Емельянова Нина Александровна

Родной дом

Нина Александровна Емельянова

Родной дом

ТЕЛЕГРАММА

Утро началось замечательно. Витька услышал, как под открытым на улицу окном дядя Морозов крикнул, чтобы отец зашел в сельсовет: с почты из Маркелова по телефону передали телеграмму Ермаковым; кто-то — Витька не расслышал, кто именно, — выехал к ним из Новосибирска. Голос дяди Морозова, бригадира первой их тракторной бригады, Витьке был хорошо знаком: всегда он так подойдет к окошку и крикнет на всю избу. Сейчас он спрашивал, поедет ли отец сегодня на дальнее поле, и отец ответил, что, видно, ему придется отпроситься на день-другой встретить брата.

Витька разом вскочил с кровати, где они спали с младшим братом Федюшкой, поспешно натянул брючонки… Так вот оно что! Ждали дядю из Москвы, а он уже Новосибирск проехал. Значит, телеграмма и впрямь от него?

— Папка! — радуясь и не веря, кинулся он к отцу. — Это от дяди Алексея телеграмма? Да?

В этот раз отец сразу ответил, что телеграмма от дяди. Наверно, сам обрадовался. Обычно он сначала помолчит, потом ответит.

Еще с того времени, как дядя Алексей написал, что приедет летом вместе с тетей Лизой, в семье Григория Ермакова стали ждать дорогих гостей, и Виктор, казалось ему, ждал больше всех. «Может быть, сегодня они с тетей Лизой сели в поезд в Москве! — частенько думал он. — А как это бывает? Приедут на станцию, войдут в вагон — и пожалуйте, поехали?» Про это Витька только читал в книжках, но сам железную дорогу видел только в кино: она проходила далеко в стороне от их района. От Новосибирска к ним надо еще ехать на пароходе по Оби до Усть-Светлой, а там на машине до самой Кедровки.

Витька помнил дядю смутно и знал его больше по фотографии. Дядя. Алексей был снят в военной форме вместе с отцом. Фотография в простой деревянной рамочке висела в избе над столом, за которым Витька всегда учил уроки. Он часто смотрел на худощавое дядино лицо с внимательным его взглядом. Особенное выражение этого лица Витька даже не мог объяснить, но очень любил. Глаза как будто спрашивали: «А ну, какой ты стал, Виктор? Вот приеду — погляжу!» — и смотрели ласково и чуть-чуть насмешливо. Дядя Алексей был старше отца на два года и походил на него. Они же братья и с самого детства были дружны; потом, когда они выросли, их дружба продолжалась, хотя они и жили далеко друг от друга.

А вот на войне они были в одной армии, вместе участвовали и в походах, и в боях и вместе вошли в Берлин. Снялись они уже после победы в каком-то германском городке ранним летом: за их плечами виден большой куст шиповника, весь в листьях и цветах. Стоят рядом, в гимнастерках, и видно, чти отец порядочно меньше ростом; у обоих на груди гвардейские значки, но у отца погоны старшины, а у дяди Алексея по звездочкам на погонах видно, что он майор. У отца — орден Славы, три медали и одна ленточка, обозначающая, что он был ранен. У дяди на левой стороне груди — две пестрые полоски: сколько орденов и медалей и какие они, разобрать трудно. Отец говорит, что есть и орден Ленина, и орден Красного Знамени, и медаль за взятие Берлина, такая же точно, как у отца.

Когда отец вернулся домой в Кедровку после войны, он сказал матери: «Будем теперь ожидать Алексея в гости», — как будто без него семья их была неполной. Но дядя Алексей еще оставался в Германии и только на третий год после победы получил отпуск в Россию. От Москвы, где его ждала семья, до их Кедровки почти четыре тысячи километров, и все-таки он вместе с тетей Лизой приезжал к ним зимой, в самые морозы!

Витька — ему было тогда шесть лет — глаз не отводил от статной его фигуры в военном кителе; ему непременно надо было потрогать и звездочки на золотых погонах и орденскую планку на груди. Наверное, и дяде Витька тоже понравился: он все сажал племянника себе на колени и гладил по лобастой головенке.

В тот раз гости пробыли недолго, дядя снова возвращался в Германию; зачем — Витьке это было неизвестно. Потом, пока Витька рос, оказалось, что дядя уже опять живет в Москве; как и до войны, работает инженером и уезжает то на одно большое строительство, то — на другое. В письмах его к отцу иногда бывал вложен листок для Виктора, написанный крупным, разборчивым почерком. Садясь писать ответ, Витька поглядывал на фотографию, поэтому-то он всегда и представлял себе дядю Алексея военным.

— Папка! А долго ехать на пароходе от Новосибирска до нас? — спросил Витька.

— К нам на пароходе не попадешь, — усмехнулся отец, будто Витька этого сам не знал, — доедешь только до Усть-Светлой! Туда меньше чем за сутки будут. А вот с пристани как добраться — это надо сообразить. Дорогу вчера закрыли — дожди-то какие прошли!

Все это Витька знал: после весеннего ремонта грейдерную дорогу от Усть-Светлой до Кедровки особенно берегли; поэтому во время дождей проезд по ней для грузовых машин закрывали.

— Ну, на конях поедете.

— Эх, Витька, Витька, как это ты так быстро все решаешь! У меня в распоряжении коней нет. — И отец вышел из избы.

Витька выглянул в окно: на улице, черной после вчерашнего дождя, лежали голубые лужи; вода в них рябила под ветерком. Пахло сырой теплой землей. Дорогу, конечно, всю развезло, но погода, похоже, меняется.

Федюшка, проснувшись, сунул руку под подушку, вытащил зелененький осколок стекла, приложил к глазам:

— Ой-ёй, ты, Витька, зеленый! — и, соскочив на пол, стал ходить вдоль стены — рассматривать приклеенные Витькой на стене картинки из «Огонька». Он все глядел в зеленое стеклышко, переводил его то на окно, то на потолок, повторяя: — Зеленое! Вот это да! Зеленое…

Что с него взять? Надуется зеленому стеклышку! Витька взял стеклышко, посмотрел в него на улицу — улица стала зеленая — и отдал обратно братишке.

— А ты слыхал, папка дядю встречать поедет?

— Ага, слышал. Я тоже поеду.

Как же, поедет он! Папка еще и сам не знает, как доберется до Усть-Светлой. Пойти посмотреть, что делается во дворе, да заодно и умыться.

Двор выглядел скучно и хмуро. Налево от ворот лежали старые перевернутые сани; их еще в прошлом году отец хотел наладить, но так и не успел… Со стороны улицы двор был обнесен дощатым забором. На деревянном колышке посередине забора висела крашенная охрой дуга. Под нею на собачьей будке, вытянув голову к самому краю, лежал Витькин Соболь, черный, лохматый. Спускаться в будку он не желал — ее залило дождем. В углу двора стояла баня, закопченная над дверью под самую крышу. Рядом с баней — «избушка», куда загоняли скот; плоская крыша ее густо заросла полынью.

От крыльца к бане были набросаны доски — мокрые и, казалось, тяжелые: так и влипли они в землю… Посредине двора толстый столб подпирал балку, на которой лежали жерди с оставшимися от зимы клоками соломы: зимой двор был крытый, и в самую жестокую метель снег лишь тонкой пылью сыпался в щели… Вокруг столба белела щепа, громоздились наколотые вчера отцом поленья, в столб были врублены два топора. До чего же грязища бывает у них в деревне после дождя! Как по такой дороге ехать шестьдесят километров?

И все-таки отец в тот же день уехал встречать дядю Алексея и тетю Лизу на паре колхозных лошадей; председатель отпустил его на два дня с тем, чтобы привезти попутно из Усть-Светлой новый приводной ремень для пилорамы.

ПРОИСШЕСТВИЕ

Днем солнце так и пекло Витькину голову. После дождя трава была чистая, блестящая, вся как новая. Меньшой братишка увязался провожать отца до поскотины, а Виктор сговорился со старшей сестрой Катей пойти по ягоды и набрать к приезду гостей побольше свежей земляники. Они переехали через речку Светлую, но на той стороне ягоды было немного, потом обобрали землянику по своему берегу реки, и Катя повернула домой. Ссыпав незавидный свой сбор в большую ее корзинку, Витька побежал еще в сторону, к бывшей кроликовой ферме. Это был самый безлюдный уголок: никаких кроликов там давно не было. Кудрявые старые березы с почерневшими внизу могучими стволами почти загораживали приземистый бревенчатый сарай от хозяйственного глаза редких прохожих.

С высокого берега у фермы Витька увидел, что выше по течению, у старой дуплистой ивы, пристала большая лодка; два незнакомых мальчика старались вытащить ее на берег. Витька обернулся. Катя поднималась в гору по тропинке к дому, навстречу ей, размахивая руками, бежал Федюшка и что-то кричал — наверное, обижался, что ушли по ягоды без него.

«Все равно ее теперь не догонишь», — подумал Витька. И со всех ног помчался вниз и наискось по сыпучему песчаному склону, туда, где причалила неизвестная лодка. Одновременно с ним с другой стороны независимым шагом подходил к лодке Антошка Ломов.

Чем привлекал его Антошка, Витька не смог бы объяснить, но, как бы весело ни играл он с ребятами, настоящая дружба была у него только с Антоном. Если бы спросить Витьку, чем особенным отличался Антон от других товарищей, Витька не ответил бы. Бегал он хуже Витьки, плавал хорошо, но сестра Катя шутя оставляла его позади, — даром что она девчонка! Правда, Антон был очень строен, широкоплеч, тонок в поясе, темные глаза его смотрели строго и независимо, но во внешних качествах Витька не разбирался. Он знал только, что никакие запреты матери водиться с Антоном не могли удержать его, когда он видел своего друга. Учились они в одном классе.

Водиться же мать запрещала потому, что «парнишонка» как она называла Антона, «испортился»: выучился ругаться, и видели, что он курит и играет в деньги со взрослыми парнями. Он дерзко отвечает старшим, а если ему сделают какое-нибудь замечание, Антон только взглянет молча, повернется и пойдет.

Но даже эти черты товарища привлекали Витьку, как признаки самостоятельного его отношения к людям. Антон жил в небольшой старой избе на краю села с отцом и матерью и не любил, чтобы к нему забегали товарищи. Один Витька ходил к нему.

…Неосмотрительно вышедшие на берег мальчики, увидев приближение чужих ребят, заспешили к лодке. Но Антон соскочил с крутого песчаного обрыва, усеянного круглыми отверстиями, где — Витька знал — вьют гнезда стрижи, и теперь стоял у самой лодки, засунув руки в карманы.

Прыжок был такой смелый и точный, что сразу показал неизвестным мальчикам, с кем они имеют дело. Старший предусмотрительно залез обратно в лодку.

— Куда это вы плывете? — хмуро спросил Антон.

Витька, запыхавшись, подбегал вдоль уреза воды под самой кручей, но успел заметить, что старший мальчик был в соломенном картузе, одет в хорошие, но изрядно перепачканные брючки и майку, на ногах — грязные тапочки; младший же был в коротенькой рубашонке, выцветших трусиках и босой.

— На Кудыкино поле, — обидным заносчивым тоном ответил старший. — Лягушек ловить и тебя кормить.

Он был, по определению Витьки, постарше Володьки Малинина — может быть, ему было лет двенадцать. А Володьке в мае месяце исполнилось только одиннадцать с половиной.

— Но-но! — с пренебрежением сказал Антон. — Я спрашиваю: куда?

— В Томск плывем, — ответили оба серьезно.

Тут Антон в Витька так дружно захохотали, что ребята переглянулись и замолчали.

— В Томск? Ну ладно, — сказал Антон, — пускай. Мимо бархатовской мельницы вы легко проплыли — там плотина размыта, а как вы строковскую плотину минуете? (Строково было вниз по течению.) Лодку там надо волоком перетаскивать! Ну, доплывете до райцентра, до Усть-Светлой, оттуда вниз по Оби еще ладно. А дальше, вверх по Томи, с этой лопатой шестьдесят километров как будете подниматься?

— Никак! Не твое дело! — так же заносчиво крикнул старший мальчик. — Иди, пока не набили!

Это испортило все дело. Антон покраснел, прыгнул в корму и схватил весло.

— А ну, картуз, вытряхивайся отсюда! — заорал он. — Это меня ты хотел набить?

Чтобы показать и свое участие на. стороне товарища, Витька закричал:

— Увели чужую лодку! Думаете, мы не видим?

В лодке происходила борьба. Антон и старший из незнакомых мальчиков, почти одинаковые ростом, стояли. ухватившись за весло, и старались вырвать его друг у друга. Они то дергали весло рывками, то выкручивали его из рук, выгибаясь вправо и влево и снова выпрямляясь. Витька и младший парнишка только присутствовали при единоборстве, порываясь, но не находя удобного момента вмешаться в борьбу.

Внезапно ловким крутым поворотом Антон вырвал весло. Теперь оба мальчика стояли красные, часто дыша, и молчали. Побежденный мальчик почему-то не делал никакой попытки отобрать весло.

— Вот что, ребята, — сказал он неожиданно, поднимая со дна лодки сбитый картуз и обтирая ладонью потный лоб. — Мы с Серегой все равно дальше не поплывем. У нас с собой еды нет: хлеб и соль у нас вовсе размокли — дождь-то какой был! А рыба не ловится.

Тут Витька рассмотрел в лодке два удилища с лесками. На одной крючка не было.

— Проудили крючок-то! — сказал он.

— У нас большой язь сорвался! — похвалился старший мальчик.

— Сорвался, который не брался! — ответил презрительно Витька.

— А может, щука скусила, — самым добродушным тоном, дружелюбно вступая в разговор, поспешил объяснить Серега.

Антон вышел из лодки и сел на берегу. Старший мальчик тоже вышел за ним и, чтобы не ронять своего достоинства, уселся рядом. По бокам от главных договаривающихся сторон разместились Виктор и младший мальчик.

— Откуда вы взялись? — спросил Антон строго. Чьи вы?

— Они к нам приехали, — сказал Серега; выходя вперед и останавливаясь как ответчик перед обоими; бледно-голубые глаза его смотрели с самой искренней правдивостью. — Приехали из Томска отдыхать. Вовкин отец на каком-то важном заводе работает…

— Серега из Сунгутского колхоза, — поспешно перебил его товарищ, — а мы у них комнату снимаем.

Витька ни разу не был в Сунгуте, но знал, что от их Кедровки до Сунгута не меньше пятнадцати километров вверх по Светлой.

— А ты пионер? — спросил Витька старшего.

— Ну, пионер…

— Чего ж ты не в лагере? Вас, городских, летом в пионерские лагеря посылают.

— Так, мать не отпустила, — грустно сказал мальчик. — И тут она меня никуда не пускает.

Это меняло дело и вызывало сочувствие.

— А чего ж ты матери не скажешь, что, раз ты пионер, тебе нельзя от товарищей отставать? Что же, и всегда она тебя не пускает?

— Да нет, в школе зимой я в отряде. Там у нас очень интересно: я на лыжах хожу и сам даже планер делал! Мы в мастерской у себя работаем, я люблю-y! — протянул, он уже другим, мечтательным тоном. — В прошлом году летом я целый месяц в пионерском лагере был. А нынче меня мама с собой взяла в деревню. Она раньше сама работала, а теперь у нас маленький Васенька есть. Мама все с ним целый день, а мне скучно.

— Конечно, один соскучишься, — посочувствовал Витька.

— Чего — один? — свистнул Антошка. — Мало, что ли, ребят по деревне? Собери команду — играй.

— А мы раз ушли с ребятами в тайгу, да заплутались, — доверчиво улыбаясь, сказал Серега. — Пришли уже в двенадцать часов ночи. Ох, и гнусу же в тайге! Мы там дымокуры разводили, все спички изожгли. А его мамка сказала, что больше никуда его не пустит. «Будешь, говорит, играть около дома. Мне одной от ребенка не отойти!»

— Ты, видно, парень не слишком смирный, — с насмешливым превосходством сказал Антон. — То в тайгу утек, то вот лодку уплавил. Видно, мать недаром тебя никуда не пускает. Лодку-то у кого взяли?

— Ни у кого, — поспешно ответил старший, снова перебивая меньшого, желавшего что-то сказать. — На этой лодке двое приплыли к нам в Сунгут рыбачить: в шляпах и в хромовых сапогах — наверное, из города. А позавчера ночью вода поднялась — дождь-то какой был! Утром мы увидели, что ихнюю лодку как раз мимо нашего берега несет, поймали ее и в кусты спрятали. Пошли в деревню, а там говорят, что городские эти лодку бросили и ушли пешие в вашу сторону. А мы тогда сели да поплыли.

— Ну ладно, если не врете. Всего не переговоришь, сказал Антон. — Чего же они не увидели вас, раз пошли в ту же сторону?

— А мы… — замялся мальчик, — обождали, мы не сразу же отправились: они — вчера, а мы сегодня, чем свет.

В словах его слышалась готовность объяснить все как можно достоверней, он тоже, видно, почувствовал превосходство Антона. Но эта готовность все объяснить Антону не понравилась.

— Однако, врут они все, — с сомнением сказал он, обращаясь к Витьке. — Какие-то городские, в шляпах… кто их видел?

Витьке тоже казалось, что ребята в чем-то их путают, но, вместо того чтобы подумать, ему захотелось показать себя перед новыми знакомыми.

— Значит, в Томск вы совсем раздумали плыть? — с насмешкой спросил Витька незадачливых путешественников.

— Раздумали! — кивнул Вовка, делая вид, что не замечает насмешки. — Да ничего, я теперь другое путешествие, придумал. Мы с ребятами пойдем на покос колхозу помогать, — это уж и мама отпустит… А сейчас нам пора, — заторопился он, — а то мама меня, уж верно, по всей деревне ищет.

— Нашкодили — и в кусты! — сказал Антон, и Витька увидел то жесткое выражение на лице друга, какое появлялось у него, когда кто-нибудь при нем «сдрейфил», «не дотянул» или «заныл». — Лодку мы возьмем, Кто будет спрашивать — отдадим. Все!

— Bсe! — подтвердил старший мальчик. — А вы нам покажите, как ближе пройти в Сунгут.

— Мимо бархатовской мельницы ходят, а там, через мост, по шоссе — и фьюить! — Витька свистнул. — Но топать вам километров пятнадцать, не меньше.

Он вылез наверх и показал дорогу.

Мальчики прошли по ней несколько шагов, оживленно разговаривая. Потом обернулись, и старший крикнул:

— Вы нас не выдавайте! Ладно?

— Честное пионерск… — начал было Витька, но тут же поправился: — А на что вы нам сдались! Скажем — лодку водой приплавило. — В дальнейшие объяснения он не пожелал вдаваться, показывая этим, что, по его мнению, дело того не стоит.

Ребята уходили по дороге, и Витька нисколько им не сочувствовал: вот с такими-то и правда не стоит водиться, сразу видно — ненадежные люди. «Не выдавайте»! Еще чего? А мать дома все говорит: не водись с Антошкой. С кем же ему еще и водиться, как не с закадычным своим другом-товарищем?

Он спустился с обрыва, повиснув на руках, и по пути запустил руку в отверстие, где было гнездо. Из-под руки его, шелестя крыльями, стрелой вылетел стриж и косо взмыл в воздух. Витька выругался, как ругаются нередко старшие мальчишки и как он никогда не ругался дома. Но тут был Антон, и при нем Витька считал уместной некоторую развязность.

— Черт его бей, — сказал Витька, — улетел! — Он не собирался ловить стрижа, но уж очень интересно, когда юркнет под рукой гладкая спинка и птичка, раскрыв длинные острые крылья, ринется в воздух!

Антон сидел задумавшись и не проронил ни слова. Витька с видом полнейшего равнодушия тоже помолчал, глядя на лодку.

— Надавать бы ему как следует, — сказал Антон, очевидно имея в виду старшего мальчика, — да рук не стоило марать.

— Конечно, не стоило! — подхватил Витька.

— Выходит, лодку приплавили в Сунгут, и «они», — было ясно, что Антон говорит про неизвестных городских, — увидели, что лодку унесло вчера утром. Может быть, они ее вовсе и не бросили… Тогда они должны бы искать ее на бархатовской плотине — раз! На строковской — два! А вот откуда эти люди с лодкой взялись? Ведь мимо нас они по реке не поднимались.

— Ну, могли и не подниматься, — ответил Виктор. — Ведь как в прошлом году экспедиция на озерах работала? Лодки на машинах завозили. Может, я эта так. Или вверху, где-нибудь выше Сунгута, лодку купили.

— «Они» тут, наверное, уже вчера к вечеру прошли, — сказал Антон решительно. — Видят, что лодки нигде нет, и уехали… Выходит, что лодка эта теперь ничья. И пусть будет пока наша.

Течение Антошкиных мыслей открывалось Виктору со всей их бесспорной убедительностью.

— Ясно, что наша! — обрадовался Витька. — Ее же некому хватиться. Раз бросили лодку, пусть на себя пеняют.

Они стали осматривать свое приобретение. Лодка была совсем новая, такой ни Антон, ни Витька ни у кого не видали; хорошо осмоленная, но, видно, где-то в корме текла. Мальчики вычерпали воду из лодки: в одном месте в нее сочилась тонкая струйка.

Антон распорядился, и Витька слазил в овражек, принес два комка глины; течь в лодке заткнули тряпкой и залепили глиной.

— Ну вот… — После сделанной работы Витька чувствовал, что лодка, оставленная мальчиками, прочно перешла в их собственность. — Теперь пусть она у нас на водоносе рядом с обласком стоит, подумают — колхозная. А она будет твоя и моя. Подберем команду и будем плавать.

— Больно ты прост, Витька, — сказал Антон. — Так мы нарвемся. Кто-нибудь, может, и подумает, что колхозная, а вот твой отец увидит у водоноса новую лодку и сразу тебя спросит: «Чья лодка? Откуда она здесь?»

— А я так и скажу, что мальчишка городской нам отдал.

— «Отдал, отдал»… А он откуда взял? Надо эту лодку пока спрятать в надежной пристани. Будем на ней устраивать походы, да не такие, как эта мелюзга задумала, а знаешь какие! Будем изучать берега Светлой, как те геологи из экспедиции.

Витька после объяснения с мальчиками уже представлял себе, как он покажет дяде Алексею настоящую лодку, в которой плавать на ту сторону гораздо удобнее, чем в маленьком их долбленом обласке. Эта мечта рассеялась от совершенно иного взгляда на вещи Антона Ломова, И Витька высказал другу свои сомнения в том, стоит ли связываться с лодкой, раз она все-таки «не совсем своя» и ее надо прятать. Некоторую роль в этих сомнениях играло и то обстоятельство, что в данное время Витьку больше интересовал приезд дяди Алексея, чем дальние походы с товарищами.

Антошка, выслушав все сомнения Витьки, сказал:

— Чудак ты, Витька! Мы же покатаемся и отдадим, когда спросят. Что нам, нужна чужая лодка? Мы ею попользуемся, раз она к нам попала. С ней ничего не сделается. А сами пока узнаем, где эти городские проходили. Если не встретим их…

— … тогда затянем ее вверх и в Сунгуте отдадим! — подхватил с облегчением Витька. — Скажем — нашли у нас в заостровке.

— А «они» скажут: «Разве на лодке было написано, что она из Сунгута?» Нет, Виктор, нам надо узнать сперва, чья лодка, а когда узнаем, скажем тем людям, что лодка прибилась здесь, в Кедровке, пусть забирают. И все будет в порядке.

— Ну, так будет ладно, — согласился Виктор, чувствуя, что не с легким сердцем соглашается и какой-то тонкий, Лак иголочка, укол тревожит его совесть. — Значит, надо узнать, чья лодка…

— А пока ее все-таки надо спрятать, — сказал Антон.

— Ну что ж, — тряхнул головой Виктор, — спрятать так, спрятать! Мы сейчас заплывем по той протоке, где раньше дед Заяц ловушки ставил. Там ивняк густой, там ее сроду никто не найдет.

— Ладно, — утвердил Антон веселым, бесшабашным тоном, с тем полным согласием, которое так любил Витька в их совместных играх. — Ну, поехали!

Они сели в лодку и двинулись вверх по течению, пока перед ними на левом берегу не показался узкий просвет маленькой проточки. Они завели туда лодку, затянули ее в ивняк и, пригнув мелкие деревца, тщательно замаскировали.

… Антон и Витька весело шли по лугу и разговаривали, придумывая, как будут играть в геологов: днем осматривать берега, ловить рыбу и вечером подолгу сидеть у костра, — именно так, по их мнению, в прошлом году работала геологическая экспедиция, И оба сразу увидели Володьку Малинина. Он стоял на крутом склоне у огорода Ермаковых и, держа руку козырьком над глазами, явно кого-то высматривал. Увидев Виктора и Антона, он замахал руками и так быстро кинулся с горы им навстречу, что никакого сомнения не оставалось: у Володьки есть новость и он спешит сообщить ее друзьям.

И действительно, не добежав до них, Володька затараторил:

— Антон, ты ничего не знаешь, а у вас что делается! … К вам в избу с обыском пришли. Я хотел поглядеть, а дяденька Николай в окошко высунулся: «Иди, говорит, Володя, это дело взрослое, оно тебя не касается».

Щеки у Володьки были красные, лоб в поту, глаза блестели от возбуждения. Видя, что и Антона и Витьку новость эта явно встревожила, он постарался добавить еще некоторые подробности:

— Моего папку позвали, чтобы он за свидетеля был…

— Чего это ты мелешь? — по-взрослому строго сказал Антон. Он постоял немного: известие ошеломило его. — Погоди, как же это так… Ну, я пойду. — Он все еще стоял. Потом быстро направился по дороге к дому.

Витька, не совсем еще. понимая, что произошло, смотрел, как Антон дошел до их бани, стоявшей на углу двора, обошел ее и, не оглянувшись на друзей, еще быстрее зашагал проулком. Какая-то взрослая торопливость появилась в его походке, и Витьку так и обожгло различие между только что веселым его другом и этим новым для него Антоном.

— Папка говорит, что Антошкин отец наворовал всего из лавки, — почему-то зашептал Володька, хотя услышать его здесь никто не мог, кроме Виктора.

— Дядя Николай наворовал? Да что ты чепуху несешь! Вот я тебе дам по шее… Чего ты у них дома видел такого особенного?

— А часто мы к Антошке ходим? А? И почему они не любят людей пускать к себе?

Володькино круглое лицо с приоткрытыми пухлыми губами вызывало неприятное чувство: хотя Витька и не сумел бы выразить это словами, но было что-то нехорошее в том, как он разбирается в Антошкином несчастье за его спиной. Последней фразой Володька как бы пытался бросить тень и на Антона. Витька брезгливо передернул плечами и, сказав, что дома все у них «ждут дядю Алексея» и, следовательно, он должен тоже принимать участие в этом ожидании, побежал вверх на гору, к своему дому. Но в мыслях он неотступно следовал за уходящим от них Антоном: вот он идет по улице… проулком… вот дошел до своей избы и перешагнул через порог — участник горького часа, внезапно наступившего б его семье.

ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ

Завидев под горой пару коней, запряженных в телегу, Витька сжал губы и кинулся вниз по улице села им навстречу. Он промчался перед лошадиными мордами, вывернулся сбоку и, прыгнув в телегу, обхватил шею сидящего рядом с отцом дяди Алексея. Витька не успел еще рассмотреть его хорошенько, увидел только, что дядя Алексей был не в кителе с погонами, а в обыкновенной голубой, полосочками, рубашке. Потом он поцеловался с тетей Лизой и, довольный, уселся в середину телеги. Чтобы встретить гостей раньше всех домашних, Витька пробежал на другой край деревни, а это был не маленький конец! Ни Катя, ни Федюшка сроду бы не догадались так сделать. Весь вчерашний день, с его происшествиями отодвинулся куда-то очень далеко.

Сидя рядом с дядей Алексеем, Витька, не спуская глаз, смотрел на него с прочным чувством доверия, как будто они всегда жили вместе и расставались лишь ненадолго. Вот дядя Алексей спросил у Витьки, почему у него нос ободран, засмеялся, и морщинки побежали от глаз, а в ряду белых зубов сверкнул вверху один золотой зуб.

— Нос у меня не ободран, дядя Алексей, а страшно загорел на солнце и лупится, — объяснил Витька.

А. отец прибавил:

— С реки не вытащишь, целый день на песках… — И, стегнув лошадей, сказал на коренного угрожающе: — Ишь ведь он!

Пристяжная отскочила в сторону, потом старательно потянула. Коренник пошел размашистее, делая вид, что вот-вот побежит, но не обманул отца. Тот знал все его хитрости, снова стегнул, уже звонко крикнув: «Ишь ведь он!» — и коню пришлось бойко пробежать мимо трех или четырех дворов.

Дом за домом уходил назад, теплый ветер подувал навстречу, нес запахи влажной после дождя земли, свежего теса, иногда, — дыма: хорошо! Показался знакомый, заросший травой проулок и за ним новое здание сельпо; большие его окна сейчас закрыты ставнями, на двери — замок. И весь день сегодня лавка не открывалась: два раза мать посылала Витьку. А к Антону он и не поспел забежать!

Отсюда вся длинная улица Кедровки была видна как на ладони, она лежала на высоком коренном берегу, а направо за избами и широкими огородами был крутой спуск в пойму реки, и там, среди зеленых холмов, сверкало голубое ее плесо. По тихой и, наверное, теплой после дождя воде плыли опрокинутые с неба облака.

— Это что же? Светлая? — привставая, спросил дядя Алексей.

— Она, родимая! — И отец хлестнул лошадей.

Солнце, зайдя за тучку, брызнуло целым снопом лучей в дальний конец деревни, на крыши домов, на молодой березовый лесок и на длинное густо-золотое бревенчатое строение за поскотиной. Все было такое светлое, молодое…

— Как хорошо! — воскликнула тетя Лиза; — А что это там большое?

— Это молочная ферма достраивается, — ответил Витька. — Мы туда часто бегаем… А вот и наше стадо идет.

Черные с белыми пятнами и красные коровы медленно шли по улице навстречу, покачивая полным выменем, к своим дворам. Вот они поравнялись с телегой, запахло парным молоком и прогревшейся на солнце шерстью; тотчас комар запищал над ухом: сотни их прилетели за стадом. Около правления колхоза конь снова перешел на шаг и уже собрался завернуть в проулок и направиться к родимой конюшне, когда маленькая фигурка белокурого кудрявого мальчика проворно соскочила с крыльца соседнего дома и ринулась к телеге.

— Это наш Федюшка, он тоже вас встречает, — важно сказал Виктор.

Отец, натянув вожжи, на ходу подхватил Федю, посадил рядом и направил лошадей к своей избе.

Там, по двору, черному от прошедшего накануне дождя, уже бежала к воротам высокая, стройная девушка — Витькина сестра Катя, с самым маленьким братишкой на руках. «Ой, нарядилась!» — подумал Витька, заметив издали ее темноволосую голову с широкой красной лентой в косе. Сегодня сестра показалась Витьке особенно похожей на мать: такая же большеглазая, проворная и легкая.

— Прокатите нас с Андрейкой! — крикнула она отцу, но, увидев гостей, застеснялась и, быстро поздоровавшись, сунула братишку голенькими ножками вперед к отцу на колени.

Отец с тем добрым и веселым выражением, с каким он всегда смотрел на меньших детей, крепко прижал к себе Андрейку и сказал:

— Ну, ну, правь, сынок! — хотя сынок по своему возрасту был существо совершенно несмышленое, о чем Витька тут же извиняющимся голосом сказал дяде Алексею:

— Он у нас еще малолеток.

И дядя Алексеи почему-то опять засмеялся.

Из дома на крыльцо выскочила тонкая, молодая еще мать Витьки, в новом синем платье с лаковым пояском. Она сбежала со ступенек и, плача, обняла дядю Алексея, спрыгнувшего с телеги ей навстречу. Потом, улыбаясь сквозь слезы, обхватила за плечи тетю Лизу, и они поцеловались несколько раз. Плакать, по мнению Виктора, было не о чем, но он помнил — так, же было, когда отец пришел с войны. Уж, какая была радость, а мать плакала и повторяла: «Родион ты мои! Гриша! Дождались же мы тебя!» Хотя Витька был совсем маленький, он все же понял тогда, что слезы матери не горькие, ими выливается то тяжелое, что накопилось в ее сердце за долгие военные годы. Витьке тогда почему-то стало всех жалко, и он сам заплакал, глядя на отца, схватил его руку и прижался к ней лицом…

Теперь война давно позади, и, наверное, ни дяде, ни тетке непонятно, какие могут быть слезы в радостный день встречи. Но, взглянув на сияющие мокрые глаза матери и на дядю Алексея, Витька догадался, что перед ним происходит то не объяснимое словами, что бывает среди взрослых, когда они не говорят между собой, а все понимают.

Вместе с дядей Виктор стал снимать с телеги вещи, а отец — выпрягать коней. Потом все пошли в избу.

Вот дождались, наконец! Витька присматривается — это и дядя Алексей и не совсем он: лицом он старше и худощавее, чем на фотографии, и, конечно, жаль, что у него нет золотых погон со звездочками. Но веселый, немного насмешливый дядин взгляд Витька сразу узнал. А когда он прищурился и наклонился к племяннику со словами: «А ну, покажись, какой ты стал», — оба дяди Алексея, и живой и воображаемый, соединились, слились вместе, и у Витьки стало радостно на душе от всего хорошего, что непременно ждет впереди, раз уж случилось самое хорошее: дядя Алексей приехал!

Витьке хотелось, чтобы все скорее сели за стол: утром мать напекла калачей, шанег, вкусных пирогов и зажарила поросенка. Дожидаясь отца, Витька думал: вот как они будут угощать гостей! Но ждать пришлось долго, хотя отец уехал еще вчера днем. От пристани до Кедровки шестьдесят километров; с попутной машиной можно было доехать за три часа, и так и ездили обычно, но на лошадях по размокшей дороге быстро не поедешь!

Как ни стремился Виктор сесть скорее за стол, он помнил, что сестра Катя сегодня топила баню, и, зная порядок, сказал:

— Дядя Алексей, вы сначала в баню пойдете. Можно, я пойду с вами?

И семилетний Федя повторил утвердительно:

— Дядя Алексей, и я тоже с вами!

— Сначала отведешь лошадей на конюшню, — сказал Виктору отец. — Поедешь мимо кузницы, скажешь дяде Лаврентию, что ремень к пилораме я привез.

Витька моментально сообразил: чем скорее все. это сделаешь, тем скорее вернешься! И, не говоря ни слова, он выскочил на улицу, забрался на коренника, а пристяжную повел в поводу. Телегу отец велел оставить во дворе. Возвратившись с конюшни, Витька, на бегу скидывая рубашонку, кинулся в баню. Вот удача! Он успел вовремя!

После бани, за столом, Витька торжественно уселся между гостями: невозможно было, чтобы в день встречи отца с дядей он мог пропустить, о чем будут говорить взрослые! Напротив, широко открыв голубые глаза и уставившись ими на дядю, совершенно неподвижно, даже не моргая, сидел Федюшка.

Что и говорить, и в избе, и особенно за столом было все, как в самый большой праздник. Светлели чисто выскобленные полы, голубела подбеленная мамкой печь. Правда, на печке, как и всегда, лежали валенки — мамка их не убирала до зимы. На стене висела лампа с черным ободком на стекле: всегда этот фитиль коптит! Не вымыла Катька стекла. Но это все ничего! Главное, что на столе, накрытом новой клеенкой, столько наставлено тарелок и с пирогами, и с шаньгами, и с пшеничным хлебом, с жареной рыбой и рисовой кашей, с розовым свиным салом и румяными кусками зажаренного поросенка!

«Вот это да-а!» — подумал Витька.

Уже свечерело, но было еще совсем светло, и за геранями в окнах виднелось высокое голубое небо без единого облачка.

— Ну, гости дорогие, кушайте наше деревенское угощение, — сказала мать, и как-то само-собой получилось, что Витька подождал протянуть руку к пирогу, пока тетя Лиза не положила кусок себе на тарелку.

Маленький Андрейка в новой рубашонке, перебираясь около лавки, приблизился к отцу, потом оторвался от опоры и заковылял к нему улыбаясь.

— Эх ты, бесштанная сила! — с превосходством старшего сказал Витька.

Отец присел на корточки, взял Андрейку за руки и притянул к себе:

— Вот это, Алеша, самое дорогое на свете, из-за чего хочется жить дольше! — Передал Андрейку Кате и сам сел за стол.

Тут и начался разговор.

— Смотри ты, как подрастают ребята! — сказал дядя Алексей, с удовольствием оглядывая лица всей семьи, собравшейся за столом. — Сколько лет было Виктору, когда мы приезжали к вам после войны?

— Мне было всего шесть лет, дядя Алексей, но я ваш приезд очень хорошо помню, — подробной, полной фразой ответил Витька.

— Ты не мог этого помнить, сынок, — сказал отец, — это ты по рассказам матери знаешь.

Нет, Витька прекрасно все помнил: посиневшее окно, сплошь заплетенное белыми морозными узорами, мать в новом розовом полушалке, дядю Алексея в кителе с золотыми погонами… Он надевает Витьке на голову новую шапку с ушами, надвинул на самые глаза. Витька хватается за шапку и чувствует под рукой мягкий ее, густой мех… Как тепло было в этой шапке на улице!

— А я на самом деле помню! — воскликнул Витька. — И шапку, какую вы мне подарили, и как я в ней забрался на крышу сарая. И вы, дядя Алексей, за мной полезли.

— А ведь в самом деле, так оно и было! — с веселым удивлением развел руками дядя. — Я еще подумал тогда, как бы ты не свалился.

— Ну, ведь это же было зимой и, хотя я был еще малыш, — звонко и снисходительно к тому «малолетку», которым он тогда был, сказал Витька, — лишь свалился бы в снег, только и всего.

— Вот как ты рассуждаешь? Сколько же тебе лет сейчас?

— Мне уже двенадцать, тринадцатый.

— Да, — сказал отец, — с тех пор как ты был у нас прошло семь лет, и каких трудных лет! Пришли с фронта — поля наши запущены, не знаешь, за что и браться.

— Рады бы были не запускать, да сил не хватило, — добавила мать.

— Хватило, Настя, очень даже хватило: не только солдатским, но и вашим женским трудом мы войну выиграли, — сказал дядя Алексей. — Ведь вы нам крепкий тыл обеспечили.

Это-то Витька знал: и в школе им говорили не раз, и сам он читал о женщинах, которые героически работали в тылу, заменяя ушедших на фронт мужей. Но ему и в голову не приходило, что работа его матери дома и в полe и есть тот самый труд. Казалось, что мать занята таким обыкновенным делом, а герои ведь делают необыкновенное. Так считали все они, деревенские парнишки, и, когда собирались играть в войну, главным были сражения и битвы на передовой, тыл в этих играх никогда не участвовал.

Мать посмотрела на отца, на детей, на дядю и тетю Лизу:.

— Ну, когда Григорий пришел, с ним я никакой работы не боялась. Муж — живой, здоровый, счастье-то какое! А в войну-то как жили…

И мать заговорила о том, как, оставшись одна, бралась за любую работу, лишь бы детей прокормить. Старшенькому, Васятке, в ту пору минуло семь лет, Кате — пять; Витька родился зимой, когда Григория проводили на войну. В дальнем их районе во время войны вывозить хлеб не поспевали, и в Кедровке и в других деревнях занимали под зерно клуб, школу, почту, целые дома. Этот хлеб и надо было стеречь… Вот мать и ходила ночами к школе сторожить зерно.

— Да, — продолжала она, — ночь-то стоишь, так тебя в сон клонит, только и/думаешь, как бы невзначай не сесть — заснешь как убитая. Это ведь после дня работы! Ходишь, всматриваешься и вдруг увидишь: стоит перед тобой человек, мужчина большой в тулупе. Вся замрешь, а это блазнит тебе с усталости, это на ходу приснилось. Отмахнешься — нет никого: угол забора да тень от него на снегу клином! Прислушаешься — идет кто-то, а это опять обман; кровь в виски бьет, сон тебя так и морит…

Витьке вдруг представилась темная, пустая изба; в отворенную дверь течет с улицы белая холодная струя, мигает на печи огонек коптилки, а мамка входит с охапкой дров и спрашивает:

«Не замерзли еще, ребятенки?»

Лицо у нее худое, скулы обтянулись, черные тени лежат у глаз. Она вздыхает, развязывая платок, и Васятка с Катей бегут подтапливать печурку…

— А где же теперь Васятка? — спросила тетя Лиза…

— Вася в ФЗО учился, нынче работает в Томске на заводе. Мы по нему сильно скучаем…

Васятку Витька считал старшим братом; мать всегда звала его «сынок», а Васятка называл ее матерью. На самом же деле Васятка был сыном мамкиной сестры, тетки Любы. На второй месяц войны погиб дядя Иван, Васяткин отец. В деревне говорили: «Первая похоронная пришла к Любе». Сама она все болела, и однажды мать привела в избу Васятку и сказала: «Вот нам еще сынок. Померла Люба», — и заплакала. Витька не раз слыхал об этом.

— … За войну я досыта никогда не спала. Даже когда пойду косить, облокочусь на черен и отдыхаю стоя: после колхозного сена ведь и на свою корову надо накосить! Постою, подремлю — и пошел дальше!

— Вы, дядя Алексей, наверное, не знаете, что такое «черен»? — стремясь принять участие в разговоре, спросил Витька. — Это деревянная стойка у косы.

— Представь себе — знаю! — ответил дядя, хитро прищуривая глаз и взглядывая на Витьку. — Мы в Москве и не то еще знаем!

Сестра Катя, сдержанная в отца, с темными завитками еще мокрых после бани волос, скромно сидела около матери с маленьким Андрейкой на коленях. Она знала, что надо угощать гостей, но не решалась заменить мать и тихонько тронула ее за руку.

— Кушайте, кушайте! — спохватилась мать й стала подкладывать куски пирога на тарелки гостям, тыльной стороной руки утирая слезы.

Они катились по ее розовому после бани, милому лицу, каким его всегда видел Виктор, но лицо матери, возникшее сейчас в его памяти, было милее. «Эх, мамка ты, мамка моя!» — ласково подумал он.

— А, да будет тебе! — строго остановил ее отец. — Пора забыть горе.

— Разве его забудешь, когда напоминают! — сказала тетя Лиза.

И Витька сразу ее понял.

— То, что наш народ испытал, нам забывать нельзя, — сказал дядя.

И они с отцом заговорили, сколько же надо было солдатского труда, чтобы разбить ненавистную всему живому силу фашизма.

— А помнишь, брат, как мы с тобой через Вислу переправлялись? — спросил отец.

— На пароме-то? Как не помнить! — ответил дядя Алексей, и Витька увидел; что спокойные глаза его ожили, сверкнули: — Как-кая ночь была!..

Вот оно! Начинался долгожданный разговор, которого так ждал Витька… И сразу перед ним возникла картина: темная ночь над широкой рекой Вислой, другой берег не видать, лишь где-то далеко в стороне полыхают пожары. Наши отчалили от песчаной полосы, кусты ивняка отошли назад; на пароме, орудия, машины, повозки, бойцы… И отец с дядей…

— А какой был паром? — с волнением спросил Витька.

Дядя обернулся к нему:

— Паром этот из железных понтонов составляется. Понтоны, Витя, вроде как лодки большие.

…И в темной этой ночи не видно, а только слышно, как с воем проносится вдоль реки вражеский самолет — ищет переправу и сбрасывает бомбы одну за другой; бомбы рвутся внизу часто-часто, и, когда попадет на мелкое место, вздымаются и отсвечивают в огне взрывов водяные столбы. Угодит такая в паром — и пропал! А наши все равно переправляются. Вот и он, Витька, стоял бы на том понтоне, сжимал бы автомат в руках и зорко всматривался вперед.

— ….хорошо, что успел на том берегу окопчик вырыть, — продолжал отец. — Хоть согнувшись в три погибели, да укрывался. Слышу — тр-р-ах!. - совсем рядом разорвалась, осколки так и брызнули, точно ветер надо мной просвистел… Спасла мать-земля, спасибо ей. А потом пошли наступать — и пошли, и пошли!

— Мину сразу отличишь по взрыву, — заметил дядя. А Витька-то думал, что все снаряды одинаково рвутся; нет, — оказывается, мина рвется так, будто большое — сухое дерево разом переломят. Это он ребятам непременно расскажет.

Полураскрыв рот, он жадно слушал, иногда быстро взглядывая на мать. Глаза ее как будто следили за тем, что появлялось перед нею: вот они налились слезами, вот в них мелькнула тревога, страх… И Витька понял, что мать, как и он, видит то, о чем вспоминают сейчас отец и дядя. Федюшка — тот сидит безмятежно, вытаращив глаза…

Витька не, раз спрашивал у отца, как они воевали и побороли фашистов. Но в обычное время от отца не добьешься, чтобы он рассказал что-нибудь о войне. «Страшно было, папка?» — спросит Витька. «Во время боя, сынок, всегда страшно». — «А самым смелым как?» — «Тоже так. Им тоже страшно. Только которые опасности еще не понимают, тем вроде кажется, что не страшно…» Нет, видно, бойся не бойся, а если человек знает, за что он в бой идет, то он и страх в себе переборет!

— Я помню, Алеша, когда мы выехали из Познани, заезжали в госпиталь и поотстали немного от своей колонны. Идет поляк, я его и спрашиваю, чтобы проверить себя: «Как ехать на Берлин?» А он показывает перед собой: «Берлин — просто!» По-ихнему «просто» — это значит «прямо». А по-русски выходит, будто до Берлина дойти уже просто. Какое там «просто» — сколько в последних боях полегло товарищей! Знаешь, Алеша, и наши деревенские там были. Да вот мы с тобой сегодня, не доезжая Маркелова, встретили человека, останавливались. Я еще спросил его: «Неужели в район пешком идешь?» А он ответил, что на попутной подъедет.

-‘ Как же, помню, — ответил дядя Алексей. — Невысокий такой, сумрачный.

— Так вот, этот Николай Ломов при взятии Познани первый — и под каким обстрелом, ведь голову поднять нельзя было! — вылез на кирпичную стену цитадели и укрепил там красный флаг. Как мы все тогда бросились вперед…

Ага! Вот он, отцовский-то орден Славы!

— А сейчас-то Ломов… — начала мать.

— А что сейчас? — спросил дядя Алексей.

— Ладно, Алеша, об этом потом поговорим, — сказал отец. — Расскажи теперь о себе.

И дядя стал рассказывать, на каких стройках он работал после демобилизации. Интереснее всего оказалось, что на Украине он восстанавливал электростанцию, которую ему же самому пришлось взрывать при подходе немцев.

— А как вы взрывали, дядя Алексей? — перебил Витька. Ему ясно представилось: в ночной темноте советский офицер под огнем врага бесстрашно ползет взрывать плотину…

Но оказалось все совсем не так.

— Взрывать было не так трудно и не так опасно. Заложили в нескольких местах заряды взрывчатки с электрическими запалами, заранее протянули провода на нужное расстояние, оставалось только крутнуть ручку подрывной машинки… Вот это и было самое трудное.

— Что? Сами могли взорваться? — Витька с волнением подвинулся ближе: он же знает, как разведчики вызывают «огонь на себя»; сколько раз он читал, что на войне так постоянно делается.

Прямо перед дядей Алексеем красовался теперь Витькин облупленный нос, блестящие глаза Кати и — над столом — подпертые ладонями щеки Федюшки. И, может быть, оттого, что дяде — Витька это безошибочно чувствовал — были милы три пары уставившихся на него глаз, он сказал серьезно, с сердечным дружелюбием:

— Нет, товарищи мои; совсем не то. Взрывать-то приходилось свое кровное, дело рук своих. И не только моих лично, а рук нашего народа. Понимаете, в чем трудность),

— Понимаю, дядя Алексей, — сказали вместе Витька и Катя.

— А потом ее совсем восстановили? — торопясь узнать, спросил Витька.

— Лучше прежнего сделали.

Витька смотрел во все глаза: что-то еще додумывалось, доходило в его голове, чтобы совсем стало понятно.

— А вы, дядя Алексей, все сами строите, на электростанциях?

— Нет, брат Виктор, я инженер-строитель, делаю — свою работу. Другие работы делают другие инженеры, каждый по своей специальности.

— Но вы, дядя Алексей, наверное, делаете самую главную работу?

— На своем месте каждая работа главная, — ответил дядя, усмехнувшись Витьке: наверное, догадался, что ему хочется видеть дядю «самым главным».

Витька хотел бы и еще расспросить, но разговором завладел отец — стал рассказывать о разных неполадках в их колхозе.

Такой поворот беседы не понравился Витьке: ни к чему отец ввернул про колхозные неполадки. Что значат их деревенские дела рядом с замечательными гидростанциями, которые строит дядя Алексей! Витька задумался и не заметил, как разговор взрослых пошел куда-то мимо него. Неожиданно он услышал голос отца:

-. …Тебе, Алеша, крепко отдохнуть надо.

— А вот недельки, три поживу у тебя, да и потом далеко не уеду: большие дела будем развертывать на Оби. После вас я еще проеду по Оби посмотреть место будущей работы.

— Да уж лучше нигде не отдохнешь, чем у нас! Здесь ты дома!

— Я это знаю, брат, — ответил дядя. — Глядишь, еще и порыбачим с тобой. Я по-прежнему любитель. Только как это у нас с тобой выйдет? Приехал-то я в самое горячее для вас время…

Витька пододвинулся поближе. «А дядя Алексей и правда усталый. Вот и в Москве люди устают».

— Ну, раз уж вы приехали, — сказал он, — конечно, порыбачите вместе. Правда, папа?

— Витька, не встревай в разговоры взрослых, — строго сказал отец. — Сколько раз я тебе это говорил! Подай-ка мне лучше спички и табак… Время, Алеша, горячее, работаю я сейчас учетчиком-заправщиком первой тракторной бригады, но, думаю, кое-когда освобожу себе вечерок. Вот когда начнем уборку, не прогневайся: тогда я не вижу дня… А тебе задание, Виктор: сбегай к дяде Мише, узнай, не привезли ли ему лодку. У меня-то обласок слишком уж верткий.

Маленький Федюшка «по малолетству» давно уже дремал, положив голову на стол. Мать встала, отнесла в кроватку Андрейку, потом подняла на руки Федю и, смеясь, сказала:

— Что милее отца-матери? Сон.

УТРО ВИТЬКИ

Витька открыл дверь из сеней и остановился на ступеньках, щурясь от яркого утреннего солнца. Под крыльцом стукнула ножками и шарахнулась недавно остриженная матерью овца. Она выставила глупую голову между ступеньками, и Витька толкнул ее босой ногой. Он поглядел вниз и увидел, что ноги у него очень темные, но не от грязи, а оттого, что они загорели и потрескались от частого пребывания в воде и высыхания на воздухе. Этими ногами Витька дохаживался до того, что кожу их было больно тронуть. Когда он засыпал, мать брала густую сметану и намазывала их. Как-то весной Виктор в компании товарищей долго бродил с сеткой на холодных заливных озерах, и, когда дома мать на ночь стала мазать ему ноги сметаной, он вскочил и заорал на всю избу — так щипало.

