухо Павлика и принялся крутить его и рвать.

Павлик закричал. Этот крик словно разбудил заснувшие на время чувства голодных, потерявших работу людей.

— Убивать таких!

— Гнида городская!

— Понаехали тут!

— На дереву его!

Павлик кричал не своим голосом — и от нестерпимой боли, и от страха, и от бессильной ненависти к Глотову.

Трудно сказать, чем бы окончилась для него эта минута, если бы вдруг чей-то зычный и властный голос не крикнул над толпой:

— А ну — отпусти хлопца!

Пальцы Глотова разжались, и сквозь слезы Павлик увидел лицо того самого «страшного матроса», с которым он ехал в поезде, знакомое лицо в крупных оспинах. Это лицо качалось высоко над головами толпы, и Павлик не сразу догадался, что матрос приехал верхом.

Не слезая с седла, матрос въехал в толпу, и люди, сразу присмирев, отступали перед каждым шагом лошади. На этот раз матрос был одет в легонькую кожанку и защитное галифе, на голове — сбитая на затылок, чуть набекрень, кожаная фуражка с черным пятнышком на месте бывший кокарды. На портупее через плечо — наган в желтой потертой кобуре.

Павлик с такой стремительностью рванулся навстречу своему избавителю, что чуть было не угодил под копыта. Матрос, прищурившись, всмотрелся в него.

— А-а-а-а! Вроде бы знакомый? Музыкант? — И, строго сведя брови, повернулся к Глотову. — За что его? Украл?

Еще вздрагивающее от ярости лицо Глотова изобразило заискивающую улыбку.

— Здравствовать изволите, товарищ начальник…

— За что?!

— Так, изволите видеть, поучить хотел малость. Ночью взял мерзавец да и разбил манометру. Теперь, не считая стоимости, убытку неисчислимые рубли понесу… И народ вот без пайку сколько дней останется…

Матрос поправил кобуру нагана, усмехнулся:

— Ага! Стало быть, это ты и есть Живоглотов?

— Глотов моя фамилия, смею заметить, — показывая мелкие зубы, поправил подрядчик.

— В народе тебя больше Живоглотовым величают… — Матрос нагнулся с седла к Павлику: — Ну, ты скрипач, не робь! Греби до дому…

Павлик посмотрел на своего спасителя с благодарностью.

— А они и деда хотят бить! — сказал он.

— Которого деда?

— А вот моего, который лесник…

— Ага! Стало быть, это вы с ним письмишко к Советской власти царапали?

Дед выпрямился, обернулся к стоявшему позади Серову и с неожиданной силой вырвал у него свою берданку.

— Я писал тебе письмо, начальник, — зло сказал он. — Гляди, какую пустыню тут эти живоглотовы уделали. — И повел в сторону вырубки рукой.

Матрос огляделся, покрутил головой, вздохнул.

— Н-да! — Потом посмотрел на людей. — Ну, об этом у нас с тобой, батя, особый разговор будет. Ведь и то сказать надо: народишко-то кормить требуется. Оголодали.

Глухой ропот возник где-то в задних рядах толпы, прокатился по рядам, колыша и качая их.

— Кормить! За вчерашний день, который работали, отдавать не хочет! За манометру эту!

— Как это не хочет? — переспросил матрос.

— Не дает, и вся недолга! Он тут сам себе и царь, и бог, и Советская власть! Чего хочет, то и творит.

Матрос не спеша вытащил из кармана кожанки черный кисет, оторвал клочок засаленной газеты, свернул папиросу. Щелкнула зажигалка, матрос нагнулся к трепетному огоньку, до ям в щеках затянулся дымом.

— Успокойтесь, граждане! — сказал он, с каждым словом выдыхая клуб дыма. — Сейчас паек выдадут…

Щеки Глотова еще больше налились кровью.

— Так ведь, товарищ начальник…

Но матрос гаркнул на него во весь голос:

— Молчать! Я тебе не товарищ, живоглот! Я вот погляжу, как ты тут хозяйствуешь! Ежели дед правду писал, ежели молодняк зазря губишь, я тебя так оштрафую — до смерти Василия Гребнева не забудешь! Давай пайки людям! Ну-у!