Дядя Алексеи вчера в бане засмеялся, увидев Витькины ноги, но потом посмотрел на Федю и покачал головой: тут налицо была уже форменная грязь. Когда они с дядей залезли на полок и стали париться березовыми вениками, дядя Алексей сказал племянникам:

— Мылом мойтесь, мылом! Да ноги-то крепче потрите!

Вышли вчера из бани чистые, розовые, ноги все-таки маленько посветлели, но разве их доведешь сразу до чистого! Вот осенью Витька с Федей будут ходить в школу в башмаках и калошах, которые отец им купил, тогда с них можно спрашивать чистоту.

Дядя Алексей еще спал, а Витьке хотелось, чтобы дядя скорее встал и Витька будет ему все показывать. Потом на рыбалку вместе пойдут: отец ему рассказывал, как они с братом рыбачили в детстве.

Только вот он еще не успел повидать Антона и не знает, что же у них случилось… Вчера утром, еще до приезда гостей, к матери зашла соседка — тетка Матрена; уселась, как всегда, на лавку, пощелкала принесенные в горсти тыквенные жареные семечки, потом еще поглядела круглыми своими глазами, из какой муки мать стряпает, и тогда выпалила:

— Николая Ломова под суд отдали!;

— Да что ты! — воскликнула мать. — За что же?.

— Сколько веревочке ни виться, конец будет, — многозначительно сказала тетка Матрена. — Набрал, натащил всего-всего! Года три уж, поди, возит товар в сельпо!

— Да что же это за беда! — ахнула мать. — Просто не верится: все его уважали, доверяли ему.

— Э! Кто доверял, а кто и нет. — И тетка Матрена перечислила всех соседок, с которыми она сегодня успела посудачить о ломовских делах.

Мать уже и не пыталась возражать ей.

— Как хочешь, Настя, а я сроду бы не велела твоему Витьке с Антошкой водиться! — прибавила тетка Матрена.

— А при чем тут Антошка? — вмешался Витька. Ему не понравилось, что мать все-таки слушает «тетку Мотьку», которую сама же называла сплетницей.

— Поговори еще! — сердито, с силой раскатывая ни в чем не повинное тесто, крикнула мать. — Давно тебе сказано — дорогу в ту сторону навек забудь!

И Витька убежал. Он и хотел бы защитить друга, но чувствовал, что при тетке Матрене мать его не будет слушать.

У Витьки стало тяжело на душе: вот приехал дядя Алексей, они будут всюду ходить вместе, и все его товарищи будут с ними, а лучшего друга, Антона, не будет. Как он тогда нагнул голову и торопливо пошел домой, совсем один… Как же это Витька не сбегал еще к нему?

Ну, после обеда Витька непременно его разыщет! Мысль эта немного его успокоила.

Витька посмотрел на синее глубокое небо, все тучи из него ушли. Июль здесь, в Сибири, стоял во всей красе, жаркий и плодовитый. За белыми березовыми жердинами забора, на пышной черной земле ярко зеленели ряды капусты с. широко развернутыми крупными листьями, четко вырезались зеленые, еще небольшие кустики табака. На высокой гряде из широких унавоженных лунок выбегали густые, сильные плети огурцов; им не повредили холодноватые июньские ночи, корешки их греет толстый слой навоза. Вон и первые их желтые цветочки!

«Наверное, дядя Алексей сто раз все это видел», — подумал Витька и посмотрел вокруг себя в надежде найти то особенное, что стоит показать гостям. Поросенок Кулечек лежал бок о бок с толстым Рябчиком — в поросятах не было ничего интересного. А вот Соболь! Пес — породой сибирская лайка и на соболя ничуть не похож, но у них в Кедровке это любимая кличка для собак. И приходится различать их по фамилии владельца: «Соболь Мирусин», «Соболь Резаев», «Соболь Ермаков»… Собаку и то назвать не сумел! Совершенно не чувствуя горестных Витькиных размышлений на его счет, Соболь сладко спал, высунув из будки передние лапы и положив на них черную голову. Черно-пятнистая корова Светлана с правильными темными рогами над белой мордой развалилась у крыльца; розовое ее вымя широко улеглось на земле, полное молока. Добрейшей души корова!

В сенях скрипнула дверь, звякнул подойник, и мать вышла на крыльцо; русые ее волосы были наскоро завернуты на затылке. Светлана, завидев ее, тяжело встала и замычала. При первом звуке снимаемого с гвоздя подойника неизвестно откуда выскочил большой серый кот н прошелся мягкой, вежливой походкой у ног матери.

Увидев, что на него не обращают никакого внимания, кот противно и пронзительно замяукал.

«Удивительно! — подумал Виктор. — Всегда он как на урок по звонку является. Попрошайка!»

— Проспала я нынче, Светланушка… — Мать зевнула, усаживаясь с правой стороны и протягивая руку, чтобы обмыть вымя. И, увидев Витьку, как всегда, вспомнила сразу несколько дел, будто нарочно предназначенных для него. — Витенька, вот подою — отгони Светлану да посмотри, куда утка диких утенков повела… Ох, подсеять бы нам редиски! Поди, дядя Алексеи любит.

«Любит или не любит, — подумал Витька, — а чего задабривать: «Витенька, Витенька»!» Он почувствовал себя несчастным человеком — опять его отрывают в самое нужное ему время по делам, которые могут сделать вместо него другие!

— Ну, чего насупился, сынок? У меня же дел полно. И в поле ехать, и дома… Вася в городе, ты теперь дома большаком остался. Вот дядя с тетей поглядят… Мать ласково смотрела на него. Витька вспомнил вчерашний ее рассказ, и, жалея ее, со всей силой любви к ней, но по-мальчишески грубовато сказал:

— Без тебя на полях не управятся! Ты же теперь хлеб печешь для колхоза, зачем тебе ещё и на поля ехать?

В семье было заведено говорить родителям «вы», но в минуты особенной нежности к матери Витька, обращаясь к ней, почему-то всегда говорил ей «ты».

— Ну что ж, что хлеб пеку! — ответила мать твердо, самым тоном голоса не допуская возражений. — Разговоров не люблю пустых. Что ж, мне самой за утенками глядеть? Будешь дома помогать — тебя дядя Алексей не осудит. А за лень осудит.

— Да не ленюсь я! — с отчаянием крикнул Витька. — Я же еще и дядю-то как следует не видал!

Он горестно махнул рукой и соскочил с крыльца. Глупые овцы, и свои и соседские, которые всегда спасаются от жары у них под крыльцом, вскочили и посмотрели на Витьку желтыми глазами. Потом мелкой трусцой перебежали все вместе в другой угол. Прилетела сорока и застрекотала: наверное, жалуется из-за того сорочонка!

Ничего не было особенного во дворе. Все это не может быть интересным для человека, который живет в Москве, всю войну дрался с немцами и побывал в разных заграничных странах. Правда, отец тоже побывал в тех же странах, а пришел домой и не мог наглядеться на свои поля и речку. Ну, да ведь отец тут жил с шестнадцати лет, батрачил. Потом уехал в Ингу; говорят, что первый колхоз они устраивали там с дядей Филиппом, братом матери. В Инге он и женился, но, с тех пор как Витька себя помнит, их семья всегда жила в Кедровке и отец всегда работал в колхозе. Ему тут все родное.

Когда Виктор, отогнав к стаду корову Светлану, сбегал на дальний, заросший камышом прудок, куда домашняя их утка постоянно уводила пушистых дымчатых утят, высиженных ею из яиц дикой утки, посчитал их и убедился, что все пятнадцать живы и здоровы, он, сжав губы, во весь опор помчался по широкому лугу, чувствуя, что егo несет, как на крыльях, над этими травами и цветами страшно быстро: только он заметит впереди кочку с поспевающей земляникой — уже нет кочки; только покажется песчаная тропинка поперек его пути — нет тропинки! В этом движении он чувствовал, как разгорелись щеки, как мерно и сильно двигаются мускулы ног и на спине пузырем отдувается рубашка. Когда Витька повернул на дорогу к дому, быстро печатая на сырой земле маленькие свои следы, он прижал к груди руки, сжатые в кулаки, откинул голову и тут уже совсем обратился в летящую против ветра птицу.

Запыхавшийся, счастливый, с кирпичным румянцем на широком, чуть скуластеньком лице и блестящими от возбуждения серыми материнскими глазами, он влетел во двор.

Во дворе его ждал Володька Малинин. Крепкий, с крутым затылком, он сидел на бревнах у сарая; рот, как всегда, приоткрыт и глаза полны любопытства.

— Ну что? — спросил он. — Чего рассказывал дядя Алексей?

Володька вчера видел приехавших гостей, прибегал вечером, когда ребята мылись в бане, и вертелся на глазах у Витькиной матери до тех пор, пока она ему не сказала: «Утром придешь, дай людям покои с дороги».

— Много чего рассказывал, — степенно ответил Витька, садясь на ступеньку крыльца и не удивляясь, что и Володька называет брата его отца дядей: все его товарищи давно знали, что есть такой дядя Алексей. — Вот мы о чем ему расскажем да что покажем?

— Мы? Мы с ним на речку пойдем, покажем, где пескари ловятся. В кедровник пойдем. За земляникой пойдем. На Ольховку пойдем, щуку петелькой поймаем… Витьке не понравилось, что Володька скорее, чем он сообразил, с чего начать все показывать дяде Алексею. Он усмехнулся:

— Так он сразу и пойдет!

— Вот именно — пойдет! — громко сказал дядя Алексей, выглянув в окно через красные и розовые букеты цветущих гераней. — И на речку пойдем, и рыбу будем ловить, и землянику собирать, и, все будет очень хорошо, друг ты мой Виктор!

Дядя Алексей вышел на крыльцо. Он был уже в майке, в тапочках на босу ногу и с удовольствием взглянул на голубое безоблачное небо.

— На речку мы сразу после завтрака и отправимся! А потом ты, Виктор, к дяде Мише сходи насчет лодки. Отец вечером говорил. Далеко этот дядя Миша живет?

— Дядя Миша-то? — бойко подскочил к дяде Алексею Володька. — Какой дядя Миша?

— «Какой, какой»! — Витька произнес это с полным пренебрежением к товарищу, который лезет в разговор, не зная самой сути дела. — Дядя Миша бархатовский. К нему насчет лодки отец посылает… Это, дядя Алексей, если прямо, километра три, а по реке вверх по течению — все восемь.

— Да ведь лодки-то у дяди Миши нет! — сказал Володька. — Отец говорит: какие-то подлецы угнали!

— У кого? — Теперь Витька вытаращил глаза.

И Володька со всем знанием дела и великим удовольствием оттого, что он снова оказался первым вестником, подтвердил:

— У дяди Миши, бархатовского мельника. У кого же еще? Старая лодка у него кое-какая, так течет, что ой-ёй-ёй! А у них на мельнице плотину размыло, ремонт идет, без хорошей лодки ему нельзя. Только что привезли ему новую лодку, и сразу же ее кто-то украл. Папка говорит: разве у нас было когда такое?

И сердце у Витьки упало.

То, что произошло, было так невероятно… Витька никогда бы не поверил, что это может случиться с ним. Но, как ни повёртывай услышанную новость, выходило все-таки одно: новую лодку у всеми уважаемого бархатовского мельника угнали, в конце концов, не кто-либо, а именно они — Виктор Ермаков и Антошка Ломов. Не очень-то ладно, что они спрятали брошенную ребятами лодку, но теперь, когда стало известно, чья она, это и вовсе никуда не годилось. Витька как бы увидел перед собой укоризненный взгляд усатого, худощавого, доброго к ребятам дяди Миши. Какой стыд и срам! И как теперь разделываться? Как назло, все обнаруживалось в первый день приезда гостей. Надо бы скорее бежать к Антошке, и нельзя не пойти купаться с дядей Алексеем! За что же, за что свалилась такая беда на Витькины плечи в самое прекрасное время его жизни?

А откуда им было знать, что это дяди Мишина лодка? Тогда они с Антоном побежали бы к нему и сказали сразу. Все приключение с лодкой виделось теперь в настоящем свете, и Витька понял, что оно было ошибочно с самого начала. Надо было удивляться на самого себя, что он мог посчитать эту лодку своей.

«Глупец я несчастный!» — казнил себя Виктор.

….Теперь, когда Витька узнал, что это та лодка, которую привезли дяде Мише, он представил себе целую цепь: неизвестные городские в шляпах и в хромовых сапогах уплавляют лодку у дяди Миши, мальчишки — у «городских»; а Витька с Антоном получают лодку от мальчиков. И ведь какие хитрые эти «городские»! Погнали лодку вверх к Сунгуту! Рассказать — никто не поверит, а каждый подумает, что они-то, Витька с Антоном, и есть воры. Значит, надо самим сообразить, как быть с этой лодкой.

Никакого предлога отказаться от купания с дядей Алексеем Витька придумать не моги с тяжелым сердцем решил идти на Светлую, а после купания найти Антона.

НА СВЕТЛОЙ

Купались на песках речки Светлой, совсем близко от дома.

Витька с дядей Алексеем быстро пройми небольшой проулок, который выводил на крутой берег реки. По обе стороны проулка, за изгородями, зеленели огороды.

— Что это ты, Виктор, идешь будто нехотя? — спросил дядя Алексей.

— Немного живот болит, — Виктор сделал гримасу, обозначающую неприятное ощущение боли.

— Так, может, тебе не купаться?

— Я посмотрю там, дядя Алексей. Полежу животом па горячем песке.

На краю высокого глинистого обрыва дядя Алексей остановился и долго смотрел на быструю речку внизу, на поросшие лесом песчаные склоны противоположного правого берега и ослепительно белую на солнце полосу песков под ногами.

— Песок этот, дядя Алексей, мы называем «водопой», потому что тут скот пьет воду, — сказал Виктор. — тут мы купаемся. А на том берегу, за излучиной, — строковские пески.

— Ну и хороша же ваша Светлая — чистая, веселая! А если в ней еще и рыба есть, то это лучшая река на свете!

— Рыбы у нас, дядя Алексей, сколько угодно.

В проулке показались сначала два мальчика Витькиного возраста и еще три мальчика поменьше, за ними поодаль — тетя Лиза с Федей и Катя с Андрейкой на руках. Витька вопросительно посмотрел на дядю: не уйти ли им одним, без этих ребят, только мешаться будут! Искупаться поскорее…

— Поторапливайтесь, товарищи, — крикнул дядя Алексей, — купаться, так всем купаться!

«Эх, когда так, — подумал Витька, — искупаемся на славу, а там видно будет».

И закричал:

— Ребята, бегом!

Раздевшись, все мальчики под предводительством Витьки сначала разбегались и прыгали в реку вниз головой, там, где было поглубже у берега. Крепкий, точно сбитый, Володя Малинин с плеском бухался в реку, а голубоглазый, остроносенький Миша Савиных каждый раз кричал перед прыжком: «Ух-ты!» — и его гибкое тело почти неслышно входило в живую, бегучую воду. Только Митюшка тетки Дунин, такой худой, что на спине его позвонки выступали, как пуговки, спускался пониже товарищей и прыгал вперед ногами.

Витька же, выскочив на самую крутизну и убедившись, что все на него смотрят, соединял ладони вытянутых над головой рук и прыгал дальше всех. Вынырнув, он выбрасывал вверх руку, сжатую в кулак, и кричал: «Глядите, до дна достал!» И разжимал пальцы. Но только ротозеи и простофили могли поверить, что галька на Витькиной ладони захвачена им со дна, когда ее можно было зажать в кулак, набрав заблаговременно на берегу.

Потом все долго катались по песку, и Федя бегал «по-собачьи», на четвереньках. Тетя Лиза сначала тоже плавала со всеми, а потом сидела на песке в майке и трусах и удивлялась, что такой милый Федюшка — сероглазый барашек с белыми, выгоревшими на солнце густыми и вьющимися волосами — обратился в тоненькую, облепленную песком фигурку с большой кудлатой копной на голове; из-под волос восхищенно и чисто сияли единственно не засыпанные песком голубые глаза.

Для Витьки зрелище это было самым обыкновенным, он видел его ежедневно. Все внимание его было обращено теперь на то, чтобы прыгать выше и дальше всех и быть все время в поле зрения дяди, и тети Лизы. И он так успевал в этом, что дядя спросил:

— А как твой живот, Виктор?

— Ничего, сейчас лучше, — скромно ответил Виктор, Дядя Алексей сказал что-то тёте Лизе, и оба они рассмеялись.

Когда сестра Катя захотела искупаться, Витька великодушно подбежал к голенькому розовому Андрейке, сидевшему в теплом песке, и, бросившись ничком, стал его «забавлять», зарываясь перед ним в песок по самую шею. Катя разделась, быстро кинулась в воду и поплыла так красиво и легко, что и дядя и тетя залюбовались ею.

Витька с гордостью за сестру смотрел, как сильно разрезает воду ее плечо и как быстро наперерез течению двигается вперед ее темная, блестящая на солнце головка, Да, Катя у них молодец! Подручный колхозного кузнеца дяди Лаврентия, Матвей, сам замечательный пловец, говорит, что Катя природная физкультурница, и советует ей заняться спортом. А Катя только посмеивается ему в ответ. Она хочет учиться и стать врачом. Витька слышал их разговоры с Таней — «Кумой».

Переплыв Светлую туда и обратно, Катя вышла на берег, в сторонке сняла и выжала свой самодельный купальный костюм и накинула сарафан.

Витька сказал:

— Вот, дядя Алексеи и тетя Лиза, представляю вам будущего знаменитого врача, а теперь вожатую малышей, с которыми она занимается спортом на школьной площадке!

— Да ну тебя, Витька! Ты моих «малышей» только на один год старше. — Катя села на песок около Андрейки, и тот сейчас же полез к ней.

— Чудесный мальчишка! — похвалила тетя Лиза.

— Что же, Катя, — сказал дядя Алексей, — для хорошей вожатой большое дело — любить спорт. Плаваешь ты, например, превосходно.

Катя подняла голову и смутилась:

— Я еще недавно и вожатой-то стала. Это мне первое комсомольское поручение. Я подумала, что так моим ребяткам будет и удовольствие и польза: стала делать с ними вольные гимнастические упражнения. Они у меня прыжками заинтересовались и в высоту и в длину и бегают. … Я и верно спорт люблю.

Витька сказал:

— У нас девчата несмелые, боятся, что их засмеют. Из-за этого боятся прыгать, плавать, купаются, в сарафанах — смехота! И на лыжах не ходят. А Катя наша не боится!

Потом ребята дразнили сонного, разомлевшего на солнце теленка до тех пор, пока он не вышел из равновесия, начал брыкаться и галопом бегать по песку. Зеленоглазые пауты садились на мокрые плечи; ребята звонко хлопали друг друга ладонями по спине и, хохоча, сваливались в воду.

На реке было шумно и весело, как всегда, и Витька почти забыл о лодке. Иногда он вспоминал Антона, и дядю Мишу, и все происшествие, но на ярком солнце у сверкающей воды так легко было уверить себя, что все как-нибудь устроится.

Володька Малинин снова стал допытываться, о чем вчера рассказывал дядя Алексей, обижаясь, что товарищ молчит об этом.

И Витьке страшно захотелось похвалиться:

— Про войну. Про чего же еще! — Лицо его явно выражало превосходство: у кого еще есть такой дядя!

— А что про войну-то? — раздалось сразу несколько голосов.

— Как — что? Как воевали. Вот здорово-то, ребята! — воодушевился Витька. Размахивая руками, он старался изобразить переправу через Вислу на понтонах: — Вот здорово-то было! Они плывут, а самолеты по ним бомбами — р-раз! Они все равно плывут… А он опять — р-раз! — и мимо! Наши вылезли на тот берег, да как по фашистам: р-раз!..

И тут он услышал громкий, веселый смех дяди Алексея:

— Не пора ли тебе, Витя, сказать: «два»!

Ребята захохотали, с одобрением глядя на дядю Алексея; Витька, поняв, что смеются над ним, сначала хотел было обидеться, но потом и сам засмеялся.

Мальчики наконец накупались, и некоторые стали расходиться; Катя пошла домой с Андрейкой. Витька стал было одеваться, но увидел, что тетя Лиза и дядя Алексей, вместе с Федей, пошли по берегу Светлой, туда, где стоял обласок. Там, в глинистом крутом обрыве, были выкопаны ступеньки, чтобы удобнее спускаться, идя по воду. Место это называлось «водонос». Витька сейчас же побежал за ними, одеваясь на ходу.

…Ох, только бы обошлось как-нибудь с лодкой! Как весело стал бы он жить, всегда всем помогал бы! Захочется Кате, поплавать — пожалуйста, он посмотрит за братишкой. Надо тете Лизе, городской, непривычной к их речке, помочь переправиться — он поможет!

— Вот и наш обласок! — сказал он.

Об этом обласке Витька мог бы рассказать больше, чем любой член семьи. Отец выдолбил его из толстой осины, и Витька едва мог дождаться, когда обласок спустят на воду. На воде обласок закачался, как скорлупка, и при одном только приближении к нему отца чуть не перевернулся: Длиной он был около двух метров, в нем могли усесться отец, Витька и Федя, но как этот обласок поднимет такой груз, было «известно, вероятно, одному богу», которого мать все же помянула, глядя на верткую посудину. «Пустое! — сказал отец. — Богу, Настя ничего не известно… Тащите два бревешка!» Бревна были пришвартованы у бортов, и обласок получил необходимую устойчивость. Правда, когда садились все трое, «запаса» оставалось разве на один-два пальца, но отец так уверенно и ловко подгребал веслом, что обласок ничуть не качался.

Скоро Витька научился также ловко управляться с обласком. Он, не задумываясь, сажал с собой не умеющего плавать Федю, и они отправлялись на ту сторону ловить ельцов.

Правый, лесистый берег, густо поросший мелким ивняком, за которым поднимались высокие осокори, сейчас так и поманил Витьку.

— А что, дядя Алексей, если бы нам переправиться на тот берег?

— Можно, пожалуй… Согласна, Лиза? — спросил дядя жену.

— Да-а… — Тетя Лиза подошла к обласку и покачала его на воде. — По-твоему, Витя, он может меня выдержать?

— Ну! — удивился Витька, даже развел руками. — Троих держит: меня, папку и Федюшку.

Тетя Лиза посмотрела на Витьку, как бы прикидывая его вес, и сказала, что Витька еще туда-сюда, а Федя в счет идти не может. Потом села в обласок, взяла весло, вздохнула и велела Виктору оттолкнуть ее от берега поаккуратнее.

Тетя Лиза была выше Витькиного отца, и, когда она уселась, Витьке показалось, что обласок стал какой-то маленький. Стараясь не шелохнуться, подгребая справа и слева, тетя Лиза сначала двинулась вверх, по течению; тут Витька, быстро раздевшись, положил рубашку и короткие ему брючонки в нос обласка и поплыл рядом — «на всякий случай», как он подумал. Он чувствовал себя главным: ведь это он затеял всю переправу.

Тетя Лиза повернула к середине реки, пересекла быструю, сверкающую на солнце струю течения и благополучно пристала у песчаной отмели на том берегу.

— Ура! — закричал Виктор. — Переправлен главный груз!

Он выбросил на песок свою одежонку и, вскочив голышом в обласок, погнал его обратно за Федей и дядей Алексеем.

Но дядя Алексей уже плыл саженками через Светлую вместе с Мишкой Савиных и Володей Малининым.

Витька собрал всю одежду ребят и взрослых, посадил Федю и умело переправился со всем имуществом на ту сторону. Он очень хвалил тетю Лизу: по Витькиным понятиям, от городской женщины нельзя было ожидать такой — свободы обращения с их лодкой на широкой и быстрой реке.

— Но ты просто молодец, Виктор! — похвалила тетя. — Всюду поспеваешь, обо всем заботишься.

Видно было, что ей и самой переправа доставила большое удовольствие.

На правом берегу мальчики натянули перевезенные в обласке рубашки и штанишки и пошли смотреть, что нового произошло тут со вчерашнего дня.

— Вот в том углу на горке растет земляника, — сказал Федя, торопливо шагая маленькими своими черными ногами. Он перекупался, и губы у него были синие.

Тетя Лиза поправила:

— Федя, надо говорить: «в том»…

— Ну, пускай будет: в том углу. Так?

Он ясно взглянул вверх, на лицо тети Лизы. Витька сразу заметил, что у них уже установилась дружба, и сказал свысока:

— Федя наш любит рассказывать про разных птиц и животных. Не всегда правильно, конечно, потому что он еще мал.

— Ничего, подрастет, — загадочно сказал дядя Алексей и погладил Федю по голове.

Когда подошли к черемухе, где было сорочье гнездо, Федя посмотрел вверх на дерево и вдруг сказал тете Лизе:

— Тут они вчера сорочат доставали, и Витька сорочонка убил. Жалко очень!

Витька хотел похвалиться вчерашним делом, стал рассказывать, как он необыкновенно высоко залез на дерево и достал сорочат, но Федя перебил:

— Все взяли по сорочонку: и Вовка Малинин, и Мишка Савиных, и Витька, а я просил, просил… — Федя нахмурил светлые брови, — они мне не дали. Я бы сорочонка домой отнес и мухами кормил бы.

— Станет он тебе мух есть! — сказал Витька и посмотрел на тетю Лизу.

Высоко причесанные светлые ее волосы отливали на солнце. Она шла в своей короткой серой юбке и в майке, с белыми еще, городскими руками, чуть порозовевшими на солнце, и ничего не говорила. Но по ее молчанию чувствовалось, что она не понимает Витькиного поступка. Она так и спросила:

— Зачем же вам понадобилось убивать сорочонка? Ну, посмотрели — это понятно.

— Это так вышло, — сказал Виктор, подумав и решив говорить совершенную правду. — Я хотел, чтобы сорока взяла своего сорочонка, и посадил его на ветку. Он свалился. Тогда я залез повыше, опять посадил в развилочек, как раз против гнезда, он валится, совсем не держится. … Я рассердился, да и тиснул его покрепче в развилок. А у него уже и головка набок. Федька думает, что мне самому не жалко!

Тетя ничего не сказала, и Витька опустил голову: еще вчера ему и самому не понравилось происшествие с сорочонком, а сегодня, когда сообщение об украденной лодке с утра омрачило так хорошо начавшийся день, этот поступок и вовсе показался ему безобразным. Дядя Алексей посмотрел вверх, на дерево, и на гнездо, около которого летала сорока, и покачал головой. Витька представил себе: хорошо бы, если бы эта история с сорочонком сложилась совсем не так! Например, Вовка Малинин разорил бы гнездо, вытащил птенцов, а он, Виктор, посадил бы их обратно. Но в жизни получилось не так, и теперь ничего нельзя было поправить.

Дядя Алексей шел, посматривая на густую траву; в ней глубоко утопала тропинка. Каждый колосок в траве цвел легкими сережками тычинок, и они покачивались и летели на ветерке, не отрываясь от колоса. В том, как дядя смотрел в сторону от Витьки на эти летящие тычинки и ничего не говорил, чувствовалось осуждение. Витька понимал это и мучился.

— Плохо, Витя, что дурное, сделанное тобой, уже нельзя поправить, — сказал он наконец. — Потом осуждаешь себя, да уж поздно.

Сердце у Витьки забилось: удивительно, как мог дядя угадать, о чем Витька только что думал…

— Как же хорошо здесь у вас! — после некоторого молчания сказал дядя Алексей.

Витька понял, что, оставляя разговор о сорочонке, он тем самым показывает ему свое доверие, надеется, что Витька больше не повторит ошибку. И он радостно ответил, как всегда, полной фразой:

— Да, дядя Алексей. Здесь у нас очень хорошо!

После обеда Виктор отправился из дома, сказав Кате, что идет «по делу». Проискав Антошку во всех известных им обоим местах — на берегах Светлой, у сушилки, на пруду и не обнаружив нигде друга, Виктор побежал к избе Ломовых. Не найдя никого во дворе, он подтянулся снаружи у открытого окна и, навалившись на подоконник, заглянул внутрь.

То, что он увидел, поразило его: Антон сидел на лавке рядом с матерью, худенькой, темноглазой, и нежно гладил ее по темным волосам.

Заметив появившееся в окне красное лицо Виктора, Антон не спеша встал.

— Чего тебе? — спросил он неприветливо.

Виктор выразительно замахал рукой, показывая, чтобы Антон вышел из дома: очень нужно поговорить.

— Мама, я скоро приду, — сказал Антон.

— Не озоруйте, ребятки, — ласково сказала мать. — Антошенька, я уж тебя прошу…

Виктор заметил, какое усталое было у нее лицо: точь-в-точь как и у его матери, когда она тяжело болела во время войны. Понятно — немалая беда случилась у Ломовых.

— Ладно, мама, не будем, — ответил Антон.

Друзья, не сговариваясь, пошли по направлению к кедровнику. Они любили туда бегать, самые веселые игры велись там. Но сегодня было не до веселья: Антон глядел себе под ноги и молчал с таким выражением, будто укорял в чем-то товарища.

— Антон! — Витька хотел было сказать о лодке, но увидел, что товарищу совсем не до того, и у него само собой вырвалось: — А что же теперь будет дяде Николаю?

Но Антон остановился и взглянул с таким холодным пренебрежением, что у Витьки ёкнуло, сердце.

— Об этом вам, Ермаковым, лучше знать, — сказал он.

— Почему нам лучше знать?

— А ты своего отца спроси.

Витька смотрел на товарища глазами, полными удивления, и Антон внезапно изменил тон.

— Ну, не понимаешь, так я тебе скажу! Я как зашел тогда домой, вижу — сидит у нас женщина и какой-то дядька. Ничего они не ищут, зря все это Володька сбрехнул. Женщина эта — бухгалтер из Райпотребсоюза — объясняет: «Председатель ревизионной комиссия Григорий Ермаков в акте ревизии написал, что вы как экспедитор недобросовестно относились к своим обязанностям, виноваты в растрате и надо по всей строгости закона взыскать с вас. Видите, Ломов, — это все она говорила отцу! — ваши же односельчане против вас. И Малинин и Ермаков…» Вот как твой отец поступил! Что же он, отца моего не знает? Не знает, как мы живем? Ему бы надо защитить, а он его вором ставит! А ведь он коммунист! — Антон говорил, волнуясь, и голос его отзывался в Витькином сердце горькой жалостью к другу.

Витька вспомнил, как отец недавно при нем рассказывал матери про ревизию у них в сельпо. Там открылась большая недостача. «Кому-то за нее придется отвечать», — сказал отец. Сейчас выходило, что этот «кто-то» — отец Антошки…

— Как же это? — оторопело спросил Витька. — Неужели отец мог так сказать?

— Так и сказал, она и еще потом повторила. А пускай дядя Григорий укажет, где чего взял мой отец! — Лицо Антона, всегда невозмутимое и гордое, вдруг жалко покривилось, и слезы, настоящие слезы, так и брызнули из глаз. Он тут же, крепко зажмурившись, вытер глаза рукой и сверкнул блестящим влажным взглядом на притихшего, пораженного в самое сердце Витьку.

— Антон! Антон! Погоди! — закричал он, хватая друга за руку; никогда он не видел таким товарища. — Погоди! Может, отец вовсе не так говорил…

Витька сам чуть не плакал — до того было жалко Антона. Ну какой, в самом деле, его отец! Как он не понимает, что дядя Ломов хороший и обвиняют его напрасно?

И все-таки, вдруг, подумал он, отец его мог так сказать про Ломова! Выражение непреклонной строгости на его лице, не раз виденное им, внезапно прошло перед Витькой, и он понял, что его отец, наверное, говорил и написал именно так, как передал сейчас Антон. Но, если он так говорил, значит, Ломов все-таки виноват? Не обвинит же его отец человека напрасно! Но об этом Витька ни слова не сказал другу.

Антон сел у большого кедра и посмотрел на Витьку с серьезным, необычным для него выражением.

— Вот взрослые говорят нам: вы, ребята, — товарищи, надо стоять друг за друга. А сами они как поступают? Он же (Витьке было понятно, о ком говорит Антон) вместе с моим отцом воевал!

Это совершенно меняло дело: боевая дружба, о которой только вчера говорили отец с дядей Алексеем, была священной, другу надо помогать. Тогда, значит, Витькин отец нарушил ее? Вчера только вспоминал о дяде Николае, как они вместе участвовали в боях за Познань… Нет, несправедливо поступил отец!

— Ну ладно, — Антон заметил, как взволнован Витька, — я-то знаю, что делать! — Он замолчал, показывая этим молчанием, что им задумано какое-то очень важное дело, которое он теперь не может открыть товарищу.

Но Витька и не собирался спрашивать о намерениях друга; не виноватый ни в чем, он сейчас чувствовал вину перед Антоном за непонятный ему поступок отца. И вдруг он покраснел: ну, а как же быть; если твой лучший боевой друг сделал что-нибудь неправильное? Что же тогда, молчать об этом? Витька почувствовал, что запутался.

Он не знал, как все это объяснить Антону, и потому молчал, пока Антон не спросил:

— Ну, а чего там твой дядя рассказывает?

Витька обрадовался, что разговор перешел к менее серьезным событиям. Он сообразил, что сейчас не надо повторять другу, как воевали вместе их отцы. Зато о взрыве гидростанции дядей Алексеем и восстановлении ее он рассказал с полным воодушевлением.

— А как же наши путешествия с тобой? — спросил Витька. — Теперь уж не состоятся?

— Я о них и думать забыл, — по-взрослому сказал Антон.

И сказал это так, будто происшествие с лодкой случилось когда-то очень давно, еще в детские годы, и было таким пустяком, что о нем можно вспоминать лишь с улыбкой взрослого. Витька сначала удивился, но гут же понял, почему лодка перестала интересовать Антона. И, вспомнив новость, из-за которой он и прибежал к другу, горячась, сказал о неожиданном открытии, что вот Антон не знает, а хозяин лодки найден: бархатовский мельник, дядя Миша!

— Да что ты? — удивился Антон. — Как же это узналось?

Со всем жаром человека, понявшего, что произошло, Витька нарисовал другу картину умыкания лодки «городскими», как она ему представлялась.

— …Потому мы и не узнали лодку, что она новая, — закончил он, испытывая беспокоящее чувство ответственности за лодку и за свое участие в этом деле. Интерес к приключению, в котором они с Антоном оказались участниками, ослабел и отходил на второй план.

— Тогда лодку надо вернуть поскорее, — решительно сказал Антон. — Пойдем, скажем о ней — и крышка.

— Что ты! — испугался Виктор. — Ведь на нас и подумают, скажут, что это мы сбаловали. Начнут вспоминать, когда и ещё баловали, все соберут — и как раз в то время, когда дядя Алексей приехал! Я не об лодке беспокоюсь, шут с ней, а хорошо ли мне будет, когда на меня всё начнут валить? — И тут же подумал, что после истории с отцом Антона «валить»-то как раз будут именно на Антона. Но этого он другу не сказал.

— Ну, на два дня лодку взяли, подумаешь! — махнул рукой Антон.

— Не на два. Ты посчитай: третий день у нас, да городские сколько ее вверх тянули, да ребята с ней возились. Наверное, она уже дней пять как пропала.

— Что же ты думаешь делать?

— А что, если оставить лодку в той протоке, только вытащить из кустов? — предложил Виктор. — Пусть найдут ее. Не узнают же, что это мы с тобой ее спрятали!

— Нельзя. Пока-то найдут, а у плотины без хорошей лодки нельзя. Потом… — Антон посмотрел на Витьку, в темных смелых его глазах блеснула злая искорка: всегда так бывало, когда Антон сердился. — Не воры же мы с тобой, на, самом деле! Это так сошлось только.

— И ведь как сошлось! — горестно подхватил Витька.

И внезапно ему представился правильный выход — он вообразил себе необыкновенное; таинственное возвращение лодки: в темную ночь они с Антоном беззвучно поднимаются в лодке вверх по реке, к плотине, привязывают лодку в кустах ивняка, чтобы утром ее могли сразу увидеть; а сами ползком пробираются по берегу обратно. Или eщe лучше: бесшумно плывут вниз по реке до поворота, где спрятаны в кустах их штаны и рубашки… И Виктор рассказал другу свой план.

— И… и, главное, никто не будет знать, откуда взялась лодка, — заключил он.

— Это бы хорошо так, — согласился Антон, — да мне съездить придется дня на два по одному там вопросу. (Витька понял, что этот «вопрос» и есть то самое дело, о котором упоминал Антон.) Нынче, как стемнеет, давая отведем лодку, а то завтра или послезавтра мне будет некогда.

— Нынче отец с дядей Алексеем собираются на ночь пойти сеть поставить: я же всегда с отцом хожу.

— Ну, тогда, значит, дня через два, как возвращусь.

— Значит, решили?

Принятое решение имело ту очень удобную сторону, что освобождало голову от размышлений о лодке на целых два дня.

У Витьки все-таки вертелся на языке вопрос, куда собирается Антон и почему он сейчас так жалел мать. Но Витька не мог спросить о таком, раз Антон сам ничего не сказал ему. Это был какой-то неписаный закон, неизвестно как ставший необходимой частью их дружбы, — уважать душевные движения товарища, и Витька никогда не нарушал его. Трудно сейчас у Антона в семье, зачем же еще бередить и без того тяжелую рану товарища.

СРЕДИ СВОИХ

Отец прошел по избе легкой своей походкой, заглядывая на печь, под лавку, отыскал нужный ему ремешок, достал толстую иглу, воткнутую сбоку в оконный косяк, и сел починять сбрую. Завтра утром он собирался ехать по колхозным делам в Минино, в село, где находилась соседняя машинно-тракторная станция, и звал с собой тетю Лизу — по средам там бывал базар.

Витька смотрел, как отец пришивает к шлее оторванные ремешки. Таким серьезным, молчаливым Витька всегда знал отца во время работы и любил смотреть, когда он что-нибудь делал: чинил сбрую, как сегодня, или, заполнял учетные листы трактористов своей бригады. Отец иногда подзывал Витьку, и обычно тот с гордостью, что понадобилась его помощь, крупным своим почерком старательно вписывал в графы отчета, сколько осталось к началу десятидневки бензина, автола, дизельного топлива и сколько поступило с нефтебазы. Цифры, которые диктовал отец, получались у Виктора словно выпуклые: пятерка — бочоночком, шестерка — красивым крендельком. Вот и сегодня отец дал Витьке несколько сыромятных ремешков от сбруи и велел прокалывать их шилом в намеченных местах.

Витька прокалывал себе да прокалывал, а сам смотрел, как дядя Алексей сидит напротив отца и тоже занят делом: точит свой охотничий складной ножик. Хороший ножик у дяди Алексея! Вот вошла в избу тетя Лиза. По совету матери, они с дядей Алексеем с утра сегодня устраивали себе жилье на подызбице. «Где это?» — сначала не поняла тетя Лиза, но, когда Витька показал ей наверх, под крышу избы, мысль эта ей понравилась. На подызбице было высоко и просторно… Машинально тыкая шилом в ремешок, Витька внутренним своим взором мгновенно перенёсся туда: на длинном шесте у печной трубы висели свежие, попарно связанные березовые веники, в коробе лежал ворох льняного волокна, еще не очищенного от кострики; в большую щель на углу крыши виднелись огороды. Дядя Алексей сказал, что не ушел бы отсюда — так здесь хорошо! И Витька обрадовался, что им вместе нравится одно. А он-то вчера утром искал «особенное», что могло бы понравиться дяде, приехавшему из Москвы…

Задумавшись об этом, Витька больно уколол себе шилом палец и сунул его в рот. Тем временем тетя Лиза достала из чемодана привезенные мальчикам клетчатые рубашки, какие давно нравились Витьке, а Кате протянула розовое, цветами, платье. Катя приложила к себе красивую тонкую ткань, посмотрелась в зеркало и даже покраснела от удовольствия.

— Ишь ты, какая царевна-королевна объявилась! — хихикнул Витька. А сам подумал, откуда это тетя Лиза узнала, что кому понравится.

Всех ровесниц матери, начиная с ее сестры Дуни, Виктор обычно называл «тётка Дуня», «тётка Даша», а тех, кого не любил, даже и «тетка Мотька», но жену дяди Алексея он, встретив, сразу назвал «тетя Лиза». «В городе все так называют», — подумал он. Тетя Лиза казалась «городской», это было сразу видно хотя бы по прическе, по тонким ее чулкам (такие у них в деревне носили только молодые девушки в нерабочее время); ясно было, что она не жила и никогда не работала в деревне. В таких чулках ничего и не наработаешь.

К удивлению Витьки, тетя Лиза достала из чемодана небольшие сапожки и на его вопрос: «Это чьи?» — ответила: «Мои», — и засмеялась над его изумленным видом.

— А как же ты думал? — спросила она. — Ведь дядя Алексей инженер-строитель, мне столько приходится жить с ним на разных далеких стройках; там без сапог не обойдешься.

— А я думал, вы всегда живете в Москве.

— В Москве мы живем недавно, и то часто уезжаем. Витька замолчал и снова взялся за шило и ремешки.

— Хорошо тебе, Лиза! — сказала сидевшая с Андрейкой на руках мать. — Ты человек городской, легкий: встала и пошла. А вот я! Ничего-то мы не видим — темнота деревенская! И хотела бы поехать, людей поглядеть, да от колхоза не оторвешься, и дома у меня семья и тоже хозяйство…

В голосе матери слышалась досада.

— И я не такой «легкий» человек, как тебе кажется, Настя. Я ведь тоже на этих стройках работаю и не могу по своему желанию уезжать куда хочу.

— Ну? — с недоверием сказала мать. — И ты работаешь? А с кем же ребята остаются?

— Раньше они с нами ездили. А теперь эти ребята повыше Кати ростом, они уже люди самостоятельные.

И Витька узнал, что Сережа второй год учится в институте и этим летом проходит практику в Запорожье, a Поля только что перешла в десятый класс и сейчас поехала по туристской путевке на Алтай. Потом всем классом их пошлют на уборочную в колхоз.

— Вот бы к нам послали! — закричал Витька.

— Как же ты ее отпускаешь? — ахнула мать. — Наша же работа тяжелая.

— А почему ей начинать жизнь с легкой работы? — ответила вопросом тетя Лиза.

Мать, как бы не одобряя тетю Лизу, покачала головой, зато Катя слушала с блестящими глазами.

— А какая у вас работа, тетя Лиза? — спросил Виктор и снова укололся.

— Чтобы строить что-нибудь, Витя, нужно множество планов и чертежей — целое чертежное бюро этим занято. Вот я в таком и работаю.

Вот это да! Витьке было о чем рассказать ребятам!

— Я хотел бы, дядя Алексей, быть, как и вы, инженером или военным! — восторженно сказал Виктор. — А где можно выучиться на инженера? В Москве?

Прежде всего — здесь, в школе! — Дядя хитро усмехнулся. — В твоем представлении, конечно, в школе еще не настоящее учение…

— Нет же, дядя Алексей, не так! — вскочил Витька. — Я в школе люблю учиться и все прохожу хорошо.

— Ой, — не выдержала Катя, — он хочет быть как дядя Алексей, а сам пишет с ошибками, задачки норовит у товарищей списать!

У Кати весело блестели темные, как у отца, глаза лицо было живое, насмешливое. Дядя Алексей с удовольствием посмотрел на племянницу.

— Катька врет! — запальчиво закричал Виктор. — Я не пишу с ошибками! Их у меня мало… то есть совсем немного, а задачки я всегда сам решаю. Пускай скажет, как сама к Ларисе бегает задачи вместе решать.

— Ты чего это раскричался? — остановила его Катя.

— Насчет лени ты уж, Витя, не спорь! — совсем некстати прибавила мать.

— Вот так, так! — сказал отец, подняв голову от работы. — В первые же дни при дяде поссорились. Сколько раз я тебе, Виктор, говорил…

Отец взял из Витькиных рук ремешок и покачал головой: Витька, не глядя, где наметил отец, проткнул дырки совсем не там, где надо.

— Виктор, разве я так тебе показывал? — строго сказал отец.

— Поменьше бы глазел по сторонам, когда делом занят, — засмеялась Катя.

Витька не мог этого стерпеть и у всех на виду сильно ткнул сестру в бок кулаком.

Отец покачал головой и так взглянул, что Витька сразу весь подобрался. Каким строгим бывает отец! В такие минуты Витька его побаивался. Добрый, добрый, а рассердится! И, что хуже всего, дядя сказал строгим голосом:

— Постыдился бы драться! Да, пожалуй, и не следует старшей сестре говорить, что она врет.

Как мгновенно испортился, переломился весь хороший разговор, в начале которого Виктор держался так достойно! Все расстроилось. И виновата во всем противная эта Катька. Дядя теперь, конечно, стал на сторону отца и сестры, против Виктора, и теперь уже не будет хорошего его доверия, которое так чувствовал Виктор. Он отвернулся и стал смотреть в окошко.

Главное, обидно, что Катька выскочила со своими замечаниями при дяде! И ни мать, ни отец за него не заступились. Это уж и вовсе неладно! «Видно, сколько ни делай «для них», сколько ни стереги утку с утятами, ни возись с Андрейкой, все равно «они» будут думать, что я ленюсь… Одной картошки сколько обсыпать приходится, — припомнил он горестно. — Все я! Федька маленький, Катька придет с Андрейкой, какая уж с ним работа! Разве я обижаюсь на нее? А «им», — ему представились сестра, мать и отец вместе, — все не угодишь!» И чем больше он размышлял, тем становилось обиднее.

Он все держал в руке шило и другой, взятый с окна, ремешок; вертел его перед собой, иногда взглядывая исподлобья на отца.

— Положи шило. И оставь ремешки. Не порть, они на дело годятся! — Отец все еще сердился.

Витька стоял и не мог уйти — как бы так случилось, чтобы все «разделалось» обратно! — и не замечал, что по щекам его текут слезы. Эх, Витька, Витька, при гостях подрался! И из-за чего? Ну что особенного сказала Катька? И верно ведь, что он смотрел по сторонам и испортил хороший ремешок.

— Виктор, дай-ка мне постегонку, — услышал он.

Но в голосе отца не было никакого смягчения, и на сердце у Витьки стало еще тоскливее: отец не помогал ему выйти из того тягостного состояния, в какое он сам поставил себя. Смахивая слезы, он быстро кинулся исполнить приказание.

— Я что-то такого слова не знаю. — удивился дядя Алексей и стал рассматривать толстую нитку, принесенную Виктором. — Это у вас так дратву называют?

— Да. пожалуй, что и так, хотя постегонка, по-моему, потоньше дратвы, — ответил отец, перекусывая нитку. — А почему называют? Наверное, от слова «стежок» — вот и выходит «постегонка».

Да, мимо, мимо Витьки идут все их разговоры!

— На Урале у нас такого слова нет.

— Я уж не помню Урала, — ответил отец, — меня парнишкой малым привезли сюда.

— Да и я ведь давненько оттуда.

То, что его родные с Урала, Витьке показалось интересным. Слезы у него высохли мгновенно: спросить бы! Но он чувствовал себя выключенным из общего разговора за свой поступок, отец и дядя его как бы не замечали. Но и не спросить было невозможно: Витьке всегда хотелось обо всем разузнать как можно подробнее. Широко открыв глаза, он прямо взглянул на дядю, вся его лобастенькая физиономия выражала глубокий интерес. И по неуловимому движению лица дяди Алексея Витька угадал, что он, пожалуй, согласен вернуть племянника к участию в разговоре, хотя еще не перестал осуждать его поступок.

Подойдя к дяде и радостно чувствуя в нем близкого, понимающего человека, Витька решился:

— Дядя Алексей, можно мне спросить? Почему вы сказали: «У нас на Урале»?

— Мы, Витя, родились там, на Всеволодо-Вильвенском заводе, где работал твой дед, а наш отец.

Разговор все-таки начался! Витька спросил:

— А почему вы там жить не стали?

— Отец наш в восемнадцатом году вместе с заводскими товарищами ушел на гражданскую войну и погиб за советскую власть во время борьбы с Колчаком. Мать уехала оттуда в Сибирь и увезла нас с братом. Память по себе отец оставил светлую. Был он умный и очень добрый… — дядя тут взглянул на Витьку и помолчал немного, — хотя, Виктор, ругивал он нас с твоим отцом изрядно за всякое баловство.

— Да уж, не спускал, спасибо ему! — сказал отец.

— А разве… — начал было Витька и приостановился, но отец взглянул вопросительно: значит, надо было продолжать. — А разве это хорошо — не спускать?

Отец посмотрел на Витьку, хотел что-то сказать, да, видно, раздумал. Потом ответил вопросом:

— А ты как думаешь?

Виктор, конечно, сам неоднократно чувствовал себя человеком, которому «не спускают». Но по собственному опыту он знал, что за провинности попадает по-разному. Была большая разница, когда попадало от матери и когда — от отца. Мать вспыхивала по всякому поводу, бранила Витьку, а через десять минут говорила: «Пойди-ка, сынок, принеси…», и на сердце у Витьки становилось легко. Освоен вине можно было больше не задумываться. Чаще всего Витьке казалось, что и попало-то ему зря, и сердилась-то мать напрасно. И бывало, что на следующий день матери приходилось ругать Витьку за то же самое баловство.

Совсем другое дело было, когда «не спускал» отец: он говорил немного, но, хотя Витька только что думал, что ничего уж очень-то худого он не сделал, после короткого замечания отца ему становилось понятно, что поступок его плохой и повторять его нельзя. Витька вспомнил, как однажды он подчистил отметку в дневнике, а отец, заметив, сказал: «Обманул ты только себя, Виктор. Думаешь, что ты герой, а дело-то показывает, что ты трус. Не более». И пошел от него, как — чужой… А Витька больше отметок не подчищал: как-то и не хотелось.

Трудно бывает человеку, когда ему «не спускают», очень трудно, хотя бы перед ним и стоял как будто мягкий характером отец. Много легче, когда попадает от матери, куда! Вот, значит, что такое «не спускать».

— Долго же ты думаешь, Виктор! — Отец покачал головой. — И тебе все-таки непонятно?

— Понятно, — ответил Виктор. Теперь он сам разберется, что к чему.

… Но хорошо, если человек на самом деле виноват, а если нет? Разобраться бы в этом! Вопрос о дяде Николае чуть не сорвался у Витьки с языка. Что, если взять да и спросить у отца, почему в ревизионной комиссии он не заступился за дядю Ломова?

Нет, не ответит отец на такой вопрос, скажет: «Не встревай в дела старших, не твоего ума дело!» Так он отвечал не раз, когда Витька спрашивал его о чем-нибудь непонятном в жизни взрослых; задал, например, вопрос, почему за то, что напился тракторист Семяшкин, ему дали выговор, а Персиков, председатель сельсовета, муж тетки Мотьки, выпивает очень часто и ему ничего. Надо, чтобы Витьке это объяснили. Придется держаться дяди Алексея, он-то, конечно, объяснит…

Внезапно в конце улицы показались две телеги; в каждую были запряжены попарно блестящие гладкие кони прекрасной темно-золотистой масти. Кони бежали красивой мерной рысью и легко везли телеги, полные людей. Когда первая поравнялась с их двором, Витька увидел, что правит конями смуглый чернобородый мужик в круглой шапке и сидят в ней пестро одетые женщины и дети.

— Цыгане едут! — закричал он, радуясь неожиданному событию, которое мгновенно отвлекло его от грустных мыслей.

Витька знал, что цыгане время от времени появлялись в их районе, они приезжали в Сибирь, чтобы устроиться оседло в каком-нибудь колхозе, помогали на уборке урожая, присматривались, как тут живут люди, но оставались немногие из них: большинство уезжало. Может быть, им жалко было расставаться с кочевой жизнью… Все же в бархатовском колхозе и в Монастырке осталось несколько семей.

Первая телега остановилась напротив избы Ермаковых. Высокая старая, цыганка в желтой кофте, с бусами и множеством звенящих монет на шее в сопровождении двух молодых цыганок, шумя длинными юбками, направилась к окну, у которого сидели Витька и тетя Лиза, и попросила напиться. Мать подала ковш воды. Цыганка отпила глоток, поставила ковш на окно и презрительно взглянула на мать.

— Ой, какая молодая, а ленивая! — укоризненно покачала она головой. — Какая ленивая! Как тебе не стыдно? Что ты, воды свежей не могла принести? Теплая твоя вода. Гостя надо лучшим угощать. У тебя же колодец рядом, а ты ленишься!

Она резко повернулась, складки длинной ее юбки полетели веером вокруг ее ног, сверкнула черными глазами, осмотрела избу, махнула рукой и, что-то быстро говоря своим спутницам, пошла к телеге.

Мать проводила ее глазами и вдруг расхохоталась звонко, как девочка:

— Ой, не могу! — Упав на лавку, она смеялась до слез. — Глядите, Алексей, Лиза, у них сзади на телеге ведра привязаны, они мимо колодца ехали, так она спрашивает, почему я им воды не зачерпнула свежей!

Прошло не более четверти часа, стукнула дверь, и в избу вошла молоденькая девушка-цыганка с огромными черными глазами, босиком, но в красной кофте и с лентой в волосах, совсем девочка, с ребенком на руках. За ней вбежал Федя, полный интереса к происходящему.

— Я тебе поворожу, — сказала она с порога, глядя на мать. — Придет к тебе завтра соседка просить соли, ты ей не давай. Понял? Нет?…

— Постой, постой! — перебила ее мать. — Я же тебя не прошу гадать.

Но девочка продолжала:

— Через девять дней никуда из дома не ходи… доживешь до восемьдесят девять лет. Ты на высокой горе жила и на низкой. Понял? Нет?… К тебе двое лица спешат. Скажу правду — дашь что-нибудь, не скажу — не дашь. Судьба твоя счастливая…

— Как ты можешь гадать? — сказала мать. — Ты же девочка молоденькая, что ты понимаешь в жизни?

— Не девочка, нет, — ответила цыганка. — Это мой сыночек у меня на руках, мой родненький.

Витька с упоением слушал замысловатую речь и удивлялся, что у такой девчонки есть ребенок.

Мать пожалела ребенка, дала ему сдобный калачик. Тараща темные глазки, он потянул калачик в рот и зачмокал губенками.

— Вот он еще и молочка просит, — сказал Федюшка матери.

Мать дала и молочка. Потом посмотрела на девочку, налила ей молока, отрезала хлеба, сказала:

— Ты, милая, мне не гадай и никому не гадай. И на себя не наговаривай: этого ребенка другая женщина грудью кормила, я-то уж знаю. Наверное, она мать тебе, а это братишка!

Девочка, и не думая отпираться, глянула большими грустными глазами и кивнула.

— Вот я тебе сама и погадаю, — продолжала мать. — Если будешь ходить гадать, судьба твоя будет несчастливая. А приходи ко мне. когда жатва начнется, устрою тебя работать и судьбу тебе переменю. Вот я тебе погадала, правду сказала и за гаданье платы не беру. Придешь ко мне учиться работать? Я тебе платье сошью, кушать будешь досыта, в школу пойдешь! Я умею людям судьбу менять.

Девочка, видимо поняв, что мать Витьки не любит пустых разговоров, сказала:

— Дядя Роман говорил вчера, что мы останемся тут, недалеко будем жить… Тогда приду. — Она большими, уже доверчивыми глазами обвела всех синевших в избе, сунула руку в карман старенькой ситцевой юбки, достала горсть тыквенных семечек и положила угощение на край стола около Витьки.

Мать пододвинула ей молоко, и девочка, подсев к столу, стала аккуратно есть.

— Ну и Настя! — с восхищением сказал дядя Алексей, когда цыганочка с уснувшим ребенком на руках ушла. — Ай да молодец! А еще говоришь: «Темнота деревенская»! Побольше бы нам такой деревенской темноты! Спасибо тебе надо сказать за ум, за сердце твое! Ведь, пожалуй, девчоночка-то к тебе еще не раз прибежит…

— А что же, пусть прибегает. Я ее в ясли устрою работать. Нынче уборка будет такая — все, даже детные матери пойдут. Поглядите, какие хлеба! Такое-то золото да в руки не взять! Ах, Алексей, что в крестьянском было, то ведь и теперь в колхозном хозяйстве, — неделя год кормит!

— Умная у тебя мать, Витя, — ласково сказал дядя, как будто полчаса назад вовсе не он говорил с ним строгим тоном.

Витька сразу ожил: нет, в самом деле, какой человек дядя Алексей! Понимает, что Витьке надо сказать всего один раз, а не десять, как уверяет Катя. Теперь он ясно увидел, что в словах сестры и матери было больше усмешки, чем серьезного порицания ему. Да разве мать не видит, что Витька всегда готов помочь ей! И, заметив, что она достает из печи чугун с картошкой для свиней, Витька обогнал ее, взял с полки в чулане жестянку с дегтем, помазок и понес за матерью во двор, хотя она и не просила его об этом.

Как только мать подошла с чугуном к кормушке, прибежали Рябчик, Кулечек и большая свинья Дуська с маленьким безымянным поросенком второго поколения. Поросенок сразу же залез в корыто. Дуська сунула носом в бок Кулечка, прогоняя его, а заодно куснула и Рябчика.

— Вот какая разумная! — сказала, умиляясь, мать. — Этих прогоняет, а младшенького жалеет!

А свинья Дуська в это время поддела своего «младшенького» носом, вывернула его вон из корыта и все съела сама.

— Вот это и называется — быть настоящей свиньей! — не мог удержаться Витька. Угнетенное настроение его прошло.

— Правильно, сынок, — засмеялась мать.

Расправившись с картошкой, большая свинья подошла, хрюкая, и мать помазала ей дегтем за ушами, где были видны расчесы. Сейчас же подбежали Рябчик и Кулечек и с явным удовольствием подставили уши. И маленький подошел.

— Это чтобы гнус «вушки» не трогал, — сказала мать, и Витьке слово это показалось таким добрым и милым, ничуть не хуже, чем все правильные, известные ему слова.

В БОЛЬШОЙ СЕМЬЕ

После обеда, когда отец уехал на велосипеде в поле, дядя Алексей уселся на крыльце и позвал Витьку:

— Покажи-ка мне, Виктор, на какие крючки вы тут рыбу ловите, я с собой привез всяких. Надо мне, пожалуй, разобраться в своем имуществе, посмотреть, что я захватил с собой, заняться удочками. Крючки-то у вас есть в сельпо?

— Крючки у нас в сельпо есть только большие, дядя Алексей, а леску мы совьем такую, что ни одна щука не оборвет. В сельпо продаются шелковые, но у нас их никто не покупает: делают сами из суровых ниток. Я мог бы сбегать за такой леской, но, если что покупать, лучше бы нам пойти вместе с вами. Просто удивительно, какой у нас Крот вредный! Крот — это продавец в нашем сельпо. Как покупатель доверчивый попадется или мы, ребята, придем, он всегда поплоше подсунет. А если придешь перед закрытием магазина, ничего нам не отпустит, а скажет: «За сахаром мамка пусть завтра придет сама, а вам, ребята, тут нечего стоять, микробы пускать на товар». Мы уйдем из лавки, спрячемся за угол, а он еще погодит в магазине, потом выйдет, сам идет ставни закрывать и какой-то узелочек на ступеньку положит, «Эге, — думаем, — чертов Кротище навернул себе добрища!» Антошка раз подкрался да пощупал. А это фартук свернут, в каком Крот торгует, вот и все. Но все равно Крот очень вредный. Вот увидите, дядя Алексей!.. А на что мы ловим, я вам покажу сейчас.

Виктор принес из сеней свою удочку. Тонкий ее конец был обломан, и нитяная леска неимоверной толщины была привязана кое-как; вдобавок в трех местах она оказалась связанной узлами. Там же, где был привязан крючок, болтались махры.

— Неужели на такую удочку что-нибудь дельное попадает? — удивился дядя Алексей.

Он касался рукой обломанного конца, узлов на леске, махров у крючка, и перед Витькой и без слов выступали все безобразные недостатки его снасти. Но, отправляясь ловить рыбу, он всегда вспоминал о них лишь на берегу, разматывая удочку, когда переделывать было уже некогда: хотелось как можно скорее закинуть. Все это промелькнуло в его голове, и он ответил смущенно:

— Да, в нашей реке на эту удочку у меня хорошо попадает. Эту леску ни одни окунь не перекусит!

— Ну, мы с тобой оборудуем удочки совсем по-другому. Пойдем-ка, займемся этим делом. А потом надо подумать и насчет лодки.

В избе дядя Алексей достал брезентовый мешочек, перевязанный ремешком, где у него были рыболовецкие принадлежности. Рассматривать их было необыкновенно интересно, и Витька с Федей не отходили от дяди. Скоро к ним присоединился и двоюродный брат Виктора, Митюшка «теткин Дунькин». Он не решался идти в избу, a залез на изгородь перед окном и торчал на самом виду у дядя Алексея, пока тот не позвал его.

Витьку больше всего поразила необыкновенная, невиданная леска «Сатурн». Прозрачная и очень тонкая, сплошная, без единого узла, она по прочности превосходила даже толстые лески из конского волоса. И Виктор и Федя получили в свое владение удочки с этими замечательными лесками и выбежали во двор показать их ожидавшим уже товарищам.

В этот день Виктор почти не вспоминал о лодке. Не то чтобы он совсем забыл о ней и никаких укоров совести не испытывал. Нет, время от времени лодка возникала в его воображении, спрятанная в глухой протоке среди ивняка. И теперь, когда он показывал удочки Володьке Maлинину и Мише Савиных, ему так захотелось добежать к Антошке — может быть, он еще не уехал! — показать новые удочки, а главное, условиться этой ночью непременно поставить лодку на место, отделаться от нее совсем.

Но, забежав во двор избы Ломовых, он как-то всем сердцем почувствовал пустоту двора, облитого ярким солнечным светом. Дверь в избу была подперта снаружи колом, никого не было дома. Рядом, на соседнем дворе, две девочки, сидя на бревнах, играли в куклы.

Старшая, Мариша, с длинными, выгоревшими на солнце прядями волос, падавшими на прямой загорелый лоб, прикусив нижнюю губу, нанизывала на нитку голубые бусинки. Другая была бледненькая, из-под платка, повязанного по-бабьи, выглядывал ежик черных стриженых волос. Она покачивала завернутую в тряпочку куклу и пела тоненьким голоском:

Дам тебе я на дорогу

Образец святой…

— Эх ты, «образец»! — фыркнул Виктор, — Не знаешь толком, так уж не пела бы! — И щелкнул ее легонько по затылку.

Но девчонка ничуть не смутилась и продолжала петь, не обращая никакого внимания на Витьку:

Да, готовясь в бой опасный,

Помни мать свою…

— Мариша, — окликнул Виктор, — ты не знаешь, где Антон, где его мамка?

— Тетка Анна пошла сено грести в колхоз, — звонким голосом ответила девочка, — а Антошка на машине уехал.

На машине?

— Ага! В район поехал, с дядей Кинёвым. Нынче утром. А дядя Николай — по-за-вчера, — протянула она.

Из разговоров старших Витька знал, что отец Антона вызван в район в связи со следствием по его делу, но сам Витька не очень-то хорошо представлял, что это такое — «следствие». Теперь ему стало ясно, что друг его беспокоится, как поступят в районе с его отцом. Да, Антон поехал по серьезному делу.

А почему все-таки он не сказал об этом Витьке? Он же никому не расскажет. Сам-то Витька все выбалтывает своему другу, не таится. Или Антон считает его маленьким? Он моложе Антона всего на полгода, какой же он маленький?

Виктор медленно пошел домой, прикидывая, не попросить ли Володьку или Мишу помочь ему отвести в эту ночь лодку к плотине, но тотчас отверг это намерение: Володька был сильный, крепкий мальчик и они вдвоем прекрасно справились бы со своей задачей, но Володька непременно раззвонил бы об этом повсюду. Когда он идет вместе с товарищами, то всегда сообщает разные колхозные и ребячьи новости; он забегает вперед, заглядывает в глаза Витьке или Мише, проверяет, как им нравится его рассказ, и первый же над ним хохочет. Миша же Савиных надежный человек, положиться на его слово можно вполне, но он слабенький, а лодку надо поднимать четыре километра вверх по течению.

Приходилось ждать приезда Антона, а, как известно, ожидание — самая тягостная вещь на свете.

И Виктору пришла в голову мысль: во время отсутствия Антона действовать самому; раз уж он не может сам отвести лодку или сказать о ней, постараться найти настоящих воров — тех самых «городских». Их шляпы и хромовые сапоги, конечно, не могли остаться незамеченными в деревнях, где они проезжали. Минино, куда завтра собирался отец, лежало на левом берегу Светлой, между Бархатовой и Сунгутом, и тамошние ребята должны были знать о «городских». Значит, непременно надо было проситься с отцом и тетей Лизой в Минино. А когда Витька найдет воров, тогда он может спокойно вернуть лодку дяде Мише.

Каждый день наступала пора, когда приходил с поля отец и Катя собирала ужин. Витька знал, что в это время для него постоянно находилась добавочная работа.

— Витя, утка двух утенков потеряла. Сбегай, сынок, поищи на пруду, — говорила мать.

— Витя, погляди за Андрейкой, я по воду пойду! — кричала, убегая с ведрами, Катя.

— Виктор, отведи коня на конюшню и скажи конюху, что завтра я еду раненько, — приказывал отец.

Обычно Виктор про себя уже сердился, готовился сказать, что ему «не разорваться», что ему «не больше всех нужно», но тут же его ловил равномерный звон молока по ведру — мать доила корову. Два полных ведра воды проплывали мимо окон, и, плавно двигаясь стройная фигура сестры поднималась на крыльцо. Приходилось, облегчив душу криком. «Все я да я!» — бежать, пока светло, отыскивать этих несчастных утят и, вернувшись с утятами, вести коня на конюшню.

Предчувствуя, что и сегодня ему не избежать многих довольно-таки надоевших дел, но и не особенно стремясь все их выполнить, Виктор шел не спеша, останавливаясь, чтобы поговорить с товарищами о приехавших гостях. Проходя мимо избы тетки Дуни, он вспомнил, что мать еще вчера наказывала зайти взять тяпку. Спросив у тетки до завтра стеклянную крынку, Виктор зашел в сельпо, разменял подаренные ему дядей Алексеем три рубля и купил полную крынку клюквенного морса, по восемь копеек за стакан, чтобы всех угостить.

Вернулся он с тяпкой и морсом, когда солнце было на закате, но от накаленной за день земли тянуло жаром. Отец нынче приехал с полей раньше, чем обычно; усталый от езды по жаре, он сидел на крылечке около дяди Алексея и молча курил. Против них во дворе на бревнах расположились Илья Прокопьевич, самый старинный друг отца — механик Кедровской МТС, и колхозный кузнец, чернобородый дядя Лаврентий. Он один раз позволил Витьке постоять у мехов, и он помогал дяде Лаврентию раздувать горн.

Витька стал перед ним, загородив совсем дядю Алексея. Но кузнец, как бы не замечая Витьки, отодвинул его рукой.

Подошел отец Мишки Савиных, худощавый, сутулый человек с ярко-голубыми глазами — он был любителем пчел и заведовал колхозной пасекой, — и за ним отец Володьки Малинина, хитрый, смекалистый директор Кедровского маслозавода. Летнюю фуражку он держал в одной руке, другой, с зажатым в ней платком, обтирал потный лоб и блестящие рыжеватые волосы. Витька понял, что подходят не случайно: хотят повидаться с дядей Алексеем.

Малинин, как всегда, громко заговорил, только войдя во двор:

— Ну как, Алексей Васильевич, приехали на нашу деревню полюбопытствовать?

— Приехал, — здороваясь, ответил дядя Алексей, — брата повидать и посмотреть, как живете.

Малинин сел на бревна, по пути сказав Витьке: «Расстарайся-ка, друг, кваску!» Белая его, густо вышитая на груди рубашка была расстегнута.

Витька кинулся в избу за стаканами: вот и морс кстати! Но Катя опередила его: весело и легко двигаясь, она уже несла гостям большой кувшин с квасом, до краев полный пеной.

— Пейте на здоровье! — говорила она угощая. — Холодный, с погреба!

— Ай да племянница, молодец! — похвалил дядя Алексей.

Витька безуспешно предлагал:

— Вы, дядя Алексей, морс пейте, я угощаю.

— Не обижайся, Витя, но квас вкуснее.

Малинин, сказав: «Морс твой ерунда!» — выпил две кружки кваса и, протянув большую в рыжеватых волосках руку с пустой кружкой, попросил Катю: «Налей-ка мне еще».

— Значит, все-таки хотите посмотреть, как живем? — повторил он и сам ответил: — А все так же живем, как прежде. (Витька удивился: таким простачком прикинулся Володькин отец.) Особых изменений не заметно. Паримся с утра до вечера.

— Ну что вы, товарищ Малинин! Так уж ничего нового и нет?

«Эге! Дядя Алексей хочет поддеть Володькиного отца! Это ладно будет», — подумал Витька, Крынка с морсом мешала ему. Витька поставил ее на подоконник раскрытого окна и сел на ступеньку крыльца.

— Так, да не так нынче живем. — сказал дядя Лаврентий. — Ты, Алексей Васильевич, ему не верь, он хитрый. С тех лор как его научили жирность молока правильно измерять, он на советскую власть обижается.

Все засмеялись, а Витька захохотал: Володькин отец все-таки хитренький! Мать давно жаловалась, что Малинин прижимист на сдаче молока.

— Витька, потише! — негромко сказал отец.

— И по партийной линии с него взыскали, — добавил дядя Лаврентий.

— Так ведь каждый год говорим, — переменил тон Малинин, — в деревне все улучшается, а приедет человек, посмотрит: на трудодень — полтораста граммов. Вот я уж и не стал хвастать. Партийный человек должен правде в глаза глядеть.

— А есть чем похвастать! — вступил в разговор дядя Илья. — Сказать, Алексеи Васильевич, или сами замечаете?

— Кое-что вижу. Вижу, что скота, например, у вас прибавилось. Много новой постройки: свежие срубы почти что у каждой третьей избы. Давно этого не видел в деревне. Я ведь деревню знаю, в Москве-то я только эти полтора года работал.

— А они-то многое и сказали. Ведь первое — налог у нас в пятьдесят третьем году снят почти наполовину; сейчас в каждом дворе — овцы, куры, гуси, не говоря о свиньях. И трудодень не сравнить с прежним, теперь мы с хлебом. Возвращается в колхоз хороший народ…

Дядя Илья говорил негромко, но почему-то его всегда слушали.

— Ты, Илья, хвались, — сказал дядя Лаврентий, — да не больно. Сколько лет мы в колхозе живем, сами чувствуем, что нам мешает. Ведь заинтересованности в колхозном труде до позапрошлого года, правду сказать, у нас не было. И теперь еще неполадков у нас хватает. Так другой раз озлобишься! Возьми те же трактора: зимой отремонтируют их так, что только выйдет он, сердечный, на поля — и станет. À тракторист бежит ко мне за помощью: ко мне-то ближе, чем к вам в эмтээс. Трактор ли тут виноват? Многое, многое еще нам нужно сделать, чтобы все наладить. А что до меня, то, думается мне, надо бы людям хоть по полсотни лет накинуть. Ведь я вокруг себя все переделать хочу наново, результат своего труда увидать хочу. Мне же охота поглядеть, как мы свою землю украсим. Я для того и жить взялся…

Витька только подумал, что дядя Лаврентий и так сто лет проживет — такой здоровенный, как дядя Алексей сказал;

— Ну, Лаврентий Кузьмич, вот ты и ответил на вопрос, что у вас нового. Отношение к труду новое — Вот что. Когда-то говорили: «Пошли мне, господи, лучше смерть, избавлюсь от тяжелой своей доли». А ты жить и трудиться готов еще пятьдесят лет.

— Обязательно! — ответил дядя Лаврентий. — Хорошая работа силы не берет, а добавляет.

— Вот какой ты человек, Лаврентий Кузьмич! — весело, как показалось Витьке, и с уважением сказал дядя Алексей.

Откинув тяжелым, большим сапогом валявшуюся у ворот доску от качелей, во двор вошел степенный, тоже бородатый, Федор Жуков, одни из самых работящих кедровских колхозников, отец Катиной подруги Ларисы. В темной его, похоже жестковатой бороде мелькает белая, кустиками, седина. Отец почему-то всегда называл его «Тяжкодум».

— Опять повстречались, Алексей Васильич, с тобой! — поздоровался он. — Как жизнь?

— А ничего, хорошая жизнь, Федор Степаныч. Как у вас, так и у нас.

— И в чем же видишь хорошее?

— В уверенности в завтрашнем дне, Федор Степаныч. Так?

— Да как сказать… — Жуков погладил бороду, сел на бревно против отца, достал трубку, кисет и, не отвечая, спросил: — Куришь?

Дядя отрицательно покачал головой.

— Вот у него, — отец указал на Жукова, — дочка уезжала работать в город на электроламповый, там замуж вышла за рабочего же из своего цеха. Нынче оба приехали обратно жить в деревню; зять в колхоз вступил, тесть ему избу помогает ставить. А раз строятся, значит, думают жить. Прибавляется у нас народ. Вернись-ка мой Василий в колхоз, как бы я себя крепко почувствовал!

Дядя Алексей пересел на бревна, поближе к Жукову.

— Ну, а зять-то по сердцу, Федор Степаныч?

— Очень даже, Алексей Васильич, — редкими клубами выпуская дым, словно раздумывая, ответил Жуков.

— Чем же он так вам поглянулся?

— А вот я ему говорю: «Ставить ли тебе, Яков, избу-то? Ты, может, у нас обратно в город уйдешь, да и дочь уведешь». А он мне: «Что ты, отец! Нынче в деревне много выгоднее, я свою пользу понимаю». Видишь, какой у меня зять! Надежный.

— Д-да… деловой парень, — неопределенно протянул дядя Алексей, но в этих его словах Витька не услышал одобрения жуковскому зятю.

— Еще, какой деловой-то! — обрадованно подхватил Жуков. — Верно, вы его поняли, Алексей Васильич.

«Жуков-то сам ничего не понял», — подумал Витька.

— В общем, дождался человек, когда в деревне люди жизнь стали налаживать, — обращаясь к дяде Алексею, многозначительно сказал Илья Прокопьевич.

— Вот-вот! Не прозевал, — ответил Жуков, с довольным видом поглядывая на окружающих.

— А если завтра в городе станет выгоднее? — спросил дядя Алексей.

— Ты, Федор Степаныч, недопонял, — сказал отец. — Возвращение в колхоз тоже разное бывает. Один свою выгоду ищет, другой — не только свою. Вот и гляди, кто надежнее будет для завтрашнего-то дня в колхозе!

Федор Степанович только крякнул.

— Да вот… — сказал Малинин, — ждем завтрашнего, а вчерашний-то день виснет на нас и того крепче. Глядите, Алексей Васильевич, почему это в сельпо не обходится без воров? Вот Ломова будут судить…

Сердце у Витьки сжалось: правда, значит, что Малинин с его отцом «засудили» дядю Николая.

— Что ж, ты его за руку схватил? — насмешливо спросил дядя Лаврентий. — Еще разбираться в этом деле, ой-ёй-ёй, как придется!

— У нас, Лаврентий, долго думать не будут! — махнув рукой, как будто о решенном деле, сказал Володькин отец.

— У вас-то, конечно, не будут… — Насмешка еще сильнее прозвучала в голосе кузнеца.

Отец ничего не говорил, а Витька ждал: что он скажет? И Витька почувствовал, что здесь, в этой окружавшей его тишине, среди большой семьи близких с детства людей, сейчас течет без слов какой-то важный спор. Течет и разделяет.

Почему же в этом споре не слышит он голоса своего отца?

— А как твое мнение об этом. Григорий Васильич? — как будто угадав немой вопрос Витьки, спросил кузнец.

— Я — председатель ревизионной комиссии, — сухо ответил отец. — Открылось хищение — мое дело передать в Райпотребсоюз. Назначат следствие, разберутся. Кто виноват, тот и ответит.

Так обидно показалось Витьке, что отец отстраняется от защиты дяди Ломова! Разве это одно и то же, если отвечает за свою вину совсем плохой человек или твой товарищ? А то сразу — хищение!

Сколько раз видел Витька этот ряд людей, усевшихся на бревнах во дворе их дома! Мерцающие в полутьме огоньки, разговоры, прерываемые раздумьем. Сложная жизнь взрослых еще раз приоткрылась ему сегодня, но он слушал все рассеяннее, задумчиво следя за огоньками цигарок, которые блестели перед ним и плыли в темноте.

— …Вот буду завтра в Минине, зайду в эмтээс, — ответил кому-то отец.

Услыхав это, Витька так и вскочил.

— Чего ты? — сказал отец. — Иди-ка спать. Завтра поедешь со мной: пока я буду в эмтээс, ты посмотришь там за лошадью.

Витька чуть не заорал от радости: из-за разговоров взрослых он совсем забыл, что собирался просить отца взять и его с собою в Минино. Теперь можно было сидеть спокойно и слушать.

Но, как только Витька собрался спокойно слушать, он задумался о завтрашней поездке, потом внимание его привлекли мерцающие за рекой зарницы. Он! Покатилась звезда!.. В проулок за избой проскакали уже смутно различимые кони… Наверное, Митюшка теткин Дунин сидит на Бойце, охватив босыми ногами лошадиные бока, и размахивает хворостиной…

И внезапно сквозь дрему услышал голос дяди Алексея:

— Не думаю я, чтобы человек, показавший себя на фронте, пошел по такому пути.

В ШЛЯПЕ И ХРОМОВЫХ САПОГАХ!

В Минино выехали в четыре часа утра. Отец говорил тете Лизе, что это поздновато.

— Тут сумасшедшие такие базары — на восходе начинаются, а в восемь часов уже нет никого.

Витьке же казалось, что они успеют.

Чуть крапал дождь, когда выезжали за деревню, и скоро дорога стала рябая от дождевых капель. Потом дождь перестал, хотя больше половины неба на западе закрывала синяя, словно грозовая туча. Туча опускалась за лес, покрытый молодой листвой. Когда телега выехала на густо-черную торфяную низину, налево от дороги, за ярко-зеленым болотом, лес был весь освещен лучами чуть поднявшегося солнца. Таким его Витька еще никогда не видел.

Это было то освещение, которое можно уловить лишь изредка, когда прямые низкие лучи проникают в самую сердцевину леса, стволы деревьев как бы выступают вперед, а за ними словно дышит зеленая, светлая глубина. Освещается не густолиственная вершина дерева, не подножие леса, а все дерево, весь его ствол со всеми его ветвями. Край леса на фоне синей, грозовой тучи был теперь совсем молодым и светлым, из-за него появились, словно два столба, неяркие концы широкой радуги. Оба конца удлинялись вверх, пока не сошлись, образовав высокий радужный свод. Цвета в нем постепенно становились ярче, определеннее.

— Смотрите, смотрите, тетя Лиза! — закричал Виктор. — Это же лучше любой картинки! Так ни за что не нарисовать!

— Э, да ты художник! — ответила тетя Лиза и тоже засмотрелась. — Нет, Витя, бывают художники, которые могут и такое передать. Ты еще увидишь настоящие картины. Один художник — Айвазовский — сумел нарисовать радугу над морем.

— Эта радуга, наверное, к хорошей погоде, да, папа?

— У нас, сынок, считается к вёдру крутая, с сильным синим цветом, — ответил отец… — а когда в ней больше зеленого, та воду собирает, и зовут ее «водосбор».

Ехали проселком. Колеса то и дело попадали в глубоко разъезженные колеи, pазворачивая их еще глубже, телега кренилась набок, иногда ухала вниз так, что тетя Лиза хваталась рукой за грядки. Витьке было очень весело. Когда с горки лошади бежали быстрее, от копыт их отлетали комья свежей липкой грязи и звучно шлепались о передок.

Наконец лес кончился, начались луга. По краям дороги теперь стояли высокие травы, над ними, растопырив широкие резные листья, поднимались высокие «пучки». Из них можно было делать насосики и брызгать друг в друга водой. Тетя Лиза назвала их «пиканами» и сказала, что их любят медведи. Витька это принял на веру.

На базар в Минино, конечно, опоздали: за длинными столами стояло несколько скучных женщин: перед одной лежал десяток утиных яиц и зеленый лук. Перед другой — дикий лук, черемша.

— Это у нас и дома есть! — похвалился Витька.

Но черемши дома все же не было, и тетя Лиза купила целых десять пучков. Отвезли отца в МТС и там стали его ждать.

— Посмотрите, тетя Лиза, вон дядя Филипп едет, — сказал Витька.

Дядя Филипп с русыми солдатскими усами, в старой гимнастерке, подпоясанный ремнем, ехал верхом на рыжем, с темной полосой вдоль спины коне и вел в поводу вороную кобылку; она бежала легко и подалась вбок, когда всадник поравнялся с телегой. Но он тут же осадил своего коня так круто, что вороная набежала на задок телеги и ее тонкая, благородная голова просунулась между Витькой и тетей Лизой.

Нельзя было глаз отвести: такое умное и как бы внимательное выражение было в ее выпуклых темных глазах и во всей ее милой голове с настороженными ушками. Витька погладил белую полоску на ее лбу и посмотрел на дядю Филиппа: какой он был высокий, широкий в плечах и тонкий в поясе! «Такне, наверное, и были русские богатыри, — подумал Витька. — Вроде Добрыми Никитича».

— А, Витька! — густым, низким голосом сказал дядя Филипп. — Вижу знаменитого вашего брюхана: на что похож конь! Вот уж и правда, не лошадь везет овес едет. — Он посмотрел на тетю Лизу: — А это, верно, сватья приехала? Так здравствуйте, с приездом вас!

— Это, тетя Лиза, мамин брат, дядя Филипп из нашего колхоза «Рассвет». Он действительную в конной артиллерии служил и в эту войну тоже был артиллеристом, — пояснил тихонько Виктор, как будто это было самое главное, что могло интересовать тетю Лизу в новом родственнике. — Вы, дядя Филипп, одни?

— В том-то и дело, что один. Вот, приводил Победу ветеринару показать, заступила себе ножку.

Тут Витька и тетя Лиза увидели, что задняя левая нога у вороной забинтована, и сразу почувствовали, как запахло йодоформом.

— Отец-то в эмтээс пошел? — Дядя Филипп, казалось, был чем-то взволнован и тут же начал рассказывать, обращаясь к тете Лизе, как к давно знакомому родному человеку, который, несомненно, все поймет: — Ведь вот, сватья, какое дело тут получилось… Приехали цыгане, Ну, мы ничего, мы все-таки их любим; народ нескушный, мастера по слесарному делу, что хочешь сделают. И по шорному делу тоже: новую сбрую сошьют — залюбуешься… А уж лошадей любят — беда! Увидит хорошую лошадь, так и загорится: давай меняться! И тут, — дядя Филипп поднял вверх палец, — ты будь начеку! В этом деле они всегда свою выгоду имеют. И ведь вчера нашего председателя они чуть не обдурили, едва я его отговорил. Двух рабочих лошадей давали вот за эту нашу Победу. Уж как уговаривали! Узнали, что она маленько норовистая, — дядя Филипп большой своей рукой нежно погладил стройную шею вороной, перебрал гриву н вздохнул, — а она даже не маленько, а подходяще. Едва я их мену разбил. Старший ихний — такой хват речистый, Романом его звать… Да вот он идет!

Витька обернулся и оторопел: к ним приближался чернобородый, молодой еще цыган. Несмотря на жаркий день, на нем был надет пиджак и бархатный жилет с серебряными пуговицами, из-под жилета виднелась малиновая рубаха. Но самое главное — он был в фетровой шляпе и хромовых сапогах! Сапоги его были так начищены, что горели как солнце. В руке он держал ременный плетеный кнут; тонкий конец его змеей вился по пыльной дороге.

«Он!.. — так и вздрогнул Витька. — Вот кто уплавил лодку!» — мгновенно мелькнуло у него в голове.

Роман подошел и, любуясь на вороную, причмокнул языком.

— Э! Не хотел брать двух коней, а теперь к ветеринару водил? — Он засмеялся, и Витька увидел, что у цыгана белые, как сметана, зубы, а один, наверное, выбитый.

— Не хотел и не возьму никогда! — отрезал дядя Филипп — Каких ты одров за нее давал, думаешь, не вижу? Я сколько лет конюхом, лошадей, слава богу, видал, знаю.

Сидя на своем рыжем коне, дядя Филипп смотрел на цыгана сверху вниз и, казалось, видел его насквозь. Он тихо потянул повод, и Победа, легко переступая ногами, подобралась к нему ближе.

— Хороших давал, работящих. Тебе хотел лучше сделать, — усмехнулся Роман, еще раз окидывая любующимся взглядом красавицу Победу, которая с дружелюбием и любопытством косилась на цыгана, чуть подавая к нему голову и насторожив ушки.

— Э-эх! Хороша! — не выдержал Роман и, махнув рукой, пошел по улице, красуясь на ярком солнце своей молодцеватой походкой.

Тетя Лиза сказала, что это просто грешно променивать такую прелестную лошадь.

Дядя Филипп, очень довольный, еще и сам громко добавил, явно желая (Витька это сразу понял), чтобы услышал Роман:

— А умница! Лошадь эта куется на руках, ее не надо заводить в станок… Норов же ее вот в чем: если кто с лошадьми обращаться не умеет, нипочем на ней не уедет: завернет она сразу в конюшню, п оттуда ты ее не вытянешь. У нашего председателя была с ней такая неувязка, а к этому черту Роману — видали сейчас? — она сразу с доверием. Или они наговоры какие-нибудь знают?…

В это время Роман обернулся и, заметив усмешку на губах дяди Филиппа, погрозил ему пальцем.

— Э-э, — закричал он, — я тебя вижу насквозь, Филипп! Ты лошадей любишь, как наш брат, цыган. Ты с конем век не расстанешься!..

И, помахав рукой, снова зашагал дальше.

Дядя Филипп смотрел ему вслед, потом вздохнул:

— Сказать тебе, сватья, ведь верно угадал Романко-то. Вот угадал, будь он неладен! — и с нежностью посмотрел на Победу.

В шляпе и хромовых сапогах! Витька, конечно, так и догадался, что не кто ином, как Роман, и угнал лодку у дядя Миши. Вот как повезло: сразу все выяснил!

— Отсюда-то вы домой? — спросил дядя Филипп. — А то у меня тут велосипед — давно уже стоит, с самых дождей. Оставил до сухой дороги. Ты его, Витя, не отвел бы хоть к вам в Кедровку? От вас я его легко возьму.

Витька вспыхнул до самых волос, умоляюще посмотрел на тетю Лизу и спросил, волнуясь:

— Дядя Филипп, а мне можно на нем ехать самому? Я умею.

— Поезжай, только бережно.

Тетя Лиза поняла Витькин взгляд:

— С конем я прекрасно и без тебя управлюсь и отца твоего дождусь. Поезжай, поезжай!

— Нет, тетя Лиза, я лучше сбегаю у папки спрошусь. — И он побежал в контору МТС.

— Одно дело, значит, решено, — сказал дядя Филипп, — но и второе решение требуется принять: ждем вас, сватья, вместе с Алексеем Васильевичем в Ингу, к нам гостить. От Кедровки до нас машины ходят постоянно. Да и всего пути семь километров.

Тетя Лиза пообещала.

Так и вышло, что Витька поехал на базар вместе с отцом и тетей Лизой, а возвращался отдельно, самостоятельно. И это был совершенно особенный случай, который не часто встречается в жизни. На время обратного пути Витька делался полным хозяином прекрасного дядиного велосипеда. Он мог ехать как хотел: быстро мчаться на нем под гору и заезжать вверх, в гору, мог слезть и вести его за руль, мог сесть на поляне у дороги и рассматривать блестящую машину. Отец еще ни разу не давал ему свой велосипед в такие дальние поездки.

Выехав за поскотину — прямо дух перехватило, как хорошо! — Виктор с высокого берега Светлой увидел, что внизу на песках купается целая компания мининских ребят. И, хотя теперь Витька был почти уверен, что лодку угнали цыгане, не мешало спросить у них про «городских». Он по собственному опыту знал, что от ребятишек, сведущих во всем, что происходит на их реке и в деревне, можно многое разузнать. Да и велосипедом хотелось похвалиться. Он подъехал к берегу и слез с велосипеда.

— Ой, ой, вот это машина! — восхищенно сказал один из мальчиков.

— Дядя доверил отвести. — Виктор не снизошел до объяснений, куда отвести и почему «доверил» ему дядя свой велосипед.

После предварительного разговора о разных вещах Виктор спросил как бы между прочим:

— Вы, ребята, не встречали тут на берегу чужих? В шляпах и хромовых сапогах.

Ребята переглянулись:

— А зачем такие сюда поедут?

— Может быть, рыбачить. Возьмут чью-нибудь лодку, порыбачат и бросят, а сами уедут обратно.

— Нет, — сказали два мальчика, немного знакомые Витьке, — таких у нас тут не было.

Ребята оживленно заговорили: последние несколько дней, когда установилась хорошая погода, они все время проводят на берегу Светлой.

— У нас даже школьный участок к самому берегу подходит, — сказал мальчик постарше других, аккуратно одетый в майку и новые брючки. — Я там каждый день работаю, и я бы видел, если бы кто новый появился на берегу.

«Ну, все! — сказал себе Витька. — Некому, кроме Романа, угнать лодку. С кем-нибудь из своих и угнал!»

Витька посидел с ребятами полчаса, рассказал, что к ним приехал дядя из Москвы и подарил ему такую тоненькую леску, которая в воде совсем незаметна, но леска эта «выдержит тяжесть в восемь килограммов!» Мальчики заспорили, никто из них не слыхал о такой леске, и Витька еще некоторое время употребил, чтобы убедить их в правильности своих слов.

Потом он ловко вскочил на велосипед и поехал домой. Настроение у него было самое веселое: он напал на важный след! К тому же двенадцать километров увлекательного пути были перед ним. Витька ехал на дядином велосипеде по лесной дороге и распевал от избытка радости необыкновенные стихи собственного сочинения.

В них было и про войну, и про самолет, который несется над морями и лесами, и про бесстрашных боевых командиров.

Добравшись до Кедровки, Витька торжественно и спокойно проехал по селу на красивом, сверкающем никелем велосипеде, перехватывая, к своему удовольствию, завистливые взгляды встречных ребятишек. Он застал всю семью дома: отец с тетей Лизой не только вернулись из Минина, но успели пообедать и собирались вместе с дядей идти ловить рыбу бреднем. С ними, конечно, увязывался и Федя. Тетя Лиза стояла во дворе, ей было поручено нести ведро под рыбу,

— Интересно! — сказал отец. — Или у Филиппа велосипед тяжел на ходу, или Витька тяжел на ходу, но за это время я бы до Усть-Светлой доехал.

— Нет, папа, этот велосипед вовсе не тяжел, но дядя Филипп велел ехать бережно. Я так и ехал. Десять минут отдыхал на поляне и — вот! — тете Лизе букет нарвал.

Витька передал тете Лизе большой красивый букет (она сразу пошла ставить его в крынку с водой) и задумался: почему же, в самом деле, он ехал так долго? Он догадывался, что те «полчаса», которые он провел с ребятами на песках у Светлой, и те «десять минут», которые он просидел на поляне в созерцании велосипеда и в изучении разных мелких деталей его устройства, имели другую величину по общепринятому счету времени.

— Что это ты, Виктор, притих? Устал, что ли? — спросил отец. — Пойди отдохни.

Ну, нет, Виктору уставать да отдыхать не приходилось: разве мыслимо было пропустить такой поход, тем более что сегодня он даже еще не купался! С лодкой теперь все ясно, осталось только половчее сказать о ней.

— А можно, я пойду с вами и дядей Алексеем? — весело спросил он.

— Можно, только поешь на дорогу, еда в печке.

Когда Витька вошел в избу, оказалось, что маленький Андрейка, оставленный на свой собственный страх и риск (Катя во дворе, расстелив бредень, просматривала, нет ли порванных ячей), за это время поспел выгрести изрядное количество золы из печки и, окончив это дело, занялся другим: сидя на полу, уже спускал через щель в подполье последнее медное кольцо из отобранных отцом для починки сбруи.

Витька затопал ногами и зашипел, подбираясь к Андрейке, что должно было обозначать намерение напугать братишку и отвадить его от бесполезных занятий. Но Андрейка безмятежно смотрел на брата круглыми голубыми глазами; на носу у него припухло от укуса мошки, а на щечках в обе стороны от носа лежали два коричневых крылышка загара. Вид у него был такой уморительный, что Витька засмеялся, подхватил его под мышки, поднял высоко и в полном сознании старшинства покровительственно сказал:

— Эх ты, карапуз! — И. выйдя на крыльцо, так же значительно позвал: — Катя, останешься с Андрейкой.

На что Катя звонко захохотала, и за ней засмеялся дядя Алексей.

С БРЕДНЕМ РЫБАЧИТЬ!

Через Светлую переправились по очереди на обласке. Первой поехала тетя Лиза, а Виктор разделся и стал переплывать реку рядом с обласком, чтобы вернуться на нем за следующей партией. Но на этот раз не обошлось без приключения: тетя Лиза все-таки перевернулась вместе с обласком на середине реки. Не растерявшийся Витька, поймав свою одежонку, помог ей приплавить обласок к берегу. Пока за кустом боярышника тетя Лиза выжимала платье, остальные переправились без всяких происшествий.

Когда все пошли к озеру по тропинке, Витька, чувствуя себя умелым и ловким на воде и на суше, необдуманно сказал:

— Вот тут мы дроздов разоряли! — и сейчас же пожелал забыть сказанное.

Но Федя, семеня по тропинке своими маленькими ногами, добавил:

— Я всегда ка-ак жалею, когда они голеньких птенцов из гнезд вытаскивают! Жа-алко!

— Если я еще раз услышу… — нахмурился отец. — Вообще, Виктор, помни сказанное.

У Витьки мелькнуло в голове притвориться и спросить: «Какое сказанное?» — потому что «сказанного» было много. «На все случаи жизни!» — как пошутил однажды дядя Филипп, присутствовавший при одном из объяснений отца с сыном. Но, к счастью для себя, Витька удержался: кто его знает, что еще будет впереди!

Сначала забрели несколько раз по озеру, и ребята, раздевшись, прыгали по мелкой воде — загоняли рыбу. Когда бредень вытянули на отложье, в нем среди травы трепыхалось несколько крупных бронзовых карасей и множество мелких, цвета темного золота.

— Пятачки! — презрительно сказал о них Витька, все же собирая карасей в ведро, наполненное водой.

Свернули мокрый бредень, перекинули на палку, и отец с дядей понесли его через широкие луга, к пескам, в сторону той протоки, где была спрятана лодка. За эти несколько дней трава на лугах стала выше, распустились новые цветы, и весь вид луга от этого изменился. Тот его золотой оттенок, который был в июне от бесчисленных блестящих желтых лютиков, заменился розово-белым от расцветших повсюду высоких тысячелистников с мелкими белыми цветочками и розового клевера. От клевера кругом пахло теплым медом.

Местами яркие голубые цветочки — вероника, как назвала их тетя Лиза, — синие герани и лиловый мышиный горошек стояли озерками. Остроконечные акониты вымахнули высоко, у них только еще начали раскрываться нижние ярко-синие цветы. Это Витькин любимый луг! И хорошо, что дядя и тетя застали его во всей прелести: скоро этот луг скосят.

Направо виднелись мягкие увалы, переходящие в длинный высокий склон, поросший лиственным лесом.

— Вот сюда мы зимой приходим кататься на лыжах, — показал Витька.

— Узнаешь, Алексей? — спросил отец. — Вот за теми холмами кедровник, мимо которого мы ехали. Около деревни Бархатовой, нашего же колхоза.

— Как не узнать! Редкой красоты кедровник.

Сколько бы раз Витька ни подходил к кедровнику, всегда, как только за зелеными увалами показывались над лесом круглые вершины высоких кедров, он радостно прибавлял шаг. Густая темная зелень их казалась бархатной, она была полна неиссякаемой жизненной силы. Уж не от этого ли и деревню назвали Бархатовой? С широкого луга кедры на опушке были видны целиком; их могучие стволы несли на себе тяжелую массу ветвей и хвои…

— Как раз перед твоим приездом подхожу я к. Бархатовой и вижу — в кедрах у них дым клубится, как будто взрывы происходят. Что такое? Неужели же кедр загорелся? Никогда такого не видал. Захожу к Феоктистову, Степану, спрашиваю: «Что там у вас дымит?» А он отвечает: «Неужто ты никогда не видел? Это кедр цветет».

И отец стал рассказывать, что кедровые шишки в одно лето не поспевают. Отцветут кедры в июле, а осенью, когда опадут спелые шишки, на ветках кедров можно заметить маленькие шишечки.

— У нас называют их «кедровая озимь», — сказал отец. — По ним мы и определяем урожай будущего года.

— Но как, же так? Деревня ваша Кедровка, а кедровника около нее нет. Он почти у самой Бархатовой.

— Кедровник был и у нас, да когда-то половину вырубили, другую сожгли. Придется со временем насадить. Уже было решение в районе на этот счет… Ну, вот и пески. Сейчас остановимся.

Отец с дядей опустили на песок бредень и сели «осмотреться», как сказал отец, и покурить. Выше песков, в омуте, рыба сильно плавилась.

— Папа, — сказал Виктор, — а вода немного прибыла.

— Как ей не прибыть! С бархатовской плотины воду еще спустили. Тут до плотины три километра всего.

— Так это там и живет бархатовский мельник? — спросил дядя Алексей.

— Там… Ты, Витя, не ходил еще к дяде Мише? — спросил отец.

— Нет еще, — недовольно ответил Виктор, удивляясь, как это все будто нарочно толкает его к дяде Мише.

— Ну, вот и сходите завтра вместе с дядей. Говорят… у него новую лодку угнали, так в крайнем случае спросите старую… Тебе, Алексей, он лодку даст.

— Скажу, что я твой брат…

— Тебе самому даст. Дядя Миша уже интересовался, как бы поговорить с тобой. Только я сказал: дай ему пока отдохнуть.

— О чем поговорить?

— Да, видишь ли, мы тут решили провести полную электрификацию наших сел. Обратились в Сельэлектро. Первую электростанцию установили как раз у Бархатовой, использовали мельничную плотину…

— Ну и правильно сделали…

— Правильно, да не дюже. Что-то не получилось станция работала три месяца и стала. Мы — в Сельэлектро. А там считают, раз мы работу приняли, Сельэлектро за дальнейшее не отвечает. Приняли-то мы приняли, а станция и не работает. И в чем там дело, не совсем ясно Воды, что ли, не хватает?… А знаешь как нынче Светлая поднималась! Не запомню такого паводка… Другой инженер от Сельэлектро ставил станцию в Строкове. Там как будто дело идет… Купили генератор, у них уже все подготовлено, вся проводка есть. А бархатовцы свою плотину заново налаживают.

То, что в Строкове купили генератор, было еще неизвестно Витьке. Какой он, этот генератор? Проводки он тоже еще не видал, хотя не раз они с Володькой Малининым и с Мишкой Савиных бегали в Строково смотреть, что там делается. По деревне вкопали ряд столбов, а у плотины через Светлую, рядом с мельницей, построили здание, где будет стоять главная на электростанции машина. Так ведь и в Бархатовой на плотине у мельницы построили такое же здание! А где раньше засветится, было неизвестно. Хорошо бы узнать — где! И сбегать посмотреть в ту самую минуту, когда будут включать. А потом всем рассказывать!

— Для сельских электростанций, Гриша, у вас реки очень хорошие. Уже первый взгляд на Светлую мне кое-что показал. Вот будет лодка, возьму ребят, проедем по реке и разберемся, в чем тут дело у Бархатовой.

Виктор даже задохнулся — так заманчиво было бы поездить по реке с дядей Алексеем! Но лодка, лодка… Ведь, если узнают, что они прячут лодку, не отпустит его отец никуда. И даже представить себе нельзя, что сделает отец! Никогда Витьку он пальцем не тронул, но никогда и не было за Витькой таких проступков! Может быть, сказать вот сейчас, что лодку, которую они прячут, у дяди Миши угнали цыгане… И Витька уже открыл было рот, но остановился на полуслове.

— Ты что-то хотел сказать, Витя? — спросил дядя Алексей.

— Я? Нет, дядя Алексей, я совершенно ничего не хотел сказать, — ответил Виктор.

— Ну что ж, Алеша, давай начинать. — И отец взялся за бредень.

— Будет ли толк, если вода прибавилась?

— Будет толк. Щука должна сейчас подойти к берегу.

По всей реке, золотой на закате, шли круги. Видно было, как рыба хлестнула хвостом стрекозу и, мелькнув серебром, схватила ее.

Тут и начался настоящий лов!

Отец, в старых, обтрепанных внизу брюках и фетровой, видавшей виды коричневой шляпе, шел с одним концом бредня совсем у берега, а дядя, в трусах и белой майке, с другим концом «забродил» наискось в реку. Они вели бредень вниз по течению, пока отец не говорил: «Выходим!» — и дядя Алексей начинал подтаскивать свой конец к берегу. Тогда прежде прямая линия поплавков, открытая в реку, начинала закругляться, отец, чувствуя ход бредня, делал знак поторопиться и, нагнувшись так, что плечи его скрывались в воде, подхватывал нижнюю тетиву, а дядя Алексей, с усилием волоча свой конец, как мог быстрее подтягивал его к берегу. Они ровно выхватывали крылья бредня на берег, из ячей бисером выпрыгивала на песок мелочь, а в кошеле, который показывался из воды, опутанные ячеями сети, изгибая стальные спины, бились живые сильные.

Витька с Федей стремглав сбегали по крутому берегу и кидались обеими руками захватывать в сети добычу.

Уже в ведре густо ворочалась пойманная рыба, когда подошли еще к одному очень заманчивому месту.

Здесь на глинистой отмели были видны влажные отпечатки сети — кто-то забродил перед ними, — а в глубоких, наполненных водой следах босых ног шныряли крошечные серебряные рыбки. Федя вытащил одну, посмотрел: «Окунишка!» — и бросил в реку. Но место это отец хвалил, поэтому решили забрести и здесь.