— Так я и сам… Я попужать только, чтобы они, значит, добро хозяйское берегли…

— Я сам погляжу, как ты советское добро бережешь! — погрозил Гребнев, слезая с седла. — Я тебя выучу правильной жизни!.. Айда со мной, дед! И ты, малец, айда… Э, да он тебе, собака, до крови ухо порвал! — И опять повернулся к Глотову, на побелевшем лице стали ярче видны редкие крупные оспины. — Я тебя, живоглот, под суд! Под суд! Якорь твоей матери в глотку! Падаль буржуазная!

— Конешно, ты мне человек чужой, я тебя первый раз вижу, — говорил дед, отставляя свою щербатую, с синими цветками чайную чашку. — Но, невзирая, душа моя сама к тебе бегом бежит, потому вижу: человек ты наш, свойский и все до тонкости понимать можешь… А они, Глотовы, что? Вроде злой травы, которая полезный злак душит, и в том вся ее подлая жизнь. На месте Советской власти я бы этих поганцев — к ногтю, и всё…

— Милый ты мой старик, — отвечал матрос, кладя свою темную руку на руку деда Сергея. — У Советской-то власти у самой за этот лес сердце кровью обливается. А чего делать? Кто для нее, для власти нашей, важней: дерево иль человек? Само собой — человек. Вот одолеем разруху, а следом новые леса садить начнем… И к тому времени, как твой музыкант вырастет, здесь новый лес шуметь должен. И это, скажу еще, — прямое твое дело.

Мягко мурлыкал самовар, пар прямыми горячими столбами взлетал к потолку. Бабушка Настя сидела напротив гостя, сложив на груди руки, смотрела с надеждой, с радостью. В лагере лесорубов было тихо — ушли получать паек. Погода разгулялась, и солнце снова осветило землю, но уже не такое злое, как вчера, словно и оно тоже отдохнуло за одну пасмурную ночь.

А Павлик пристроился рядом с матросом, пил, как все, чай с морковным «сахаром» и думал… Вот он, этот матрос, который играл на фальшивой гармошке и пел про гибель «Варяга», у которого на руке — синяя татуированная женщина и слова, вывязанные корабельным канатом: «Весь мир пройду, а тебя найду», — разве Павлик мог угадать, что этот человек спасет ему и деду жизнь, — ведь убили бы! — что он, несмотря на внешнюю грубость, такой добрый и душевный? Вот и ему жалко лес, но ему жалко и людей, и он тоже ненавидит глотовых и Серовых, этих жуликов, которые все еще сосут из народа кровь — каплю за каплей. А интересно, где его любовь, где та, в сиреневой юбке, которая сказала про мамино платье: «Як риза Христова»? Павлику очень хотелось спросить про нее, но они с матросом еще не были такими большими друзьями, чтобы можно было задавать подобные вопросы.

Павлик думал еще о том, что Василий Гребнев, наверно, побывал во многих странах, пересек не одно море, а может быть, и океан, он видел города и земли, сами имена которых звучат в мальчишеских ушах как манящая, далекая музыка: «Гонолулу, Цейлон, Мадагаскар!» Он, наверно, ходил по улицам Неаполя и Мадрида, а в это время его корабль, этакая белопарусная птица, стоял у белых от пыли и зноя набережных, по которым проходили смуглые люди в ослепительно светлых под солнцем одеждах и широкополых шляпах. Павлик не раз видел на Неве военные корабли, дредноуты и крейсеры, и понимал, что как раз на одном из таких кораблей служил военный матрос Гребнев. Но Павлику почему-то хотелось видеть Гребнева на капитанском мостике парусника, который мчится по штормовым волнам, как белая чайка, — это было почему-то ближе и дороже мальчишескому сердцу.

Павлик смотрел на сильные руки матроса с синими якорями у основания больших пальцев и завидовал этим рукам: они, наверно, умели вязать морские узлы, гарпунить китов, управлять парусом и штурвалом огромного океанского корабля, они привыкли к холодной жестокости рукоятки нагана. Вот бы ему, Павлику, такие руки — ни один Глотов не обидел бы тогда.