Обошли очень удобный мысок. Дядя Алексей вел бредень, стараясь прижимать его ко дну, шире отводя в реку и всматриваясь в воду у берега: то там, то тут из воды торчали черные осклизлые ветки. Углубившись по самый подбородок, он вдруг приглушенным голосом сказал: «Яма», — внезапно оступился и скрылся под водой… потом вынырнул с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами и, плывя, стал тянуть сеть к берегу. В воде около отца ударила в сеть большая рыба. Отец крякнул и крепче ухватил бредень. Щука кинулась в другую сторону так, что даже вал пошел к берегу. Дядя Алексей напрягся и быстро глянул на верхнюю тетиву: ровный полукруг поплавков держал ее.

Отец зашептал в азарте: «Есть! Есть!» Витька замер… И в это время, пружиня и разбрызгивая воду, вывернулась наружу зацепленная бреднем талина.

Верхняя натянутая бечева — тетива, как ее называл отец — хлестнула по воде, несколько серебристых рыбок ринулось через нее в реку, и Витька увидел, как темное, большое тело мелькнуло над ней… В бредне перестало биться, и уже без всякого воодушевления рыбаки вытянули его на берег.

— Верхняя тетива грянула! — сказал Витька.

— Подходящая была щука, — вздохнул отец, ловя плывущую по воде шляпу. — Пожалуй, Алексей, не пора ли нам возвращаться?

По пути домой с высокого коренного берега увидели старое русло Светлой; оно изгибалось голубым серпом среди лугов и отделялось неширокой перемычкой от реки.

— А что, Гриша, на этой старице у вас что-нибудь ловится?

— Всякая рыба ловится. Туда у Ильи Прокопьевича лодка завезена, он там сети ставит.

— Ну? Не сходить ли мне завтра на заре со спиннингом на старую Светлую? — сказал дядя Алексей. — Видать, нынче соя у меня будет короткий.

А у меня, — усмехнулся отец, — и твоего короче; сейчас сяду подготавливать отчет за десятидневку. Спи, разбужу тебя на зорьке.

Тетя Лиза вдруг остановилась и посмотрела на отца. — Ты что, Лиза? — спросил он.

— Думаю, что нам-то очень хорошо так ходить всюду с тобой и ребятишками, а в деревне про нас с Алексеем скажут, что приехали мы к вам не вовремя.

— Никто не скажет! — крикнул Витька. — Вы же к нам в гости приехали!

— Ну, сказать-то, может, кто и скажет, — засмеялся отец, — но все знают, что человеку отдыхать и по закону положено. Мы зимой отдыхаем, вы — летом. Я на вас своего рабочего времени не трачу, в этом-то вас никто упрекнуть не может. Гостите, не сомневайтесь.

Когда переехали через Светлую на свою сторону, темная туча стала заходить за высокими березами кладбища. Рыбаки несли свернутую сеть и ведро, полное рыбы.

Туча поднялась и почти закрыла солнце. В полной тишине вся природа изменилась: деревья и луг стали густо и темно-зелеными; такого цвета не бывает обычно. Потом туча надвинулась на солнце, все заспешили домой, и, когда подошли к дому, навстречу по дороге несся белый столб пыли и первые капли дождя упали…

ДЯДЯ МИША И КРОТ

И вот уже пошли, потекли замечательные, полные дни — один прекраснее другого! Как мог Витька отстать сегодня от дяди Алексея? Он с вечера попросил тетю Лизу разбудить его.

У Витьки было твердое намерение и самому проснуться, но, как только голова его коснулась подушки, перед ним появилась дорога к плотине и сверкающие спицы дядиного велосипеда. Велосипед покатился… И Витька немедленно уснул.

В четыре часа утра тетя Лиза тронула Витьку, и он сразу открыл глаза.

— Ушел дядя Алексей, мы с тобой проспали, — сказала она.

Витька вскочил, протер глаза, быстро выбежал, ополоснул лицо под умывальником и, возвращаясь в избу, прихватил в кухне кусок хлеба. Они пошли по деревне к старому, обмелевшему теперь руслу Светлой. Трава была покрыта росой. Солнце только еще восходило, запевали птицы в кустах…

Как радостно, как празднично было идти так на заре не за обыкновенным делом — отогнать корову или присмотреть за утиным выводком, а идти на реку с полной уверенностью, что дядя дожидается и скажет: «А, Виктор! Я уж думал, ты не придешь!»

Виктор привык на рыбалку всегда ходить с отцом; это было не развлечение, а обязанность: в отсутствие Васи Виктор был старший сын, а значит, помощник отца. Пойманная ими рыба была большим подспорьем, и, когда у отца не было времени, Виктор отправлялся рыбачить с Федей.

В деревне у них рыбу можно было добывать бреднем, сеткой, чего придерживался отец; можно было ловить рыбу удочкой на червя, муху, овода, ставить на ночь жерлицы, привязывая их к гибким концам ветвей, склоненных над рекой. Но дядя Алексей привез удочку с катушкой — спиннинг. Такого у них никто не видел. А вот он сегодня увидит, как ловят рыбу спиннингом с блесной на конце тончайшей лески «Сатурн»!

Когда пошли по росистому лугу, накинулись комары, будто кто пригоршней сыпал их в лицо. И Витька, и тетя Лиза то и дело хлопали себя по лбу, по затылку, но не жаловались. Впереди показался изгиб старой Светлой: тихая синяя вода, у берегов покрытая круглыми листьями и желтыми цветами кувшинок. Поперек русла между двумя высокими кольями виднелся длинный ряд поплавков, ставной сетки. Поплавки колебались и ныряли, по воде от них расходились круги: в сети была рыба. Витьке сильно хотелось посмотреть, что там за рыба, но без лодки не доберешься. За кустами тальника открывалось гладкое тихое плесо.

— Дядя Алексей, наверное, там, — сказала тетя Лиза. — Сейчас его увидим.

Дядя стоял на лодке недалеко от берега, в защитном комбинезоне с длинной «молнией», держал в руке тонкое удилище и быстро сматывал леску на катушку. Вот навстречу ему из воды выпрыгнула серебряная рыбка — блесна.

— А-а, — сказал он, — пришли, наблюдатели! Идите вон туда по берегу, где не топко. Я подъеду за вами.

На воде комара было меньше.

Перебьем тех, какие за нами увязались, — сказал Витька, следом за тетей Лизой садясь в лодку, — и дело с концом!

Но перебить комаров оказалось не так легко.

— Что-нибудь поймалось? — зашептал Витька.

Но дядя поднял руку: Витька понял, что он полез с неуместным вопросом.

Он с любопытством смотрел на невиданную им удочку Удилище было небольшое, тонкое к концу, а ручка у него была толстая и обделана пробкой. «Легкое, и держать не скользко», — подумал Витька. Дядя Алексеи размахивался, и блесна далеко летела, разматывая тонкую леску так легко, что нужно было придерживать край катушки пальцем. Блесна падала в воду то неглубоком месте, где берег ясно и чисто отражался в спокойной воде, то к торчавшим из воды кольям, поставленным для сетей. Широко расходящиеся круги сильно колебали воду, и от этого длинные отражения, кольев волнисто змеились. Казалось, будто по воде быстро чертили карандашом.

Дядя ловко сматывал леску; Витька понимал, что сейчас блесна, как живая рыбка, бежит под водой к лодке, и замирал: вот-вот щука кинется за ней! Но блесна у берега часто захватывала траву, а когда дядя Алексей закидывал ее на середину плеса, приходила сверкающая и пустая: щуки почему-то не трогали ее.

— А ведь вечером здесь, куда ни погляди, плавилась рыба, — сказал он.

— Вон, смотрите, трава качается, — показал Витька, тихонько подгребая веслом. — Это рыба ткнется и качнет.

Чем дальше плыли по старой Светлой, тем она становилась прелестнее. Высокие берега реки, густо поросшие тальником и черемухой, были светлые и молодые, точно весной. У самой воды реку обрамляли заросли хвощей, сизых от мельчайших капелек росы. За поворотом открывалось такое обильное и свежее пространство, что незнакомо полная, сильная радость почему-то стеснила Витькино сердце. Ему хотелось все смотреть и думать о чем-то большом, хорошем.

Вот как здесь у нас чудесно! — помолчав, сказал Витька. — У нас тут везде хорошо!

И вдруг он вспомнил, что, пока он здесь доставляет себе радость плавать по Светлой и смотреть на новую дядину удочку, его друг поехал в район со своим отцом и как ему там приходится — неизвестно! Как бы суметь помочь ему? Вот это была бы настоящая дружба! Мысль о друге была настойчива и требовательна: друг должен принимать участие в беде товарища, иначе какая же это дружба? Впору было сразу же кинуться искать Антона! Сегодня он должен вернуться из района, непременно надо нынче же утром сбегать к нему. И как это все что-нибудь да мешает Витьке в его намерениях!

— А не будет ли щука лучше браться — за поворотом? Как ты думаешь, Виктор? — после многих неудачных забросов спросил дядя Алексеи.

— Да, я думаю, щука там будет браться, — ответил Витька, немножко подумав и прямо заглянув в глаза собеседнику.

Витька в первые же дни приезда родных понял, что дядя Алексей заметил какую-то особенность его речи, но сам Витька не мог разобрать, хорошая эта особенность или нет. Он все собирался прислушаться к собственным словам, но вспоминал об этом уже после того, как разговор оканчивался, а как он только что говорил, он уже забыл.

Витька чувствовал, что с приездом дяди Алексея и тети Лизы он как будто стал виднее сам себе. Так, он никогда не обращал внимания на свой вид, разве только иногда считал нужным уничтожать бородавки на руках, а тут взгляд дяди Алексея или тети Лизы открывал ему. что он опять забыл вымыть ноги или руки или надел рубашку с оторванной пуговицей. Сейчас, наклонившись над рекой, он стал рассматривать отраженный в воде свой нос, а кстати взглянул и на все лицо. Он увидел светлые волосы над самым обыкновенным лбом, серые глаза на коричнево-розовом лице и — больше на ощупь — убедился, что нос, смазанный вчера сметаной, стал гладким и ровным. Почему же он иногда ловил на себе одобрительный взгляд дяди Алексея? Он не мог угадать, что, когда человек смотрит на свое отражение в воде или — что одно и то же — в зеркале, глаза бывают скучные, а дяде видны его настоящие глаза — живые, прямые, сообразительные глаза, которые выражают, что человек думает, радуется, растет.

Они заехали в самый дальний угол старицы, маленький исток был в конце ее.

— Там у нас ключи, — сказал Витька.

— Вот туда и забросим.

Витька, раздумывая, почему в это утро щуки не берут, понемногу отвлекся и перестал следить за ловлей. Он увидел, что по берегу старицы идут две девушки с граблями на плечах: на этом лугу вчера уже косили. Заметив в руках дяди Алексея необыкновенную удочку, они остановились, пересмеиваясь между собой: хотя удочка и диковинная, но рыба на нее. видно, не ловится!

Вдруг по всей фигуре дяди Алексея Витька почувствовал напряженное внимание. Он увидел, как дядя резко взмахнул спиннингом, подсек, и сразу удилище напряженно согнулось. В прогалине между желтыми кувшинками, в том месте у истока, куда только что упала блесна, что-то большое вылетело из воды и шумно бухнулось обратно. Листья кувшинок закачались. Девушки побросали грабли, всплеснули руками и, подбежав к самому берегу, тут и сели на траву.

Держа удилище наклонно, дядя начал подматывать катушку. Витька смотрел теперь неотрывно. Леска шла туго, катушка, поставленная на тормоз, тихонько трещала. Витька хотел привстать, чтобы лучше видеть, но тетя Лиза тронула его за плечо, и пришлось сесть на место.

Но просто сидеть и смотреть было невозможно. Рыба явно приближалась к лодке… и вдруг — р-р-р-р! — катушка громко затрещала. Витька так и обмер: «Сорвалась! Да как же это!..» Тут уж он вскочил. Но леса была по-прежнему натянута, дядя продолжал умело и па вид спокойно ее подматывать. И Витька понял, что щука не ушла. Так повторилось еще два-три раза.

Следя по направлению лесы, он вдруг увидел в воде рыбу. Она была живая, ловкая, сильная, и больше всего удивило Витьку, что лопасти хвоста и плавники ее были округлые, легкие и шевелились спокойно — щука, казалось, сама подплывала к лодке. До чего интересно!

Дядя Алексей, держа теперь удочку в одной руке, другой потянулся за сачком, но щука, поднимаясь к поверхности воды, вдруг метнулась в сторону, так что бурун пошел, и кинулась под лодку. Конец удилища сильно изогнулся. «Ну, все пропало…» Сердце у Витьки колотилось. Если бы ему хоть что-то делать, помогать… Сидеть спокойно было невмоготу. Но дядя Алексей ловко вывел щуку из-под лодки прямо в погруженный в воду сачок.

— Экая махина!.. — выдохнул Витька, когда дядя сбросил добычу в лодку.

Щука извивалась, била хвостом. Большая попалась рыбина! Дядя отер рукой пот со лба.

— … И на такую тоненькую леску! — докончил Витька.

— Ой, рыбак! Ой, рыбак! — громко кричали девушки, выражая полное одобрение.

— Эй вы, лодыри! Так-то вы трудодни зарабатываете? — радостно орал Витька, но девушки, смеясь и разговаривая, уже шли своей дорогой.

Дядя и тетя Лиза тоже весело смеялись. Как же: нелегкое было дело — этакую чертяку вытащить!

Солнце было уже высоко, и рыбаки повернули обратно. В зарослях хвощей каждая темно-зеленая хвощинка держала в середине расходящихся веточек крупную каплю. Все капли светились и переливались, как маленькие радуги. За лесом голосисто кричала кукушка.

Уже причаливали к старой иве под крутым, заросшим травой берегом. Витька стоял на носу, готовый выпрыгнуть и подтянуть лодку. Сейчас он окружит цепью старый ствол и запрет лодку на большой замок…

В это время с берега спустился и подошел к ним высокий и худой сутуловатый человек с кустистыми бровями, в старой поярковой шляпе. Он смотрел не на Витьку, а на дядю Алексея.

— Дядя Алексей, это дядя Миша бархатовский, — от неожиданности зашептал Витька.

— Вот какая хорошая встреча! — сказал дядя. Упираясь шестом, он легко пробежал по борту лодки, соскочил на берег, вытащил лодку повыше и поздоровался.

Витька сказал:

— Здравствуйте, дядя Миша!

Дядя Алексей и дядя Миша оживленно заговорили, как будто век знали друг друга. К улову на такую снасть дядя Миша отнесся одобрительно и внимательно стал рассматривать удочку. Витька неизвестно почему подал руку тете Лизе, а когда она вышла, долго и старательно привязывал лодку.

— Тут-то чего привязывать, — ворчливо сказал дядя Миша, — ее теперь отсюда до осени не возьмешь. Это не на реке.

— Я слышал, у вас, Михайло Егорыч, лодку уплавили? — спросил дядя Алексей. — Нашли?

— Где она найдется! Я все думал — ребятенки загнали, приведут. А лодки нет и нет вот уже пятый день. Греха с ней сколько! — Он махнул рукой. — И на того подумаешь и на другого. Ну, найду этих жуликов — голову отверну!

— А вот говорят… — выскочил было Витька, но осекся и тут же, покраснев, замолчал.

— Что «говорят»? — строго спросил дядя Миша.

— Нет, это я просто слышал… — смутился Витька и вдруг сказал, словно сорвался: — Дядя Миша, а может быть, это цыгане лодку украли?

— Во сне увидел! — отрезал дядя Миша. — Какие цыгане?

— Да ведь цыгане у нас проезжали…

— Так что ж, что проезжали?

Витька не ответил.

Дядя Миша испытующе посмотрел на Витьку и достал кисет с табаком.

— Курите? — спросил он дядю Алексея и оторвал длинный лоскуток газетной бумаги.

— Курил, да велено бросить хотя бы на месяц-два — отдохнуть от курева. Вот и бросил.

А на месяц бросишь, так и не начинай сызнова. Курить-то доктора не велят… Ну, и что ж ты хотел сказать? — снова обратился он к Витьке.

— Там у них, дядя Миша, есть один такой… в шляпе и хромовых сапогах, с кнутом. Кажется, его Романом зовут.

— Да ты что? Опомнись! — Дядя Миша от возмущения всплеснул руками. — Придумать только: Роман! Роман у меня лодку уведет, когда он меня сколько лет знает! Котлы на маслозаводе кто лудил? Его ребята, У меня баба самовар распаяла, Роман как раз в избу зашел: «Давай — починим, лучше нового будет». И до сих пор самовар служит. Нет уж, не люблю я, когда зря на людей говорят: цыгане, цыгане… а это же старые понятия.

Дядя Алексей засмеялся:

— Простите, Михаил Егорыч, вспомнил смешное, — и рассказал, как цыганка заходила к матери Витьки напиться.

— Э! Это есть у них, не спорю. Гаданье там, глупости разные… А про тебя, Витька, гляди — скажу Роману, он тебя так кнутом вытянет, за мое почтение!

Старик совсем разволновался. Может быть, и правда Роман неплохой человек и Витька зря наклепал на него… Но если не Роман, то кто же?

— Я больше не буду, дядя Миша, так говорить, — сказал он.

— Не будешь, и ладно.

— Жаль, что с лодкой так вышло, — сказал дядя. — Я как раз хотел у вас лодку попросить.

— На этой лодке свет клином не сошелся. Вот послезавтра поеду, привезу на плотину старую лодку. Тоже подходящая лодка. И пользуйся ею, хоть к себе в Кедровку угони. Только этим пострелам, — он взглянул на Витьку, — одним не давай.

Они поговорили еще о приволье здешних мест; мельник пригласил дядю Алексея заходить: нужно бы посоветоваться об электростанции, и они расстались, видимо довольные друг другом.

Вырезав из ивовой ветки прочную рогулину, чтобы удобнее было нести щуку, рыбаки повернули к дому.

— Михаил-то Егорыч каким молодцом! — похвалила тетя Лиза. — Хорошо побрит.

— У нас только деды с бородами, — солидно сказал Витька, — вроде Жукова!

— Ну, а дядя-то Лаврентий? Совсем не дед, а с бородой.

— Борода бороде рознь, — заметил дядя Алексей. — Лаврентия Кузьмича борода только красит.

Поднимаясь по проулку, Витька увидел, что ставни в сельпо открыты и на крыльце стоит плотный седой человек, одетый в синюю рубашку с цветистым галстуком и в синие военные брюки, заправленные в сапоги. Витька тронул дядю за руку.

— Дядя Алексей, это и есть Крот! — шепнул он.

— Ну? Совсем не таким я представлял его себе, — ответил дядя. — Так этот самый Крот и говорил вам, что вы ему микробов напускаете?

— Этот самый, дядя Алексей!

— Интересно… А ну-ка, зайдем в лавку.

Когда все поднялись на крыльцо, Крот, успев зорко осмотреть незнакомых людей, поздоровался первый и приятно улыбнулся», хотя улыбка и обнаружила скорее привычное обхождение, чем удовольствие видеть дядю Алексея и тетю Лизу. Однако в этих тонкостях Витька не очень разбирался.

Увидев щуку, Крот рассыпался в похвалах, восхищаясь тем, что столичный рыбак уже поймал в их водах такую рыбу.

— Замечательна фаршированная! — обращаясь к тете Лизе, заключил он. — И с некоторым сопровождением… — Тут он наклонил голову в сторону дяди Алексея и снова приятно осклабился.

Витька смотрел во все глаза.

— Полюбопытствуйте на наш ассортимент, — сказал продавец, пропуская дядю Алексея с тетей Лизой вперед в лавку и сам заходя за ними. — Обрадуете, если чем-нибудь смогу услужить.

Такого масляного выражения лица у Крота Витька еще ни разу не видал и такого обращения с покупателями не слышал. Ему показалось это очень смешным, и он отвернулся.

— Это ваш племянник? — спросил продавец. — Ничего, славный мальчик. Я люблю, когда ребята заходят, но, к сожалению, не всех их можно оставлять в магазине без присмотра. Вот с ним, — он указал пальцем на Виктора, — ходит приятель — форменный хулиган!

Витька резко обернулся и посмотрел в упор на продавца, но его это ничуть не смутило.

От таких хулиганов надо держаться подальше, — прибавил он.

— А чего он вам сделал? — грубо спросил Виктор.

— У меня, милый, даже артистических слов не хватает, чтобы все пояснить… — достойно возразил продавец.

Дядя Алексей перебил его:

— Меня интересует ваш ассортимент только из любопытства: что завозят в деревню, что й как покупается, — сказал он, пристально, чтобы скрыть улыбку, глядя на карман синей рубашки продавца, откуда торчала новенькая авторучка. — Сейчас нам нужно только два килограмма колотого сахара, если он у вас есть, товарищ…,

— Кротиков, Поликарп Игнатьевич.

— …товарищ Кротиков.

— Сию минуточку! — поклонился продавец, исчезая в двери за прилавком. Он шел, не переставляя ноги, а двигая ими, словно шел на лыжах, повертывая кругленьким плотным задом; может быть, он и походку изменил из уважения к дяде?

— Сейчас он хорошего сахара принесет, — зашептал Виктор, приметивший и оценивший улыбку дяди Алексея, но тот прикрыл рукой его губы и покачал головой.

В это время с улицы в лавку вошли две женщины; одну из них Витька уже показывал дяде и тете Лизе: это была бабушка Зайчиха, замечательная тем, что ей уже перевалило за сто лет. Она пережила двух мужей. Второй, «дед Заяц», как пояснил Виктор, умер недавно. Тетя Лиза приветливо поздоровалась с нею.

Бабушка Зайчиха хорошо слышала и видела. Отличительной чертой ее были очень большие, несоразмерные с ростом, руки и ноги.

— Отвесь-ка мне сахарку, — сказала она вслед удаляющемуся продавцу.

Продавец быстро вернулся, неся небольшой мешок, из которого ловко и точно отвесил сахар дяде Алексею. Получив покупку, дядя и тетя попрощались и пошли к двери, а Витька остановился у другого конца лавки, как будто рассматривая велосипеды.

Догнал он своих на улице, уже около дома; он бежал, подпрыгивая, его круглое, чуть скуластенькое лицо выражало чрезвычайное удовольствие: все получилось так, как он думал.

— Только вы не говорите дома про щуку, — шепнул он тете Лизе, — идите в ворота, а я обойду проулком.

Во двор Витька вошел через огород и спрятал щуку в сенях.

Дома он быстро заглянул в пакет, который дядя положил на стол.

— Вот я и проверил, дядя Алексей! — сказал он с гордостью. — Вам-то Крот какой сахар отпустил? Сухой, крепкий… глядите, даже голубоватый — вот какой! А бабке Зайчихе он после вас вешал из другого мешка, и тот сахар вовсе сырой. Мы знаем, нас с Антошкой он сколько раз обманывал.

— Мне показалось, Крот ваш не такой плохой, — сказала тетя Лиза, — он очень любезен.

— Ой-ёй-ёй, «неплохой»! — воскликнул Витька.

Дядя почему-то ничего не сказал, но взгляд его как будто располагал к дальнейшему разговору.

— Вот хотите, дядя Алексей, я за чем-нибудь сбегаю, куплю, а вы посмотрите. Он когда видит, что покупает школьник…

— Ладно, Виктор, — сказал спокойно дядя, — о Кроте рассказывать довольно.

ТОВАРИЩИ

— Ну, не принесли рыбы, так и кормить вас не стоит! — сказала мать и засмеялась: — Скорей идите завтракать, так уж и быть!

За столом уже сидел в ожидании Федюшка и постукивал по столу ложкой.

— Пришли! — закричал он. — Покажите рыбу!

— А ты покажи руки! — ответил Виктор, подходя к столу.

Еще в первый же день приезда дядя Алексей сказал Феде:

— Ну, нет, садиться за стол с такими лапами нельзя.

Федя посмотрел на маленькие свои руки: ничего особенного он в них не увидел. Правда, руки были в царапинах и в «цыпках», но так было уже давно. Он все же пошел к умывальнику и долго, тщательно намыливал и скреб руки. Пришел, положил обе на скатерть. Дядя похвалил, и Феде самому понравилось.

Первые дни Федя еще забывал мыть руки, но однажды перед обедом он вместе со всеми купался. Как всегда, плавали и в воде барахтались, и песком себя натирали, и снова обмывались в реке. Наконец дядя Алексей стал одеваться. Витька и Федя поспешили натянуть рубашонки.

Пришли домой как раз к обеду. Стали садиться за стол, а Федя сказал:

«Пойду-ка вымою руки перед обедом!»

Все засмеялись: вот до чего дошел Федя — и чистые руки моет.

Сегодня Виктор, как старший, снисходительно осмотрел Федины ладони с растопыренными пальцами и похвалил брата:

— Ну, если руки чистые, заслуживаешь, чтобы и мы тебе что-то показали!

Удалившись в сени, он возвратился, неся на вытянутых руках пойманную щуку, и положил ее перед всеми на половик.

— Ой-ёй-ей! — с восхищением закричал Федя. — какая большая!

Витька с достоинством человека, участвовавшего в охоте за такой рыбиной, сказал:

— Ясно, большая. Поймана нами на спиннинг, — и полез за стол.

— Поди-ка, рыбак, сам руки вымой, — сказала мать. И прибавила: — Хорошо, Витька хоть дядю ждал, так бородавки с рук свел тракторной мазью. Бегал сам, у наших трактористов выпросил.

Зачем было об этом говорить, Витька не знал и пожал плечами.

— Не гримасничай, Виктор, — вставила Катя особым, значительным тоном.

Виктор, не отвечая сестре, мигом побежал, сполоснул руки. Намечавшаяся стычка на этом и кончилась. Удержаться ему помогло то новое, что вошло в дом с приездом родных. Это новое проявлялось в заботах матери и отца о гостях, в желании, чтобы все было хорошо при них. И Витька это понимал.

— Ну, вот и ладно, что Виктор с дядей и тетей ходит нынче, — сказала за завтраком довольная сыновьями мать. — И вам все покажет, и самому хорошо. У нас ведь тут всякие ребятенки: есть смирные, как Митюшка, а вот Витькиного дружка, Антошку, мы с Григорием давно хотели отвадить — вредный такой парнишонка…

— «Отвадить, отвадить»! — грубо перебил Витька.

Обида за Антона вновь вызвала прилив того прекрасного чувства дружбы, с каким он думал об Антоне на реке. Сейчас он особенно ясно представлял себе лицо друга, его смелый взгляд и всю трудность дела, из-за которого тот поехал в район. Мамка называет Антона вредным, и все ее слушают. Но никто из них не знает, как Антон беспокоится и переживает за отца.

— Что я, из-за дружбы с Антошкой учусь, что ли, худо? — со слезами в голосе закричал он. — А? Худо учусь? Скажи!

— Ишь ты, как расходился, — засмеялась мать. — А и ладно, что дружков твоих как ветром сдунуло. Без них умней будешь.

— Как это вы, мама, говорите, — убедительно, по его мнению, сказал Виктор: ему хотелось, чтобы дядя Алексей слышал, как он защищает товарищей. — что без ребят я умнее буду! Сами же хвалите, как мы все — пионерский отряд — вам и с прополкой помогаем, и в косовицу, и эстафетки носим.

— Какие эстафетки? — спросила тетя Лиза.

— А это мы во время уборки всегда сводки пишем на поле, — улыбнулась мать, — а они носят срочно в контору. Ну, это им одно удовольствие — на коне пробежаться.

— Мне же, мама, от ребят отставать неохота…

— От хороших — верно, не отставай, сынок, а от худых — сам бог велел. Вот Антошки нет, и ты теперь смирненький.

Разговор за столом на этом прервался.

Витька нахмурился. Как это мама говорит: отвадить Антошку, отстать от дурных товарищей? Он уж как-нибудь сам разберется, кто из них дурные, кто — хорошие. В пионерском отряде были вовсе озорные ребята, но они со всеми вместе играли, и какие еще товарищи из них получились! Разве виноват Виктор, что не пришлось ему стать другом хорошего, по мнению матери, мальчика, а дружит он с Антошкой, которого мать называет отчаянным? Оттого, что он отчаянный, значит, бросить его? Да? И, уж если говорить правду, никогда Антона по отчаянности не сравнить с серегинскими: те и в чику мастера играть, и постоянно врут дома.

Но, услышав слова матери о том, что товарищей его «как ветром сдунуло», Витька почувствовал, что мать это верно заметила. Дружков на самом деле «сдунуло», но не потому, что Витька этого хотел, а потому, что они сами стали обходить его. Наверное, обижаются, что Витька прежде безраздельно преданный товарищам, теперь не заходит к ним и держится все время со взрослыми.

В первые дни приезда дяди друзья Витьки — Мишка Савиных, Володя Малинин и тетки Дунин Митюшка, молчаливый, с хорошей, застенчивой улыбкой на бледном лице, — как прежде, приходили к Витьке во двор, дождались, когда дядя Алексей соберется купаться, и бежали с ним на Светлую. Но дядя Алексей не сидел безвыходно на реке, как сидят ребята, и уходил, когда ни Витька, ни Мишка с Володей еще не успевали накупаться. Витька сейчас же выскакивал на берег, одевался и догонял дядю.

Мишка обижался больше всех: «Я вон как быстро плыву торчмя, а ты и не глядишь, ты уж вовсе со мной плавать перестал! Ну, пусть дядя приехал, ничего не говорю против, а чего ты к нему так прилип? У меня, может, тоже дядя не хуже. Отец в газете читал; самый знаменитый сибирский хирург под нашей фамилией пишется — Савиных; значит, он нашего рода. Я же к нему не еду, не набиваюсь».

Виктор подумал тогда, что Мишке, наверное, и впрямь кажется, что хирург Савиных его дядя. Он усмехнулся, а Мишка рассердился и побежал по берегу, засвистев на всю округу. И вот уже третий день не приходит — обиделся. А какой хороший товарищ этот Мишка!

Про Антошку же мать и вовсе не знает, какой он. Так и говорить о нем незачем! Но все-таки разговор никак нельзя было оставлять незаконченным.

. — Напрасно вы, мама, так думаете, что Антошка плохой, — упрямо и твердо сказал Виктор с обидой на мать, подчеркнуто называя ее на «вы».

— Плохой ли, хороший ли, а водиться с ним нечего. — Да уж и не сильно хороший! — вступилась Катя. — Не знаешь и не говори! — резко оборвал ее брат: пусть укажет, что он перенимает у Антона, как любит повторять эта Катька.

— Не ссорьтесь, — сказала мать. — Вот услышал бы отец, он бы тебя построжил!

А разве он, Виктор, сказал или сделал что-нибудь плохое, за что его надо строжить? И так он стал не похож на себя, того, каким он был до приезда дяди Алексей и тети Лизы: в комнату он входит, а не врывается, за столом ждет, когда ему нальют чаю или молока, а не подсовывает чашку вперед Федюшкиной, не свистит диким свистом, выйдя на крыльцо и подавая этим знак далеким и близким товарищам.

— Уж теперь-то чего Антона задевать? — нахмурясь, сказал он и отвернулся: никто в его семье не понимает их дружбы с Антоном!

Дядя Алексей с начала разговора внимательно посматривал на мрачного Витьку.

— А что же, Витя, нигде не видно твоего друга? Я о нем только слышу: Антон да Антон, — а самого его ни разу не видел.

— Он, дядя Алексей, — почувствовав поддержку, обрадованно сказал Виктор, — уехал в район. Отца его туда вызвали, а он потом тоже поехал. Сам…

— А почему, Витя, продавец в лавке назвал твоего друга хулиганом? Он что же, напрасно так его назвал?

Витька покраснел.

— Нет» дядя Алексей, — решительно и с доверием к дяде сказал он, — это Крот сказал не напрасно: бывает, что мы с Антоном его сердим, — ну, свистим в лавке, наваливаемся на прилавок.

— Вот видите… — начала Катя.

Дядя Алексей взглянул на нее, и она замолчала.

— Но мы всегда вместе эта делаем, а Крот сказал только про Антона, потому что я ваш племянник и он думает, что вам будет неприятно, если и меня так назвать.

— Нет, пожалуй, мне не было бы неприятна… — снова загадочно сказал дядя Алексей, ласково глядя на племянника. (Витька готов был дать честное пионерское, что он смотрел именно так.) — Вот погодите, я сделаю вам одну штуку.

— А какая будет штука? — спросил Федя.

— Потом узнаешь, — ответил дядя.

— Тогда увидишь, малыш! — снисходительно добавил Витька, как будто он-то прекрасно знал, что это будет за штука.

Раз дядя Алексей берется, он, конечно, сделает что-нибудь интересное.

Едва дождавшись окончания завтрака, Витька побежал к Антону. Мать Антона как раз выходила из ворот; в синем, цветочками платье она была похожа на худенькую девочку. На коромысле, перекинутом через плечо, болтались пустые ведра.

— Что, Антон приехал? — поздоровавшись, спросил Витька.

— Нет еще, — тихо ответила она.

Витька хотел, но не решился спросить, зачем же все таки поехал Антон.

— Тетка Анна, дайте я схожу вам по воду, — неожиданно для себя сказал Виктор, и, не успела мать Антона возразить, он уже бежал с ведрами к реке.

Сбегав четыре раза на реку и наносив полную кадку воды, очень довольный, Витька решил пойти проведать лодку. Он вышел к Светлой и долго смотрел с высокого берега по всем излучинам далеко видимой отсюда реки примеривая, как ему удобнее выйти туда, где была спрятана лодка. Потом побежал через луга, стараясь не попадаться на глаза даже отдаленным и малозначительным встречным, вроде соседских Антоновых девчонок.

Лодка была на месте, Витька даже испугался, когда подсчитал, что пошел уже пятый день, как они с Антоном спрятали ее здесь. Стоит тут без всякого дела, а дядя Миша уже и не надеется ее найти. Но почему, же дядя Миша тоже считает, что лодки нет пятый день? Надо же было время, чтобы поднять ее до Сунгута… И раз не Роман, то кто же все-таки угнал лодку? Нет, как только приедет Антон, они немедля отведут ее к плотине!

Когда Витька по дороге домой, подпрыгивая, бежал мимо сельпо, он заметил в переулке знакомую заманчивую картину и остановился.

Около стены сарая на утоптанном месте собралось в кучку несколько мальчиков; среди них, конечно, были и серегинские. Издали он увидел долговязого Прошку, а значит, тут ясе был неразлучный с ним Иван… По розовой рубашке Витька сразу узнал Мишу Савиных; тут же крутились двое Митюшек, а Володька, нагнув свою большую голову, размахнувшись, бил с азартом старым медным пятаком по стопке сложенной друг на друга серебряной мелочи.

Витька подошел поближе.

Чик! — раздался характерный звук: Володька попал битком в стопку монет — две отлетели в сторону и верхняя перевернулась гербом вверх. Володька бросился собирать выигрыш.

— Aгa! — закричал он, увидев Виктора. — То мы не нужны, то ты пришел! А мы без тебя вовсе не скучаем.

— Да разве я гнал вас когда-нибудь? — примиряющим тоном сказал Витька. — Дядя Алексей всех зовет и купаться и удить. Что, — он подошел к Володьке, — разве он тебе леску не подарил? А тебе?

— Подарил! — в голос сказали и Володька и Миша.

— Ну и нечего зря на меня говорить. Я от вас вовсе не отбиваюсь.

Слова Виктора, может быть, и произвели на товарищей некоторое впечатление, но игра по-прежнему продолжалась без него.

Глядя на играющих, Витька сунул руку в карман: там у него лежала сдача с трех рублей. Он знал, что отец строго запрещает ему играть на деньги, но его так и подмывало включиться в игру. Ну, хорошо, он бы и рад играть не на деньги, но ведь игра-то уже идет.

Через несколько минут Витька с полным азартом целился битком по монетам и с ожесточением спорил, чей биток упал ближе. Его собственные монеты постепенно таяли.

Витька проходил часа три и вернулся домой совсем не шумно, как приходил обычно, а что-то чересчур уж скромно.

Катя, имея длительный опыт обращения с братом, сейчас же заметила его настроение и, как подумал Витька, вместо того чтобы заняться своим делом, немедленно сунула свой нос в его дела.

— Откуда ты, Витька? — спросила она.

— Ходил смотреть, не пора ли картошку обсыпать, — холодно ответил брат.

— Ах, батюшки, вот забота напала! — засмеялась Катя. — А я думала — опять в чику играл!

— Ну вот, буду я играть в чику! — веселым и легким голосом сказал Витька.

— Ну и как же, пора картошку обсыпать или еще рано? — хитро прищурившись, поинтересовался и дядя Алексей.

— Я думаю, что дня через три будет самое время, — ответил Виктор положительно. — Ведь дома мы сажали позже, чем в колхозе, а колхозную картошку почти всю обсыпали. Когда еще я тяпку-то принес…

Катя посмотрела на него во все глаза, не удержалась — фыркнула и потрепала по белесым, выгоревшим на солнце волосам.

— А почему бы тебе не остричься, Виктор — спросил дядя. — Куда лучше будет.

— Остричься? Да с удовольствием! Папка давно обещался остричь! — радостно закричал Виктор. Стрижка отвлекала от беспокоившего неуместного разговора с сестрой. — Можно, я сбегаю к Малининым за машинкой.

— Валяй! — скомандовал дядя.

Хорошо еще, что Катька не вздумала спросить Виктора о том, почему он не идет работать на школьном участке! Витька бегом помчался по улице.

К приходу отца и Витька, и Федя, и даже Митюшка «теткин Дунин» были острижены наголо, и тетя Лиза подобрав с полу Федюшкины мягкие волосы, любовалась ими, повторяя:

— Прямо золотое руно, а не волосы!

Витька читал, как аргонавты ездили искать золотое руно, но никогда не думал, что Федькины волосы на него похожи. Стоило бы из-за такого руна плавать через огромное море, спорить и воевать! Он так и сказал об этом:

— То ведь руно было, во-первых, настоящее золотое, а во-вторых, волшебное: оно грекам приносило удачу…

— Ну, Витя, — сказала тетя Лиза, — грекам больше всего приносило удачу то, что они были отважными мореплавателями, как и вы с Федюшкой, когда плаваете на своем обласке.

Федя ходил по комнате и все поглаживал себя по круглой, как шар, головенке:

Вот здорово будет купаться, да, тетя Лиза? Вот я теперь как нырну, голова сама пойдет в воду!

— Мне все-таки жаль, что тебя остригли — сказала тетя Лиза. — Ну, да уж ладно! Смотри, чтобы солнцем не нажгло.

ОБМАНУЛИ МАЛЬЧИШКИ!

Витька сидел на крыше своей избы и высматривал ребят: после вчерашней игры они должны были прибежать. Он хотел узнать, не вернулся ли Антошка из Усть-Светлой, и намеревался, собрав всех, как прежде, пойти на реку. Дядя Алексей и тетя Лиза давно ушли куда-то. Катя полола горошек-ползунок на огороде, мать уехала на поле с женщинами окучивать колхозную картошку, отец только что пошел в правление колхоза. Вон он — еще виден далеко на гладкой, прямой дороге.

Навстречу отцу бежал кто-то из ребятишек коротенький, широкоплечий. Ясно было, что приближается Володька Малинин. Ну, этот всегда все знает!

Витька спустился с крыши и сел на крыльцо. Прибежал Володька, затараторил:

— А я тебя на крыше увидел! Тебе вчера не попало?

Нет? Антошка нам с Мишкой говорил, что есть одна такая штука, что только ты да он знаете.

— Так Антошка вернулся? — обрадовался Витька.

— Антошка-то? Нет, не вернулся, у них изба закрытая. Бес его знает, куда он задевался!.. А нам вы про эту штуку скажете? Мы с Мишкой все равно узнаем!

— Когда скажем, тогда узнаете, — сказал Витька и помрачнел. — А когда же ты Антона видел?

— Давно. Когда он еще не уехал. Дня четыре прошло, как видел.

— Так он тогда сказал про ту штуку?

— Тогда и сказал, давно.

— Ну ладно, иди, зови ребят на реку!

И Володька помчался за ребятами.

Как удивительно все бывает на свете! Только что Виктор вылезал на крышу веселый, и на душе у него было спокойно: про чику никто его и не спрашивал, все обошлось. И вдруг слова Володьки о «штуке» напомнили Витьке мелькнувшую вчера в уме догадку: не одурачил ли их с Антошкой городской мальчишка?

Поросенок Кулечек подошел и стал тыкаться носом — что-то выпрашивал. Витька протянул босую ногу и почесал круглое его брюшко. Кулечек сейчас же стал валиться на бок и как мог выражал удовольствие своим задранным пятачком и полузакрытыми глазками.

Шесть маленьких поросят хлопотливо вбежали с улицы во двор и остановились как вкопанные, уступом друг за другом, довольно глупо выпучив глазенки.

— Чего глядите? — сказал с досадой Витька.

Он поднял сухой комок земли и бросил в поросят. Поросята взвизгнули, круто все вместе, как по команде, повернулись и кинулись прочь со всех ног.

Было на что досадовать: теперь Витька ясно видел, что сунгутские мальчишки их обманули.

Конечно же, Роман был тут ни при чем, да, видно, и не существовало никаких «городских», искавших лодку по их реке: мальчишка в манке выдумал их, а лодку они с товарищем просто угнали у дяди Миши! Вот Витька бы угнал лодку, скажем, у дяди Николая Липовки… да у них в деревне никогда не было такого озорства! Лодки стояли у каждого спуска к реке: у кого — лодка, у кого — обласок, и все они были заведены для дела. Лодку для дела же можно было попросить, и тебе дадут весло и скажут: «Приедешь — поставь на место и привяжи, чтобы водой не подняло, а весло принеси». Но для баловства лодку не дали бы нипочем. И как этот вредный парнишка смекнул так соврать, что и Антошка ему поверил?

«А я-то ему еще чуть честное пионерское не дал!» — с жестокой укоризной сказал себе Виктор. Ему хотелось стукнуть себя кулаком по затылку.

И как они ловко сказали, что вода поднялась ночью! Ведь и на самом деле все те дни была дождливая погода и вода в реке прибавлялась. Уж Витьке ли не знать, когда он каждый день наблюдает за уровнем воды в реке для рыболовецких и разных других целен! Какие же дошлые оказались врали! Нет, будет время, уж они с Антоном найдут их в Сунгуте! И вздуют.

«Дураки мы, дураки!» — горько заключил Витька. И сам-то он — как мог забыть главное? Бегал, отыскивал виновных, а чужая лодка все-таки оставалась в их руках? Оставалась! Не его было дело заниматься поисками. Всего вернее было набраться смелости и сказать дяде Мише о лодке. А вот сказать-то и было самое трудное…

Уже бежали к их двору Володька с Мишкой и Митюшка. Делать нечего, сейчас они все искупаются, а потом он побежит к Антошке; уж сегодня-то он, наверное, вернется…

Когда Витька, накупавшись, набегавшись с вновь обретенными товарищами, проведав «в кружке» неспелую еще малину, забежал домой, он получил от матери задание: завтра с утра идти с Федей обсыпать свою картошку. Значит, все дела надо было кончать сегодня: дождаться Антошку и отвести с ним лодку! Не задерживаясь, Витька кинулся на тот конец Кедровки, к Ломовым.

Нет, не приехал еще Антошка. Что делать, что делать? Витька и придумать не мог. Он тихо пошел через луга, так же как ходил вчера, проведывая лодку, но свернул к кроликовой ферме, пересек небольшую рощицу н вышел на дальний изгиб Светлой. Сюда редко кто заходил, и Витька почувствовал, что тут он может все хорошо обдумать.

— Эй, мальчик, постой! — услышал он чей-то голос и обернулся.

Его догоняла высокая темноволосая девушка с разгоревшимся от жары круглым лицом. В руке она держала очки в черной оправе. Увидев, что Витька остановился, она вытерла ладонью потный лоб и надела очки.

— Скажи-ка, куда я выйду по этой тропинке?

— А куда вам надо?

— Мне надо и в Строково и в Кедровку. Куда ближе?

Витька посоветовал идти берегом в Строково, оттуда легко доехать на машине и до Кедровки. Ему хотелось спросить, откуда и зачем приехала эта явно городская взрослая девушка.

— Хорошо. А где мне лучше искупаться?

— На строковских песках, конечно. Это вам будет по дороге. Очень хорошее купание: там ни за что не утонешь.

— Я, дорогой товарищ, и на самом глубоком месте не утону. Знаешь плесо у бархатовской плотины?

— Ага, — сказал Витька.

— Так я там купалась несколько раз.

— А что вы делали на плотине?

— Много будешь знать — скоро состаришься! — засмеялась девушка. — Ну, прощай! — И она сбежала к реке.

Витька посмотрел ей вслед, потом спустился на середину крутого склона и сел на песчаной тропинке среди кустов смородины и шиповника. Почему-то очень болела голова. Тут было жарко, ни один листок около него не шелохнулся. Хотя Витька собирался все хорошо обдумать, мысли из головы куда-то рассеялись. Он смотрел на колючие стволики шиповника, на резные листики, из которых один побурел и свернулся. Витька подумал, что там, наверное, сидит червяк, и развернул. Никакого червяка в листике не было. Песчаную тропинку перед ним торопливо пересекали бегущие куда-то цепочкой черные, словно перевязанные по пояску ниточкой муравьи. Низко над его головой пролетела птичка и удивленно свистнула:

«Что тут делает Витька?»

Виктор поднял голову, и, бегучая, родная, блеснула ему в глаза вода Светлой. Она текла в зеленых берегах и под ветром по ней шла рябь, то синяя, когда отражала цвет неба, то зеленая — цвет кустов. Струи ее завивались у берега, как будто кто-то писал Витьке на непонятном ему языке. Витька задумался, глядя на воду и испытывая горькое чувство обиды оттого, что он сидит тут, а недалеко отсюда, за излучиной реки, стоит в протоке чужая лодка и мешает ему жить весело и приятно.

Он так задумался, что синяя красивая птичка пролетела совсем близко от него и, особенно чисто и мелодично выговорив какое-то свое слово, опустилась на торчавший из воды обломанный сук.

Витька вздрогнул и, стараясь не спугнуть птичку, приподнял голову над кустарником. Дa, в самом деле, это был каменный воробей. Вот он сидит, повертывая головку с длинным носиком направо и налево, и синяя его спинка блестит на солнце.

Прилетел! В грустную для Витьки минуту прилетел к нему «его» каменный воробей, как называли ребята синюю удивительную птичку.

И Витьке и Феде было известно, где этот воробей живет, — у песчаной отмели ниже деревни. Но видели они его часто по всей реке; важно выпятив грудку, он садился. па сухую талину, нависшую над водой, и посматривал вниз и вверх по реке, повертывая головку. Он был так красив, что у Витьки ни разу не шевельнулась мысль спугнуть его или подбить. Витька смотрел на птичку и радовался.

Эта птичка, синяя, прелестная, для Витьки была неотрывно связана с рекой, и он придумывал, что, как в сказках бывает в море морской царь, так на их Светлой есть главный надо всем синий воробей — душа движения и жизни; он летает по всей реке и все видит, все знает! Если поймать каменного воробья, он тебе все сделает, что только захочешь.

«И ведь узнал же он про меня! — подумал весело Витька. — Ах ты, друг! Сделай, чтобы все стало опять хорошо!»

Всю обиду его как рукой сняло. Он посидел еще, глядя, как синий воробей перебирал своим длинным носом перышки на крыльях и вдруг снялся с талины и полетел вдоль по реке, низко над водой чертя своим полетом прямую линию. Витьке почему-то стало казаться, что птица на лету пересекает какие-то радужные круги, а вода а реке колеблется волнами, как в море.

Виктор и забыл, что он собирался все обдумать. Ему было жарко, он стал спускаться к воде среди зеленой листвы и с удивлением заметил, что кусты смородины двинулись вверх, застилая перед ним небо…

Витька почувствовал под щекой шершавый песок тропинки и понял, что лежит на земле и голову ему трудно пошевелить — так она болит. Ветки с зелеными еще, крупными ягодами черной смородины теперь нависали над его головой. Он облизнул пересохшие губы, пить ему очень хотелось, и, притянув к себе ветку, собрал горсть ягод и съел их. Потом с трудом съехал к воде и долго лежал, непрерывно смачивая голову. До кожи ее было больно дотронуться.

Когда он поднялся на крутой берег и медленно пошел к дому, солнце уже перевалило к западу. Часа три, не меньше, пролежал он у реки.

Как ни любил Витька солнце и тепло, сейчас он думал, что хуже нет такой жары; вся деревня лежит под горячим июльским солнцем, никого не увидишь на сухой, пыльной улице, разве курица пробежит за летящей мухой. … Каждый шаг отдается болью в голове — вот как тяжело в такой день.

«Наверно, все уж давно дома, — подумал он. — Сейчас спросят, где был».

У самого дома он увидел, что с другой стороны к избе подходит трехтонка. Машина остановилась, сверху спрыгнул Степан, старший сын дяди Филиппа, и шофер сейчас же поехал дальше. Витька заторопился было, но едва смог подняться на крыльцо. Он вошел в комнату, когда Степан, сняв кепку, пригладил светлые волосы и здоровался со всеми. Но Витьку почему-то ничто не интересовало, он даже не вспомнил сразу, зачем мог приехать Степан. Молча он сел на лавку.

— Приехал взять велосипед, — говорил Степан, — и отец велел напомнить Алексею Васильевичу, Григорию Васильевичу, сватье Лизавете, тетке Насте и всем, чтобы в следующее воскресенье вы приехали на Ингу к нам гостить. Празднуем открытие новой фермы. С любой попутной машиной доедете.

— Спасибо, — сказал дядя Алексей. — С моей и Лизиной стороны препятствий не имеется. Спрашивай тетку Настю, как они с Григорием.

Мать ответила, что они с отцом смогут приехать разве только в субботу вечером, а в воскресенье после обеда вернутся домой. Когда Степан уехал на велосипеде, дядя Алексей сказал, что самое лучшее — это пойти на Ингу пешком.

— И верно! — подхватила мать. — Всего же семь километров, дорога веселая, вдоль реки и по перелескам. Раньше мы всегда так хаживали.

Голова у Виктора болела нестерпимо, и лицо было красное. Желтые и красные круги плыли перед глазами. Ему показалось, что отсутствие его прошло незамеченным. Ну и хорошо! Он отказался от ужина, выпил только стакан холодного молока и. повалился поперек кровати.

Он не заметил, откуда вдруг появился отец.

— Что с тобой, сынок? — ласково спросил он. — А! Понимаю: голову напекло солнцем… Настя, положи ему холодное на голову.

Витька увидел склоненное над собой лицо отца, его обеспокоенные темные глаза и подумал: когда отец прижимает к себе маленького Андрейку и говорит, что «это самое дорогое на свете», он говорит не про одного Андрейку, как раньше думал Виктор, а и про него, и про Федю, и про Катю… Ему стало хорошо, он потянулся рукой к отцу, но какие-то длинные стебли стали завязываться и развязываться перед ним, он закрыл глаза, и на лоб его опустилось что-то холодное, приятное.

— Я говорила, — услышал Витька голос тети Лизы: — если стричь летом наголо, то надо закрывать голову. Сейчас солнце сильное, может быть солнечный удар. У Феди голова тоже покраснела, но меньше, чем у Виктора: мы меньше ходили по солнцу, чем Виктор.

Всю ночь Витьке снилось, что он участвует в бою на морском судне; судно несется в безбрежный простор, туда, где горит солнечный восход; он подгребает кормовым веслом, Антошка стоит на капитанском мостике посредине лодки, командует и берет на абордаж вражеские корабли.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛОДКИ

Витька услышал, как мать осторожно прошла по избе и стала доставать лопатой из печи большие ковриги хлеба. Держа на руках вынутый из печки каравай, она постукивала пальцами по нижней корке — определяла, готов он или нет.

Вот это постукивание рукой по хлебу и услышал Виктор, открыв глаза, и не понял, почему все сидят за столом и уже позавтракали без него. Потом он вспомнил, что вчера у него страшно болела голова. Он сел на кровати, где всегда спал с Федей, но не — ощутил никакой боли. Голова была свежая и настроение превосходное.

— Мама, — сказал он, — что же вы меня не разбудили? Сегодня я на картошку пойду.

— Лежи, лежи, сынок, — сказала мать, увидев, что Виктор встает. — Поспеется с картошкой. Тебе вчера голову напекло, всю ночь ты разговаривал неизвестно про что.

Но Витька чувствовал себя здоровым и свежим; он ответил матери, что у него все прошло. Правда, кожа на голове была красная, дотрагиваться до нее было больно, но он пообещал, что сегодня не будет выходить на улицу с открытой головой.

— Ну, я пойду на поля, — поднимаясь из-за стола, сказал отец. — А ты, Алексей, чем займешься?

— О, у меня дела много! — ответил дядя Алексей. — Впереди у нас поездки по Светлой. Михайло Егорыч обещал дать мне лодку; не сегодня-завтра у него будет лодка.

— Так ведь он уже старую нашел. Я и забыл тебе сказать: нашлась лодка.

— Как — нашлась? — воскликнул Витька. — Где?

— Все дело открылось, — продолжал отец, не замечая, как поразили Виктора его слова. — Теперь известно, кто лодку угнал.

— Кто же, папа? — Виктор так растерялся, что снова подошел к кровати и сел с краю; в руках он держал пустой стакан, в который сейчас только собирался налить молока.

— Ребятишки, кто же еще! Это целая история. К трактористу Сенечкину приехала из Томска сестра с двумя детьми, погостить; один-то совсем маленький, другой жe — сорванец, немного разве помоложе Виктора. Сенечкин живет в поселке нашей эмтээс около Бархотовой, у него сынишка лет десяти, Сережка. С гостеньком этим он сдружился, и стали они вместе озорничать: раз в тайгу утянулись — едва их на дороге поймали, а потом они же угнали лодку от бархотовой плотины…

«А!» — облегченно сказал Виктор. Значит, на них с Антоном никто не подумает. Но ведь как сумели обмануть! Значит, вовсе и не в Сунгуте они живут…

— … И, как всегда бывает, мальчонки поссорились из-за какого-то пустяка — Сережка все дома и выложил. — Отец засмеялся и указал дяде Алексею на Виктора: — Сидит, разинув рот! Чего ж ты удивляешься, Витя! — сказал он. — Бывают такие товарищи, что вместе шкодят, а потом — сами в кусты.

Витька густо покраснел. Он встал, поставил стакан на стол и, сам не зная зачем, пошел из горницы. Он услыхал, как отец сказал, отвечая, видимо, на вопрос которым Витька не расслышал:

— …оба говорят, что отдали лодку двум парнишкам около Кедровки. Ну, было ли их двое, кто знает, один же известен.

Виктор как стал на пороге, так и не шел дальше.

— Это Антошка Ломов. Он сразу же на лодке уехал, и с тех пор его в деревне не видать. Но никуда же не денется, вернется, тогда ему мало не будет.

— Вот, Витя, какой дружок у тебя! — выговаривала Виктору мать. — А ты еще недавно с сестрой из-за него ссорился, мне отвечал дерзко. Ну, с кем поведешься, от того и наберешься. Парнишонка своевольный и мать нисколечко не слушает. Без отца совсем от рук отбился…

Витька обернулся теперь лицом в горницу и стоял, крепко сжав губы и побледнев. Он заметил, что дядя Алексей положил руку на плечо матери, останавливая ее.

— «Без отца, без отца»! Виноват он, что ли, что без отца? — не помня себя, заорал на всю избу Витька. — Сами же вы говорили… — и он заревел в голос, — отец… хороший был… воевал. И вы не знаете, а говорите…

— Будет, Виктор, перестань! — сказал отец мягко. — А тебе Настя, я сколько раз говорил: плохая это у вас, женщин, манера — судить человека. От этой манеры надо отставать. Еще только следствие об Николае ведется, а вы уже своим умом, без судей, все решили. — Отец взглянул на дядю Алексея. — Я ведь говорил: разберутся, и, кто виноват в недостаче, тот и ответит. Хоть и не похож Николай Ломов на растратчика, однако суд ему, вероятно будет. Но, — голос отца твердо прозвучал на всю избу, — пока с ним будут разбираться по закону, нечего его порочить!

Витька благодарно смотрел на отца,

— Да я не про Николая, — махнула рукой мать — а про Антона говорю: лодку-то ведь он угнал.

— Он лодку не угонял, — внезапно очень твердо сказал Витька.

— А кто же тогда вместо него?

При одной мысли, что он услышит сейчас свой голос: «Я угнал», — Витька испугался, и даже ноги его задрожали. Сердце так и заколотилось — вот как стучит; наверное, на всю избу слышно. Страх признаться сейчас отцу в своем поступке был силен и сковывал Витьке язык. Он молчал, для него исчезли все в горнице, кроме отца, стоявшего перед ним в старой, вылинявшей и неоднократно починенной гимнастерке, которую он любил и не спускал с плеч, с маленьким сверточком в руке — он ехал на поля, и мать завернула ему кусок пирога. И — удивительно! — чувство страха у Витьки вдруг стало проходить и совсем ушло,

— Это я угнал лодку, папа, сказал Виктор, но, увидев, как изменилось лицо отца, как удивленно и гневно блеснули его глаза, Виктор испугался: «Ой, зачем же я сказал?» И, не давая отцу произнести ни слова, поспешил добавить: — Нет, нет, мы не насовсем ее взяли у тех мальчиков, мы хотели вернуть сразу, да не знали, кому.

— Как же это все получилось? — сказал отец строго.

— Да ведь, папа, они же нас обманули! — горячо крикнул Витька, чувствуя правильность того, что он сказал отцу про лодку, и радуясь, что ему не надо его бояться.

Отец оказывался хотя и строгим, но единственным помощником ему в трудном деле признания своей вины. Вины? Раз мальчишки их обманули, может быть, они с Антошкой и вовсе не виноваты?

Виктор стал рассказывать, как было дело, чувствуя себя освобожденным от необходимости скрывать происшествие с лодкой и все время употребляя слово «мы».

— Так с кем же ты все-таки прятал лодку, — спросил отец, — раз ты говоришь «мы»?

Витька прикусил язык, но было уже поздно, да и не было нужды хитрить.

— Мы прятали лодку вместе с Антоном, папа.

— Так я и знала! — воскликнула мать.

— Но все-таки я виноват больше — ведь я придумал спрятать лодку. — Витька брал на себя вину, думая, что делает это в пользу товарища. — Вывести ее к плотине я не мог, потому что Антона нет сейчас в Кедровке: он уехал в район к отцу.

— Придумал спрятать, конечно, Антон, но виноваты вы оба, — сказал отец, и Витька подумал, как это он знает их насквозь. — А почему вы не сказали дяде Мише? Ведь ты слышал, что лодку у него украли.

Витька промолчал.

— Как же вы думали вернуть лодку?

— Ночью хотели заплыть и потихоньку привязать в ивняке, чтобы утром дядя Миша увидел.

— Так вот, слушай, а то мне давно пора ехать, — строго сказал отец: — отправитесь сейчас вместе с Антоном и отведете лодку дяде Мише. И отдадите ему из рук в руки, ладно? Понял? Умели прятать, умейте ответ держать! Все!

— Может быть, мне помочь Виктору поднять лодку, если Антона еще кет? — спросил дядя.

— Нет, Алеша, он сам должен это сделать; пусть сами расхлебывают.

И отец вышел. Виктор посмотрел на дядю Алексея, тетю Лизу, мать, уловил выражение сожаления на лице тети Лизы, что он ввязался в такую историю. Но было в ее глазах и сочувствие. Дядя Алексей сказал:

— Пойдешь — на голову надень хоть отцовскую кепку, что ли…

А мать крикнула вдогонку:

— Молока-то хоть выпей на дорогу!

Витька бежал что есть духу к избе Антона, почти не надеясь увидеть друга, и вдруг, поворачивая в переулок, налетел на него.

— Антон! — Он остановился, глядя на серьезное, печальное лицо товарища. — Как у тебя там дома-то?

Антон покачал головой и, не удивляясь, что Витька повернул в одну сторону с ним, продолжал медленно идти в том же направлении.

— Очень все сошлось против него, — сказал он. — В сельпо недостает разных товаров на большую сумму — тысячи на три. По подсчету, по квитанциям, товару в сельпо должно быть много, а его мало. А куда девался этот товар, неизвестно.

Витька догадался, что у Друга нет и тени сомнения в честности отца. Но сам он подумал: «Куда же девался товар, на самом деле?»

Они шли по проулку, тихо разговаривая.

— А кто эти квитанции на товар пишет? — спросил Виктор.

— Бухгалтер пишет. Товар отец получал в районе, на складе Райпотребсоюза. Получают всегда по фактурам и нарядам — я узнавал там, как все делается, — и расписываются в получении. В сельпо надо сдавать под расписку заведующему или продавцу, все равно кому. А ведь у нас Крот и заведующий и продавец. Отец всегда и сдавал ему. И как-то получилась недостача…

Антон замолчал, и Витька понял, что расспрашивать его сейчас не следует.

Вдруг Виктор остановился:

— А насчет лодки…

— Лодки? — рассеянно переспросил Антон. — А что?

Тогда Виктор рассказал все, что произошло утром дома. Антон спокойно сказал:

— Ну, вот и пойдем за лодкой. Мне больше баловаться некогда: вдруг отца осудят, тогда надо матери помогать.

Мальчики порядком повозились, пока вывели лодку из протоки.

Светлая за эти дни обмелела. Антон прихватил с берега шесты, на которых сушили сети, и, упираясь ими, они стали быстро поднимать лодку вверх по течению реки, к бархатовской плотине. Дружные упоры шестов, вода, бегущая за бортом, уходящие назад зеленые берега — все так полно и хорошо соединяло их в общей живой работе.

— Ох, и ругаться же будет дядя Миша! — сказал Витька. — Он обещал голову отвернуть тому, кто угнал.

— Там поглядим, — ответил Антон, налегая на шест, — Хорошая лодка, легко идет. Жаль все-таки, что не удалось на ней поплавать.

Витька не стал говорить Антону о плане дяди Алексея: едва ли он возьмет с собой даже Витьку…

Дядя Миша стоял у плотины и, заслонив ладонью глаза от солнца, смотрел на подходившую лодку. На плесе перед плотиной Витька оставил шест, взял кормовое весло, Антон же продолжал упираться, сильно наклоняясь: шест уходил в воду почти на всю длину.

— Ну, молодцы, ребята! Где это вы лодку отыскали? — спросил дядя Миша.

Витька в последний раз погрузил весло в воду, и лодка плавно врезалась в зеленый травянистый берег у мельницы. Выскочив на берег, Антон вытянул лодку повыше и только успел сказать:

— Лодку эту спрятали мы.

— Да будьте вы неладны, анафемы этакие! — закричал дядя Миша. — Чужую лодку прятать! Я так и говорил: ребятишки загнали. Так вы-то большие уж парни, вам совесть надо иметь!

Дядя Миша долго «шумел», что если им надо было поставить сетку, то они могли бы попросить лодку, язык бы у них не отсох. А так уводить лодку — полный срам, и больше он никогда в жизни не даст ни одному парнишке своей лодки. Пусть плавают на отцовских обласках и идут в омут на дно, потому что из таких ребят все равно ничего доброго не получится.

— Еще ты и Романа хотел в это дело запутать! — выговаривал он Витьке, не давая ему и рта раскрыть в свое оправдание.

Витька решил вытерпеть до конца и молчал.

— Да ведь, — наконец уставившись на Витьку уже совсем не сердитыми глазами, сказал дядя Миша, — ты хорошего отца сын, и ты его срамишь глупостью своей… А у тебя, Антошка… (Витька увидел, как злобно сверкнули глаза товарища, и понял, что он не спустит — даже старику «дяде Мише», если он скажет плохое об его отце) у тебя отец в несчастье, тебе как надо себя блюсти! То, что на него наносят, может, еще отвалится, он же человек честный, а ты ему заботы подбавляешь! Люди еще его упрекнут из-за тебя, шалопая…

Антошка подошел к старику ближе.

— Дядя Миша, — задушевно и доверчиво сказал он, — ругайте нас, бейте нас как хотите, от вас мы все стерпим. Только поверьте нам, что мы не из озорства спрятали лодку, а по самой обыкновенной нашей глупости.

РОДНАЯ РЕКА

Самым удивительным было то, что дома на этом закончились всякие разговоры о происшествии с лодкой. Когда через несколько дней дядя Алексей пригнал ее от дяди Миши, чтобы порыбачить на ней, Витьке показалось, что это совершенно другая лодка. Весь фокус заключался в том, что лодка-то была та же, но отношение Витьки к ней было совсем иное: исчезли угрызения совести и заботы, не надо теперь, вспоминая о лодке, все время беспокоиться, не открылось ли… Теперь он мог в ней свободно перевозить всех на другой берег Светлой и сопровождать дядю Алексея, если он соберется проехать по их реке.

Когда Витька утром отправлялся за водой на реку, мать говорила, что «теперь он пропадет». И действительно, несмотря на то, что Витька на реку бежал, гремя ведрами, а сестра Катя шла спокойно и ровно, ему требовалось гораздо больше времени, чтобы принести два неполных ведра, чем Кате — два полных.

Сбежав с крутого берега к реке, Витька мгновенно зачерпывал по полведра — мать запрещала ему носить больше — и осматривался. Река была все та же и совсем другая, чем вчера!

Первое, что надо было установить: прибавилась или убавилась за ночь вода. Это было очень важно, без этого нельзя было начинать день. Витька смотрел на крутые пески на противоположном берегу. Так и есть! Тонкая черта видна по всему берегу выше уровня воды: вода убавилась. Теперь следовало обдумать, как убыль воды отразится на купании, на рыбной ловле. Вероятно, против водопоя мель теперь доходит до середины реки, а выше вот-вот выступят сваи старого моста, вчера еще прикрытые большой водой, и с них можно будет прыгать в воду.

Пока Витька рассуждает про себя о том, что с убылью воды уменьшится и течение в их реке, вода станет прозрачнее и по ней меньше будет плыть разного хлама, прелесть утренней, освещенной еще низким солнцем реки охватывает его, и он включается в деятельную жизнь, которая всегда неостановимо идет на берегу Светлой. Он опускает босую ногу в непрерывно бегущие ее струи, шевелит пальцами и замечает стаю мальков, которая приближается табунком к берегу и вдруг рассыпается брызгами угловато мелькающих маленьких рыбок. Рыбки прозрачные — в длинных, веретенцами, их тельцах Витька замечает какие-то темные узелки; он всматривается, но издали ему плохо видно, а рыбку можно легко поймать в ведро с водой и дома вытащить. Он выливает воду из стоящего на берегу ведра и, нацелившись как раз около стаи, зачерпывает снова.

В это время он слышит звонкий голос посланного за ним Феди…

Если бы Витьку спросили, что из окружающей его природы он любит больше всего, Витька, не раздумывая, ответил бы: свою Светлую. Но, если бы ему задали вопрос: «Значит, тайгу, и луга, и поля ты любишь меньше?» — он не понял бы вопроса. Больше всего любить свою реку — значило для Витьки постоянно чувствовать в центре всего любимого им ее свежую, бегучую, деятельную струю. Присутствие этой деятельной, живом и необходимой всему живому струи соединяло и скрепляло все прекрасное в одно: река отражала лесистый правый берег, а по ее воде можно было и перебраться туда, в тень осокорей и берез, и оттуда глядеть обратно на свой берег с крутой тропинкой, которая увела его от дома и напоминает… ох, напоминает о возвращении!

На реке можно было сидеть очень долго, слушать, как приплескивает к берегу вода и шуршит, оползая, песок, рассматривать пролетающих птиц. Иногда на реке, как кошка вскрикивала иволга, резко и пронзительно. Перелетали с берега на берег кулички, отражаясь в спокойной воде так, что и верхний куличок летел, и нижний — водяной — тоже летел, махая крылышками и повторяя свой тонкий мелодичный пересвист.

Но больше всех птиц на реке Витька любил каменного воробья. Он мог подолгу ждать, пока птичка покажется на реке, и тогда следил, как она летит вдоль воды прямым своим полетом, потом возвращается на песчаную отмель, быстро бежит к высокому берегу и скрывается в кустах.

Как же можно было скоро уйти с реки!

Поэтому самой большой радостью для Витьки было узнать, что и дядя Алексей любит подолгу сидеть на реке. Правда, Витька не замечал времени, когда купался, а дядя относился ко времени экономнее, что было не одно я то же, тем не менее, им всегда бывало хорошо вместе.

С ними часто ходил Федюшка, а иногда и тетя Лиза. Федя любил, лежа па теплом песке, смотреть вверх на берег над собой. Днем в жаркую пору на берегу у водопоя отдыхали коровы, и снизу были видны темные их рога, выпуклые глаза, прикрытые прямыми ресницами, и жующие губы. Но стоило отбежать к воде, как над берегом показывались прямые линии спин, а когда забредешь в воду по пояс и оглянешься на лежащих коров, их видно с головы до ног. Это вырастание животных всегда забавляло Федю, он звонко смеялся и звал Виктора смотреть. Но Витька это уже проделывал много раз. Он вылезал на высокий берег и осматривал оттуда Светлую.

Часто он видел сидящего у самой воды дядю Алексея в белой майке; шея и руки его были темны от загара, три белых удилища воткнуты в берег перед ним низко над водою. Ho дядя смотрел не только на поплавки, а переводил взгляд то на блестящую неподвижную листву тополя на голубом небе, то на зеленый откос, заросший медуницей и лиловым кипреем. Витька понимал его: ничего на свете не могло быть лучше милой их Светлой в такой ясный летний день!

Тогда Витька усаживался уже надолго. Он смотрел отсюда на ветки тополей: на них везде были навертыши из сухой травы. Эту траву, солому, ветки несла разлившаяся весной Светлая, и они нацеплялись на затопленные водой деревья. Вот где стояла вода! В весенний разлив только редкие островки выступали среди мутной быстрой воды. Смотришь на такой островок и вспоминаешь: откуда он взялся? Да ведь это часть высокого берега над водоносом! А когда весной вода начинала сбывать и понемногу обозначались мокрые, покрытые слежавшейся ’ желтой травой берега, было особенно интересно следить, как показывалась земля. Удивительно меняется земля во время разлива! А теперь вода стоит в самой милой летней поре, берега зеленеют, листья еще новые, блестящие, «стрелки» — они же стрекозы — летают над водой…

Иногда большая стрекоза опускалась на траву рядом с Витькой, садилась на теплое Витькино колено и, казалось ему, смотрела на него. Голубые ее огромные глаза на солнце были прозрачны и чисты, только в глубине их виднелась сеть точек. «Ими, — думал Витька, — она и смотрит».

Вот стрекоза завела переднюю лапку на голову и почесала свои выпуклый глаз так, что голова на полоборота повернулась на тонкой шее. Туловище у нее было длинное, с голубыми пятнами, а крылья — сетчатые. Витька ее не тронет: пауту или оводу самое правильное дело обрывать крылья, а стрелка пусть уж летит в самое. Однажды, сидя на берегу рядом с дядей, Витька спросил:

— Дядя Алексей, вы воду… ну, реку любите?

— Очень люблю.

— А я!.. Я бы всю жизнь жил на реке! Все бы смотрел на воду, как она бежит.

Дядя Алексей ответил серьезно:

— Понимаю тебя, Виктор: мне наши реки милее всех других на свете. Вот, ты знаешь, в Германии ни одна их река не казалась мне такой свежей и живописной, как наши.

— А можно такому учиться, чтобы всегда жить и работать около рек?

— Отчего же нельзя? Вся моя работа связана с реками. Вот после отпуска поеду на большую стройку у вас на Оби. Учись, будем работать вместе.

И стал рассказывать, какие чудеса делает вода, направленная человеком.

Рассказывая, дядя забывал об удочках. А дома мать, посмотрев улов, смеялась:

— Кот возьмется и в два отдыха съест всю вашу рыбу.

Витька видел, что дяде Алексею важно было не то, сколько наловить рыбы. Он любил безмятежные утра на реке и, как и Витька, никогда не пропускал их. Он поднимался еще до восхода солнца, быстро собирал удочки и спешил уходить. Ему стоило лишь легонько тронуть Витьку и Федю за плечо — и тот и другой сразу же вставали и, протирая сонные глаза, выскакивали на крыльцо, готовые к походу.

Витька предусмотрительно захватывал по куску хлеба на каждого и, пробегая по огороду, проверял, не поспело ли что-нибудь. Кроме лука, щетиной поднимавшего сизоголубые копья, можно было нарвать и крупной редиски.

На матовых листьях капусты едва держались крупные капли росы, и, чуть лист качнется, капли скатывались. Стебли листьев гороха-ползунка после прополки стали плотные, сочные и надламывались с хрустом; фиолетовые их цветочки подсыхали, и под ними уже оказывались плоские новенькие стручки. Кусты помидоров окрепли, они покрылись маленькими желтыми цветочками и сильно пахли по утрам.

По всей Кедровке в этот час перекликались петухи, слышалось — далеко ревет корова, пастух уже отгонял стадо за деревню. Над огородами и дальними пашнями лежал негустой туман; над рекой он был плотнее и заполнял все ее русло. Из подернутого туманом заречного леса слышалось — кукует кукушка.

Сколько разных птичьих голосов доносилось отовсюду! Их гак интересно было слушать и узнавать в утренний час пробуждения жизни. Вот длинный, повторяющийся свист и коротенькая трель, мелодичная и вопросительная, будто птичка спрашивала: «Полетим? Куда летим?» — и знакомый голос каменного воробья.

Уже вступали в седые от росы луга, и брючонки у Витьки и Феди сразу намокали до колен, хотя дядя Алексей и шел впереди в сапогах и палкой стряхивал с травы густую росу. На быстром ходу в высокой траве у лица Феди мелькали цветы; покрытые росой, они были неяркими, не такими резко вырезанными, как днем, и немного холодноватыми.

Солнце, поднимаясь, уже проходило сквозь длинные облачка на востоке и косо освещало луг. В тумане происходило непрерывное брожение: то он рассеивался вверх и таял над рекой, то его уносило в сторону, хлопьями. Тогда деревья на противоположном берегу словно плыли по светлой его струе.

На реке еще темная вода просвечивала из-под этой движущейся пелены. Быстро налаживали удочки и становились на места. Над берегом склонялись тонкие талинки. На самой струе непрерывно качались ветви затопленной лесины, к ним подплывала и отстаивалась белая плотная пена.

И вот чуть ныряет поплавок, и Федя напряженно вглядывается: пора или не пора тащить? Он уже соскучился без движения, а рыба что-то не хочет клевать. Он вытаскивает удочку, смотрит на червяка, закидывает, еще раз вытаскивает и снова закидывает.

— Ой, у меня клювала так хорошо, — говорит он жалобным голосом, — и надо было Витьке шваркнуть так!

— Сам же ты шумишь, — говорит Витька.

— Витька булькает!

— Ничего я не булькаю. Ты вчера хуже булькал. Не шуми! — останавливает Витька — ему нравится тишина.

Последние налеты тумана уже только тончайшим рисунком расстилаются на посветлевшей реке. Солнце греет лицо, и зудит над ухом первый хлопотливый комар.

Поднимаешь голову, отрываешь взгляд от поплавка и видишь зеленые листья камыша, в которых каждая жилка — чудо, и вокруг все так светло! Река спокойна и ясна. Зеленые ее берега теперь отчетливо и чисто отражаются в воде. Вдали на длинную песчаную отмель у деревни Строковой выбежали купаться мальчишки, и загорелые их тела повторяются в реке.

— В Строковой все уже, верно, давно на полях, — говорит Федя, — a y нас а Кедровке еще только встают. Наш народ ленивее, чем строковский.

Дядя Алексей, наклонившись, вытягивает удочку с обкусанным червем и смеется, и Федя, только что поймавший ельца, глядя снизу вверх, ласково улыбается в ответ.

Чудесные, радостные утра! Витьке кажется — его что-то наполняет до краев, хочется петь, залезть на дерево, пробежать по росистой траве так, чтобы никто не догнал. Перед ним плывет, чуть ныряя, поплавок: это не поплавок бежит, это непрерывно, неостановимо бежит, струится река.

АНТОНОВЫ ДЕЛА

Здесь, на берегу этой родной Витьке Светлой, произошел необыкновенный разговор его с Антоном.

Через день после завершения истории с лодкой Витька сидел с удочками у водопоя, когда вниз с крутого берега сбежал Антон и молча уселся на песке рядом с другом. Утро было ясное и свежее. Из овражка, заросшего мелким кустарником, тянуло влажным холодком.

— Хочешь, возьми одну удочку, — предложил Виктор, но Антон отказался. Поплавки спокойно отражались в воде, — Это потому не ловится, — сказал Виктор, — что нет дяди Алексея; он все знает, как и куда закидывать. Вот когда пойдешь с вами…

— Я не пойду.

— Почему? Дядя всех ребят зовет.

Витька в последнее время безошибочно чувствовал какую-то перемену в отношении взрослых к товарищу. Может быть, думал он, Антон теперь не казался им таким уж озорником?

— А зачем мне с ним ходить, я и один не пропаду.

— Так ведь интересно же! Дядя Алексей всю войну на фронте был.

— Мой отец тоже был.

— Ну и что ж? — горячо заговорил Витька. — А дядя Алексей самые большие гидростанции строит! То был военный, теперь он инженер, очень хороший.

— Все они хорошие, — грубо сказал Антон. — Повидал я этих хороших, больше не хочется.

— Кого повидал?

— Мало ли кого. Ходил в районе повсюду, все хотел насчет отцовского дела узнать. И столько несправедливости видел… — Антон повернулся к Витьке, темные глаза его смотрели на друга со злым, насмешливым выражением: — Это у вас дома все тихо да гладко, а попадешь в беду — узнаешь, как искать справедливость!

— А разве у нас может быть несправедливость? — удивился Виктор. — Ведь у нас же Советская страна!

— Советская, конечно. Но, значит, остались еще плохие люди. Сколько хороших людей погибало, кто-то ведь был виноват! Вот хоть Павлика Морозова убили же кулаки!

Ну, про тех-то плохих людей Витька, конечно, знал: это и были враги, которые стояли против всего советского строя, ненавидели его. Но они далеко. Витька уверен, что его окружают только хорошие, справедливые люди.

— Я вот зашел с отцом на склад Райпотребсоюза, откуда он товар получал для нашего сельпо. Ну, отец спрашивает у бухгалтера что-то о накладных, я не понял, а тот ему отвечает с насмешкой, лисьи глазки свои сузил: «Казенные документы, товарищ Ломов, требуют всегда трезвого порядка для их сохранности». Дает намек, что отец выпивает. Сразу видно — помочь не хочет. А сам-то! Щеки так и лоснятся, сытый, довольный… Ох, не люблю таких! Мы в еще ходили — все без толку. Я в вижу, что при отце-то мне ничего спросить нельзя: как я буду при нем встревать в разговор и про него же спрашивать? Тогда я и решил: схожу-ка один к Шилову, к районному прокурору.

— Зачем?

— Думал, раз он людей судит, так, наверное, все на свете знает. Он ведь партийный — значит, самый правильным человек.

— Ну и что?

— Зашел я в прокуратуру, иду по коридору, гляжу — на двери табличка: «А. Д. Шилов». Отворил дверь и вошел. Дяденька, строгий такой, а молодой, сидит за столом, пишет. Взглянул на меня. «Мальчик, тебе чего надо?» — спрашивает. Я говорю: «Это вы — прокурор районный?» — «Я, говорит. Зачем я тебе нужен?» — «Моего отца, говорю вы неправильно обвинили. Так делать нельзя». — «Вот как? — перестал писать, в кресле своем выпрямился, смотрит на меня и вроде как усмехается. — А кто же твой отец? И по какому делу?» Я сказал. Тут телефон зазвонил, он стал разговаривать и все отвечал кому-то: «Нет. Не согласен. Нет. Не могу, баловаться можете… Качает головой, не уступает — Я твердо убежден в этом». А сам, не опуская трубки, все на меня посматривает, будто всего разглядеть хочет. Потом трубку положил, говорит: «Так ты думаешь, правление Райпотребсоюза напрасно его смяло, а мы напрасно обвиняем?» «Я не думаю, а знаю. Рассыпьте перед моим отцом золото — он не возьмет. (Это я так ему говорю, а на сердце у меня закипает.) Отец же меня учил чужого никогда не задевать. Да и все наши колхозники знают» какой он, а не говорят потому, что с вами спорить боятся». — «Почему же боятся?» — «Да потому, что вы же начальник». Он как захохочет, вроде бы и по-доброму, но все-таки к чему тут смех? Потом наклонился ко мне, и в глазах его словно засветилось: «Ну, а еще какие у тебя доказательства невиновности отца?» — «Больше, говорю, никаких нет». — «Вот и вижу я, что рановато тебе к районным прокурорам ходить». Обидно мне стало, я взял да и ушел: чего я буду ему говорить, он все равно не сделает ничего.

— Ого, Антон! — Витька даже покраснел от волнения. — Если бы прокурор захотел, он бы все мог сделать! Володькин отец всегда так говорит. Только ведь… — голос его упал, — правда надо доказательства.

— Я и сам теперь это понимаю. Да откуда их взять, доказательства? Домой тятя сроду нитки не занес. Я-то знаю, что на него напраслину несут, но как это доказать?

— А еще дядя Малинин говорит, что Шилов молодой и с людьми не больно-то разговаривает.

— То-то вот, не захотел он послушать, зачем я к нему пошел. Эх, Витька, ведь все дело в том, чтобы каждый партийный был такой человек, такой… чтобы понимал — хоть и мальчишка пришел, но и тот может иметь понятие. А так, не разговаривать, — это и есть несправедливость.

— А знаешь что, — оживился Витька: — ты с дядей Алексеем посоветуйся. Вот сейчас сразу и пойдем.

Антон живо повернул голову, и Витька обрадовался, что другу совет его пришелся по душе. Но тут, же по лицу Антона понял, что совет отвергнут.

— Нет, неохота. Ему уж небось тетка Настя про отца наговорила.

— А папка сказал, что женщинам не надо его судить, пока неизвестно, виноват твой отец или нет. И, говорит, не похож он на виноватого.

— Все равно тетка Настя скажет, и твой отец ее не переспорит.

— Ну, нет… — неуверенно сказал Виктор, сознавая, что в словах Антона есть правда и отец, возможно, и не переспорит мать. — Но дядя-то совсем другое дело!

— Самому бы все на свете знать! — Антон задумчиво смотрел, как течение покачивает проплывающую мимо корягу. — А как научиться?

— Как? Очень просто научиться! Вот я на инженера хочу выучиться. Дядя Алексей говорит, что начинать надо со школы, за все классы все насквозь выучить. Потом — в Москву или в Томск.

— Так ведь хорошо учиться, когда дома порядок, а как мне будет, если отца посадят? — У Антона даже губы дрогнули, как будто он хотел заплакать, но он сжал руку в кулак и кулаком изо всех сил ударил по своему колену один раз, другой… — До чего обидно, что прокурор меня мальчишкой посчитал! Я теперь в семье за старшего. Мать больная. Хочу проситься на работу,

И Антон рассказал Витьке, что хочет пойти прицепщиком, уже говорил с дядей Морозовым и он обещал пристроить Антона к кому-нибудь из трактористов своей бригады Так они с матерью больше трудодней заработают и будут сыты. А там и отец придет. Не дадут же ему много, раз он не виноват!

— Конечно, — сказал Витька, — ты вон какой сильный, тебя любой тракторист возьмет, будь здоров!

— Не полагается малолетних брать, а то бы я сразу пошел.

— И школу бросил бы?

— Чего же школа? Экзамены никому не запрещается сдавать. Я у Андрея Степановича спрашивал. Он говорит: «Зачем тебе уходить из школы? Ты хорошо учишься». Я объяснил, что не дам матери убиваться на работе. Так он говорит: «Пока еще ничего не известно, поезжай на косовину, маленько трудодней заработаешь. Если, говорит, понадобится работать, будешь учиться заочно, я тебе всегда помогу».

— А как же, — спросил Витька, — то собирались героями стать…

— Какие мы с тобой герои? Нас сопливые мальчишки с лодкой обдуряли. Разбираться еще в людях не научились. А это — главное дело. Ведь знаю же я, что отец не виноват, и непонятно мне: почему люди за него не заступятся, в стороне стоят? И все мне ненавистны за это. Так бы и подрался со всеми! Только теперь я решил: больше озоровать не буду. На поля послезавтра поеду или на покос.

— Может, и я поеду. Будем волокуши возить.

Всю дорогу домой Витька думал о том, как трудно живется Антону. Витьке лучше всего было бы поговорить о делах друга с дядей Алексеем. Но дома были только Федя и тетя Лиза. Куда пошел дядя, они не знали.

Занятый своими мыслями, Витька не слыхал сначала, о чем говорили Федя с тетей Лизой.

— …а почему, — спросила она, — там на крыше столько галок собралось?

— Может, кормятся, — звонко ответил Федя, — или это молодые еще. Собирают пищу, кормят старых.

— Что ты, Федя! — удивилась тетя Лиза. — Ведь, наоборот, старые кормят молодых.

— Нет, когда старые галки линяют, тогда их молодые кормят.

Витька стал прислушиваться к разговору. Ай да Федя! Как спокойно и уверенно он говорит. Совсем привык к тете Лизе и не стесняется ее.

— А разве птицы линяют? — с интересом спросила тетя Лиза.

— А то! И галки линяют, и вороны, и синицы. Ихняя жизнь знаете как идет? Ворона, например, кладет пять яиц, ну один болтун. Значит, четыре яйца хороших. Она их высиживает. Вылупятся воронята, у их eщe крыльюшек нет. Потом они начинают рость…

— Расти, — поправила тетя Лиза.

— …расти — ну, как утята растут, крыльюшки у них все боле да боле стают. И это время их все мать кормит. Воронята начинают подлетывать, подлетывать и выучатся летать. Теперь, когда мать видит, что они набрали силу, тогда садится она в гнездо и линяет. Все перья у нее вылезут, и силит ворона голая, никуда не может показаться: птицы засмеют. Вот тут дети ее кормят. А когда она обрастет пером, тогда дети могут улетать от матери насовсем.

— Ты очень, очень интересно рассказываешь, Федя! — Тетя Лиза одобрительно погладила его по кругленькой стриженой голове.

Витька хотел кое-что возразить и оспорить некоторые положения в рассказе брата, но подумал, что, если даже совершенную точность рассказа оставить на совести Феди, все же слушать его интересно. Федя стоял, приподняв голову, словно читал стихи, и так славно блестели его ясные глаза.

Тетя Лиза вопросительно взглянула на Витьку.

— Да, тетя Лиза, это так, — сказал Витька, — если не считать главной ошибки Феди: сейчас птицам линять еще рано и молодые старых еще не могут кормить. Но ближе к осеки так все может быть.

Тете Лизе очень понравились рассказы Феди, и, когда после обеда, дождавшись дядю Алексея, все пошли собирать землянику к кроликовой ферме, она дорогой все время расспрашивала его. Федя, оказалось, решительно обо всем мог что-нибудь сказать; он шел и рассказывал, как вожатый в экскурсии на сборе пионерского звена,

— А вот нора полевой собачки, — говорил он, наклоняясь, чтобы оборвать ягоды на кочке, и показывая на свежий темный ход в глубь земли.

— Какая она видом, — спрашивала тетя Лиза — собачка?

— Желтенькая с черненькими пятнышками. Стоит как мужичок. Мы их из нор водой выливаем.

— Зачем?

— Портят луга! — уверенно отвечал Федя. — Лошадь себе может ногу сломать в такой норе. Бежит, с разбега попадет и сломает.

Витька подумал, что братишка, обычно всегда сопровождавший его и старших мальчиков на реку и в лес и всегда молчаливо шагавший позади них своими маленькими ногами, оказывается, все слушал, во все вникал и запоминал; он не говорил сам, потому что и он, Витька, и старшие мальчики не обратили бы внимания на его слова, и вот тете Лизе интересны Федюшкины рассказы, и он радостно открывает ей весь свой запас сведений, о птицах и животных. Как это хорошо, когда тебя слушают с доверием и интересом!

Дядя Алексей шел с ними, слушал Федю, не перебивая, присматривался и к землянике, но считал, что она еще не доспела, и больше смотрел кругом. Сзади них остались на высоком берегу длинные ряды изб Кедровки; над ними по высокому синему небу плыли яркие белые облачка. Отдельные густо-зеленые кроны деревьев были вкраплены среди домов, а в самом конце, на выезде к деревням Инге и Строковой, высокие кудрявые березы склонились над деревенским кладбищем.

Дядя Алексей и тетя Лиза долго смотрели в сторону деревни, но Витька видел ее каждый день, и смотреть на нее ему не хотелось. Он стал прослеживать взглядом изгибы реки Светлой, переводя взгляд все дальше и дальше, почти к самой Бархатовой, думая, что сейчас самое время заговорить с дядей Алексеем об Антоне.

— А вот эту птицу, что сейчас кричит, вы видели? — спросил Федя.

— Нет, не видела. А кто это?

— Она называется дергач. А какой он, дергач? Он похож… ну, как мы видели каменного воробья, только он поболе и не синий, а серый.

— Вот так похож на каменного воробья! — насмешливо сказал Витька.

— Не мешай Витя, он хорошо рассказывает. — сказала тетя Лиза.

Про что другое мог рассказывать Федя, но уж не про каменного воробья!

— Ну, скажи, какой он, твой дергач? — привязался к нему Витька. — Он вовсе не такой.

— Пусть нет такой, но красивенький, — продолжал Федя. — Пузо у него красненькое и под крыльями вроде красное. Он такой, как большой кулик. И он все может делать, что и кулик: ловит рыбу тоже. Большую может щуку поймать, ио на берег не подтащит и около берега съест, а маленьких рыбок добудет и детям унесет.

— А где у него гнездо?

— Наверное, на земле где-нибудь, я гнезда не видел. А дети, как будут вырастать, тоже рыбу ловят. Навалятся всем миром и съедят.

Виктор знал, где у дергача гнездо, но говорить об этом не счел нужным. Тете Лизе интереснее слушать Федю — пусть слушает. Он наговорит семь верст до небес! Дядя Алексей почему-то сегодня задумчив, он тоже прислушивается к Федькиным россказням. Витька, показывая как бы полное равнодушие к их беседе, стал рвать недоспелые ягоды, отходя в сторону реки, и через несколько минут оказался довольно далеко от остальных; они все повернули к дому, оставив его позади. Это уже было совсем обидно. Конечно, Витька не станет объяснять им, откуда Федя мог приобрести свои познания, которыми он удивил сейчас и дядю Алексея и тетю Лизу, но что касается птиц, тут надо спрашивать не Федю, а его, Витьку.

Он вышел на крутой берег Светлой, весь заросший кустами смородины, малины и ежевики. Стоит отогнуть любую ветку — и увидишь густые гроздья крупных, еще коричневых ягод черной смородины. Витька стал спускаться к берегу, не замечая, что колючие ветви малины и ежевики оставляют на загорелых его руках и ногах белые царапины. Теплая волна густого смородинного настоя обняла его, и, срывая на ходу тоже недоспелые, еще розовые ягоды малины, Витька вышел ка берег.

Прямое, отблескивающее на солнце плесо Светлой в высоких зеленых берегах, очень спокойное сейчас, открылось перед ним. Маленький мысок выдавался в реку, образуя бухточку. Покачиваясь на тоненьких ножках, около самой воды деловито прохаживалась нарядная плисочка. Виктор замер: на гибкой талине, повертывая головку направо и налево, сидел закадычный друг Витьки — волшебный каменный воробей…

— Вот, — сказал Витька, гордо входя во двор и зажимая что-то в кулаке, — рыбу не принес, а птичку, принес! Идите глядеть — это волшебный каменный воробей.

Из сжатой руки его торчала взъерошенная голубая головка птички с длинным тонким клювом.

— Федя, оторви и дай мне нитку!

— Что ты, — ответила тетя Лиза, — ты же ему вывихнешь лапку!

— Вот посмотрите. — уверенно сказал Витька: — останется цел и здоров. Федя, сделай петельку.

Витька выставил птичью лапку, накинул. на нее петельку и пустил, держа за другой конец нитки. Каменный воробей полетел было, весь голубой, с яркой светло-голубой полоской на спинке, сверкая красноватой грудкой и подкрыльями. Но, почувствовав, что не свободен, сел на землю.

— Вот теперь он верно сидит. Теперь посмотрите, какой у него клювик и какая спинка. Видите, какой красивый!

Все посмотрели. Федя сказал плачущим голосом:

— Неужели ж ты, Витька, и эту птичку замучаешь?

— Не твое дело! Лучше дай ножик. — Витька посадил воробья на ограду и быстро отрезал нитку. — Ну, будь свободен, жив и здрав! — пожелал он пленнику.

Каменный воробей наклонил головку вправо, словно раздумывая, что ему делать, и полетел.

— Как же я своего лучшего друга и буду держать в неволе? — сказал Витька. — Вот я его отпустил, и он мне все сделает, что захочу. А принес я его, чтобы все видели, какой на самом деле каменный воробей!

И, только ложась спать, Витька вспомнил, что он так и не заговорил с дядей Алексеем об Антоновых делах.

ШАР-БАБА

С того дня, когда дядя Алексей пообещал сделать «одну штуку», Витька не мог ни на минуту забыть о таинственном обещании и однажды спросил, что же это будет за штука.

— Будет это игра, брат Виктор.

— А как она называется? — подскочил и Федя.

— Шар-баба.

Витька с Федей переглянулись: что-то будет за игра? Витька заметил, что дядя Алексей любит всякую работу. Собирается ли отец съездить за травой, дядя Алексей говорят: «Давай, мы с Виктором съездим». Поехали вместе дядя накосил травы у речки и долго стоял, смотрел на бегучую воду. Глубоко дышал и все повторял: «Эх, хорошо!»

Витька уже знал от него, что в знаменитом городе Москве, который Витька считал лучшим местом на свете, есть действительно много замечательного, но такого воздуха, как у них в Кедровке, нет, тут густых трав тоже нет и тайги нет. Поэтому дядя Алексеи повсюду ходил, смотрел на луга и пашни и скоро знал почти все окрестности Кедровки.

— Дядя Алексей, а что вам нужно, чтобы сделать эту игру? Нужен хороший березовый наплыв или корень.

— Ну, так пойдемте на устье Ольховки, там много березы.

— И я пойду. Ладно? — спросил Федя. — Только удочки захватим. Сегодня черви сильно верткие.

— Нет, друзья, сегодня рыбачить не будем.

Ольховка, маленькая речка, хорошо известная Витьке, вилась по лугам в мелком ольшанике. За речкой под жарким солнцем неподвижно стояла густая, доспевающая пшеница.

— Дядя Алексей, — сказал Витька, — вы петелькой когда-нибудь ловили?

Дядя отрицательно покачал головой.

— Хотите, я покажу вам наш местный лов щук?

— И поймаешь?

— Ну как же, очень легко поймаем! — радушно улыбаясь во все свое темное от загара румяное лицо, пообещал Витька.

Он подал знак рукой — идти тихо, чтобы не спугнуть щуку, пока он будет ее высматривать, и спустился к воде.

— Дядя Алексей, что-то есть… — шепнул он.

— Ой, птичка какая! Грудочка беленькая! — закричал Федя.

Витька замахал на него рукой,

— А чего Витька увидел? Что там, большая щука?

Дядя стоял на берегу Ольховки у низенького мостика. Витька с противоположного берега тихо сказал, что видит щуку… она стоит в траве.

Сделав большой круг от берега, чтобы не испугать щуку, дядя перешел по мосту и тихо подошел к Витьке.

— Вон она вон! — показывал Витька. — Сейчас поймаем. Он быстро срезал талину, привязал на конце ее из лески которую всегда таскал в кармане, и передал дяде.

Но дядя, сколько ни старался, никак не мог рассмотреть щуку. Он всматривался и повторял:

— Да где она? Вот и глаза, кажется, зоркие, а не вижу!

— Давайте я подведу! — вызвался Витька,

Он осторожно стал заводить петельку в воде, оглянулся и кивнул головой. Дядя Алексей, державший конец удилища, увидел блестящие глаза и торжествующее выражение. Витькиного лица; предчувствуя победу, сильно дернул и… чуть не свалился. В петельке висел тощий маленький щуренок.

— Это и есть щука? — спросил он.

— Она! — радостна крикнул Витька. — Я ее сразу увидел.

Дядя Алексей засмеялся и стал рассказывать, как он представлял себе стоящую в траве огромную щуку, которую он почему-то — может, глаза испортились? — не видит. Витька заводит петельку на ее длинную зубастую морду. Дерг! — и он едва вытаскивает ее на берег. А щука-то оказалась величиной с пескаря!

К устью Ольховки шли густыми лугами, трава кое-где была выше Феди, так что его путь отмечался только шевелением травы поверху, а сам он исчезал из виду.

Вышли на берег Светлой около устья Ольховки, едва продравшись сквозь «чегын» — заросли черемухи, черной смородины, кислицы и тальника. И. как не раз это бывало, дядя Алексей остановился, любуясь. Витька его понимал такие кудрявые, светло-зеленые были тальники, илистым берег под ними казался лиловым, по голубой спокойной воде разливался розовый цвет заката, и понемногу вода тоже лиловела.

— А вот и березник, — сказал дядя Алексей — Поищем теперь хороший наплыв.

В березнике долго ходили от березы к березе, но лес был молодой, и наплывы попадались небольшие. Тогда дядя Алексей стал присматриваться к пенькам.

— Придется, — сказал он Витьке, — выбирать пень покрепче. По шару, который я сделаю, будут попадать палками — он должен быть прочный. Наплыв, конечно, для этого лучше: у него нет слоев, но, раз нет подходящего обойдемся и этим.

Дядя вырубил кусок корня из крепкого пня и несколько березовых жердей в руку толщиной. Когда возвращались домой, он шел и вспоминал.

— Ну и чудак Виктор — показал «местный лов щук»! — и громко смеялся.

Дома, во дворе, из принесенного корня топором и пилой дядя Алексей сделал правильный куб, из куба — грубовато обтесанный шар. А потом взял свой финский нож и довел шар до такой правильной формы, что он катился одинаково легко по всем направлениям.

— Мастеровит ты, Алексей, красивая твоя работа, — сказала мать, — но шар твой, поди, расколется?

— Не должен бы. Когда хорошо сделаешь вещь, тогда она крепче бывает и дольше живет.

— Что верно, то верно! — согласилась мать. — Вот у нас есть такой дедушка Иван, он корзинки плетет. Ах, ну и мастер же! Сделает — корзинка у него смеется, до чего аккуратная! Легонькая, а прочная: три года носи — все будет тебе служить. А и другой дед есть, тоже корзинки делает. Имя у него старинное — Экзакустодиан. И не выговоришь, какие давали имена! Его по всей деревне зовут «дед Кустик». Так этот преподобный дед Кустик возьмет бечевок, переплетет прутья, кажется — уж связал навек, и все говорит: «Я не для красоты делаю, а для прочности». А корзинка все равно чуть живенькая! Нет уж, видно, правда: «Дело мастера боится». У дедушки Ивана корзинку не веревки, не проволока, а весь строй ее держит.

— Очень верно ты, Настя, сказала: каждую вещь надо делать, помня о ее строе, — ответил дядя Алексей и подбросил на руке круглый, словно выточенный шар.

Потом из принесенных жердей он напилил палки, обстругал их ручки, как для игры в городки, и примялся делать «бабу» — толстый короткий обрубок — и один конец заострил.

— Ну, теперь пойдем искать место для игры, — сказал он.

— А с кем мы будем играть? — спросил наблюдавший за всеми Виктор.

— Со мной, с Федей, с Катей. Так тебе нравится?

— А сколько человек может играть?

— Сколько угодно: десять, пятнадцать…

— 3начит, и Володе, и Митюшкам, и… — Витька помедлил, — и серегинским можно сказать, чтобы шли?

— Скажи.

— А Антошке, конечно. Раз он твой друг, я хотел бы его видеть. Ты скажи ему.

И Витька побежал за ребятами. Он и не предполагал, что дядя Алексей только и хотел, чтобы за интересной игрой снова собрались все товарищи.

Место выбрали на дороге около дома. Вбили «бабу» так, что она совсем ушла в землю и верхний срез ее пришелся вровень с землей. На «бабу» поставили шар,

и дядя Алексей прочертил по обе стороны от нее границы, через которые играющим нельзя было переходить, пока шар был на месте; потом отсчитал от «бабы» десять больших шагов и сказал, что отсюда все будут бить по шару, а кто-то один из ребят должен «шарить».

— Чур, я буду шарить! — желая опередить всех, еще не разобрав, в чем дело, закричал Володька Малинин.

И дядя с усмешкой сказал:

— Шарильщика ставят по жребию, но раз ты хочешь добровольно — пожалуйста! Становись около «бабы».

Все остальные ребята разобрали палки и по очереди стали бить. Надо было попасть палкой в шар и сбить его, чтобы он далеко покатился. Чем дальше, тем лучше! Тогда шарильщику нужно бежать ловить шар, а тому, кто сбил, — тоже бежать, но только за своей палкой. И все, кто перед этим промахнулись, тоже могли бежать: все они должны были вынести свои палки и скорее «застучать» ими по «бабе». Если шарильщику удавалось обогнать кого-нибудь и первым стукнуть шаром, то он освобождался и передавал свою довольно трудную обязанность тому, кого успел «застучать».

Первыми били Миша Савиных и один из Митюшек. Оба они промахнулись под насмешливые возгласы серегинского Прошки. Следующим вышел Витька и так удачно попал, что шар полетел далеко, много дальше чем легли палки всех пробивших. Володька, со всех ног кинувшийся за шаром, конечно, не успел застучать никого из ребят. Все трое вытащили свои палки, а ему пришлось снова стать у «бабы». Потом метко пробили оба серегинские. Шар от их сильных ударов летел, как одержимый, перегоняя брошенную в него палку. Володьке бежать за ним нужно было далеко — гораздо дальше, чем другим ребятам за палками, — и выйти из состояния шарильщика ему никак не удавалось. Это был чрезвычайно обидно из-за веселых насмешек счастливцев, бивших по шару.

Все ребята быстро поняли, что сперва надо бить слабым игрокам, оставляя метких под конец для выручки тех, кто промахнулся.