А Гребнев и дед Сергей, все больше проникаясь доверием и симпатией друг к другу, продолжали свой неспешный разговор, и их слова текли в сознании Павлика рядом с его думами, с его мечтами, — так текут иногда рядом, сливаясь и не сливаясь, два ручья.

— Ты же учти, батя, — говорил Гребнев, с требовательной и грубоватой лаской поглядывая в виновато косящий дедов глаз, — пойми, сколько хороших людей полегло и на империалистической, и на гражданской, кто их только не бил? Тут тебе и Деникин, и Колчак, и Врангель, и Краснов, и всякие французские, английские и американские генералы и адмиралы, тут тебе кровавый пес Пилсудский. В одном, скажу тебе, Киеве, когда его отбили у белополяков, пришлось заказывать несколько тысяч гробов, чтобы похоронить, кого они порубали, замучили насмерть во всяких своих контрразведках. А ведь мертвили они лучших, тех, кого боялись! Как ты понимаешь?

— Господи боже мой, — вздохнула бабушка Настя, и ее добрые глаза, сверкнув от слез, с мольбой поглядели на иконы.

Павлик слушал и смотрел в окно: возле своих шалашей лесорубы торопливо разводили костры, подвешивали над огнем посуду с нищенской баландой, а возле каждого костра стояли тонконогие, пузатые детишки и с неотрывной жадностью смотрели на котелки.

Посмотрел в окно и матрос.

— Вот заради этих пацанов и болеет душой Советская власть, — грустно и с болью сказал он. — И в Питере голодают они, и в Москве, где хочешь. И взрослые голодают… Сам Ленин фунт хлеба на день получает. — Матрос поднял высоко над головой желтый от табака палец — Ленин!

Дед посмотрел с недоверием.

— Ну, это, положим, ты врешь, Василий. Не может такого быть. Чтобы ему да…

— А вот может! — перебил Гребнев. — Ему, конечно, со всех сторон присылают, кто хлебушка, кто маслица, кто меду. Потому — вождь! А он все это — детским садам! Вот он какой человек, мировой наш Ильич. Совесть у него вот какая чистая да громадная, не может масло да мед жевать, когда кругом детишки с голоду заходятся. Потому и решился он леса эти продать на вырубку — детей жалко…

Павлик слушал слова матроса, и ему было обидно, что сейчас здесь нет отца, что он не слышит этого разговора.

Ведь и отец очень любит лес и ему трудно «подымать на него топор», как говорит бабушка Настя, — ему тоже нужно было бы послушать этот рассказ о Ленине.

Прищурившись, Гребнев посмотрел в окно, полез в карман.

— Истомился я, дед, без курева, а у вас в доме, видать, не положено. Ну да ладно, потерплю малость…

— А вот еще непонятное мне дело, — раздумчиво растягивая слова, чуть смущенно заговорил дед. — Вот, скажем, АРА эта. Только што воевали мы с ними, а тут на тебе: у нас беда, и они с помощью… Стало быть, не вредные они? И, может, вся война промеж нас зазря была? А?

— Эх ты, лесная душа, — усмехнулся матрос, высоко вскидывая левую бровь. — Ты что же думаешь: это в самом деле от доброго сердца они? А этого не хочешь? — И кукиш с синим татуированным якорем протянулся к носу деда Сергея. Рябое лицо матроса потемнело, стало жестким. — А ежели я тебе объясню, что эта самая АРА в девятнадцатом и двадцатом году во всю силу помогала Деникину и Врангелю, самым нашим врагам? Тогда как? Ежели она, эта самая АРА, помогала кровавой гадине Пилсудскому, когда он в прошлом году на Украину ворвался и кровью ее до последней сажени окропил? Тогда как? А? Вот и понимай!

— Не понимаю, — после недолгого молчания развел руками дед.

Гребнев усмехнулся, потер ладонью щеку.