Целый день Витька с товарищами забавлялись новой игрой, прерывая ее лишь для того, чтобы сбегать искупаться, выполнить обязательные поручения матерей или поесть. Расходились, когда уже совсем стемнело, и ложась спать. Витька спрятал шарик и палки во дворе за поленницей.

На другое утро, сидя за столом, Витька услышал звонкие удары палок по шару, топот босых бегущих ног и вскочил, собираясь бежать.

— Куда? — строго спросила сидевшая на месте матери Катя.

— «Куда, куда»! Ребята шарик взяли! Я ж так eгo спрятал,…

— Пока не поешь, из-за стола выходить нельзя. Знаешь ведь, что мама не велит.

— Подумаешь, нельзя!. Они шар разобьют.

— Не разобьют, — сказал дядя Алексеи, — шар крепкий. Если сестра не велит выходить из-за стола, значит, и не надо тебе выходить Позавтракаешь и пойдешь.

Теперь, когда мать утром уезжала в поле, Катя оставалась хозяйкой. Гладко причесав свои вьющиеся волосы, опрятно одев Андрейку, она садилась за стол и, ласково глядя из-под длинных ресниц, говорила, подражая матери:

— Кушайте, дядя Алексей, кушайте, тетя Лиза! Берите молоко. Берите сметану. А это Андрейке — кашка!

Иногда она меняла тон:

— Витька я маме скажу! Опять свою ложку а сметану запускаешь!.. Ой, да Федька же! Не таскай у Андрейки калачики!

И щелкала братьев ложкой по лбу.

С приездом гостей она делала все по дому особенно старательно, Витька даже сказал бы — красиво, если бы в его представлении это слово можно было отнести к девичьей работе. Тем менее, ему хотелось, чтобы при дяде Алексее сестра казалась умнее и справедливей, чем он, Виктор.

Витька стал быстро пить горячий чай с молоком и обжегся.

— Это все из-за тебя! — сказал он сестре.

— Вот какой у нас Виктор! — засмеялась Катя. — По головке гладишь — он это любит, а как против шерстки — он у нас нехороший!

— Сама не больно хороша!

Позавтракав Витька с Федей и дядей Алексеем вышли на улицу. В шар-бабу играли знакомые уже дяде Алексею мальчики: Миша, Володька, двое Митюшек: один «с верхнего конца», другой — Митюшка «теткин Дунин». Шарильщиком стоял Витькин друг, высокий складный Антошка Ломов. Дядя Алексей сказал:

— Какой у вас шарильщик славный! Тебя как зовут, паренек?

Неожиданно для Витьки Антошка, часто отвечавший на вопросы старших презрительным молчанием, ответил:

— Антон. То есть Антон Ломов.

В это время Матюшка ударил по шару; шар, чуть под прыгнув, полетел сначала над землей, коснулся земли и покатился вращаясь. Палка же, стукнув по шару, полетела в сторону и, взрыхлив на дороге пыль, перевернулась. Антошка стрелой кинулся за шаром и, пока Митюшка, нагнувшись, ухватывал палку, Антошка уже промчался обратно мимо него и застукал, его шаром.

— Вот ловкач! — похвалил дядя, и Витька обрадовался, что его друг получил признание самого дяди Алексея.

И, когда дядя сел на завалинку и стал «судить» игроков к которым присоединились Катя и ее подруги, Лариса и Таня прозванная «Кумой», Витька заметил, что Антошка совсем не озорничает. Он никому не «давал подножку», не дразнил девочек, и игра пошла весело, к общему удовольствию.

— Твой Антон хороший парень, — сказал дядя.

Ну, еще бы! Витька это и сам знал.

Он был доволен, что Антон увлекся игрой и не уходит. Сначала он еще боялся, что вернувшаяся с полей мать прогонит товарища, но она ничего не говорила, а игра в том же составе продолжалась почти до вечера.

Девочки подходили сначала только посмотреть, но скоро стали охотно принимать участие в игре, хотя чаще и бегали до упаду шарильщиками. Катя тоже пошла играть в шар-бабу и надела привезенные дядей Алексеем желтые туфли. Мать укачивала маленького Андрейку увидела, что Катя собралась играть в туфлях, и закричала:

— Ты в чем срядилась бегать? Где у тебя ум?

— Мама, да все девочки нынче обутые. Это же не картошку обсыпать, а на улице поиграть.

— Побегаешь и босиком, — сказала мать. — Я одни туфли пять лет носила, потому что берегла, потому что работала так, что на лице не пот, а кровь выступала. А вы нынче легко живете, вы не знаете того, что первые туфли мать за год до того, как замуж идти, купила. Я до этого-то набатрачилась вволю. Туфли купила, они стоят, а ты около них ходишь да тряпочкой обтираешь. А у вас береженья никакого нет.

— Мама, да я ведь в дядину игру хочу поиграть!

— Ну, уж это какая игра! — сказала мать. — Неужели ты, деверь, лучше игры не придумал? Смотри, какой шум стоит.

— Эх, мама, ты присмотрись, игра эта замечательная! — отозвался Витька.

Витька играл с самозабвением, он очень ловко обгонял товарищей и часто успевал застучать первым. «Вот так шар-баба!» — все хвалил он новую игру.

Дядя Алексей сначала и сам играл с племянниками, но скоро по всей улице ребята так заинтересовались новой игрой, что он садился, по обыкновению, в стороне на завалинке и с удовольствием наблюдал за шумным оживлением ребят, приняв на себя роль судьи, к которому обращались за разрешением спорных вопросов.

— Ну вот, — сказал отец, вернувшись с полей и увидев толпу ребят у своего дома, — наш двор счастливый, мы одни ни днем, ни ночью не живем: днем ребятишек полно, а ночью коровы со всей деревни ложатся против нас отдыхать!

В БЕЗМЯТЕЖНЫЙ ДЕНЬ

Какие же безмятежные дни настали! Все-все было теперь хорошо. Дяде Алексею Антон понравился, он раза два разговаривал с ним и как-то при всех за столом сказал, что вовсе не считает Антона озорником, как это кажется матери.

Правда, Антон ничего не говорил дяде Алексею о своем деле, что Виктор ему советовал сделать, но Витька не торопил: вот привыкнет получше и тогда поговорит. Антон приходил играть в шар-бабу только по вечерам. Днем он помогал матери мять прошлогодний лен, так что обычно прибегал прямо на реку, весь пропыленный и потный, захватив с собой обмылочек, и с ожесточением намыливал голову. Потом они с Витькой долго плавали, крича, брызгаясь и наслаждаясь полным отдохновением от трудов. Иногда с ними купался и дядя Алексей.

А скоро случилась одна встреча, которая и вовсе утвердила положение Антона.

Дядя Алексей уже несколько раз спрашивал Витьку, не нужно ли ему сходить в школу. «Меня не зовут», — отвечал он скромно. «Почему же тебя не зовут?» — «Да так…» — говорил Витька. На этом разговор как будто и кончался.

Сегодня Витька с Антоном сидели на берегу у водоноса, разговаривая о разных вещах и время от времени посматривая на две донные удочки, поставленные Антоном. Песок был горячий и совсем белый на солнце. Позади, на самом верху, стоял рыженький теленок и словно дремал, чуть прядая ушами, когда на них садился слепень. Если оглянуться — белая граница песка на синем небе и неподвижный теленок только и были видны Витьке от уровня воды. Небольшой, очень уютный мирок.

Из-за черты песка показались три головы, потом выросли три девичьи фигурки. Постояли, выделяясь на синем небе, тонкие и легкие: одна в платочке, две другие с открытыми русыми волосами, — и стали спускаться босыми ногами по горячему песку к воде, туда, где выше по течению всегда купались девочки.

— Вот Тонька тетки Дашина, — сказал Витька. — Приехала из Томска на каникулы, так наша Кума от нее не отстает. Всюду вместе ходят.

— Тонька же учится на доктора, а Таня о том только и думает. Наверное, выспрашивает, как ей туда поступить, — ответил Антон. — И Наташка с ними пришла.

Девушки подошли к самой реке и остановились, пробуя пальцами воду.

— Хо-лодная, — сказала Наташа, отдергивая маленькую твердую ногу и оглядываясь на сидящих у реки товарищей.

— Хорошо! — сказала Тоня. — Вот накупаемся!

— Лучше, чем экзамены сдавать? — спросила Таня-Кума.

— Это совсем разное. Тут покой, отдых… (В тоне, каким это было сказано, Витьке что-то не понравилось.) А то — волнение, напряжение всех чувств, и…

— Победа! Так?

Тоня тряхнула головой и ответила:

— Хотя бы и так.

— Тебе хорошо, ты все на «отлично», — вздохнула Таня-Кума.

— И ты можешь все на «отлично».

— Могу, да не выходит.

— Ого, — насмешливо сказал Витька, — все на «отлично»! Ну, это уж ладно. Только почему это, Антон, когда девчонки одни, то разговаривают между собой обыкновенно, а если их кто-нибудь слушает, представляются: «Тут покой, отдых! … — Он скривил губы в гримасу. — У меня напряжение всех чувств!» А еще в Томске учится!

— Важничает перед Таней, — сказал Антон, — а Таня, погляди, как ее обгонит.

Девушки пошли по берегу, увязая в горячем песке туда, где выше по течению они всегда купались.

Витька поглядел им вслед и тут услышал разговор за своей спиной. Он обернулся и вытаращил глаза: к ним по краю высокого берега шли дядя Алексей и учитель Андрей Степанович! Когда и как они познакомились, было неизвестно, но не иначе — дядя затеял какой-то разговор, касающийся Витьки!

Витька давно понял, что каждый случай жизни, каждое дело, будто бы и постороннее, западает в голову дядя Алексея и через некоторое время вдруг оказывается, что он и не выпускал его из головы, думал об этом деле и неожиданно разобрался в нем. а если надо, дал ему ход. Очевидно, про школу дядя спрашивал не зря и, конечно, не забыл, как ответил Витька на его вопрос.

Все это подтвердилось, когда дядя и высокий, с шапкой седеющих волос и впалой грудью учитель Андрей Степанович подошли и остановились выше на берегу.

— Ну, как дела? — спросил учитель.

Этот вопрос учителя был известен всем ребятам класса: Андрей Степанович не только преподавал русский язык, но уже два года был классным руководителем и знал многое о семьях своих учеников.

Витька и Антон поднялись наверх и, поздоровавшись ответили, что все свои дела на сегодня они уже закончили.

— Мы с Антоном тут встретились и отдыхаем, — заключил Витька, не вдаваясь в подробности, какие именно дела были им сделаны сегодня.

— Тебе, Виктор, пожалуй, не от чего особенно отдыхать, — усмехнулся дядя. — Ты, кажется, не очень утруждаешь себя.

— Я и не говорю, дядя Алексей, что это я устаю, но Антон пришел после работы, он лен мял, и, конечно, прошлогодний, пыли в нем до черта… — и Витька осекся.

— Да, — сказал Андрей Степанович так, будто они уже разговаривали с дядей Алексеем на эту тему, — эти оба — мои хорошие ученики. — И большой своей ладонью поерошил волосы на голове Антона.

— Кажется, оба действительно способные ребята, — сказал дядя.

Учитель задумчиво глядел перед собой на воду Светлой.

Виктор думал, что Андрей Степанович сейчас скажет хорошие слова о нем, Витьке, скажет: «Это у меня лучший ученик: читает прекрасно, он у нас и математик хороший», как уже однажды говорил в школе при секретаре райкома.

Но Андрей Степанович сказал:

— Д-да. Так вот, из этой головушки будет толк! — Он снова провел ладонью против коротких, ежиком, волос Антошки и задумался, глядя на реку. — Смотри-ка, Антон, на правой удочке у тебя дергает! — И, когда Антошка метнулся вниз по склону к воде, учитель посмотрел на дядю Алексея-. — Гордый, неуживчивый характер, большое самолюбие. Есть причины для этого. Характер!

Что хорошего, если человек «гордый, неуживчивый», Витьке было и непонятно, и имеете с тем он чувствовал, что это и впрямь хорошие, достойные черты.

Но самое удивительное было то, что учитель говорил почему-то не о нем, он не заметил, что все-таки лучший-то ученик из них именно он, Виктор! А Витька всегда так и считал. По давно уже сложившемуся мнению Виктора о себе самом, он был смелый и ловкий мальчик, все знал и обо всем мот поговорить и даже поспорить; он все мог сделать, и если не делал, то просто потому, что ему не хотелось. Куда бы он ни пришел, ему казалось, что это он главный, кого дожидались товарищи и не начинали без него никакой игры. То, что товарищи без него заложили прекрасный фруктовый сад на пришкольной площадке, Виктор не брал в счет: он просто не хотел тогда работать в саду, а его и не позвали — только и всего!

— Андрей Степанович, — сказал Витька, — а как я учусь? Вот дядя Алексей хотел со мной в школу зайти, спросить.

— Как ты учишься? — Учитель хитро подмигнул ему глазом: — Хочешь, чтобы я тебя похвалил? Ну что ж, и похвалю.

Витька даже подобрался весь поближе к Андрею Степановичу, и рот его немного открылся.

— Похвалить тебя можно за выразительное чтение, только ты часто любуешься собой, когда читаешь вслух, и даже гримасничаешь… — Андрей Степанович рассмеялся, припомнив что-то, — А как вы думаете, Алексей Васильевич, хорошо товарищу подсказывать только на четверку?

Витька покраснел, а дядя Алексей спросил:

— Как так — на четверку?

— А так. На пятерку он, видите ли, сам знает, а товарищу взялся подсказать, да и пожалел: подсказывая, кое что пропустил — пусть получит четверку.

— Правда это, Виктор? — спросил дядя.

Виктор кивнул головой.

— Вот то-то и есть! Учишься ты хорошо, а вот хитроумие какое-то есть у тебя. Мы сейчас с тобой не на уроке, и я скажу тебе: уж если помогать товарищу, надо делать это полной мерой. Конечно, не подсказкой на уроке, не таким способом это делать.

— А если бы, — решился Виктор, — я ему подсказал на пятерку, вы, Андрей Степанович, все равно не поверили бы.

— Ты так это объясняешь? — сказал учитель, вглядываясь в густой розовый отсвет заходящего солнца на поверхности воды. — Ну, а почему ты, брат, не являлся работать на пришкольной площадке? Не хотел?

— Мне, правда, почему-то не хотелось. — Виктор посмотрел на Антона — он опускал крупного ерша в большой медный чайник, взятый с собой для этой цели. — Дома мать на огород посылает, да еще в школе. Нас бы с Антоном…

— Вас с Антоном я куда угодно послал бы, ребята вы толковые, но только тогда, когда я увижу, что ты работаешь наравне с другими. Сколько часов мы работали на своем участке, ты знаешь?

Виктор не знал; ему казалось, что работали долго.

— Шесть дней по два часа в день. Это много, по-твоему?

— Нет, не много.

— Ну, вот и сделай вывод сам: реши задачу.

— Да, Андрей Степанович, — самым убедительным тоном сказал Витька, — я разве с этим считаюсь — много времени работать или мало? Я все бы это мог сделать, но в тот день мне не хотелось, и я подумал, что один раз я не пойду. А почему вы меня не позвали?

— Потому что, друг мой, я слышал, кто к вам приехал; побыть с дядей тебе полезно. А кроме того, нам не надо было собирать всех: те, кто пришел, прекрасно справились со всей работой и теперь образовали звено садовников. У них уже распределена вся работа по уходу за садом.

— А мне можно будет с ними работать?

— Там видно будет. Если расширим сад.

— Ну, уж конечно, сад надо расширить! — сказал Витька, загораясь желанием тоже поработать в саду.

Учитель хорошо его понял.

— Эх, Виктор, Виктор! — покачал он головой. — Был бы ты совсем хорош, если бы…

Но Витька не стал вникать в предположения и пожелания учителя. Он увидел, что к берегу Светлой, где купались девочки, идут Катя с Матвеем, и, как всегда, Матвей так внимательно слушал Катю, будто она говорила невесть какие умные вещи. Матвей был, по мнению Витьки, красивый парень; посмотреть только на его сильные гладкие руки, когда он стоит у горна в кузнице, на правильные черты лица — он точь-в-точь похож на вождя гладиаторов Спартака, каким его изображают в книжке. Витька любил рисовать и часто примеривал, на кого похож тот или другой человек; он очень легко схватывал сходство в чертах и даже пробовал изображать сам на бумаге знакомые лица.

Матвей, подручный колхозного кузнеца дяди Лаврентия, всегда с удовольствием встречал Витьку, спрашивал: «Как жизнь?» и «Что поделывают дома?» — хотя Витька звал, что Матвея интересуют не все члены его семьи, а главным образом сестра Катя. Очень смешно смотреть, как сидят на берегу реки Катя с Андрейкой на руках и Матвей! Сколько раз видел Витька, как сестра то и дело приглаживает Андрейке белесые волосенки; пригладит, одернет рубашонку и поцелует его в розовую щечку. Дома таких нежностей у нее не заметно, все старается подсунуть братишку Витьке, а при Матвее — другое дело. Плавать и нырять умеет не хуже мальчишки, а посмотришь — девчонка и девчонка!

На берегу Катя пошла к девочкам, а Матвей, увидев дядю Алексея с учителем, направился к ним.

Витька не отрываясь глядел на реку: там происходило что-то интересное. Хотя девочки купались много выше по течению, было очень удивительно, что худенькая белоголовая Наташка вдруг очутилась почти напротив водоноса, она выплыла на стрежень к самому повороту реки, и теперь сильным течением ее отбивало к противоположному берегу.

— Вот не знал, что Наташка так хорошо плавает, — сказал Антон.

Тут Наташка крикнула и окунулась с головой.

— Здорово разыгрывает! — с восхищением воскликнул Витька.

Девочки продолжали плескаться на песках у самого берега. Они, как и Витька, думали — Наташка шутит, и смеялись, а Наташка показалась из воды, вся бледная, с открытым ртом, и снова ушла под воду.

— Она же тонет! — услышал Витька звонкий голос сестры и увидел, что Катя сорвала с себя платье и бросилась в реку.

Она доплыла до середины, нырнула, снова вынырнула, крикнула: «Девочки! Нету!» — глубоко вдохнула воздух и снова нырнула. Ее долго не было видно.

Девочки на берегу в страхе заметались, кто-то из них громко заплакал. Гораздо ниже того места, где нырнула Катя, из воды показалась черная мокрая ее головка. Катя тащила что-то белое и теперь плыла тяжело, то и дело погружаясь с головой и снова выныривая: видно было, как трудно и упорно она борется с течением и как сильно тянет ее вниз. Витька вдруг дико, пронзительно закричал и побежал вдоль берега…

В тот же миг он увидел, как перегнавший его Матвей стащил с себя брюки и, сбрасывая на бегу туфли, появился там, где крутой берег почти навис над водой, Витька увидел летящее с высоты его тело, воронку воды, где он нырнул… и нот уже Матвей, плывя, пересекает реку, и вода кипит под сильными ударами его рук. Еще раз показалась голова сестры с темным жгутом мокрых волос; со страшным напряжением Катя старалась плыть плечом вперед. И снова ее потянуло вглубь. На этот раз только белая, тонкая ее рука всплеснула воду и тут же исчезла.

Но уже Матвей вынырнул рядом, и Катя ухватилась за его плечо лишь на секунду и, словно набравшись сил, отпустила руку.

Как Витька бежал, как кричал, как очутился в воде, он не помнил; он застал себя на середине реки плывущим к сестре изо всех сил. И вдруг увидел, что Матвей мерно плывет на боку, держа на руке безжизненную Наташкину голову с закрытыми глазами, а Катя, — ой, в самом деле, Катя! — повернувшись на спину и раскинув руки, отдыхает на воде, и темные ее огромные глаза смотрят куда-то вверх, никого не видя.

Матвей вынес Наташку на пески против водоноса и, беспокойно взглянув на отставшую от него Катю, положил девочку лицом вниз; вода хлынула у нее изо рта. Откуда-то взявшаяся лодка с ходу врезалась в песок, Андрей Степанович подбежал к Наташке и стал мерно поднимать вверх и опускать ее руки.

— Катя, — позвал Матвей, — ты как?

— Ничего… хорошо…

Катя, пошатываясь, вышла на берег и упала ничком на песок. Отдышалась и сказала, медленно, как бы издали произнося слова:

— Это хорошо еще, что она за ноги меня схватила… Если бы за руки, пожалуй, и я бы утонула. — Посмотрела на Наташку и заплакала: — Бедная моя подружка! Не дышит…

— Дышит! — заорал Витька, вдруг понимая, какая настоящая угроза для жизни человека была в этом происшествии, неожиданно ворвавшемся в такой прекрасный, безмятежный день.

РОДИМЫЕ ПОЛЯ

Телега катилась легко по сухой, пыльной дороге. Витька с удовольствием смотрел на блестящую спину Рыжего, на его копыта. Они легко прикасались к земле и ставили на мягкой пыли ровные круглые отпечатки: большие — от передних растоптанных копыт, поменьше — от задних. В синем, обещавшем жаркий день небе широкими кругами плавал ястреб. Потом, махая крыльями, полетел к ближнему лесу и сел на тонкую верхушку лиственницы.

Накануне вечером дядя Алексей спросил отца, когда он возьмет его с собой на поля.

— Поедем-ка завтра, — ответил отец. — Как раз Илья Прокопьевич тоже едет со мной на дальнее поле. К уборке там надо оборудовать полевой ток. Вот мы прекрасно и съездим.

— А как же я? — закричал Витька.

— А я? — откликнулся о кровати как будто уже заснувший Федя.

Отец и дядя засмеялись.

И вот сегодня рано утром Витька сбегал в поскотину за конем, положил на телегу свежего пахучего сена, прикрыл стареньким половиком, а Федя, едва только заведи Рыжего в оглобли, забрался первым на телегу, «чтобы его не забыли», и сидел там, пока не поехали.

Наконец подошел Илья Прокопьевич, как всегда, в синей сатиновой рубахе, вылинявшей на плечах, высокий с пристальным взглядом темных, строгих как будто глаз. Но Витька знал, какой это прекрасный человек. Дядя Илья однажды подарил им с Федей железную шестеренку от трактора; зубья у нее, правда, были кое-где выломаны, но это никакого значения не имело. Ее можно было приладить на большом гвозде к концу длинной палки, мчаться и катить это сооружение перед собой куда угодно, пока не крикнет тебе над ухом рассерженный встречный: «Куда тебя лешак несет! Летишь прямо на людей!» У Володьки Малинина такой шестеренки не было,

— Этих тоже берешь? — показал Илья Прокопьевич на Витьку с Федей и усмехнулся. — Был бы у меня сегодня мотоцикл в порядке, одного посадил бы к себе. Да вот приходится самому с тобой попутчиком ехать.

— Пусть присматриваются да приучаются, — ответил отец, привязывая вожжи.

К чему им с Федей надо «присматриваться», Витька не понял и скривил было насмешливо губы: кажется, уж поля-то они видели не раз! Отец взглянул на него и покачал головой. И как это он все видит?

На выезде из села Илья Прокопьевич показал на старый сосновый пень у самой дороги.

— Эх, пень богатеющий! — сказал он. — Каждый раз, когда езжу мимо, думаю: выкорчевать его смолья-то сколько вышло бы! Давно его заметил, верно, остался от бывшей здесь тайги.

— Широкий, как колесо у телеги, — сказал Витька. — Вот какое было дерево!

— А для чего вам смолье? — спросил дядя.

— Смолье-то? Да теперь, пожалуй, и не для чего… Лучили мы раньше. А вам, Алексей Васильевич, разве не приходилось со смольем рыбу лучить? (Дядя Алексей покачал головой: «Не случалось!») Очень уж красивая ловля! Правда, нынче запрещенная: подраненной рыбы много уходит и зря гибнет. Но ведь это как колоть!

Тут Илья Прокопьевич стал рассказывать разные случаи, и Витька вспомнил, как отец, вернувшись с войны, однажды взял его с собой лучить. Сидеть в лодке надо было тихо, дядя Илья бил острогой без промаха, ночь была темная-темная, а смолье ярко горело.

— А ведь острогу-то, Гриша, я у тебя на подызбице видел! — лукаво сказал дядя Алексей.

«И хитер же этот дядя Алексей!» — подумал Витька, сразу догадываясь, что дяде охота посмотреть, как лучат.

Острога дома действительно была. Она хранилась в сенях за дверью и без употребления изрядно поржавела. Витька как-то вытаскивал ее на двор: черен у этой остроги был очень уж гладкий и длинный, а Витьке тогда до зарезу понадобилась именно такая палка. Он и хотел отрубить ее сколько надо, но отец отобрал у него топор, да еще и подзатыльника дал, и забросил острогу на подызбицу.

— А знаешь, Григорий, — снова заговорил дядя Илья, — ведь можно Алексею Васильевичу показать, как с лучом рыбу добывают. После уборочной мы же будем озеро за старой Светлой спускать… Видали, Алексей Васильевич, там длинное озерко? Мы на правлении решили зеркального карпа в нем разводить. Вот и думаем это озерко осушить и прочистить.

— Здорово! — закричал Витька. — Вот вы, дядя Алексей, и посмотрите…

— Витька! — оборвал отец. — Опять лезешь вперед?

— Ну, я думаю, тогда пенек этот от нас не уйдет, — засмеялся Илья Прокопьевич.

— Нет, Илья, с пнем этим провозишься, — сказал отец, — а вон, гляди, те будут способнее.

В стороне от дороги на зеленой лужайке едва виднелись над землей подгнившие остатки когда-то врытых здесь столбов.

— Здесь, — сказал отец, — стоял хлев, голов на сорок скота. Был у нас Евсей Сытов, крепкий кулак, всегда работников держал, И лавка у него была. Еще его дедом был построен этот хлев. У Сытова, здесь в Кедровке, я и батрачил, это место первой моей работы. Ты, Илья, должен «самого» хорошо помнить.

— Сытова нам с тобой, Гриша, до смерти не забыть.

— Забыл бы, может, да метка осталась…

Глубокую эту, словно рваную, метку на плече отца Витька не раз видел в бане, даже трогал: глубокая, почти до кости! Так вот она откуда! А отец и не говорил!

Дядя Алексей взглянул на отца, но ответил Илья Прокопьевич:

— Сытовское дело! И ведь чьей рукой он его стукнул. Батрак был один у Сытова, темный, забитый парень, так этот дьявол Сытов навел его на Григория. Как уж он его, чем убедил, не знаю, но только он…

— Хватит тебе, Илья, неохота ворошить это дело… — перебил отец.

— Ну, был суд, а Григорий на суде сказал: «Шкворень этот направлен рукой Сытова — вот кто общий наш враг».

Отец молчал, думая о чем-то своем.

За поскотиной было поле с высокими, но редкими кустами картофеля. Отец показал дяде Алексею: неважно на этом участке их бригада посадили картофель!

— А кто садил? — горячо вступил Витька. — Это же Васькин отчим!

— Витька! — оборвал его отец. — Сам будешь работать, тогда суди.

Уже по обеим сторонам дороги встала высокая рожь с тяжелыми, крупными колосьями; смотришь на них и думаешь: вот, почему отец так хвалил ржаное поле. Но какие же поля пшеницы пошли дальше! Радуясь, что дядя Алексей видит их несметное богатство прекрасного хлеба, Витька вдруг и сам понял, какое оно огромное; немало надо было труда и заботы, чтобы вырастить его таким.

Дорога стлалась все дальше и дальше. Было необыкновенно хорошо ехать вместе со всеми и, показывая дяде эти знакомые и любимые поля, как бы заново открывать их и для себя.

— Знаете, дядя Алексей, здесь мы с папкой в поза прошлом году залежь подымали, — говорил Витька. Став на колени, он держался за дядино плечо и указывал вперед на круглое поле, где ветер перевевал шелковистый густой овес.

Рыжий бежал, помахивая длинным хвостом, и, хотя он вез четверых, не считая Феди, гладкие его бока были совсем сухие. Отец давал теперь ему бежать вольно, иногда придерживая, чтобы конь прошел шажком; ни спусков, ни крутых подъемов не было на дороге.

Широкие поля вдали ограничивались зеленой каймой леса. Порой лес подступал веселой гривкой ближе к дороге, тогда видны были белые и зеленые стволы берез и осин; трава на опушке местами была выкошена, и за ней стеной стояли густые заросли малинника.

— Грибов тут всегда бывает! — восхищенно сказал Витька. — Папа, можно нам с Федюшкой поискать грибов?

— Сначала, сынок, надо дело сделать, — ответил отец. — Не я с вами поехал, а вы со мной, так нынче я ваш командир. И в поле есть на что поглядеть.

Да, поглядеть было на что: вся эта открытая солнцу и синему сейчас небу земля была заполнена густыми волнами золотеющей пшеницы, зеленоватого овса. Эти густые хлеба уходили во все стороны, поднимались на холмы, спускались в низинки. Они были еще не тронуты ножами комбайнов и стояли во всем своем спеющем великолепии. Хотелось провести рукой по этим тесно стоящим колосьям, почувствовать их шелковистую гущину.

Позади осталось поле с озимой рожью, а вот это засеяно пшеницей «диамант», а это — «гарнет», а тут — семенной овес. Вот какая красота — чистый, ровный, высокий!

— А почему тут разное качество хлебов на полях? — спросил дядя Алексей. — Ведь на том поле овес был реже и ниже, а этот — богатырь и красавец.

— Тут вот в чем дело, — быстро взглянув на отца и поняв, что он разрешает, ответил Витька: — снега зимой было много и в глубоких ложках намело плотно, а на высоких местах его сдувало, там снег лег потоньше. Поле, где вырос хороший овес, маленько в низине лежит, снега на нем скоплялось довольно. Бугор же, где уродился редкий овес, весной быстро обсох. Влаги ему не хватило, вот он и вырос редкий…

Это-то Витька хорошо знает и может объяснить кому угодно.

— Вот посмотрите, Алексей Васильевич, — сказал дядя Илья, — почему здесь нам нужен полевой ток. Поле далекое, уборка начнется — все это, — он обвел рукой полукруг перед собой, — надо успеть взять быстро, сохранить. С ближних полей мы хлеб сразу на центральный ток везем.

— Хорош, брат, хлеб на полях, а считать его в закромах будем, — сказал отец.

Солнце поднялось высоко над полями, видно было, как струится горячий воздух над желто-зеленым морем. На вспотевшую, запыленную спину Рыжего то и дело садились слепни. Когда они кусали до крови, конь вздрагивал всей кожей, а отец хлестал березовой хворостиной по лошадиным бокам, стараясь достать до живота и согнать слепней. Наконец, не вытерпев, он остановил Рыжего, соскочил и, взяв с телеги клок сена, крепко нажимая им провел несколько раз по спине и бокам лошади.

— Вот хорошо! — похвалил Федя. — А то они так совсем закусают Рыжего. Да, папа?

— Беда-то в том, что всех их никак не перебьешь, — ответил отец.

Наконец впереди, у опушки небольшого березового колка, показались столбы и на них легкие стропила из тонких жердей. Внизу, от дымокуров, разложенных по сторонам ровно расчищенного тока, тянулись по ветру белые ленты дыма, пахнущие полынью.

— Вот и наш ток, — сказал отец.

На току работало несколько человек. Двое из них расширяли площадку прошлогоднего тока, очищали ее и получше утрамбовывали. Третий, в майке и выгоревшей тюбетейке крыл крышу соломой. Какой-то парнишка помогал ему. Под эту крышу с одной стороны тока будут ссыпать зерно с комбайнов, а с другой — очищенное веялками зерно транспортер понесет в кузов машины. Веялки и вал транспортера будет крутить движок. Это Витька сообразил сам, как только Илья Прокопьевич стал показывать, где и как все разместится. Прежде Витька такого не видал. Обычно зерно лежало под открытым небом большими ворохами, и так приятно было улечься около него на теплую от солнца землю и пропускать через вальцы сухие тяжелые зерна… Если запустить руку поглубже, там было горячо — зерно «грелось». Греться ему было вредно, и поэтому около такого вороха стояло несколько девушек с лопатами; они перелопачивали зерно не давали ему улеживаться плотно.

Парнишка наверху повернулся, и Витька узнал друга.

— Антон, — закричал он, — что ты тут делаешь? Слезай, побежим с нами в рощу.

— Нет, Витя, я не могу, меня сюда дядя Морозов работать прислал.

Это было другое дело, и Витьке сразу захотелось самому такой же ответственной работы.

— Тогда давай я буду тебе помогать, Антон.

Тут Семен с верхнего конца Кедровки — это оказался он — сказал, что Витька может подавать солому. И Витька с рвением принялся за дело. Минут сорок-пятьдесят он поработал, потом его взгляд отвлекся в сторону Федюшки, строившего себе по другую сторону дороги маленький ток, совсем такой, как настоящий. Сейчас Федя, воткнув «столбы» из палочек, безуспешно пытался приладить к ним стропила.

— Антон, я сейчас сбегаю, помогу Федьке… — сказал Витька.

— Иди, коли хочешь, — спокойно ответил Антон, разравнивая солому на стропилах.

— А в рощу потом пойдем?

— Я же, Витя, работаю…

Что же получается? Антон, значит, работает, а Витька чуть не два часа таскал солому на крышу, помогал укладывать, и, выходит, по его мнению, он не работает! Он обиделся на друга и, подбежав к Феде, стал налаживать ему стропила и крыть их травой. Федюшка восхищенно смотрел на брата голубыми глазами: ток действительно получился как настоящий.

Над полем пшеницы по дороге из второй полеводческой бригады показался столб пыли; в жарком спокойном воздухе он быстро приближался к току.

— Гляди, Федюшка, это каш «газик»! — воскликнул Витька. — Наверное, председатель едет…

Все ближе слышался шум идущей машины, скоро «газик» выскочил как будто прямо из пшеницы, пыльный, горячий и, как показалось Витьке, — веселый. Машина подкатила и остановилась у самого тока.

Плотный, небольшой ростом председатель колхоза Егор Иванович быстро вышел из машины и так же быстро подал руку Илье Прокопьевичу, отцу, дяде, всем подряд, и заговорил с дядей Алексеем.

Витька с Федюшкой подбежали, когда Егор Иванович, подняв голову и глядя на покрытую часть стропил, разговаривал с Ильей Прокопьевичем.

— Похоже, ладно работает ломовский-то парнишка? — говорил он. — Спрашивает меня Морозов: «Николая Ломова сын просится взять его прицепщиком в уборочную на трактор, «матери, говорит, помогать хочу». Ну в прицепщики, конечно, он еще мал. Но поддержать парня надо. Разрешил я Морозову поставить его на легкую работу, пусть он себя чувствует с людьми и при деле. — Потом, увидев Витьку, спросил: — Ну что, балуешься помаленьку?

— Нет, Егор Иванович, не балуюсь, я тоже с Антоном работал.

— Работал? — засмеялся председатель, и его моложавое на вид лицо покрылось морщинками. — Это, брат, очень хорошо, что работал… Ну, а теперь давайте посмотрим, что тут большие мужики наработали. Показывай, у Илья Прокопьевич.

Все пошли под крышу тока, и дядя Илья показал на размеченную и подготовленную площадку, где будет подрабатываться зерно. Витька смотрел то на Илью Прокопьевича, то на председателя и слушал с полным вниманием. Как все оказывалось просто и интересно!

Егор Иванович, видно, все привык делать быстро, без задержки. Обойдя ток и как бы примерив что-то в мыслях, он подошел к отцу.

— Придется тебе тут, Григорий Васильевич, во время уборки поработать. Морозов просил, — пояснил он. — Закрепите здесь постоянных людей, чтобы каждый знал кому что делать.

— Людей только у нас хватит ли, Егор Иванович? — сказал отец.

— Сами в своей полеводческой бригаде найдете… — Председатель посмотрел на Витьку. — Учетчик вот вам тоже нужен… Был бы ты, парень, побольше, взяли бы мы тебя учитывать, сколько зерна будет на току подрабатываться.

— Папа, возьмите меня, я справлюсь! — закричал Витька. — Егор Иванович, пусть он возьмет меня!

— Там видно будет. Работа — дело серьезное.

Федюшка простодушно смотрел на взрослых.

— Дядя Егор, — вдруг сказал он, — а мы с Витькой тоже работали. Вот наш ток!

Председатель взглянул на Федюшкин ток, покачал головой и похвалил:

— Дельно! Работяги вы с Витькой, что и говорить.

Ну, испортил Федька все дело. Куда уж теперь проситься’ в учетчики!

Егор Иванович повернулся к дяде Алексею:

— Наверное, вам, московским гостям, наша колхозная механизация простой кажется. А?

— Нет, отчего же! Вот электричество бы сюда…

— Дело за вами, — ответил Егор Иванович, весело со всеми попрощался и уехал.

— Быстёр! — сказал дядя Алексей улыбаясь.

— Подколол он тебя, Алексей Васильевич, наш председатель-то, — пошутил Илья Прокопьевич.

— Так ведь он прав, — уже серьезно ответил дядя. — Мы для этого к вам на Обь приехали. Егор Иваныч ваш мне понравился.

— Его у нас все уважают: хороший председатель; главное, умеет вокруг дела людей организовать. И лодырей не поваживает.

Это Витька знал. Как было тогда с Васькиным отчимом? В прошлом году Витька с интересом смотрел, как во время покоса хитроватый этот мужик сметывает стожок — просто курам на смех. Сено же в нем сразу промокнет от первого дождя! Тут подъехал Егор Иванович, постоял, посмотрел на готовый стожок, да и сказал: «Вот и хорошо, стожок этот себе на трудодни и возьмешь!»

— Ну, вы оставайтесь пока здесь! — крикнул, садясь на телегу, отец, — Мне надо съездить горючее в бочках замерить. Они тут лежат недалеко. А оттуда заеду в Кривой лог — там у нас трактор пашет. Надо заправить.

Отец уехал, забрав с собой Федюшку. Над сухой дорогой долго стояла тонкая пыль, она постепенно садилась и расплывалась над полем. Витька увидел, что Илья Прокопьевич вместе с дядей посредине тока что-то меряют складным метром, и пошел было к ним, но передумал и полез наверх, на крышу. Он уселся на самом коньке и стал смотреть кругом. Антон все еще работал.

Да, вот как Егор Иваныч высмеял его — назвал работягой! Небось не видел, как Витька помогал Антону.

Сколько соломы на крышу перетаскал, очень хорошо работал… Сначала было интересно, а потом ему просто не захотелось, И Федька этот еще…

И тут его работа ясно представилась ему баловством: захотел и бросил! А настоящую — пока не кончил, бросать нельзя. Неужели у него духу не достанет работать по-настоящему? Он, Витька, возьмется сейчас и будет до конца дня помогать Антону.

Витька быстро перебрался к другу:

— Антон! Давай я опять буду тебе помогать! Ладно?

Друг не стал возражать. Теперь работалось весело. Захватив охапку соломы, Витька подавал ее на крышу; солома была прошлогодняя, от комбайна, пыльная и, когда Витька старался подобрать ее поровнее, сильно кололась. Ну и что же, что колется! Пустяки!

К концу дня крыша тока была вся покрыта. Друзья слезли вниз и уселись в стороне отдохнуть и полюбоваться трудом своих рук. Пустой сейчас ток стад постепенно заполняться в воображении Витьки разными «агрегатами» и работающими около них людьми. И он сам, учетчик, стоял тут же — значительная фигура на новом току.

Жара уже спадала. Одна из великолепнейших картин мира — плодоносящая земля, возделанная руками родных и близких Витьке людей, окружая мальчика, захватывала его в свою деятельную, полную забот и радостей жизнь, и он чувствовал эту великую связь земли и человека, не умея, может быть, сказать об этом словами.

Когда они с Антоном подошли к взрослым, сидевшим у костра, среди них Витька увидел отца и Федю. В ведре варилась каша и рядом на тагане был навешен закопченный чайник. Тут велись опять те разговоры взрослых, которые всегда так привлекали Витьку.

— Ехал я сейчас — какое же море хлебов! — сказал отец. — А ведь с малого начинали…

— А помнишь, Григорий, — спросил дядя Илья, — как ты шестнадцатого хозяина, дядю Евстрата, часов десять уговаривал? Он все никак решиться не мог.

— Почему «шестнадцатый», — спросил дядя Алексей, — и почему «уговаривал»?

— А вот почему, — ответил дядя Илья. — Трое нас колхоз-то начинали — Григорий, шурин его Филипп да я. С трудом набрали мы пятнадцать хозяйств. Желание у многих было, а смелости — хоть в люди занимать иди! Беднота — народ боязливый. Сомневались: как оно будет. Ведь таких полей, что нас сейчас окружают, никто и представить не мог. Григорий как самый грамотный поехал в Усть-Светлую. А в районе регистрировать нас не стали. Так и сказали: «Меньше шестнадцати семей — не колхоз, Добирай еще семью».

— Получалось, что организация колхоза зависела у нас от согласия дяди Евстрата, — усмехнулся отец. — А его уговаривали с двух сторон: с одной — мы с Филиппом, с другой — Сытов. Он не гнушался и сам по дворам ходить: «Не пишитесь, говорит, в колхоз, вам за это ничего не будет». Уж когда Евстрат совсем решил и дал согласие и я его заявление на листке из сынишкиной тетрадки и пятнадцати нашим приложил, Сытов снова пришел к нему; «Ты корову свою зарежь — семью ею прокормишь. А в колхоз отдашь — бросишь скотину, как в омут…» Уговорил-таки я дядю Евстрата. И снова двинулся в Усть-Светлую — теперь уже верхом. Спешить надо было: сев, семена. Не раз, держась за коня, переплывал овраги и речки. Филипп мне тогда коня своего дал, хоть и жалел его, хоть и трясся над ним…

— Как было коня не дать! — отозвался дядя Илья. — Много раз Григорий на волоске висел. Легко ли овраги переплывать: они в половодье весной как вздуют — черт его знает, хуже реки, куда!

— Однажды чуть не нырнул совсем — конь спас: повернул в другую сторону и вынес. А вода весенняя ведь холоднее осенней. Так у нас всегда Филипп говорит, — подмигнул дяде Илье отец, и таким молодым и сильным показался он Витьке! — Колхоз зарегистрировали, — продолжал отец, — но сказали, что никакой ссуды сейчас дать не могут. А у нас только и надежды было на ссуду. Ну, вернулся я, собрали мы с Филиппом новых колхозников и решили просить помощи в строковском колхозе: они образовались на год раньше нас, и урожай у них был хороший. Опять же меня и послали в Строково… Доправился и туда! Дали нам семян. На удивление, быстро дали, а ведь половину по дворам собирали из розданного на трудодни! Все понимали, что у нас момент дело решает, меня и не задержали вовсе. У меня и сейчас по спине мурашки бегут, как вспомнишь дорогу — два раза в Усть-Светлую да в Строково. Пока ездил простой, один, еще душа не болела, а тут ведь тяжелый груз — семена! Нам они были дороже золота — залог новой жизни. Вот что надо довезти в сохранности, а как довезти? Река-то разлилась, самое половодье было…

Отец замолчал, потянулся за кисетом с табаком и не торопясь закурил;

— Ну, и что? — спросил, замирая, Виктор. — Довезли?

— Раз нужно — довезешь! Тут уж телегой на конях до реки, а там я в лодку погрузил драгоценный свой груз и, конечно, не без смекалки действовал… — засмеялся отец, и Витька понял, что ему приятно вспоминать, как он справился с трудной своей задачей. — Бревешки к бортам подладил, да и поплыл. Э-эх, широка бывает Светлая весной! Плыву, как среди моря, день мглистый, гляжу — не натолкнуться б мне на что, запаса в лодке маленько. Встретили меня наши колхозники, прямо сказать, хорошо!.. Посеяли, да! — Отец застенчиво улыбнулся. — Тут меня в правление выбрали, и началась моя новая жизнь вместе с Настей. Урожай сняли такой, что в первый же год расплатились с долгами. И потянулся народ в колхоз.

ИСПЫТАНИЕ ДРУЖБЫ

«На Ингу», как обычно говорили, было решено идти одним только взрослым.

Федя стал было проситься с матерью, но та сказала коротко:

— Нельзя, сынок, ты еще маленький.

Федя немного поплакал, но скоро нашел себе забаву — гонять с огорода соседских кур. Витька же не стал умоляюще смотреть и просить, а на другой день, встав раненько, без приказания матери отправился на огород. Он крепко заделал все лазейки в изгороди, чтобы не пролезали свои и соседские поросята, и стал аккуратно подсеивать редис.

— Ну, видно, нечего делать, — сказала, смеясь, мать: — ум взрослый — значит, и пойдешь со взрослыми.

— Я, мама, когда вернемся, ни от какой работы не откажусь! — сияя, сказал Виктор.

— Ладно, ладно, сынок, я уж с тебя спрошу. Полезь-ка на подызбицу, собери яйца.

С подызбицы Витька услышал шум и крики: на соседнем дворе соседка, тетка Матрена, жена председателя сельсовета Леонтия Персикова, ругала своих детей. Витька привык к тому, что его мать всегда «приказывала» детям всякое дело спокойным, тихим голосом, не ругалась и сердилась лишь в редких случаях. Поэтому Витьке очень интересно бывало слушать, как разбирается со своими детьми соседка. Она была молодая и толстая, с пустым каким-то голосом, постоянно в нем была жалоба и досада. Даже корову она доила с причитаниями: «Чтоб тебя паралич расшиб, змея подколодная! Стой, зараза!» Корова стукала ногой о ведро и уходила. Тетка Матрена кричала: «Стой, Дунька, тебе говорю! Стой, змея вертоголовая!»

Иногда Витька примеривал, не подойдет ли ему какое-нибудь словцо из ее запаса для употребления на улице. Случалось, он и перенимал одно-другое, даже стал было дразнить Катину подругу Ларису «вертоголовой», но скоро перестал: нельзя сказать, чтобы это слово очень нравилось ему самому.

Сегодня Витьке некогда было вслушиваться в резкий и грубый голос «тетки Мотьки», как называли соседку и сам Витька и все его товарищи, но все же интересно было знать, на что она рассердилась.

Виктор перешел на другой край подызбицы и заглянул на соседский двор. Краснощекая тетка Матрена стояла с березовым прутом в руке посредине двора и кричала, как всегда, на детей: «Не мог тебя черт утащить! Провалиться бы тебе сквозь землю! Разнежили тебя, видно, сглазили! Сатана тебя родила!..» Витька всегда удивлялся полному неправдоподобию того, что желала своим детям соседка и что могло произойти от этих пожеланий с толстенькой двухгодовалой Веркой и старшей Таней, ровесницей Феди. Одно только последнее выражение еще имело долю вероятия: все соседи называли тетку Матрену «сатана в юбке».

Витька, знавший всю подноготную соседних семей, и раньше догадывался, что значит в семье глупая, сварливая и злая женщина, а сегодня он ясно это понял. Тем радостнее было видеть легкую, подвижную фигуру матери, веселое ее лицо с широко открытыми серыми глазами, милое такое лицо. Витька, конечно, помнил, что и его мать нередко ругала их с Федей и призывала ангелов небесных, чтобы они рассудили, можно ли Витьке купаться по три часа, пока он совсем не посинеет, да еще втравливать в это дело маленького Федюшку. Витька думал, что любой ангел в этом деле не судья, а Федька хоть маленький, да удаленький, и с реки его вытащить не так-то легко.

— Ой, да где же наш самый главный работник? — смеясь, позвала снизу мать. — Спускайся, сыночек, пора идти.

Витька заторопился и высунулся так, что тетка Матрена его увидела.

— Ах ты, зараза! — закричала она. — С Антошкой связался, воровская команда! Чего еще задумали?

Витька, боясь связываться с соседкой, молча спустился с лестницы, но «тетка Мотька» вышла из ворот на улицу, и Витька снова оказался на виду.

— Тихенький сегодня, помалкиваешь! — закричала она, видимо вспомнив, что Витька не всегда бывал молчаливым. — Папироски-то небось вместе с Антошкой думали курить? Ну, мало твоему Антону не будет!

Мать выглянула из окна на улицу и спросила соседку, что случилось. Кто видел, что Витька курил? Откуда он папироски возьмет?

— Не своей рукой, так Антоновой возьмет! Поликарп-то весь обвязанный ходит — он ему, злое семя, руку прокусил до кости! Хотел папироски стащить, а Поликарп его руку! Антошка и вцепился зубами.

— Витька! — закричала мать.

Витька, растерянный, стоял у крыльца, держа в руке картуз, полный яиц.

— Я тут, мамка, — ответил он, — сейчас яйца занесу.

— Он папироски на подызбице прятал! — крикнула соседка.

Услышав шум, на крыльцо вышел дядя Алексеи. Ничего нельзя было поняты кричала соседка, кричал Витька что он «не брал», кричала мать: «Чтоб глаза мои этого Антошку больше не видали! Чтоб не смел ты к нему ходить!»

— Погодите! — на вид спокойно сказал дядя Алексей, но Витька заметил, что брови его нахмурились и глаза смотрят строго. — Прежде всего, как Витька мог прятать папиросы, которые Антон только еще хотел стащить? И почему ваш продавец «весь обвязанный», когда у него только рука укушена? Вот сколько неточностей!

— Люди видели.

— А вы сами-то не видели?

— Где же я увижу? Мне от детей ходу нет. Но раз люди говорят…

— ….то лучше сначала проверить, а потом распространять. Ты, Виктор, знаешь что-нибудь об этом деле?

— Ничего не знаю, дядя Алексей.

— Ну вот, придем с Инги и разберемся. Так, Настя?

— Да уж брать ли Виктора?

И тут дядя Алексей совсем рассердился:

— Почему же не брать, если он ничего об этом и не знает? Что же это. Настя? Позволяешь оговаривать сына в том, чего и не было вовсе…

Тетка Матрена, крикнув что-то язвительное про московских, быстро исчезла.

— Ой, какой же ты сердитый бываешь. Алексей! А я и не знала, — как будто шутливо сказала мать.

— Нет, не сердитый, а возмущаюсь я, это верно. … Ты, Виктор, хочешь пойти с нами?

Витька, сжав губы и побледнев, сказал:

— Только… мне пять минут. Я к Антошке сбегаю.

— Ах, матушки! Отец! — закричала мать. — Ты ничего не слышишь! Я Витьке приказываю не водиться с Антошкой, а он слухом не слышит — к нему идет!

— Пусти его, мать, пусть идет, неожиданно отозвался из избы молчавший все время отец.

И Витька помчался. Все-таки понял дядя Алексей, что на них с Антоном наврали!

И, когда через четверть часа запыхавшийся Витька, весь красный, вбежал в избу, все затихло, будто ничего и не случилось. Отец взглянул вопросительно.

— Антон уехал на покос, — ответил Витька. Голос у него был унылый.

— Знаешь, Витя, ты с ним дружбу не теряй, — сказал дядя Алексеи.

Разве Витька сам не знает… и разве только что не случилось так, что он мог потерять эту дружбу?

Отец и мать оделись по-праздничному и казались моложе и красивее. И Витьке мать велела надеть чистую рубашку, вслух удивляясь, когда он успел так испачкать вчерашнюю и даже разорвать рукав. Катя с Андрейкой на руках проводила всех до околицы. Федя уже давно убежал играть с мальчишками.