— И я, прямо тебе скажу, Павлыч, не сразу понял. А вот приехал в губком, сюда то есть, на место, тут мне все карты и выложили… И чтобы тебе стало ясно, что к чему, я тебе, что знаю, перескажу…

— Ну-ну, — сцепляя на столе руки, наклонил голову дед. И повернулся на мгновение к бабушке Насте: — А ты бы, старая, еще самоварчик согрела. Да на пасеку сбегай, вот тебе ключ от омшаника. Там в бочонке медку прошлогоднего малость осталось.

— Да подожди ты, — отмахнулась бабушка. — Тоже хочу послушать, что к чему… Не трава тоже.

— Верно, — твердо сказал матрос. — Пусть и бабка послушает. Это каждому нашему человеку знать надо. А чай не уйдет, еще успеем…

Он помолчал, глубоко вздохнул.

— Так вот… Никакой тут доброты ихней нет и не будет. Когда они, значит, увидели, что военной силой нашу республику им на колени не поставить, тут они стали думать-придумывать, с какого бы конца ее побольнее укусить… А знают же: голод у нас. Весь мир об этом знает. Война да разруха до того довели — половина земли не пахана, не сеяна, народ с голоду да с тифов этих разных преждевременно в могилу ложится… Вот они, значит, тогда предлагают нам помощь этой АРА…

— Да какая она из себя, АРА эта? — почти шепотом спросила бабушка Настя, с опаской покосившись на деда: не заругает ли?

Но дед молчал.

— АРА — это, если на наш язык перевести, будет: Американская административная помощь. По ихнему языку: Америкен реляйф администрейшен. Это будто они тем странам от доброты своей помогают, которые войной покалечены.

Матрос залпом выпил остатки остывшего чая, пососал кусочек морковки.

— А какая эта доброта, мы теперь очень даже хорошо знаем. Сначала они всем заклятым врагам нашим помогали, всяким белогвардейцам, Пилсудским да Хорти — есть такая буржуазная гнида в Венгрии… А потом, значит, к нам… Ну, Ленин подумал-подумал: что делать? Жалко ведь народ наш русский или там, скажем, туркменов всяких, которые трудящиеся?… Очень даже жалко! А они, американцы, обещают: дескать, организуем питание миллионов детишек. «Важно для нас?» — думает Ильич. А как же неважно: целые миллионы детишеских жизней спасти можно… Ну и послал Ильич наркома Литвинова в Варшаву, там он с ихним министром встретился — по фамилии Гувер. Подписали они договор. А в договоре что написано? А написано там: разрешается им, американцам, ввезти сюда вместе с продовольствием триста своих представителей да здесь нанять из наших еще десять тысяч человек — по ихнему выбору и усмотрению. То есть, кто им понравится. А кто им нравится — нам-то с тобой, Палыч, уже после войны вот как все ясно. Глотовы им нравятся. И опять Ильич думает думу: пущать или не пущать?… А детишки голодные по улицам ходют, да, глядишь, и помирают. Ну и тут же Ильич телеграмму отбивает Литвинову: подписывай… А сам-то Ильич своей ясной головой уж вот как ясно видит, для чего они к нам лезут. Ну, скажем, хотите помочь — помогайте, как другие страны помогают: скажем, межрабпомгол, комитет путешественника Нансена, Международный Крест Красный. А эти, американцы то есть, уперлись: не пустите наших представителей — не будет вам ни пайков, ни детских столовых…

— Стало быть, и у нас в Никольском столовая будет? — задыхаясь, спросила бабушка, крестясь на иконы.

— Будет… — Матрос помолчал, прищурившись, с неприязнью вглядываясь в висевшие перед ним строгие лики святых. И уже с неохотой добавил: — Ну, вот они и приехали…

— И снова не понимаю я, прости ты меня, глупого, — глухо сказал дед. — Ну чего им вот, скажем, здесь, у нас на Поволжье, требуется?

— Опять скажу: лесная, невинная ты душа! Он пока сюда доедет, по всей России-матушке проедет, все выглядит, где какие заводы стоят, где мосты всякие, где дороги, какие у нас оружия. И как мы живем. Все это в свою книжечку запишет, — ежели новая война, вот как пригодится…

— Вон оно что! — свистнул дед. — Ну, а чего же, опять скажем, интересного тут у нас?