— Вот вы. мама, Витьку взяли, а меня нет, — сказала Катя с легкой укоризной. Она знала, что Андрейку не с кем оставить, но все-таки ей было завидно, что Витька идет в новой рубашке и с большими.

Когда Катя повернула обратно, отец сказал:

— Ты, Алексей, понимаешь, что хоть Катя и старше Витьки, да и поумнее, но по-деревенски после Василия он считается старшим мужиком в семье. Да он и расторопный у нас — на собрания колхозные уже не раз ходил.

Витька взглянул удивленно: отец редко хвалил его.

— У нас Федя родился в середине зимы, — продолжал отец, — я как раз поехал с отчетом в Усть-Светлую, меня там задержали. Так Витька пошел в правление, да и говорит председателю: «Дядя Степа, у нас мамка братишку родила, а в избе холодно. Привези нам воз дров». Приезжаю — дрова под навесом.

— И ведь я хоть бы слово ему сказала! — добавила мать. — Накинул шубейку и ушел. Ну, думаю, пошел мой сынок греться к соседям. А к вечеру везут дрова. «Где, спрашивают, тут у вас хозяин, какой в правление приходил?» Витька и выходит, указывает, куда складывать.

И она засмеялась.

Сегодня, когда все шли в деревню, где мать родилась и выросла, какой же она стала веселой! Она помолодела за какой-нибудь час. Ей вспоминалось только хорошее, и Витька угадывал, что сейчас мать не может думать о дурном, потому что она радуется встрече с милыми местами юности, где прошли первые годы ее жизни с отцом и куда она уже года три все собиралась сходить с ребятишками, хотя до Инги было всего семь километров.

Но нелегко было на душе у самого Витьки. Понятно, что отцу и матери Витька кажется хорошим, заботливым мальчиком. Может быть, в раннем его детстве он и был таким, но теперь, видно, испортился: соображает хуже маленького! Как это он мог сегодня так обидеть друга?

Отвечая отцу, что Антон уехал на покос, Витька не сказал, что он успел поговорить с ним. Антон клал в сумочку «запас» — хлеб и бутылку молока, — когда Витька вбежал в избу. Тетки Анны в избе не было.

«Антон, чего тетка Мотька говорит? Правда, будто ты руку Кроту прокусил?» — выпалил он, ожидая возражения: «Это-то, уж конечно, ерунда!»

«Ага, — кивнул головой Антон. — Правда».

Витька опешил. Он и к Антону-то побежал, чтобы с великим возмущением предупредить, какие лживые слухи распускает о нем тетка Мотька, да еще и Витьку путает в это дело. И вдруг сам Антон говорит, что это правда!..

«Антоша! И… и ты вправду папиросы взял у Крота?» Антон взглянул, и долго суждено было Витьке вспоминать этот взгляд.

«Дурак»! — сказал Антон коротко и вразумительно, ничего не объясняя: уже не требовалось объяснений. И Витька с упавшим сердцем повторил себе: «Дурак!»

Он не мог сдвинуться с места. Как же теперь их дружба с Антоном? Он хотел найти какие-нибудь хорошие слова. которые могли бы поправить или совсем уничтожить те, вырвавшиеся у него. Но таких слов не находилось. Он долго молчал. Потом спросил, запинаясь:

«Ты… ты на покос?»

«Видишь, что запас беру», — ответил Антон.

Спрашивать было больше не о чем. То, что он мог так подумать про Антона, жгло Витькино сердце.

«А мы на Ингу уходим с дядей Алексеем», — краснея, очень тихо, почти шепнул он, думая, что теперь уж никуда не пойдет.

«И я бы с вами пошел, да нельзя, — как всегда, открыто, сказал Антон. — А ты, конечно, пойди, дядя-то скоро уедет».

На сердце у Витьки защемило еще пуще.

«Знаешь, Антон…,» — начал было он, но посмотрел на лицо друга и остановился: не надо было тратить много слов, чтобы Антон его понял. Понял, что Витька зря, нисколько не думая, ляпнул, как последний болван…

«Ну чего ты? — спросил Антон. — Иди-ка, а то без тебя уйдут».

И Витька, полный благодарности к другу и тем более чувствуя себя виноватым, быстро побежал к дому. Теперь он мог пойти на Ингу!

Но только он успел свернуть в проулок около дома, где жил счетовод их колхоза Серегин, как из ворот выскочил Прошка серегинский и засвистел. Сейчас же из-за бани показалось трое ребят, которые всегда дрались с Витькой и Антоном. Старший из них, Петька, учился с Виктором, но остался на второй год в шестом классе и совсем «отбился от рук»: обзавелся двумя дружками, которые курили открыто; их даже кто-то видел пьяными. Жил он у брата — шофера МТС.

— Эй, — закричали они, — дядин племянничек! Зачем сюда пришел?

— Вас не спросил! — крикнул Витька, на всякий случай оглядываясь, не появится ли Антон, хотя знал, что а поле ему надо было идти в другую сторону.

— Не спросил, так получишь без спроса!

Почему на этот раз Прошка объединился с Петькой, Витьке было ясно: Прошка и его сродный брат Иван приходили играть в шар-бабу, но зачем-то утащили и спрятали шарик. Шарик Витька нашел и отобрал, сказав, что больше не примет их играть в шар-бабу. И они обозлились.

Все четверо наскочили на Витьку, и Петька жестоко ударил его в грудь. И, как всегда, когда Витька сердился или волновался, он закусил губу и, побледнев, стал совать кулаками направо и налево, задорный в драке.

Все-таки, когда он вырвался и побежал домой, спина и плечи его сильно болели.

Идя рядом с дядей Алексеем, Витька вспомнил, как он побежал от ребят, но это его не встревожило: все-таки он был один против четверых и двух из них успел хорошо стукнуть.

— Ну, что же там случилось, у твоего друга? — спросил дядя. — Пустяки, наверное?

— Да нет, дядя Алексей, не пустяки. С Поликарпом правда так получилось…

— Из-за чего же?

— Я не спросил у него… Но только никаких папирос он, конечно, у Крота не брал!

Дядя посмотрел на Витьку очень внимательно. А Витька еще долго укорял себя за Антона, пока прелесть летнего дня не стала решительно отвлекать его от тяжелых мыслей.

В ИНГУ!

Мать шла босиком, неся в руках завернутые в газету новые коричневые туфли на каблуках, ступала маленькими ногами по траве и рассказывала, как хорошо стоит Инга, какие там красивые озера и как весело было там работать и отдыхать. Схватив Витьку за руку, она легко, как девочка, сбежала с ним по крутому берегу к озерку, блеснувшему у дороги, и нарвала большой пучок дягилей. Мать, как букет, несла перед собой толстые зеленые стебли с разрезанными крупными листьями и вместе с Витькой лакомилась съедобной сердцевиной стеблей.

За деревней открылись луга с березовыми перелесками, а там, за холмом, дорога пошла среди необозримых полей пшеницы. Пшеница была рослая и густая, с крепким стеблем; желтеющие крупные ее колосья тесно сливались в сплошной колеблющийся ковер.

Все по этой дороге было хорошо знакомо Виктору: вот прошли крутую излучину Светлой, огибавшую круглый остров, и место это называлось «в кружке». Там, рассказывал он тете Лизе, было «страшно много малины», и она скоро поспеет. Вдали, в стороне от дороги, на правом, высоком берегу Светлой виднелся ровный ряд домов деревни Строковой. С холма открылась впереди синяя, манящая полоса тайги.

Отец и дядя Алексей всю дорогу сегодня шли вместе, дружно и весело разговаривая между собой. У Березового ключа напились чистой холодной воды. И, когда выходили из лощинки, отец сказал:

— Три года тут езжу, смотрю на эту вот березку — хорошие из нее выйдут вилы-тройчатки! Нынче придется ее срубить.

Не доходя километра до Инги, мать вымыла ноги в болотистой речке с темной водой, обулась и побежала вперед, размахивая свежей березовой веткой. А завидев издали над высокими зелеными березами гонкий шпиль сухой лиственницы, остановилась и, волнуясь, сказала:

— Вон, вон наше кладбище завиднелось!

Как и говорила мать, деревня Инга стояла на красивом месте. Сразу за огородами под высоким обрывом широким плесом текла река Светлая, белея песками на правом лесистом берегу. С другой стороны, за поскотиной, среди лугов, виднелось голубым кольцом прелестное озеро Таганайка, совершенно круглое, с большим низким островом посредине.

Поля вокруг Инги были широкие, гладкие. По густой пшенице виднелся кое-где засорявший ее осот. Мать сказала с укором:

— Подготовили бы пары получше — не было бы и осота.

Ей казалось, что на родных ей полях теперь все делается хуже, чем было при ней, когда она работала здесь сама.

— Ну как же тут весело было! — Она говорила про веселое, а глаза смотрели печально. — Всем народом идем, работаем, домой возвращаемся — песни поем…

Но, когда дорога подошла к берегу реки, мать опять развеселилась, сгребла Витьку в охапку, повалила его на мягкую траву и закричала, как маленькая:

— Держись, сынок!

На берегу Светлой их встретил дядя Филипп. Он подъехал на велосипеде, посадив на раму младшего сына Митюшку. Все уселись на траве отдохнуть. Митюшка все баловался, а дядя Филипп его еще и по голове гладил, как маленького.

— Встречать вас поехали, гости дорогие, — говорил он. — А после обеда хотите — коней наших покажу, а хотите — с бреднем поедем. Все в наших руках! — Положив велосипед на траву, он подошел к берегу.

— Филипп наш — любитель коней, — сказала мать. — Как ни трудно мы жили раньше, а конь у него был добрый. Он сам его выходил из жеребеночка малого. Себе откажет, а уж ему даст.

— Люблю! — подтвердил дядя Филипп. — Потому и конюхом работаю.

— Да я уж знаю, — улыбнулась тетя Лиза, — как вам тогда цыган говорил: «Век с конем не расстанешься!»

— А расстался же со своим Карим. — вздохнул дядя Филипп, — когда в колхоз вступал. Этому коню цены не было, только что не говорил.

— И по сей день жалеет, — улыбнулась мать, — что такого коня в колхоз отдать пришлось.

— Ты, Настя, этим не шути, — остановил ее отец. — Филипп с молодых лет такой: как решит, вовек не отступится, но сразу сердцем оторваться не может, жалеет, себя переламывает.

— Коня до слез жалел, — сказал дядя Филипп, — и нынче держу от него породу, за что колхозу и премию дали. Вот и Григорий живой из-за того коня.

— Мы уж вспоминали недавно, — сказал отец.

— Брат — мастер и на воде, — сказала мать. — С ним бродить поезжайте — залюбуетесь. Только я уж с вами ни за что не поеду.

— Что так? — спросил дядя Филипп.

— Воды боюсь… Случай-то какой был на днях у нас! — всплеснула руками мать. — Наташка, подружка Катина, тонула, а Катька наша кинулась ее спасать, да чуть сама не пропала. Вы разве не слыхали?

Дядя Филипп ответил, что у них в Инге об этом слышали и сильно хвалили Катю.

— Ох, и испугалась я: привел ее Матвей, губы у нее синие, волосы мокрые… «Мама, говорит, вы не пугайтесь, я Наташку вытаскивала». Я — плакать: «Дочка, как ты насмелилась? Страшно ведь тонуть». А она: «Тут, мама, о себе не думаешь. Да я и надеялась на себя». Платочком покрылась новым, да и пошли с Матвеем. А я после этого как на реку иду, меня всю бьет.

— Что говорить, я ведь тоже несколько лет воды боялся.

— Ох, Филипп, у тебя и вовсе случай был страшный! Расскажи-ка Лизе с Алексеем.

Дядя Филипп оглянулся.

— При Надежде никогда не рассказываю, — сказал он. — Ну, уж пока ее нет, расскажу, что ли… — Он сел на траву рядом со всеми и начал: — Вода у нас вёснами бывает большая. Наше озеро Таганайка от реки и образевалось: была круглая такая излучина, весной большая вода пробила себе новое русло, и постепенно нанесло песком перемычку, как у вас, Григорий, в старой Светлой-излучина эта от реки и отделилась. Во время паводка у Светлой большая сила воды образуется и главная струя бежит около деревни под обрывом. Аккурат мы на этом месте и сидим.

Той весной вода была, как в нынешнем году, большая Тут, под берегом у нас, течение было страшное и воду закручивало, как в омутах.

Я у себя во дворе что-то работал, когда закричали с реки: «Тонет, тонет!» И крик женский, такой пронзительный. …

Я как был кинулся к реке, бегу, и мне представляется — вроде женщина упала, а может — мужик.

Подбегаю — великая ширина воды передо мной… Женщина кричит мне: «Митюшка твой тонет, Митюшка!» А Митюшке четыре года было.

Смотрю с обрыва — воду подо мною вертит, и плавает на этой воде Митюшкина шапка… Силюсь разглядеть — не мелькнет ли хоть ручонка его? Нет, ничего не видать. Беда!

А женщины кричат: «Ниже, ниже по воде!» Глянул туда и вижу: несет его вода — он в полушубочке был и подпоясан; полы раскинулись по воде, и его так, стоймя, и уносит.

Я хотел было вплавь, но как-то смекнул, что берегом быстрее нагоню. Бегу, скидаю сапоги по дороге… Добегаю, а его уже затягивает, он ручонками взбрасывает… И опять мне в ум впало: если кинусь позади него, волной Митюшку захлестнет и еще ниже забросит, а там на мысу водоворот большой.

Кинулся перед ним, гляжу — уже нет его на воде… Я — нырять, руками в воде шарю: нет и нет! И вдруг наткнулся ногой… Однако это Митюшка! Нырнул, ухватил, щупаю — он!

Выплываю с ним, а самому едва можно держаться: студеная вода, весна. Меня уже от мыса отбрасывает. Зубы стиснул, борюсь… Выгребся, выполз на берег, Митюшку положил, сам пал, не шевелюсь. Народ Митюшку подхватил откачивать. А у него губенки сжаты были — с испуга, верно: он воды внутрь много-то не успел захватить. Слышу, задышал сынок!

Надежда бежит без ума, кричит: «Митя, Митя, Филипп Филипп!..» Слышу, а сам крикнуть не могу.

Увидела — грянулась оземь около нас. Потом давай Митюшку подымать… Меня уж народ повел. Дошли до избы как пьяные. Тут жена дяди Евстрата вина принесла бутылку; я выпил, Митюшку всего крепко растер — да на печь, И отогрелись.

— То-то ты, Филипп, всегда говоришь, что весенняя вода холоднее осенней, — помолчав, сказал отец. Видно, запомнил ты ее на всю жизнь.

— А как же! Года три воду видеть не мог: погляжу — Митюшка плывет… Да вот и балую его, даже чересчур, на свою шею.

Дядя Филипп встал, за ним поднялся дядя Алексей. Словно издали, Витька услышал — зовет Митя:

— Витюшка, да ты что, спишь, что ли?… Папаня, он не идет!

А Витьке виделось: бьет под берег тяжелая свинцовая вода, завертывается уловом, как в омуте, на воде плавает Митюшкина шапчонка, сам Митюшка плывет стоймя, в желтом полушубочке, и дядя Филипп, большой, без шапки, бежит по берегу, сбрасывая сапоги… Женщины кричат ему: «Ниже, ниже по воде!..» И тут же рядом видится ему: против их водоноса уходит под воду черная головка сестры…

До горячего, сжатого рассказа дяди Филиппа Витька почему-то и не задумывался о поступке Кати: ну, купались, ну, бросилась за Наташкой, дело-то не очень трудное, раз умеешь плавать. Витька ведь тоже мог бы справиться… Но что было бы, не сообрази дядя Филипп кинуться вперед перед Митюшкой или если бы Катя не успела подхватить Наташку? Все зависело от мгновенного их решения: маленько бы подумай они о себе: «Вдруг я пропаду?» — чуть задержись, и могло бы не быть ни Наташки, ни Митюшки вовсе никогда. Вот в чем главное. Они ведь людей спасали!

Витьке не раз приходилось слышать: только кто-нибудь припомнит бывший с ним случай, тут и другой расскажет такой же, пережитый им. Но как же все-таки удивительно, что самые обыкновенные люди, а так геройски поступают? Тут собираешься стать героем и не знаешь, куда бы только двинуться, за какое бы дело взяться, чтобы отличиться, а тут нате: и сестра и дядя — оба справились в такую трудную минуту…

— Идем же, идем, сынок! — подняла Витюшку мать. — Ишь, как задумался! И не слышит!

И Витька побежал за всеми.

— А как у вас, Филипп, с охотой? — спрашивал дядя. — Около Кедровки уток, я вижу, полно, да вот ружья у Григория нет. Конечно, сейчас еще рано…

— Так ты, Алексей, к открытию охоты ко мне приезжай; у меня два ружья, оба хорошие. Сибиряки плохое оружие не любят.

— Да, уж сибиряки такие, — с гордостью сказал Витька, думая о дяде и сестре, — это верно.

— А ты сам, Виктор, как себя считаешь? — спросил дядя Алексей.

— Я, дядя Алексей, сибиряк природный.

— Природный-то, может быть, — потрепал он Витьку по плечу. — А где у вас, Филипп, коренных сибиряков больше — в Инге?

— У нас в Инге много народу из ссыльных. Отец Степана Пермякова на Уральском заводе в девятьсот пятом году Фогеля, управляющего, убил. А наш с Настей дед в Воронежской губернии когда-то помещика поджег.

— Значит, ссыльные на политической основе?

— Именно. Мы с Настей как раз такие и есть — чистые сибиряки.

Жена дяди Филиппа, Надежда, и старший их сын, Степан, встретили гостей на крыльце. В избе было все непраздничному. Завтра всем в колхозе дали выходной по случаю окончания сеноуборки и открытия новой фермы. Большое ее длинное здание, блестя свежим тесом, стояло на берегу Светлой.

Мать подошла к окну и стала глядеть, как на улице собирались на гулянье девушки и парни.

— Разве раньше у нас так гуляли! — вздохнула она. — До войны у нас улицу народом запирало. А нынче одна молодежь.

Перед окнами лежала покрытая низкой зеленой травой улица с широкой наезженной дорогой посредине. По улице парами и группами проходили нарядные девушки и женщины, большинство в городских, по моде сшитых платьях. Словно чтобы дать время девушкам подождать их, немного погодя начали подходить молодые ребята. Среди них выделялись одетые в хорошие костюмы парни постарше, но таких было немного.

Мать, высунувшись в окно, смотрела на появлявшихся знакомых и, оборачиваясь в избу, говорила о них дяде Алексею:

— Вон Авдотья прошла, солдатка, муж у нее не вернулся. Мы с ней в один год замуж выходили, вместе в колхоз вступали. А высокий, в гимнастерке, — это Лыков Ванюшка, сродный мне брат. Смотри, здоровый нынче, а с войны вернулся раненый да больной. Как вспомнишь: тот убитый, тот без вести пропал… Ведь это же сибиряки наши, они в самых горячих местах стояли! А воя тезка моя, Настасья… Здравствуй, Настя!

— Это кто же с тобой? — громко спросила другая Настасья, скуластая, румяная, совсем не похожая на мать.

— Это деверь, мужа моего брат, Алексей. В гости приехал. А вот и сватья, жена его, Лизавета. Что это мало, Настя, нынче народу на улице?

Витька, наигравшись с Митюшкой, сидел у окна рядом с матерью. Ему все было хорошо, все нравилось.

Тетя Лиза сказала:

— Тебе, Настя, только кажется, что народу на улице мало. Меньше стало твоих подружек и ребят, с кем ты играла в детстве, работала и веселилась в юности, а ведь так-то народу немало.

И мать откликнулась:

— Верно, Лиза, верно. Молодежь наросла.

На улице действительно появлялось все больше молоденьких девушек и парней, и, конечно, матери все они должны были казаться девчонками и мальчишками: они выросли на ее глазах с пеленок. Теперь они составляли тот отдыхающий и веселящийся народ, центром которого бывала до войны сама мать Витьки. Война выхватила товарищей отца и мамкиных братьев, самый цвет деревни, оставив вдовами их жен. И сама мамка осунулась, побледнела, следы постоянной заботы о семье лежат на ее лице. Вот и горько ей не видеть товарищей своей юности. Это как если бы убили Антона, а Витька остался…

На душе у Витьки опять стало худо: как мог он в последнюю встречу с Антоном хоть на секунду подумать о друге плохо? Пусть Антон и не помнит глупых его слов, Витька никак не может простить их себе. И бьют они самого Витьку, потому что слова эти выразили пусть мимолетную, но все же собственную его мысль.

Между тем около окна Филипповой избы образовался круг, и молодой парень, заглянув в окно, попросил у Филиппа его гармонь.

— Вот и хорошо, а то девки томились, томились с самого обеда, — сказала тетка Надежда.

— Эх, не будь бы этого, — Филипп пошевелил первым и пятым пальцами, оставшимися после ранения на искалеченной его левой руке, — поиграл бы и сам!

Он передал гармонь в окно, и парень, проиграв какое-то разливистое вступление, сразу развернул плясовую. Витька уселся против открытого окна рядом с дядей Алексеем и смотрел, как девчата одна за другой вступали в круг, делали выходку и плыли, как бы не замечая, что ноги их то становятся вместе каблучками, то летят вперед, пересекая дорогу одна другой. Парни стояли отдельно и делали вид, что совсем не интересуются девичьей пляской.

Витька не раз видел все это у себя в Кедровке, и его удивило, с каким интересом наблюдали за пляской дядя и тетка. Неужели в Москве совсем не пляшут? Он тихонько спросил об этом дядю Алексея, и тот ответил, что и в Москве пляшут.

Теплый и влажный вечер стоял на дворе. Комары вились над танцующими и влетали в открытое окно избы.

— У нас до Петрова дня комаров не бьют, — сказал Митя, глядя на Витьку круглыми, как у тетки Надежды, глазами. — Ты одного убьешь, а их целое сито прибавится. А бьют после Петрова дня: тогда одного убьешь — сито комаров убавится.

— Это все неправда, — снисходительно, как старший, возразил Витька, хотя и сам этому верил. Но надо было показать себя: — Это сказки.

— А мамка говорит, что это верно…

— Это, конечно, сказки, — сказала тетя Лиза, — но в них много справедливого: до середины лета комар все прибавляется, и, сколько ни бей, его словно ситом подсыпает. А убавляется он тоже ситами, но, конечно, не потому, что кто-нибудь одного убьет. Просто комару приходит время пропадать.

Тетка Надежда одобрительно посмотрела на тетю Лизу.

— А тогда будет мошка! — пообещал Витька. — А после нее еще дымовая мошка: мы зовем ее «мокрец».

Пришел настоящий гармонист, Федя Лапкин; он всегда играл в клубе, и, завидев его, круг раздался и пропустил Федю на удобное место, под самым окном.

— Казан с куревом выносите, — сказала тетка Надежда, — нынче комара богато.

Но, хотя и вынесли курево и белый дым потянулся по улице, комары гудели все сильнее, и танцующие девчата отмахивались руками. Сзади гармониста поместился парнишка в старой пыжиковой ушанке. Защитив таким образом собственные уши, он заботливо и непрерывно обтирал платочком шею гармониста, старательно проводя за его ушами, как Витьке было известно, самым уязвимым местам. Гармонист непрерывно переходил от плясовой «Подгорной» к сибирской полечке и кадрили, и непрерывно против окна кружились и распадались пары. Давно вызывали какого-то Гришу, и наконец Витька увидел, что в круг вышел небольшой, крепко сбитый парень с черными, красиво очерченными бровями, обошел, как на прогулочке, круг и вызвал себе товарища, такого же молодого, в белой рубашке.

Тот как раз курил. Не бросая папиросы, только отведя руку с огоньком в сторону, он легко двинулся вперед и, к полному восхищению Витьки, тети Лизы и дяди Алексея, грациозно прошел по кругу, наклонился, уронив на лоб соломенный чуб, поднял одну ногу, посмотрел на нее, показал ее окружающим сбоку и с носка, потом так же осмотрел другую и, пожав плечами, поклонился.

— Извиняется, что в тапочках! — сказала тетка Надежда. — Обутки не праздничные.

Вызвавший его Гриша чуть-чуть шевельнул бархатными бровями, склонив голову и будто раздумывая о чем-то, пошел вразвалочку по кругу… и вдруг подскочил, хлопнул руками по коленям и бешено полетел, то выпрямляясь, как свечечка, то почти падая, легко касаясь руками земли и с новой силой взлетая вновь. Витька весь подался вперед, ему казалось, что это он сам так летит в танце, это его сильное и послушное тело о чем-то рассказывает людям, передавая всю удаль Витькиного сердца…

Когда Гриша остановился, снова вышел извинившийся за тапочки танцор. На этот раз он пронес свое легкое тело, не качнув плечом, держа прямо голову, но ноги его в это время производили быстрое круговое движение так, что казалось, они кружатся, как волчок. Смех и поощрительные возгласы стоявших вокруг показали, что эта фигура не из легких.

И снова и снова плясал он и его товарищ, а дядя Алексей смотрел и смотрел, и когда Витька заглянул в его лицо то заметил, что он смотрит не только на танцующих. Витька посмотрел туда, куда был направлен взгляд дяди Алексея, и увидел звезду на посиневшем небе. Она стояла высоко над избами с темными стеклами, над изгородью, за которой был виден зеленый луг, уходивший к реке, и зубчатый край леса за рекой. Уже наступил вечер, и Витька заметил, что трава на улице стала темно, зеленой, и одежды женщин, гуляющих по улице, словно приобрели новые, густые оттенки; красный и синий цвета стали неярки и особенно хороши.

Он все смотрел и смотрел на улицу, пока глаза его не стали слипаться. «Витюшка заснул», — сказал кто-то. Он услышал, ответил, что совсем не заснул, увидел худощавое лицо дяди Алексея с ласковыми глазами, бледное, с морщинками у глаз лицо матери, увидел отца, дымящего махоркой. Все было такое родное, что Витька почувствовал себя совсем дома. Он встал, перешел избу и прилег на широкую деревянную кровать, где уже спал Митюшка, и тотчас уснул.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Проснулся он, как ему показалось, поздно ночью. В избе было темно, только десятилинейная лампа горела на столе, освещая склоненные над столом головы дяди Алексея, отца, солдатские усы и широкие плечи дяди Филиппа и чье-то как будто знакомое, видимое сейчас сбоку лицо с крупными чертами. Приглядевшись, Витька узнал Сергея Ивановича, бригадира второй тракторной бригады и парторга их колхоза «Рассвет». Окно за ним казалось сизо-голубым — светала уже утренняя зорька. Тетка Надежда, прикорнув на постели в ногах у Витьки, сладко спала.

«Вот до каких пор гуляют! — подумал Витька. — Откуда это дядя Сергей Иванович взялся?.Он привстал, поискал глазами мать и не нашел ее. Тетка Надеждa почему-то сразу догадалась, кто нужен Витьке, и сказала сонным голосом:

— Спи, спи! Мать в горнице уснула, не трожь ее. И тетя Лиза там легла.

И Витька лег, но сон не приходил. Он увидел, как Сергей Иванович подошел к самовару, стоявшему на скамье, налил себе стакан чая и, взглянув на Витьку, вернулся к столу. На загорелом его лице, казавшемся издали молодым Витька разглядел много морщин.

«Оказывается, дядя-то Сергеи Иванович немолодой — подумал Витька. — А как он всегда шутит с ребятами!»

— Что же ты чай наливаешь? — спросил дядя Филипп. — Может, еще по маленькой выпьем?

Он достал из шкафчика непочатую еще бутылку водки и, посмотрев на ярлык, сказал:

— Это, извините, уже не «Столичная», какую ты, Алексей, принес для свиданьица. И где только ты ее достал? С полгода у нас ее не было, это же редкость! Неужели из Москвы вез?

— У Поликарпа взял. Он специально за ней домой сбегал. Уважительный… подхалим.

— Ну и Поликарп! Полгода бутылку вина бережет. Неужто случая не было распить?

— А с кем ему пить? Кто к нему ходит? — ответил отец.

— Ну, зато у нас с тобой случай самый подходящий!

Дядя Филипп переставил пустые тарелки на шесток, принес из чулана свежие пироги, студень и вынул из печки чугунную сковородку с жареными карасями.

— Куда, куда? — воскликнул дядя Алексей.

— Это мое дело, хозяйское…

Витька повернулся к стене, где на картине у кровати летели толстые крылатенькие ребятишки: ему показалось, что он окончательно пробудился… Но, когда он снова открыл глаза, взрослые спорили о чем-то непонятном.

Дядя Филипп, налегая на стол и отодвигая перед собой тарелки с закуской, большой своей рукой старался достать плечо Сергея Ивановича и просил его послушать, о чем он говорит. А взволнованный Сергей Иванович отводил руку дяди Филиппа и настойчиво повторял, что он ошибается.

— Да в чем я ошибаюсь? Ты скажи, в чем?

— Ты считаешь: мешки с зерном в избе — вот и все! И, значит, живем мы теперь вполне хорошо…

— Неужто плохо? Три килограмма авансом на трудодень — плохо?

— Да пойми ты — относиться-то к этим мешкам можно по-разному.

Разговор, видно, был серьезный: Сергей Иванович не просто хотел переспорить в чем-то дядю Филиппа, а старательно растолковывал ему немного ворчливым, но без тени раздражения голосом.

— А их не было у нас в избах, мешков-то! — горестно крикнул наконец дядя Филипп и, качая над столом большой своей головой, стал вспоминать, как в пятьдесят втором году прекрасное зерно на полях попало под дожди и, конечно, столбы на токах — токов-то не успели закрыть! — его ничуть не спасали. — Вот какая была картина, коли помнишь!

Витька эту картину тоже помнил: тогда на полях зерно, насыпанное огромной кучей, у земли проросло и ростки спутались, как войлок, — беловатые такие росточки.

И ведь сколько же говорили об этих крытых токах! Не только взрослым, а даже Витьке с Антоном видно было, что осенью зерно необходимо беречь от дождя, надо его держать под крышей. Нет! Вкопают шесть столбов, нарубят берез толщиной в оглоблю и накроют ими крышу, сквозь которую и солнышко светит, и дождь льется потоками! Уж отец ли не говорил о токах? А все напрасно. Оттого-то мать и сердилась, когда отец спорил со старым председателем, и выговаривала ему, что дела не поправишь, а только жизнь себе испортишь… Не лезь вперед людей!

— Тогда у нас проросло и сгнило не меньше пятисот центнеров! — гневно укорил Кого-то виноватого дядя Филипп. — С государством рассчитались, а себе на трудодень получать было нечего. Разве теперь это может быть? Сколько в прошлом году получили на трудодень? Пять килограммов! Вот они, мешки-то! Что же нам еще нужно?

Это были все те же разговоры взрослых, которые Витька привык слышать постоянно и в своей избе, когда отец рассказывал матери о том, почему в этом году запаздывают с посевной или с уборочной и кто в этом виноват. Когда бы и где бы ни встречались взрослые, всегда им надо было что-нибудь обсудить, что-то пожелать, кого-то обвинить в плохом отношении к работе. Люди беспокоились всегда, они спорили иной раз и о своем собственном деле, но чаще всего это были беседы и споры о хлебе, который они выращивают, о том, что надо хорошо «довести до дела» их общий труд в поле, увидеть его исполненным. Всегда они «болели» за свой труд, горячились, упоминая то МТС, то район, то ругая председателя, то строителей дорог, которые не поспевают наладить мосты и транспорт. Взрослым всегда хотелось окружить эти спеющие хлеба такой заботой, чтобы их прекрасный хлеб не был потерян, чтобы весь его собрать в закрома.

Но для этого всегда надо было что-нибудь преодолевать или с кем-нибудь воевать: с природой или с людьми…

Горестный тон густого доброго голоса дяди Филиппа, полный волнения и укоризны, когда он говорил о потерянном из-за нерадивости хлебе, сегодня просто взял Витьку за душу: никогда раньше не понимал он всей остроты этой «болезни» за свой труд взрослых, бородатых, сильных людей, которым, кажется, ничего не стоило бы поднять, перевернуть любую тяжесть.

Витька понял это не только умом, он просто увидел перед глазами те поля, по которым они недавно проезжали с отцом, и снова почувствовал ту великую связь земли и человека, которая открылась ему там, на крыше тока. И ему был так же дорог этот хлеб на полях. «Грешно, — говорил Илья Прокопьевич, — не убрать вовремя такой хлеб, не укрыть его, не просушить…» Конечно же, грешно!

Но ведь, значит, убирали же хорошо в прошлом году, если появились в избах колхозников мешки с пшеницей, и сам дядя Филипп говорит, что теперь не может быть таких потерь, как было раньше. О чем же тут спорить? Нет, Витьке все-таки было не совсем понятно, чем Сергей Иванович еще недоволен.

— Чем ты еще недоволен? — продолжал взволнованно спрашивать дядя Филипп. — Мешки с зерном так и так работают, теперь уж бригадир не стучит на работу, сами идут…

И тут Сергей Иванович ответил, что идут, конечно, но не все правильно понимают, что идти-то работать надо, думая не только о мешках в своей избе, в своем хозяйстве, думать надо о большом своем доме — колхозе. Время сейчас такое, когда все наше колхозное хозяйство двинулось на крутой подъем. И, если дядя Филипп видит в мешках зерна только свою личную выгоду и забывает общественную, это неправильно…

— А кто тебе сказал, что я только о личной выгоде болею? — снова крикнул дядя Филипп.

И Сергеи Иванович засмеялся.

— Тебя-то я хорошо знаю, — сказал он, — но говорить нам о чем надо? Чтобы не бросали люди работу как только получат большую выдачу на трудодни, не устремлялись бы только на свои огороды, а доводили бы сельскохозяйственный год до конца.

— Не думаешь ли ты снова убеждать народ, как было при вступлении в колхоз?

— Именно так и думаю. Убеждать еще многих надо… — Сергей Иванович хитро подмигнул. — так же, как тебя сейчас убеждал, Филиппушка.

Отец и дядя Алексей засмеялись.

— Да ну вас к лешему! Чего привязались? — тоже смеясь, отговаривался дядя Филипп.

Сергей Иванович сказал серьезно, будто сводя в одно весь разговор:

— Нелегко еще добиться вполне сознательного отношения колхозника к общему хозяйству, чтобы он болел за него, как за свое собственное. Нужен нам свой, колхозный патриотизм.

Эти слова Сергея Ивановича Витька не совсем понял и решил, что еще расспросит о них дядю Алексея.

Что людей еще надо убеждать, Витьке было знакомо: сколько раз бригадир дядя Морозов жаловался матери, что с женщинами сладу нет: никак не выгонишь на работу. Ходишь, застукиваешь в окно, убеждаешь ее, а она отвечает: «Сейчас пойду, вот только ребятишек накормлю». И хвалил мать, что у нее всегда колхозный хлеб испечен вовремя да еще и квасом людей напоит. «Славно в жару подойти к тебе под окошко, выпить кружечку. Сознательная ты, Настя», — говорил Морозов,

Но последнее дело — убеждать человека делать то, о чем он и сам знает. Вог он, Виктор, придет из школы, все уроки сделает, а уж потом побежит на улицу… При этой мысли Витьке почудился голос отца: «Сколько раз говорить тебе, Виктор: сделай уроки, а потом гуляй». Отец действительно так говаривал, но когда — Витька вспомнить не мог. Те разы, когда он садился делать уроки, он хорошо помнил, а те, когда отец его «убеждал», не припоминались. Вот так штука! Почему человеку всегда кажется, что он делает все, как надо, а со стороны поглядеть — не все-то он делает, как надо. Вот и приходится «убеждать» такого человека.

Пока Витька раздумывал, разговор взрослых переменился.

— …Мы все хотим, — говорил дядя Алексей, — добиться от человека сознательного отношения к обществу, но к самому человеку мы еще не всегда внимательно относимся. Поломается машина — мы ищем виновного, а вот о неисправности в жизни человека — поломается, — мы скажем; сам виноват! А как, что случилось, что довело человека, в этом не разбираемся.

— Почему ты так думаешь? — ответил отец. — Разбираемся и чиним…

— Постой-ка, брат, — сказал дядя Алексей, вглядываясь в сторону кровати и как бы желая убедиться в том, спит ли Виктор, — я весь день сегодня вот о чем думаю. Сынишка Николая Ломова, говорят, руку вашему Поликарпу прокусил. За что — не будем доискиваться. И вот он (Витька понял, что дядя указал на него), несмотря на то, что мать ему не раз запрещала водиться с этим пареньком, первым делом побежал к нему. В чем же тут дело? Парень виноват, а товарищ спешит к нему. Зачем? Может быть, разобраться, в чем дело. Может быть, сомневается в вине товарища. Кто знает? Но таково душевное движение мальчика: быть с товарищем и в беде. Даже если он ошибся и товарищ действительно виноват, это душевное движение не лишне ни ему самому, ни товарищу. А у нас бывает: провинился человек, и мы от него отшатываемся, ждем, пока разберутся. Как будто есть какая-то норма отношения к человеку, одинаковая на все случаи. А это и есть равнодушие.

Дядя Алексей встал и прошелся по избе. Потом снова сел и сказал как-то чудно:

— Норму выработки для трактора можно вывесить на стенку и ею руководствоваться, а норму отношения к человеку нельзя подчинять расписанию.

— Это ты не меня ли обвиняешь, Алексей? — спросил отец.

— Не совсем. Я же слышал, как ты разрешил Виктору сбегать к товарищу. Значит, ты его движение одобрил, но как ты сам на Ломова смотришь, я еще не знаю.

— Что он не вор, я в этом уверен, — ответил отец, — я это тебе и сейчас скажу. Но как председатель ревизионной комиссии я же должен был передать это дело в район.

— И выходит, что акт вы составили правильно. А вот что же сделано вами для защиты Ломова как человека? В район вы этот акт передали, а достаточно ли там знают Ломова? Следовало бы подумать об этом вашей партийной организации. Как, Сергей Иванович?

— У нас люди говорят, что не Ломов поживился на этом деле, — сказал дядя Филипп. — Ты и сам, Гриша, так считаешь. Вот же не арестовали его, значит, в районе про него, может быть, знают больше, чем мы думаем.

— Чтобы судить о человеке, надо знать его не только по работе, но и семейную его жизнь, — сказал дядя Алексей. — С этой стороны Ломов вам, конечно, лучше известен. Я вот знаю Ломова по фронту, и мне трудно поверить, что он мог превратиться в растратчика. Что он ошибся, доверившись худому человеку, это еще допустимо… А не может быть, что в районе кто-нибудь и воспользовался его доверием?

— Чего уж тут — в районе! — Дядя Филипп махнул рукой. — Тут, гляди, нет ли чего со стороны продавца! Уж больно ловок, шельма! — Эти слова дяди Филипп произнес как бы с удивлением. — Недаром он прежде приказчиком у Сытова служил. По тогдашнему времени не стал бы такой богатей у себя в лавке простака держать.

— Конечно, люди многое видят, — сказал отец, — да ведь уличить-то человека никак нельзя. Сам Ломов говорит: продавца не виню ни в чем. За товары, за ценности материальные в сельпо отвечают продавец Поликарп и экспедитор Ломов. Но Поликарп при проверке представил все оправдательные документы, по бумагам у него все в порядке. А у Ломова документы в беспорядке, многих он даже и найти не мог. Говорит, что недостающие накладные он передавал Кротикову при директоре маслозавода. Спрашиваем директора Малинина — ты, Алеша, его у меня видел, — отвечает: «Такого случая не припомню». Как ни смотри, по документам все против Ломова сходится. Но, — голос отца необычно поднялся, и Витька понял, что он волнуется, — дело это у меня из головы не выходит, болею я за Николая.

И стукнул кулаком по столу, как будто добавил: «Болею, а что сделаешь?»

— Верю, что болеешь, — поддержал дядя Филипп. — Вот ты, Алексей Васильич, говоришь: бороться за каждого человека. В молодости нашей такое ли бывало! Спроси вот Гришу…

Тетка Надежда прошла через избу — доить корову. Витька встал и подошел к столу.

— Да, да, видно, уже утро! — обернулся к нему Сергей Иванович, сейчас похожий лицом на украинского поэта Шевченко в молодости; портрет этот Витька видел в книге «Кобзарь». — Ребята встают. Вот как взрослые погуляли! Рано мы тебя разбудили.

— Нет, дядя Сергей, я уже давно проснулся, — бодро ответил Витька.

— Ну, «давно»!.. Спал крепчайшим образом.

— Нет, не спал, Я слышал, как вы назвали «патриотизм».

— А понял, что это за штука? — усмехнулся Сергей Иванович.

Витька отрицательно покачал головой:

— Не понял. Скажите, Сергей Иванович…

— А ну, иди сюда. Погляди в окно.

За окном лежала пустая сейчас улица, готовая вот-вот ожить: со дворов доносилось мычание, где-то бисерно звенело молоко по ведру — женщина собиралась выгонять корову. Слышалось — посвистывает какая-то пичуга. И розоватое небо над улицей, безмерно просторное, набирает цвет, густеет.

— Нравится тебе все это?

Витьке не надо было растолковывать, он радостно закивал головой, что означало: нравится.

— Любовь к своей стране начинается для человека с того уголка земли, где топали его детские босые ноги. Понятно тебе? — спросил Сергей Иванович, и Витька снова кивнул. — А потом, когда ты пойдешь в жизнь, ух как расширяется твое чувство родины! Но этот уголок земли навсегда остается в сердце. Это и есть патриотизм.

Из горницы, розовая после сна, вышла мать, посмотрела на Витьку, на сидящих за столом и засмеялась:

— День да ночь — и сутки прочь!

— А вот он — чем не будущий тракторист? — Сергей Иванович погладил Витьку по гладко остриженной голове всматриваясь в его глаза и, видно, находя в них что-то нужное и дорогое ему: — У-y, лобастенький паренек… Хочешь на тракторе работать?

— А чего трактор? — ответил Витька. — Трактор — машина обыкновенная. Еще комбайн — это да!

— Вот так сказал! — воскликнула мать, всплеснув руками. — Мы таких-то обыкновенных никогда ране в глаза не видели. А он — «обыкновенная машина»!..

— Да, вот ведь какое дело! — усмехнулся Сергей Иванович. — Погляди-ка, Григорий, какова ступенечка перед нами: с чем ты в колхоз шел и с чем твой сын в жизнь пойдет…

— Да, ступенька немалая! — согласился отец.

За окном стояло уже светлое утро, розовые облачка поднимались высоко в чистое небо: солнце восходило.

ОТЕЦ

Из Инги вернулись к вечеру. Как только все вошли на свой двор, прибежала тетка Матрена жаловаться: Федя вместе с его двоюродным братом Егоркой ловили кур в петельку и чуть не задушили «насовсем» ее петуха.

— Федька ему голос повредил, — причитала Матрена, — он и не поет вовсе, а хрипит! И ничего не ест.

И, хотя Федя был действительно виноват, Витька с ненавистью слушал ее визгливый голос: всегда от нее слышишь только плохое! Столько интересного было в Инге, и вдруг дома их встречают такой шум и крик!..

— Федька, поди сюда, — сказал отец, — и расскажи, в чем было дело.

Федя спокойно подошел и остановился перед отцом.

— Ремень возьми, Григорий Васильевич, а не спрашивай! — закричала Матрена, но отец остановил ее.

— Мы, папа… то есть я, папа, — поправился Федя с выражением полного доверия к отцу, — я сделал из веревки петельку и приладил ее на огороде, там, где в загородке лазейка…

— Я лазейки все заделал, — сказал Витька.

— Да, «заделал»! Ихний поросенок, — Федя указал на тетку Матрену, — опять все развалил. Он ведь как? Он по капусте, как плугом, пашет, все изрыл… и горошек тоже…

— Неужели капусту? — испугалась мать и побежала на огород.

— Вот я и думал его поймать — у него же шея толстая, он же не задушится, — сказал Федя, ласковым своим, доверчивым тоном опровергая хотя бы самый крошечный умысел против тетки Мотькиного петуха. — Да, папа? Он же не задушится?

— Но зачем тебе было ловить поросенка? Загородил бы лазейку, и дело с концом. — Отец отвернулся, взял с подоконника спички и стал закуривать, но Витька понял: он это сделал, чтобы скрыть улыбку.

— А я хотел поросенка к нам в сарай загнать, пусть бы он посидел: не стал бы бегать по чужим огородам…

Витька ясно видел всю бесполезность Федькиной затеи. По своему богатому опыту он знал, что поросенка такими мерами озорничать не отучишь.

— Вздул бы его — тогда, может, он не полез бы в другой раз, — посоветовал он Феде.

— Ага! Я и думал вздуть, да ведь он визжать станет. Мне бы от тетки Матрены так за него попало…

— Ну и что же, — прервал отец откровенный Федин рассказ: — ладили поймать поросенка, а попал петух?

— А попал петух! — с искренним изумлением сказал Федя. — Я сказал Егорке, чтобы он гнал поросенка к петельке, он и погнал. А петух как-то увязался. И, когда Егорка стал махать веткой, он полетел вперед поросенка и влетел в петельку: петелька и затянулась… Ты чего, Витька, смеешься?… Ну, папа, пускай Витька не смеется! Ну, я рассказывать не буду!

— Ладно, — сказал отец, — дело ясное. Чтоб это было в последний раз! Понятно?

— Понятно, папа, — сказал Федя. — Я и сам больше не стал бы, мне петуха жалко очень, я сразу же его отпустил. … И он не оттого охрип — он раньше хрипел.

Вошла мать и сказала, что капусты много помятой, но неизвестно, поросенок ли виноват или это ребята помяли, спасая петуха. Мать очень жалела капусту — не дождешься, чтобы отец поправил загородку! — а отец сказал:

— Я тебе много раз говорил, что огород — раз ты хочешь большой оставлять — твое дело, я о нем не болею.

— Ладно уж! — засмеялась мать. — Сам-то небось в моем огороде каждый год табаком две большие гряды занимаешь. А я работы не боюсь не то, что другие…

И Витьке показалось, что мать взглянула на него.

— Так ведь я советовал тебе уменьшить огород, руки же он тебе связывает.

— Пойдем, Мотя, — сказала мать. — У твоего петуха, наверное, типун, я типун лечить умею.

Тетка Матрена, наобещав Феде всяких неприятностей в ближайшем и отдаленном будущем, ушла с матерью.

— Вот бы кому типун на язык! — сказал Виктор, но отец взглянул строго в его сторону, и он замолчал.

Федя побежал во двор, а Витька взял со стола привезенную ему в подарок дядей Алексеем книгу стихов Некрасова; стихи Витька всегда любил — они очень хорошо читались.

Мать скоро вернулась возбужденная и сразу же стала быстро объяснять отцу:

— Ну, с петухом я так и знала — типун! Я сняла его, завтра все пройдет… А теперь я тебе скажу! Ой, Гриша, Тимошин-то одурел — хочет разводить породу от Мотиных поросят! Сегодня утром нарочно приехал за Мотиным поросенком.

— Что ты, Настя? Какую породу можно развести от ихних свиней?

— Но ведь он для того и привез из Глызовского большущего, доброго такого поросенка и сейчас у меня на глазах переменил его на Матрениного, совсем заморыша. «Я — говорит — хочу разводить породу. Я вам, Матрена Сидоровна, и еще одного доставлю на обмен». Пойди, Гриша, скажи, что у нас поросята лучше, чем у Матрены. Пусть того, другого, поросенка он нам сменяет.

— Оставь, Настя! — сказал отец.

Витьке хотелось немедленно побежать посмотреть на нового поросенка — тетки Мотькины поросят, худые, на высоких ногах, были ему хорошо известны, — но его остановило выражение голоса отца.

— «Оставь, оставь»! — закричала мать, обернув к отцу пылающее гневом лицо. — Ты всегда к своему дому, как к чужому. Я ведь не прошу, чтобы ты что-нибудь лишнее против людей себе выписал или принес. Ты же меня знаешь — мне чужого крошки не надо. Но что худого, если человек не понимает, а ты ему посоветуешь? Мотины же совсем беспородные. Пусть Тимошин лучше нашего поросенка на обмен возьмет. Наш еще молоденький, но он хорошей породы, не хуже тимошинского будет, как вырастет. Большого же нам легче на мясо растить. Ты хоть и деньгами приплати…

Мать говорила необычно быстро. Витька подумал, что ей, наверное, уж очень захотелось иметь большого поросенка, если она так взволновалась.

— Поросенка я менять не буду, — отец смотрел прямо перед собой, — и тебе не велю. Тем более с Тимошиным. От работы в колхозе увиливает, а при любом удобном случае норовит на базар с разными торговыми делами. Зря не трать слов: я, Настя, тебе в это дело вмешиваться не позволю.

Но мать не унималась.

— Я уже не маленькая, чтобы мне не позволить! — опять крикнула она. — Пятеро детей ращу, медаль за материнство имею, а ты все учишь!

Какой же несчастный выдался нынче день! Отец, и мать редко ссорились между собой, Витька и не помнил, когда это было. А тут, после такого прекрасного дня, когда все были особенно дружны, так хорошо разговаривали друг с другом, — и вдруг ссора! Ну, уж позволил бы отец сменять этого несчастного поросенка, раз дядя Тимошин сам затеял такую невыгодную для него мену!

Но тут отец обернулся к матери и сказал раздельно и серьезно:

— Настя! У меня в распоряжении нет лошади, как у председателя сельсовета, поэтому мне большого поросенка, чтобы менять на моего пропастинку, не принесут. А если бы и принесли, я бы этим поросенком Тимошину в рожу сунул! Поняла?

И мать вдруг затихла. Она постояла молча, потом подошла, села рядом с отцом на лавку и заглянула ему в лицо.

— Так ты думаешь, отец, Тимошин это из корысти затеял?

— Мать! — Так называл ее отец в особенно хорошие минуты, — Вспомни, как ты мне про Душину, секретаря сельсовета, рассказывала, с которой ты во время войны воевала. Ведь это одно и то же, только та от вас «подарки» брала прямо, а Тимошин затеял «мену»… Ты в каждом отдельном случае все понимаешь, а как подальше протянуть — так и сообразить не можешь.

— Да что ты, Гриша! — тихо сказала мать, — я подумала — он из уважения меняет.

— Ни о чем ты не подумала, — ласково сказал отец. — Ты прибежала под впечатлением этой мены, а подумать-то и надо было. И кое-что могло бы тебя навести на мысль: ведь уже разбирали один раз дело о подачках. Помнишь, в прошлом году Матрена приняла мешок гречки, а Леонтий чуть партбилет на стол не положил… Вот Витька и тот, верно, понимает!

— Я, папа, очень хорошо понимаю, — с готовностью отозвался Витька. — Тимошину, наверное, надо на сельсоветском коне перевезти те дрова, которые у него запасены в березовом лесу, их там шут знает сколько!

Витька хотел добавить, что и он сначала не понял, а сейчас-то, уж конечно, понимает, из какого «уважения» меняет дядя Тимошин поросенка, но отец прервал его:

— Хватит, Витя, рассуждаешь слишком уж много!

И Витька, не успев развить свою мысль, замолчал.