— Чего? А вот, скажем, еду я сюда и интересуюсь, где этот самый Кестнер-американец, который к вашей рубке приставлен? Ну и узнаю: вверх по Волге подался. Зачем, спрашивается? А там у нас неподалеку патронный завод огромаднейший… Вот он и поедет, и поглядит, и в свою книжку запишет. А то, глядишь, и человечка какого из бывших встренет… Мало ли еще их, врагов Советской власти, по всяким норам прячется, ждут не дождутся своего часа… Они же, кто против нашей власти, — друг другу братья кровные. Глотов приехал сюда, где живет? У попа. А поп этот — первая контра, как мы открыто говорим: опиум для народа… — И опять Гребнев с неодобрением глянул вверх, на иконы.

— Значит, изнутря хотят нас подорвать? — спросил дед.

— Вот-вот, — удовлетворенно кивнул Гребнев. — И за ними вот какой наш пролетарский глаз нужен. О чем я тебя и прошу: гляди. А их, Серовых да Глотовых, не бойся — мы тебя в обиду не дадим.

Гребнев встал, поклонился бабушке Насте.

— Спасибо вам, мамаша.

— Не на чем, миленький… Хлебушек наш, видишь, черненький, с лебедой, да и сахар… — Бабушка горько махнула рукой.

— Вот на том и спасибо. А теперь, дед, пойдем-ка мы с тобой протокол составим. Ежели этот Живоглотов в самом деле молодь губит безо всякой пощады, мы с тобой протокол на него и — штраф… Мы ему каждый дубок загубленный в строку поставим! Пошли…

Все вместе они вышли на крыльцо.

А у крыльца, держа одной рукой ручонку Мариамки, а другой прижимая к груди свою старенькую рваную шляпу, стоял Шакир. Его худое лицо выражало глубокое раскаяние. Как только дед Сергей вышел на крыльцо, Шакир встал на колени.

— Бей! Палка возьми, бей, — со слезами сказал он деду. — Думал — ты. А это он, такой плохой мальчишка, манометра рубил… Ай-яй-яй… Зачем делал? Чтобы Мариамка голодом помирал? Посмотри, какой хороший девочка, какой красивый будет… Зачем умирает? А? Тибе лес жалка, а Мариамка не жалка? Почему такой худой человек, такой злой?!

И Шакир бросил на землю свою шляпу.

Павлик молчал. Что мог он ответить этому странному человеку, стоявшему у крыльца на коленях? Может быть, впервые за все это время он отчетливо увидел события страшного голодного года с другой стороны. Да, не будут рубить лес — и, может быть, эта вишневоглазая, худущая Мариамка умрет. И ее тоже зароют в землю, как маму.

Но ведь это не нужно, это неправда, этого не должно быть. И зачем смерть? Разве это справедливо, чтобы хорошие, красивые и добрые умирали? Зачем? Почему? Ведь вот есть Ленин, который жалеет детей, который не хочет, чтобы умирали Мариамки.

Дед Сергей смущенно покусывал ус и поправлял съезжавшую с плеча берданку. Видимо, и до его сердца, как и до сердца Павлика, вдруг достала косноязычная речь голодного татарина.

Гребнев одним шагом спустился с крыльца, взял Шакира под руку, поднял.

— Вставай, князь, вставай, — шутливо сказал он. — Ты ведь князь?

— Вси татар — князь, — ответил Шакир, с трудом поднимаясь. — Я ведь, начальник, не о себе… сам все одно песок скоро пошел… А вот, гляди, Мариамка. Ей — жить. Зачем она помирает? А?

— Не помрет Мариамка… Вот послезавтра откроют у вас американцы столовую, будут кормить детишек. Потому и терпим их на своей земле… Эй, Мариам-ханум! — Он осторожно взял девочку двумя пальцами за подбородок, и она посмотрела на него не по-детски серьезными, полными скорби и голода глазами.

И Гребнев смутился, покашлял в кулак. Потом полез в карман, достал что-то завернутое в серую оберточную бумагу. Развернул — там оказался кусочек черного, с овсяными остьями хлеба.

— На.

Девочка посмотрела на отца, робко взяла тоненькими пальцами хлеб — и вдруг с жадностью принялась кусать и глотать его, почти не прожевывая.

Гребнев повернулся к деду Сергею:

— Видал? Вот то-то… Люди дороже леса… А лес мы с тобой вырастим…

Позднее, вспоминая весь этот разговор, Павлик не раз думал, что он, пожалуй, став взрослым, будет не только скрипачом, но и лесоводом. Какие леса когда-нибудь они с отцом вырастят «на радость людям, для красоты земли», как говорит дед.

Эти мечты успокаивали Павлика. Сочащиеся светлой кровью пни и только что срубленные дубы уже не причиняли ему такой острой боли, как раньше.

Павлик никогда не думал, что за один день можно так привязаться к человеку, как привязался он к страшному рябому матросу. Ему казалось, что он знает Гребнева давно-давно, что они вместе плавали по каким-то тропическим морям, участвовали в революционных боях, свергали царский режим. Рядом с матросом Павлик чувствовал себя спокойно и уверенно, при нем никто не мог оскорбить и обидеть. Такое же чувство испытывала, видимо, и бабушка. «За таким жить — как за каменной стеной, — сказала она вечером, собирая Павлику ужинать. — Ни грома, ни молнии не боится». «Да, — подумал и Павлик, — если бы Гребневу пришлось плавать на легендарном «Варяге», он бы тоже не струсил, не встал перед врагом на колени, не стал бы просить пощады. Вот и Ленин, наверно, такой же смелый, такой же бесстрашный, — недаром матрос так уважает и любит Ильича».

Весь день Павлик не отходил от Гребнева. Они обошли всю лесосеку, с горечью глядя на результаты глотовского хозяйничания. Сколько здесь было зазря погублено молодого леса, поломано, раздавлено падавшими деревьями, а то и просто срублено: молодая поросль мешала трелевать к пилораме раскряжеванные дубы. То тут, то там глаза натыкались на трогательно беззащитную тоненькую березку или рябинку, — сломанные, порубленные, они вызывали в сердце такую жалость, что хотелось заплакать.

Вечером под диктовку Гребнева и деда Павлик написал протокол о «хищной буржуазной рубке», решено было оштрафовать Глотова на большую сумму, «чтоб впредь неповадно было».

— А ты, Павлыч, смотри за ним, — предупредил Гребнев деда. — Ты, как был, так и останешься тут за хозяина, за Советскую власть. И она с тебя вот как спросит! А я почаще подгребать стану, я его выучу… Вот и с пайками тоже проверить надо: чует мое сердце — грабит он народишко. Такая у него, подлого, черная душа… Ну, это до другого раза…

Матрос остался ночевать на кордоне.

Легли они с Павликом на сеновале, и, пока не уснули, Павлик слушал захватывающие истории из моряцкой и рыбацкой жизни — матрос знал этих историй множество.

Тут был и рассказ о том, как француз Аллен Жербо переплыл на парусной лодке Атлантический океан, о том, как погиб гигантский «Титаник», — столкнувшись с айсбергом, — судно уходило под воду, а все оркестры на нем до последней минуты играли вальсы и марши. И рассказ о том, как орудие «Авроры» выстрелило по Зимнему, давая сигнал для штурма дворца, и о лейтенанте Шмидте, о том, как расстреляли его на безлюдном острове в Черном море, и о том, как делегаты съезда прямо из зала Смольного шли по льду Финского залива штурмовать захваченный изменниками Кронштадт…

Призрачно, как кусок голубого паруса, синело в дверном проеме небо, неслышно летели звезды, громко вздыхала внизу запертая в сарае лошадь.

Заглянул дед.

— Все куришь? — строго спросил он. — Смотри не спали мне кордон.

— Не, я осторожно, батя… Дед ушел.

Помолчав, матрос нащупал в темноте плечо Павлика, погладил его.

— И вы, ребята, больше им машину не уродуйте. Раз Советская власть разрешила — закон! Договорились?

— Хорошо, не будем, — шепнул Павлик.

Утром он пошел провожать Гребнева. Еще лежала роса и легкий дымок тумана плыл по низинкам в глубине леса; тяжелый, заспанный шар солнца с усилием поднимался за деревьями, натягивая красноватую паутину лучей от вершины к вершине.

Гребнев шагал, ведя коня в поводу, бабушка и дед стояли у крыльца, смотрели вслед.

Вы скоро опять приедете, дядя Василий? — спросил Павлик.

— Обязательно! Только дел больно много. Голодуха народ давит, да еще кулачье мутит, беляки недобитые из берлог носы высовывают… Зябь под новый хлеб поднимать надо, а лошадей нету… И люди вот как приустали… Вот так-то, Павел…

Прошли мимо мельницы, где в ожидании утренней выдачи уже собрались лесорубы. Склад был еще заперт, и пилоточ Алексей сидел на пороге, положив ружье на колени.

Гребнев вздохнул, мгновенная судорога прошла по его лицу.

— Измытарился народ, исстрадался… Вот и приходится продавать всяким буржуям народный лес… Но ничего, Павел, скоро вся эта картина вот как переменится. И такая для трудящегося человека жизнь пойдет — нигде в мире такой нету! Красотища, браток, а не жизнь будет.

На опушке Гребнев сел под деревом покурить, отдохнуть.

Павлик присел рядом. Земля еще была влажная и холодная. Отсюда дорога уползала в изрытые оврагами поля, непаханные, заросшие бурьяном, вдали стеклянно блестел купол церквушки в Подлесном, ослепительно горел в солнечном свете отделанный зеркалами крест.

— А что же вы теперь, дядя Василий, на свой корабль не вернетесь? — спросил Павлик.

— Не знаю, — вздохнул Гребнев. — Тут ведь дело какое, товарищ. Куда партия поставит, там и приходится стоять… Вот вызвал нас Ильич и говорит: ну, дескать, балтийцы, всех врагов мы победили, остались два: разруха и голод. И как, значит, вы есть самый авангард рабочего класса, придется вам с этим врагом схлестнуться… «Поезжайте-ка, — говорит Ильич, — туда, где всего труднее, на голод… Не давайте погибнуть народу, в первую очередь сельское хозяйство поднимать надо…» Ну конечно, жалко с морем расставаться, а что сделаешь? Ильич-то сам три часа в сутки спит — весь в делах. Как ты ему возразишь? Вот так-то, друг…

— А разве вы это умеете, дядя Василий? Сельское-то хозяйство?…

— А как же, милый? Я до флота с самых малых лет в батраках жил. Я горя-то да голоду столько видел на своем веку — на три жизни хватит, да еще и останется. И кулацкие фокусы все знаю… Потому и невозможно мне от этого дела отказаться…

Павлику было грустно расставаться с матросом: ему казалось, что они прожили рядом много лет и что с отъездом Гребнева в его, Павлика, жизни образуется пустота.

Покурив, Гребнев крепко пожал мальчику руку, легко сел в седло и поехал по пыльной, залитой солнцем дороге. Издали оглянулся и помахал рукой. Ветер донес до Павлика только два слова: «Не робь!»

На кордон Павлик возвращался медленно, торопиться было некуда и незачем. На полдороге его обогнал легкий двухколесный кабриолет, в котором ехал Кестнер, а за возчика сидел молоденький веснушчатый паренек. Кестнер улыбнулся Павлику, показав свои ровные белые зубы. На этот раз он был в желтой соломенной шляпе, через плечо висел фотоаппарат.

Павлик не ответил на улыбку, неожиданная ненависть стиснула ему сердце. Он сошел с дороги и стоял, неподвижным тяжелым взглядом упершись в довольное лицо Кестнера, а потом, когда кабриолет проехал, в обтянутую чесучовым пиджаком спину…

…Так и окончилось его детство…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Рутько Арсений Иванович У зеленой колыбели

Арсений Рутько У зеленой колыбели