В это время во дворе кто-то спросил: «Отец дома? Мне бы хомут надо». Послышались шаги на крыльце, и в избу вошел конюх Павел, молодой еще на вид, но лишившийся «а войне левой руки. Он поздоровался, и отец сказал:

— Поди, Витя, возьми в кладовой хомут и постромки: я их туда занес. И уздечку отдай.

Витька с Павлом прошли в кладовую. Дядя Алексей спускался с подызбицы, где у них с тетей Лизой было все устроено, как в горнице, и даже на столике всегда стоял принесенный Витькой или Катей букет цветов.

— Ну, как гостите у нас? — спросил, увидев его, Павел.

Чувство уважения и дружбы услышал Витька в голосе Павла. И дядя Алексей это услышал.

— Спасибо! — ответил он здороваясь. — Я все хотел спросить, Павел: где вам пришлось воевать?

— Под самым Сталинградом был… А про вас я от Григория Васильевича много слышал. Вам тоже досталось. Хорошо, что счастливо обошлось. — И, не желая, чтобы поняли, будто он сравнивает: вам счастливо, а мне несчастливо, — тронул пустой свои левый рукав, заложенный за пояс. — И я вполне рабочий человек. Без левой руки жить можно. Я приноровился, работаю конюхом в колхозе.

Витька поднял хомут с пола и подал Павлу, а тот набросил на плечо шлею и уздечку, взял здоровой рукой хомут и пошел.

Дядя Алексей проводил его глазами.

— Да… не жалуется. Молодец! — сказал он, входя в избу.

— Ну, прекрасный же человек, — ответил отец, — работает конюхом и учится на заочном: думает быть агрономом. Не хочет от жизни отставать.

— Ох, господи, — вздохнула мать, — какая страсть эта война! Нет, ничего мы не забыли, еще все раны живые, а уж опять на нас грозятся войной! Наверное, те люди ничего не испытали, нет у них перед глазами таких вот молоденьких да покалеченных…

— И не забывай, Настя, живые раны войны, — ласково сказал отец, — вот и не ошибешься.

— О чем у вас разговор? — спросил дядя Алексей.

— Да видишь ли, брат, есть еще у нас здесь люди, которые для своего благополучия и взятку дать не постесняются. Дают, конечно, потому, что другие берут. Вот я и предупреждаю Настю от таких людей.

Витька снова взял со стола книгу; ему не очень хотелось читать, но идти куда-нибудь тоже расхотелось.

— Я пойду к вам на подызбицу, дядя Алексей, почитаю? — спросил Виктор.

— Иди, пожалуйста.

Забравшись наверх, Виктор уселся поудобнее и положил перед собой книгу.

Две доски на углу крыши разошлись и образовали широкое треугольное окно. В него было видно огромное синее пространство неба и под этим высоким небом — теперь густо заполненные зеленью огороды.

Хорошо было сидеть так, никуда не спеша, ни о каком деле не заботясь. Витька и не заметил, как мысли побежали в его голове.

Нет, в самом деле, как это мать поверила дяде Тимошину? Он, Витька, еще парнишка, а не так прост. Когда тетя Лиза слушает всякие россказни об охоте и рыбной ловле, он всегда спрашивает: «И вы этому верите, тетя Лиза?» Витьку не проведешь! Витька и позабыл, что он и сам сначала не понял, в чем тут дело; теперь ему казалось, что он-то давно знал, какой хитрец этот Тимошин! Хорошо, что отец все может объяснить.

Виктор никогда не думал о том, какой человек его отец; он был отец, это и было главное. То, что он был учетчиком тракторной бригады, что отца звали Григорием Васильевичем, Витьки касалось меньше, чем короткое слово: отец. Отец — было особенное звание человека, знавшего все о Витьке и для Витьки в прошлом, настоящем и будущем. Отец учил его быть честным, прямым, быть товарищем в пионерском отряде, слушаться матери, не обижать сестру, хорошо готовить уроки, не встревать в разговоры старших, не ругаться.

Правда, Витька слушал замечания отца не для того, чтобы сразу же начать применять их и воспитывать в себе эти прекрасные качества: многовато их все-таки было! В его душе таилась уверенность, что он и так обладает большинством из них: он воображал себя смелым и прямым, хорошим товарищем, что и говорить, это был удобный угол зрения! Но отец говорил так, что его нельзя было не слушать.

В представлении Витьки отец был всегда таким, как сейчас: старшим в семье, спокойным, сдержанным человеком с тихим голосом, но голос отца становился твердым, когда он «приказывал». Витьке и в голову не приходило, что отец мог быть когда-нибудь несправедливым, непрямым нечестным с людьми; он привык, что его отца все уважали. Куда бы Витька ни прибегал за ним: в сельсовет ли, на заседание правления колхоза, в МТС, всюду прислушивались к его спокойному голосу. Поэтому Витьку ничуть не удивило, что мать так быстро согласилась с отцом.

Отец говорил все прямо в глаза. И, хотя сначала иной раз с ним и не соглашались, выходило-таки по его,… Витька не раз убеждался, что прямо высказанное недовольство действует вернее и не оставляет обиды между людьми. А когда ругают за глаза — эго уж он знает то своему опыту, — можно наговорить такого, чего вовсе и не было!

А откуда все это взялось у его отца, он никогда не думал. Может быть, взялось со времени войны? Мать берегла одно письмо дяди Алексея, где он писал, что отец получил орден Славы за то, что во время боя проявил смелость, выдержку и хладнокровие… Витька это письмо не раз читал.

У Витьки было несколько примеров того, как скромные, не выдающиеся ничем особенным люди из их деревни на войне держали себя смело и достойно. Взять хотя бы Павла-конюха или Феоктистова — председателя бархатовского колхоза! Феоктистов спас свой взвод, об этом написали в колхоз из его части. Слушая о них, Витька верил, что на войне люди обнаруживали свои лучшие качества. Но были ли эти качества у них раньше или появились только на войне, а потом куда-то исчезли, этого он не знал. Если вспомнить нескольких известных Витьке жителей Кедровки, да хоть бы и того же дядю Тимошина, которые, вернувшись в колхоз после войны, постоянно сами рассказывали о своем геройстве, не дожидаясь, пока о них скажут люди, то, вероятно, качества эти возникали у них только в момент страшной опасности; в обычной же послевоенной жизни они совсем не были заметны.

Теперь, когда перед Витькой постепенно раскрывались какие-то главные, прежде неразличимые им смысл и связь всего происходящего вокруг, он узнавал о многом, ранее неизвестном ему. Значит, отец и до войны был таким же настойчивым, смелым человеком. Эти качества его не родились на войне. Нет, они были у него и раньше, когда отец и дядя Филипп вместе с беднотой Инги боролись за новую жизнь в деревне, вызывая ненависть кулаков. Его отец вел людей за собой — вот какой его отец!

В первый раз еще Витька вдруг ясно почувствовал, что жизнь меняется к лучшему не сама собой, а трудом людей, и не каких-то далеких, а своих близких, как отец, дядя Филипп, Сергей Иванович… Для этого лучшего взрослые и беспокоились всегда, спорили и «болели», боролись с помехами, с людьми, с природой… Вот и выходит, что это их стараниями в каждодневной, обыкновенной жизни что-то течет внутри, как река, и направляет.

Жизнь вокруг Витьки казалась ему обыкновений жизнью, в которой взрослые люди делают обычную cвою работу. Но то, как он вставал утром, садился за стол, видел на столе хлеб, наливал молоко в стакан, слышал веселый или сердитый голос матери — все, что по его представлению составляло жизнь, оказывалось только одной видимой ее стороной. Чтобы все так сложилось вокруг Витьки, надо было, чтобы старшие думали обо всем, и думали правильно, чтобы они могли «убеждать» и других в том, что они считают правильным.

А он, Витька, думал, что все идет и делается само собой и так и надо!

То, что отец болеет душой за дядю Николая, которого по своей работе в ревизионной комиссии он не мог не признать виновным, еще больше сблизило Витьку с отцом. Теперь он знал, что будет защищать правильность поступков отца, как своих собственных.

Нелегко, оказывается, живут взрослые! С приездом дяди Алексея и тети Лизы жизнь этих взрослых людей стала виднее Витьке. Как будто приехавшие гости имели удивительное свойство выхватывать из общего ряда разных случаев и событий жизни особенные и яркие, соединять их, усиливать и показывать ему, Витьке. Так он, знавший в отдельности всех в своем селе, видевший много раз и Павла, и нового председателя колхоза, и многих других, вернувшихся с фронта, знавший, как тяжело без отца жила его мать и сколько семей в их Кедровке кого-нибудь дорогого потеряли в эту войну, и, уж, кажется, лучше всего знавший своего отца, в первый раз соединил в уме всех этих людей.

И сразу же они окружили Витьку со всех сторон, как бы говоря ему: вот, взгляни, сколько нас и какие мы! Видишь, это и отец, и мать, и Павел, и дядя Филипп, и Кудряшов, председатель колхоза, и дядя Никита, пришедший с войны на костылях, — хотя мы все и кажемся совсем обыкновенными людьми, можем и лишнее выпить, и нехорошо ругаться на улице, но мы все одно, мы живем и трудимся на родной нашей земле, ходили защищать ее и отстояли. И работаем теперь для ее процветания.

Витька не раз слышал в школе и читал о советском человеке, который всего может добиться. И сегодня вдруг ясно увидел его: он был во всех людях, окружающих Виктора, устраивающих для Виктора жизнь, защищавших его во время войны. Всех этих людей Виктор знал и любил.

Об этом он не мог бы рассказать словами; это все прошло в уме, в мыслях его, и осталось глубоко, первым проблеском, первым чувством неразрывной связи его — мальчика Виктора — с простым и могучим, великим своим народом.

ДЯДЯ АЛЕКСЕЙ

— Ну, прошел последний денек июля, — стоя у печки, сказала мать. — Июль ведь со днем. Нынче уж август начался.

— Да, Настя, — ответил дядя Алексей, — скоро нам ехать. Как же хорошо нам тут жилось!

— То есть как это «ехать»? — Витька повернулся за столом и уставился на дядю Алексея.

Да ведь они с тетей Лизой совсем недавно приехали! Неужели пробежало так много времени? Если дяде Алексею хорошо у них, и жили бы здесь всегда, выписали бы сюда своих детей…

— Поживи еще, Алеша, — задушевным голосом сказала мать. — Привыкли мы к тебе и Лизе, словно век вы тут жили.

— Да ведь мы же не завтра поедем, еще целую неделю прогостим у вас.

Целую неделю! Ну, это еще ничего! За неделю много чего можно сделать… Прежде всего надо узнать, где Антон и как же это у него получилось с Кротом. Витька выскочил из-за стола.

— Куда? — крикнула мать. — Сколько раз говорить? Сейчас пойдешь с сестрой, будешь помогать на огороде.

Идти на огород совсем не входило в Витькины расчеты: у него было свое неотложное дело.

Дядя-то еще поживет у них, а главное, надо было сбегать к другу и рассказать ему, как взрослые говорили в Инге про его отца. Хорошо бы Антону самому поговорить с дядей Алексеем…

Но делать нечего: пришлось идти с Катей и Федюшкой, да еще по дороге выслушивать от нее разные замечания по поводу его поведения в последнее время. Чтобы показать сестре, как существенна его помощь на огороде, Витька с особенным рвением орудовал тяпкой. Проведя за работой не меньше часа, он остановился, как будто что-то вспомнив:

— Катя, я ненадолго в школу сбегаю. Мне очень нужно…

— Зачем это вдруг тебе понадобилось? Давай-ка не выдумывай.

Но Витька уже летел по задворкам в дальний конец деревни. Выбегая из проулка недалеко от Антоновой избы, он вдруг сообразил, что если Антон сейчас на покосе и тетка Анна, конечно, тоже работает на сеноуборке, то дома у них никого нет. Поэтому он посчитал дверь избы бесполезной для такого случая и, перебирая пальцами босых ног по березовым жердям, залез на забор, откуда через окно хорошо была видна вся внутренность избы. Хозяев действительно дома не было.

Приходилось действовать по-другому.

На подызбице у Ломовых в условленном потайном месте у них с Антоном давно была спрятана ученическая тетрадка и огрызок карандаша. Если требовалось что-нибудь быстро передать или срочно увидеться, Витька писал другу очередное сообщение. Сейчас условиться о встрече было просто необходимо.

Соскочив с забора, Витька пробежал через двор к задней стороне избы и по прислоненной к стене лестнице забрался на подызбицу. Там он пролез под висящими на шесте березовыми вениками и, найдя около балки тетрадь, стал писать. Он уже доканчивал свое послание, когда внизу стукнула дверь, в избу кто-то вошел, и он услышал голоса, доносившиеся оттуда.

Витька замер. «Наверное, это пришел Антон, — подумал — Только с кем? Сейчас мы это узнаем, это нам дело маленькое!» Он знал, что около боровка русской печи была неширокая щель — замазать ее у тетки Анны все не доходили руки. Через эту щель Витька не раз секретно вызывал Антона, хотя никто и ничто не мешало ему самым обычным образом зайти в избу. Отсюда было хорошо слышно все, что говорили внизу, но видно было мало, да и то, если прижаться вплотную и смотреть в щель одним глазом.

Витька тихо подобрался к щели и в этот миг внезапно услышал очень уж знакомый ему голос… «Нет, не может быть… — подумал он. — Откуда ему быть здесь?» В избе, слышно было, отодвинули скамейку, кто-то плотнее притворил дверь. Вот заговорил дядя Николай Ломов. … О чем он говорит — Витька сразу не разобрал, но ясно было, что разговаривают двое. И, когда тот, второй, что-то ответил, сомнения у Витьки уже не было:

— Дядя Алексей! — с уверенностью сказал он себе. — Вот это да!

«Что же теперь делать? — пронеслось у него в голове. — Ведь мне теперь незаметно не слезть. Полезу, нашумлю, дядя Николай спросит, что я тут делаю…»

Он представил себе, что слезть по лестнице незамеченным ему не удастся, и стал обдумывать какой-нибудь другой план, но ничего подходящего не приходило на ум.

А разговор в избе шел, и Витька невольно к нему прислушивался. Постепенно ему становилось понятно, что дядя Алексей где-то дожидался дядю Николая, чтобы поговорить с ним, и вот они пришли сюда вместе.

— …Нет, Алексей Васильевич, много тут несправедливого, — говорил отец Антона, — а как оправдаться? Все против меня сходится. Пропал я…

Витька вспомнил свой разговор с Антоном, когда Антон жаловался, что и у нас в стране может быть несправедливость. Вот как приходится дяде Николаю, и Антон об этом ничего не знает!

— Обождите, Николай Кузьмич, — ответил дядя Алексей. — Я ведь сразу вам сказал, что я не просто так пришел, полюбопытствовать. Я к своему боевому товарищу пришел, и, когда мы с вами сейчас вспомнили о Познани, вы ведь с доверием отнеслись ко мне. Наверное, вы помните, как на фронте, после взятия Познани, нам вместе командующий боевые ордена вручал? А?

— Как не помнить!

— И поэтому, простите меня, разговаривать нам с вами надо на полную чистоту.

Витька сразу понял, что дядя хочет чем-то помочь Антошкиному отцу. Сколько раз он, Витька, советовал другу поговорить обо всем с дядей Алексеем, так ведь не шел же! А дядя сам пришел, и разговор, наверное, будет важный. Вот удивится Антон, когда Витька расскажет ему об этой встрече!

— …Григорий, брат мой, да и другие говорили мне, — продолжал дядя, — что прямых фактов присвоения кем-нибудь товаров, которые вы доставляли из района в свое сельпо, вы указать не можете.

— Конечно, на глазах у меня таких случаев не бывало, — послышался негромкий голос дяди Николая — я и не хотел зря на людей говорить. Много тут скапливается мнений вокруг этого дела: можно и на того сказать и на этого. Кто украл, у того один грех, у кого украли — десять: на многих ведь можно думать.

«Значит, это не он, не дядя Ломов…» — обрадовался Витька, тут только понимая, что и он ведь не очень-то верил, в полную невиновность дяди Николая. Но сейчас самый тон голоса Антонова отца убеждал больше, чем его слова.

— Но видите, — сказал дядя серьезно, — по документам-то ведь все сходится против вас, и, если вы не виноваты, вам надо же наконец выяснить, как могла получиться недостача.

Это уже так прямо касалось Антона, что Витька, несмотря на мелькнувшую мысль о том, правильно ли он поступает, оставаясь здесь тайком, мгновенно принял решение, может быть и не самое лучшее при таких обстоятельствах: он придвинулся ближе к щели и расположился поудобнее.

— От людей я много слышал о вашем деле, но лучше, чтобы вы рассказали мне сами все по порядку. Может, что-нибудь вместе и придумаем.

— Ладно, Алексей Васильевич, расскажу, — сказал дядя Николай. — Началось это так. Ревизионной комиссией по снятию остатков на складе сельпо и по документам у меня как экспедитора была установлена недостача. Для проверки документов приезжала бухгалтер из Райпотребсоюза Скворцова. Она подняла всю отчетность, и после проверки фактур, накладных, счетов, как и бестоварных фактур, насчитали… — тут дядя Ломов, слышно было, глубоко вздохнул, — на четыре тысячи триста шестнадцать рублей. Материалы ревизии правление Райпотребсоюза передало в районную прокуратуру, чтобы привлечь виновных к уголовной ответственности. Ну, а кто же виновен? Правлению был ясен один виновник экспедитор, других пока что не было. Оно и отстранило меня от работы. Тут, конечно, обыск, следствие. Потом вызвал районный прокурор…

— Что же, прокурор вызывал для объяснений вас одного? — спросил дядя.

— Нет. Он нас, меня и заведующего магазином, вызывал через сельсовет по телефону, а заведующий, он же и продавец у нас, в то время уже выехал в район. Прокурор взял у меня подписку о невыезде и сказал, что следствие теперь будет вести народный следователь райпрокуратуры и чтобы я ехал домой. Я поехал, и тут вскоре приходила ко мне и следователь. Девушка молоденькая такая, в очках. Может, видели ее?

«Ой-ёй-ёй! — подумал Витька. — Это она — народный следователь!..»

— Ну, и что же на следствии вы показали?

— Да что, Алексей Васильевич… Сказал, что не виноват. Поднялся вопрос о накладных, которые я передавал заведующему. Не нашли их…

— Мне все-таки неясно, — вдруг резко перебил его дядя Алексей: — почему вы до сих пор не старались отыскать виновника недостачи, если не виноваты сами? Ведь он где-то существует!

— Эх, скажу вам, большая обида у меня на людей: все же знают — вором отроду не звался, не было и нет у нас ничего. А молчат. Сумма очень громадная. И мысль такая была: раз уж сумели так все свалить на меня, не дадут вылезти мне из этого дела. Думал, что все равно отвечать мне придется. Вот и молчал.

— Да, в районе вы, как я слышал, просто уклонялись от выяснения, не боролись за себя. Как это можно? Давайте же сейчас разберемся поточнее во всем случившемся.

Что ответил дядя Николай, Витька не расслышал.

— Вот соседи ваши говорят, что вы крепко выпиваете, Николай Кузьмич?

— Бывает, не спорю, но чужого не пропивал.

Витька услышал, как дядя постукивает пальцами по столу.

— А в дороге, когда возили товар, выпивали?

— Я уже говорил прокурору в районе — зимой выпивал. Так ведь с морозу и не допьяна же! Посидишь с человеком, погреешься…

— Ну вот, вы сидите с человеком, время идет, а ящики — товар — остаются на машине без присмотра?

— Ящики укрытые брезентом, подоткнутые со всех сторон. — Голос был уверенный: дядя Николай видно, не допускал никакого сомнения. — Возит всегда Кафтасьев, парень честный… Да это все пустое.

— Ну, хорошо! — нетерпеливо спросил дядя. — Как у вас происходило получение и сдача товара? Вы когда-нибудь получали на складе товары в нераспакованном виде.

— Не один раз получал.

— И расписывались в получении?

— Расписывался.

— А не бывало, что заведующий магазином распаковывал товары без вас, во время вашего отсутствия?

— Вот это бывало. Поликарп не раз ругал меня: «Почему ты не вскрыл тюки на складе Райпотребсоюза? Опять, говорит, товара получено меньше, чем значится по накладным!» А как получается? Припозднишься, на ночь мороз крепчает, некогда их вскрывать. Десять лет Семена Михеича, кладовщика на базе, знаю, вот и поедешь так…

— Я и об этом слышал. А как вы поступали, когда кладовщик ваш был в отпуске и его заменял кто-нибудь?

«Вот как он здорово выспрашивает!» — подумал Витька.

— Да, бывало, и у Макарова, его сменщика, брал нераспакованный товар.

— Вот вам первая возможность присвоения у вас товара, — строго сказал дядя Алексей. — Надо бы проверить, что там у вас делается на складе базы.

— Я на Семена Михеича не могу думать, а про Макарова не знаю, но думал…

И вдруг дядя Алексей заговорил совсем другим, задушевным тоном:

— Мало ты, Николай Кузьмич, думал о своих обязанностях, вот что! Не обижайся на меня, но я тебе по партийной совести все сейчас скажу. Тебе поручают доставить товар в сельпо, да еще в прошлом году, когда как раз начал поступать в сельпо настоящий, нужный населению ассортимент, когда колхозники только начали убеждаться, что государство наше имеет все возможности дать в деревню необходимые им товары…

«Вот как говорит дядя Алексей! Видно, хочет пронять дядю Ломова. Вот как он переживает за человека! — подумал Витька. — Но что же это? Значит, дядя Николай все-таки виноват!» Он страшно согнулся у щели, прищурил глаз, ему блеснул свет из горницы.

— … выходит, что ты везешь товар, совсем не думая, что делаешь. Ты большое дело делаешь, государственное — снабжаешь деревню необходимым — и, значит, борешься этим с кривотолками о нашем неумении торговать, о нашем незнании потребностей колхозников. Неужели ты не понимаешь, как нужны сейчас в деревне люди, умеющие правильно выполнить порученное им дело? А ты… если ты действительно невиновен в недостаче товара и денег, — а я этому верю! — не хочешь задуматься, кто же этот злостный, этот вредный нам виновник, из-за которого люди в деревне говорят: «Опять в нашем сельпо засели жулики!» Я думаю, ты и сам должен догадываться. А молчишь. Неправильно это!

Витька устал сидеть скорчившись и уже не мог больше вникать в разговор. О многом надо было спешно рассказать Антону и прежде всего о том, что говорил дядя Алексей его отцу. Он, похоже, думает, что отец Антона не виноват, а виноват по-настоящему кто-то другой, кого и надо отыскать. Его, конечно, найдут. И о том надо рассказать, что девушка может быть народным следователем и что девушку эту он встречал у Светлой, когда она приезжала из района по делу Антонова отца. А не пора ли все-таки потихоньку вылезать отсюда? Вот обрадует он Антона!

Пользуясь тем, что в избе стали разговаривать громче, Витька полез по толстой балке, свалил лежавший на ней кирпич и, испугавшись, что услышат внизу, затих…

— Ты напрасно думаешь, будто тебя хотят засудить, — это опять был голос дяди Алексея. — А ведь дело суда — восстановить справедливость.

— Да нет, справедливость-то мне самому придется восстанавливать, — неожиданно бодрым голосом сказал дядя Николай. И Витька снова приник к щели, всеми силами стараясь разглядеть разговаривающих в избе.

Но он увидел только руку дяди Николая, лежавшую на краю стола, и рукав его синей рубашки. Витька передвинулся, и вдруг перед ним появилось поднятое вверх к нему лицо, которое было и знакомо и незнакомо Витьке. Те же светлые неровно подстриженные волосы распадались надо лбом, те же желваки выступали под скулами и тень ложилась вдоль впалых щек — сколько же раз он видел это лицо! Но глаза дяди Николая необычно блестели и с таким упорством смотрели прямо на Витьку, что он отпрянул в сторону, больно стукнувшись о кирпичный боровок печи и сразу потеряв это внезапно возникшее перед ним лицо.

Конечно же, догадался Виктор, дядя Николай смотрел совсем не на потолок, а обращался к дяде Алексею.

— Правильно вы сказали: я виноват. Но только не в том, что не хочу сейчас искать виновных в хищениях. А моя вина в том, что и до ревизии мне многое казалось неладным в нашем сельпо, а я молчал и не принимал мер к выяснению. Вот в чем я виноват, Алексей Васильевич. И эту вину я сам увидел, когда все случилось. И еще, конечно, недопустимая небрежность с товарами была с моей стороны — это так и есть.

— Хорошо, что ты меня правильно понял, Николай Кузьмич, — сказал дядя. — Я так и думал про тебя, что кое-какие мысли будоражат твою совесть…

— Будоражат, Алексей Васильевич, я от этого и пить стал. Когда меня обвинили, я понял, что другие-то выскочили, сбросив на меня всю вину, а я, не взяв даром пачки махорки, оказался действительно виновным, позволив людям заниматься хищением… — Голос дяди Ломова теперь звучал возмущенно, и слова бежали быстро одно за другим. — Вот хотя бы с боем посуды. Я же ведь знаю — были разбиты две бутылки водки в дороге, а Кротиков говорит: восемь, — и показывает осколки. Да что говорить, худо получилось: мне бы все открыть, а я… запил в те дни. Если бы не Антон, я бы и в районе трезвым не был.

— Да, могу сказать еще: у тебя, Николай Кузьмич, прекрасный защитник. Ты, наверное, знаешь — твой сын так убежден в твоей невиновности, что пошел к прокурору. …

— Кто пошел? — перебил дядя Николаи.

— Сын твой пошел.

Отец Антона молчал. Потом Витька едва расслышал его очень тихий сейчас голос:

— Нет, я ничего не знал об этом. Антоша, правда, со мной в районе был, но он, не сказавшись мне, пошел. И после не говорил.

— Антон это дело переживает больше, чем ты сам. Ведь сумел же ты воспитать хорошего сына, сумей и защитить себя… и его.

У Витьки дрогнуло сердце. Глубина человеческих отношений и поступков открывалась перед ним.

— А кто же вам про Антона сказал? — снова спросил дядя Ломов.

— Да следователь же — эта девушка и сказала. Я ее недавно встретил. Конечно, расспрашивать о результатах следствия я не стал: Да она и не скажет. А вот про Антона она сама заговорила. Так я и узнал про него.

— Антон ведь такой — сам все решает. Он и в район-то за мной, не спросясь, поехал. Там пришел я в себя, а уж колесо-то закрутилось: в районе меня встретили как виновного. И все речь об этих накладных…

— Ну, а как это получилось, что у тебя недостает стольких накладных? — спросил дядя. — Григорий мне рассказывал, будто все их ты подобрал и передал Кротикову при директоре маслозавода Малинине. Малинин же этого случая не мог припомнить.

Дядя Николай сказал резко:

— Не пожелал припомнить! Вы понимаете, Малинину, конечно, верят, он же человек партийный; однако я его хорошо знаю и кое-какое соображение имею насчет того, почему так все вышло…

— A-а! Не пожелал? Вот видишь, как это важно! Теперь, я думаю, начнешь правильный разговор со следователем.

— Начну. Алексей Васильевич, — ответил дядя Николай. — Спасибо вам.

Разговор в избе пошел так тихо, что дальнейших слов Витька разобрать не мог; да, сказать по правде, он и не совсем понял, в чем винил себя дядя Николай. Дольше сидеть здесь было невозможно. Скорее бы они уходили! Он осторожно пополз на край подызбицы, где стояла лестница. Стукнула дверь избы, и во двор с крыльца вышел дядя Алексей. Его глаза глядели как раз на то место крыши, откуда наблюдал Витька, но не замечали ничего. Он был сильно взволнован и быстро пошел по дороге к дому.

Витька переждал несколько минут и незаметно выбрался с подызбицы. Теперь надо было как можно быстрее увидеться с Антоном. Когда-то он еще вернется домой и наймет записку. А ему необыкновенно важно знать, что вот и дядя Алексей не верит в виновность его отца. Но как увидеть Антона? Сейчас докашивали в дальних лугах, а это километров семь, не меньше. Можно бы и побежать туда, но мать спросит: «Зачем?»

Дома за ужином Витька сказал, что решил теперь поработать па косовице.

— Ах, матушки! — воскликнула мать. — Тебя там только и ждали. Да ведь в этом году почти что все уже кончили. Когда тебя звали, ты через губку не плюнул. А нынче попадешь к Маланьиной свадьбе: придешь — ан свадьбу-то уж и сыграли! Разве на свою корову косить пойдешь?

Витька обиделся, сказал дрогнувшим голосом:

— В прошлом году, сами знаете, я шестьдесят трудодней заработал: волокуши возил, картошку копал — не отказывался. И неплохо помогал в колхозе.

— Знаю, знаю, сынок. А сейчас вас уж шибко-то и не зовут. Нынче у нас по семьдесят человек выходило на косовицу — красиво посмотреть! Работа чистая, женщины фартучки цветные понадевают, платочки праздничные, все лучшее достанут! Давно у нас так не работали! И Роман восемь человек своих прислал.

Это-то Витька знал: цыгане стояли около Кедровки и ходили работать на уборочной; он уже два раза бегал по вечерам послушать, как они поют.

— Ну, так, папа, возьмите меня завтра с собой на поле.

— Завтра я в эмтээс поеду. Да куда тебе-то нужно, ты скажи.

— Ему к Антону нужно, он без дружка соскучился! — сказала Катя.

— Я и вижу, пришла охота пуще неволи, — засмеялась мать. — Пока ты на покос собирался, Антошка твой взялся на току работать. Матвей его шибко нахваливает. Видно, выправляется.

— Крень только у дерева не выправишь, — сказал отец.

— Он никогда худым и не был! Это только вы, мама, его ругали, — обрадовался Витька. — Андрей Степанович говорит, что Антон идет к хорошему.

— То, что он идет, — хорошо, а что не приходит — плохо, — сказал отец. — Однако эта история с Поликарпом неясная. Поликарп утверждает, что твой Антон выждал время, когда покупатели вышли из магазина, да и схватил с прилавка две коробки «Беломора». И еще он говорит, что вы, ребятишки, все время, день-деньской, у него под окном сельпо в чику играете. Неужто нет у вас интереса к чему-нибудь лучшему?

— В чику? — удивился Виктор. — Да я, папа, уже давно не играл.

В чику Витька играл не так уж давно, но он не стал восстанавливать допущенную им в определении времени неточность. Дело было прошлое, что его вспоминать?

— Ну, давно не давно, а чтоб этого больше не было!

Витька задумался: вот странное дело — Крот рассердился на Антона, а врет на него, Витьку, и мальчишек. Да и как еще врет! С того проигрыша Витька и близко не подходил к лавке сельпо, где в переулке было излюбленное всеми ребятами место игры в чику. Это надо же так врать на людей! И для чего?

— Виктор, принеси воды со Светлой, — прервав его раздумье, сказала мать. — Только по полведра зачерпывай, не больше.

Ответив: «Сейчас!» — Витька бросился за ведрами. Краем уха он услышал, что мать хвалит его за хороший характер: все исполняет сразу, не откладывая.

«А зачем мне откладывать? — думал Витька, летя к Светлой так быстро, что в избе слышался только удаляющийся железный лязг ведерных дужек. — Зачем откладывать, раз все равно не избежишь? Делать-то ведь придется мне, а не кому другому. Говорит — хороший характер! Не больно-то он хороший».

Разные мысли сопровождали Витьку, когда он возвращался домой с почти полными ведрами. Ему неожиданно блеснуло ясное различие характеров — его и Антона. Антон что-то понимал сам, сам решал, как поступить, и все у него выходило по-своему. Витька же все схватывал от людей и повторял, часто сам не зная, почему и к чему. Вон Антон задумал пойти к прокурору, ни у кого не спрашивая совета, никому не говоря, даже отцу. Он понял, что отец совсем пал духом, и решил сам помогать ему. Не вина Антона, что из его помощи ничего не вышло…

Ничего? А вот и вышло! Прокурор увидел, что Антом — хороший парень; а раз его воспитал отец, то, значит, и отец хороший человек и надо о его деле еще раз подумать.

Интересно, как все получается в жизни: прокурор как будто и думать не стал о приходе Антона, обернул все в шутку: «Рано тебе еще к районным прокурорам ходить!» А где-то, в какой-то невидимой глубине, разговор в прокуратуре деревенского мальчика пробивается, как родничок, и не пропадает напрасно. Выходит, что смелое, решительное слово всегда живет и делает свое дело! Витька вспомнил, как тогда, проснувшись в Инге у дяди Филиппа, он услышал ночной разговор взрослых: дядя Филипп считал, что раз колхозники теперь получают мешки с зерном, то все уже совсем хорошо, ничего больше и не нужно; а Сергей Иванович ответил, что хорошее, вовремя сказанное человеком слово главнее всего: многих людей еще надо убеждать. Выходит, мешки с зерном видны, а слово не видно, но оно сильнее всего.

И он подумал, как это было по возвращении с Инги, что, если в жизни, которая окружает его, все совершается не само собой, как ему всегда казалось, а что-то течет внутри, как река, и направляет, то направляет-то, оказывается, нужное, вовремя сказанное человеческое смелое слово. Ну и ну!

Мысли эти имели особенное действие, они тревожили, звали куда-то Витьку, толкали и его на какой-то необыкновенный поступок.

А если так, то… Он задохнулся от внезапно пришедшего в голову решения: вот он сейчас, не сходя с места, торжественно дает слово отцу, что никогда больше не швырнет этот злосчастный пятак!

Конечно, ему не раз захочется поиграть с товарищами, но он знает, что твердый характер человек может воспитать в себе, только отказываясь от того, к чему его тянет. Хочется поиграть в чику, а он нарочно будет стоять около товарищей, смотреть, как Володька, весь красный, бренча монетками в кармане, дожидается своей очереди. Володьке и в голову не придет отказываться от того, что ему доставляет удовольствие. Характера ему не воспитать, это ясно! И вот когда Витька будет стоять так независимо против сельпо, под окном у Крота…

Витька остановился и так крепко поставил ведра на землю, что вода высоко всплеснулась и часть ее вылилась. Неожиданная мысль мелькнула у него в голове… Да, так вот какое дело! Ну что ж, прежде чем совсем, окончательно обещать отцу, он свою мысль на этих днях приведет в исполнение.

ВИТЬКА ЧИТАЕТ

Накануне взрослые поглядывали на закат и говорили: «Солнце садится в тучу — завтра будет дождь». И на самом деле утром заволокло небо и посеял мелкий дождь.

— Как же это так? В школе говорят, что приметам не надо верить! — удивился Витька. — А значит, бывают и верные приметы.

— А как же! — сказала мать. — Вот я говорила отцу: напрасно Жуковы дом для зятя хотят ставить на месте ворот, где ворота раньше были… Ведь эго худое дело: все добро из дома уйдет, да и зять не уживется.

Витька эту примету знал, как и множество других не менее «верных».

— Ну, это примета пустая, — ответил дядя. — Но вот человек наблюдает природу изо дня в день и замечает, что туча на закате предвещает дождь, красный закат — к ветру. И это почти всегда оправдывается. Это предсказания на основе наблюдений за природой, а не приметы.

Витька на днях и сам видел: небо было все малиновое, проснулся утром — и правда ветер!

— А вот как просыплешь соль, непременно будет ссора, — сказал он, — или паука увидеть — к письму. Это уж верное предсказание!

— А вот это и есть приметы, — засмеялся дядя Алексей. — Но первая хоть имеет основание. Когда мы в детстве просыпали соль, нам давали подзатыльника: соль была дорогая.

— Мамка нас тоже за соль ругает, — сказал Федя.

— Ну, вот видишь, эта примета оказалась легко объяснимой. Но бывают бессмысленные приметы, их нельзя объяснить, и в них стыдно верить. Хотя бы к примеру: встретишь женщину с пустыми ведрами — предвещает неудачу. похвалишь человека — и можешь его «сглазить». Это чепуха!

— Выйдя из дома, нельзя возвращаться за чем-нибудь, а то весь день будут неудачи! — добавил Витька.

— Ну, насчет этой приметы у меня есть маленький рассказ, — вмешалась тетя Лиза. — У меня был дядя, умный и наблюдательный человек, он так объяснял эту примету. «Если ты вышла из дому, забыв необходимую тебе вещь, значит, ты с утра рассеянна, может быть, плохо отдохнула. И тогда возможно, что ты и еще несколько раз в день забудешь или перепутаешь что-нибудь». И он так учил меня: если я вернулась утром домой, забыв, скажем, носовой платок, я должна запомнить на весь день, что сегодня с утра я была рассеянна, и проверять себя, тогда день пройдет без всякой неудачи. Так что эта примета помогает человеку быть внимательней к своим поступкам.

— Тогда что же, — спросил разочарованно Витька, — так все и объяснять? А ведь если идешь сдавать экзамен и встретишь белую лошадь, хоть назад возвращайся!

— Это как раз и необъяснимо, — усмехнулся дядя Алексей, — а потому и есть настоящая бессмысленная примета. Тебе как, часто встречаются белые лошади?

— Мне — нет. У нас в колхозе нет белых коней.

— Значит, те экзамены — русский письменный и немецкий — ты плохо выдержал и без всякой приметы? Нет, Виктор, поверь мне, что самая заманчивая штука в жизни — самому уметь разобраться во всем.

Витька подумал и сказал:

— А ведь правда! Если я чего-нибудь не знаю, все думаю об этом.

Отец с утра решил поехать в эмтээс и ждал машину. Дождь перестал, но дорога была грязная. Услыхав, что Виктор сегодня собирался пойти на поля и разыскать на току Антона, отец сказал, что Илья Прокопьевич вернется к вечеру с тока; наверное, и Антон придет с ним.

— Верно отец говорит, — вмешался дядя Алексей: — посиди-ка ты лучше дома, с нами.

Витька остался дома, но настроение его сильно понизилось. Подул холодный ветер, но не разогнал серых слоистых облаков. Облака были похожи на осенние. Для выполнения пришедшей вчера в голову мысли нужно было повидать товарищей, а они не шли. Витька попробовал слазить на крышу и почитать там книжку — оттуда никого из ребят не пропустишь, — но дядя Алексей увидел его снизу и спросил, какую книгу думает он там читать.

— Пушкина! — ответил Витька, вставая и подходя к краю крыши.

— А что именно?

— Сказку.

— Какую?

— Я буду читать «Руслана и Людмилу».

— Жалко мне книгу, — сказал дядя Алексей. — Крапает дождь, а отец твой старался достать вам хорошее издание Пушкина. Это во-первых; а во-вторых, ты будешь во время чтения глазеть на дорогу, на проходящие машины, и, боюсь, из твоего чтения не будет толку.

Витька выслушал молча, «уставившись»: так называла тетя Лиза, когда он, не соглашаясь с замечаниями старших, наклонял голову и выставлял вперед крутой свой лоб. Догадку дяди, что из чтения не будет толку, он счел случайной и несправедливой. Поэтому он повернулся с независимым видом, зачем-то залез на самый гребень крыши и начал читать.

Он только успел прочитать об исчезновении Людмилы и горе Руслана, как ему пришлось заложить пальцем страницу и приступить к внимательному осмотру улицы. К поскотине шли два строковских мальчика с холщовыми мешками за плечами. Виктору не надо было долго угадывать, с первого взгляда он мог сказать, что в мешках они несут кедровые шишки; шишки неровно выпирали из-под холста. Шишки несомненно были собраны сырыми, и ребята, конечно, будут их сегодня обжигать в костре: очень вкусная штука!

Он слез вниз с Пушкиным в руках — один палец заложен в книгу — и постоял молча, выражая всем видом недовольство. Мальчики с мешками были уже далеко, так что не было смысла бежать за ними.

— Лучше бы ты пошел в избу и почитал нам всем, — сказал дядя. — Ты почитаешь, а мы поработаем.

Витька оживился — предложение ему понравилось. Дома дядя Алексей стал вырезать поплавки из осокоревой коры, и Федя держал поплавок, пока дядя просверливал в нем дрелью отверстие.

Пришла тетя Лиза и позвала с огорода Катю и Таню-Куму. Когда все сели, Виктор открыл книгу на том месте, где читал, и хотел было начать, но задумался и опустил книгу на колени.

— Ну что же ты? — спросил дядя.

— Какой же интерес читать из середины? — ответил Виктор. — Я лучше вот это…

Он перелистал книгу и начал читать:

Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия. трудов и вдохновенья…

Дядя Алексей сначала тихонько обстругивал кору, потом повернулся и стал слушать внимательнее. Тетя Лиза не раз взглядывала на него; она, видать, не ждала от племянника хорошего чтения, но с первых же фраз оно ей так же понравилось, как и дяде. Витька читал радостно и открыто, ясно произносил слова, и видно было, как увлекают его прекрасные стихи Пушкина. Через несколько минут дядя отложил в сторону ровный кусочек коры и опустив руку на плечо Федюшки, покарал ему, что надо сесть, а не суетиться перед глазами. Чувствуя внимание, Витька стал читать торопливее, дошел до конца строфы и остановился.

— Что ж ты остановился? — живо спросила Таня. — Он хорошо читает, правда?

— Да, читает он хорошо и со смыслом, — задумчиво сказал дядя Алексеи, но так сказал, будто у него оставалось что-то еще недоговоренное им.

— А я еще прочту. Ладно? — спросил Виктор и, не дожидаясь ответа, начал:

Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хозарам…

Когда Виктор взволнованно и верно — правда, кое-где с излишним повышением голоса — прочитал «Песнь о вещем Олеге», дядя спросил:

— Ты что же, Виктор, очень любишь читать?

— Очень! Я и наизусть помню почти все, что читаю. — Ну уж, — с сомнением сказал Федя, — помнишь? — А вот!

Виктор начал читать наизусть только что прочитанные стихи. Сначала он говорил ровно, потом пропустил несколько строк, снова прочитал целую строфу, ухватился за внезапно выплывшие слова:

… Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен;

Могуч и правдив… —

нет, сбился!

… Правдив… их язык… —

и замолчал.

— Вот так знаешь! — сказал Федя. — Эдак-то и я знаю. — И неожиданно для всех прочел эту строфу целиком.

Дядя Алексей посмотрел на тетю Лизу, покачал головой:

— Вот ведь какая штука: очень хорошо Витька читает!

Витька покраснел от удовольствия. Спросить бы его: «А как, в самом деле, надо читать?» — он ответил бы: надо останавливаться на точках и запятых и не спешить — так учили в школе. Но отчего получается выразительность чтения, он не ответит. Читается как-то само.

— Теперь мне ясно, почему Виктор говорит полными предложениями, — сказал дядя, — а в письмах фразы строит неверно. Ты, когда пишешь, Виктор, не поспеваешь за мыслью, пропускаешь буквы и даже слова.

Обрадовавшись, что его хвалят за чтение, Витька уже сам постарался объяснить, почему он пишет хуже, чем читает:

— Вот, дядя Алексей, когда я сажусь учить уроки, сейчас же является Федька. Он не понимает, что у меня важное дело, залезает на скамью, наваливается на стол, а то и вовсе повиснет и болтает ногами. Мне писать надо, а он меня толкает, от этого я и пишу криво.

— Но если знать, как пишется слово, то и при любых толчках ты напишешь его правильно.

— Так ведь я при нем не могу даже обдумать! Начнет разговаривать! Затянет свое: «Пойдем на лыжах, пойдём, а то мамка одного не пускает». Ну…

— … и пойдешь, — расхохотался дядя Алексей.

И все засмеялись, Федя громче всех.

— Ой, как смешно! — скривив рот, передразнил Витька Федю.

— Нет, это, конечно, не смешно, — сказал дядя, — я понимаю Виктора: нелегко работать, когда тебе мешают. Но вот Федя осенью пойдет в школу, тогда он сам будет стремиться к тишине.

— Конечно, буду, — сказал Федя.

— Дождешься тебя, как же! — буркнул Витька.

Он хотел сказать, что еще и мать часто отрывает его от уроков: то воды принеси, то сбегай в сельпо, то начисть картошки. Но про эти помехи дяде Алексею он все-таки не сказал.

В это время в окошко постучали.

— Почтальонка! — закричал Федя и, забравшись на лавку, открыл окно.

Круглолицая, с темными бровками, Нюра подала ему свежий номер районной газеты, письмо и сказала: «Смотри не потеряй».

Витька отобрал у брата синий конверт, взглянул и закричал:

— Ой, от Васятки письмо! Идите сюда все! Скорей! — И, высунувшись в окно, он замахал отцу, поправлявшему в ожидании машины изгородь.

Мать прибежала со двора, вытирая руки полотенцем.

— Ну, раз уж у вас тут читальня, — сказал отец, — тебе, Виктор, и читать! — Он достал пачку листового табаку, принес из чулана доску и, положив на нее табак, стал крошить его ножом.

— Ну? Можно? — в который раз уже спросил Витька и, обведя присутствующих взглядом, торопливо разорвал конверт.

Сначала Васятка писал о том, что теперь работает на заводе и, хоть не сразу, но все-таки становится слесарем «что надо». «… А все Иван Капитонович! Науку его помню с тех пор еще, как нас впервые привели в слесарный цех…»

— Иван Капитоныч мастером был у них в ремесленном. — объяснил отец. — Хороший мужик!

— «…и до сих пор мы с ним встречаемся. Тогда на первых порах нам, ребятам, не понравилась его требовательность, все он говорил: «Терпеть не могу несерьезности в работе». Строгий был, но очень вежливый со всеми человек. А как сердился, когда кто-нибудь говорил, что не в два года, а в один профессией овладеет! «Знать-то ты, может, и будешь, — говорил он, — а будешь ли уметь — вопрос. Для умения нужна практика…»

Письмо было длинное, Витька читал старательно. Иногда отец переставал резать табак и, подняв голову, слушал. Мать, сидя на лавке, улыбалась и утирала кончиком платка глаза. Федюшка смотрел на брата и внимательно слушал, моргая ресницами.

Но самым интересным в письме оказался рассказ о том. как Иван Капитоныч — только еще Васятка начал учиться в ремесленном! — велел ему с товарищем подмести после занятий пол в мастерской. А товарищ его еще до конца работы ушел и уборку бросил. Васятка, считая, что поступает по справедливости, подмел ровно половину помещения, тщательно размерив его, чтобы не пришлось перерабатывать лишку…

— Вот здорово! — перебивая чтение, закричал в восторге Витька. — Взял да и сделал сколько ему полагалось! Что же, за лодырей работать? Нет уж…

— Читай-ка, читай, Витя, дальше, — сказал отец.

— «… когда Иван Капитоныч увидел подметенный мною пол, он сказал: «Ты что же, выходит, только о себе думаешь? Кустарь-одиночка, а не рабочий класс?» Спросил, — и я тогда со стыда сгорел…»

Витька замолчал и опустил письмо.

Отец сказал, не глядя на Витьку:

— Тот-то лентяй бросил дело по глупости, а Василий хуже поступил: думал, что пол метет только для себя, а на самом деле дежурный работу делает для всех товарищей. Вот в чем загвоздка-то.

Ничего не оставалось больше, как, стерпев насмешливую улыбку сестры, читать дальше. А дальше Вася писал, что вот, уехав из родного дома, нашел себе друзей и хорошую работу так, что иногда ему кажется — он и в Томске дома. И теперь будет он выбирать, в свой ли колхоз возвращаться или оставаться на заводе. Вчера он ходил к Ивану Капитонычу, и тот советует не спешить, поработать, подумать. Вот поедет в отпуск осенью, пусть посоветуется с родными.

— Да, — сказал отец, — уехал Васятка, а приедет Василий Иванович, Растет парень!

— Вот письмо получили, — сказал Федюшка, — а паука-то никто и не видел!

И все засмеялись.

У ворот остановилась машина, и шофер посигналил отцу.

…После обеда все пошли на реку.

Дядя Алексей, тетя Лиза, Витька и Федя сплыли на дяди Мишиной лодке вниз по реке до «замечательного места» в густейшем чегыне, и там их всех застал дождь. Тогда Витька развел огромный костер. Пламя поднималось высоко, и мелкий дождь испарялся, не долетая до земли. А скоро и дождь перестал.

Виктор смотрел на свежую после дождя холодную траву; в изгибах листьев лежали большие чистые капли; чуть тронешь — капля круглеет и скатывается… Как же вдруг потянуло осенью! Настанет осень, капли дождя потекут по стеклам, а он, Виктор, сидит за столом и пишет дяде такое же большое, интересное письмо, как Васяткино.

На противоположный высоким берег вышло колхозное стадо. Уже низкое солнце, пробиваясь сквозь поредевшие облака, осветило красные и черные с белым блестящие спины и бока коров, большие их головы с крутыми рогами. На ровной зеленой линии берега стадо растянулось далеко. Потом по круче вниз к реке побежали черные овцы, и за ними двинулось все стадо на водопой.

СМЕКАЛКА

— Сейчас мы пойдем заготавливать смолье, — рано утром сказал отец. — Самое время лучить: месяц еще не народился и ночи стоят темные.

Витька так обрадовался, что вскочил из-за стола и повалил скамью.

— В лес пойдете? — спросила тетя Лиза.

— Не-ет! — засмеялся отец. — Эдак мы до вечера проходим, а свободного времени у меня часа два всего. За смольем мы пойдем на большую дорогу. Пень там сосновый посмотрим и столбы от сытовского хлева.

— Так-то оно так, — с сомнением сказал дядя Алексей, — да ведь вытянуть такую махину у нас сноровки не хватит. Может быть, все-таки в тайгу двинуться?

— Нет, это не подойдет, — ответил отец. — Дело-то сугубо личное, на это лошадь я просить не буду.

Отец, как командир, оглядел своих помощников и велел Виктору взять оба топора, Феде — лопату и мешок для смолья, дяде — пилу.

Пень, как и надо было ожидать, сильно изгнил. Обошли и пересмотрели почерневшие остатки столбов; больше всего оказалось лиственничных, три самых толстых — сосновые, а один кедровый.

— Сосновые нам и нужны. В лиственнице смолы пет, есть только в сосне да еще в кедре. Копай, Алексей, с одной стороны, да поглубже.

Дядя взрезал железной лопатой зеленый дери и стал углубляться в жирную землю; вместе с землей отваливалась и кора. Чем глубже обнажался черный снаружи остаток столба, тем он становился светлее и живее. На глубине полуметра древесина была крепка и звонко отзывалась на удары топора. Но что ценнее всего — внизу ствол был сучковатый; сучки располагались друг против друга, как это всегда бывает у сосны. Витька и представить себе не мог, как взяться за этот столб длиной в полтора метра, чтобы легче вытянуть его; он только смотрел, как отец и дядя, всадив в ствол топоры, раскачивали его вправо и влево.

— Глубоко же закапывали столбы, — сказал он, — с мой рост будет.

— Закапывали-то мельче, да ведь сколько тут земли потом наслоилось! Сколько тут батрацкими руками навоза переброшено! Беги, сынок, к дяде Якову, принеси жердину и веревку.

Витька мигом перемахнул через забор соседнего двора, из кучи, сложенной под навесом, взял длинную жердь, сбегал в избу и вернулся, неся веревочные вожжи.

— Будем тянуть? Да, лапа?

Отец кивнул головой, вогнал топор в верхнюю треть столба, вторым топором вбил первый поглубже, затем подвел толстый конец жерди под обух забитого в столб топора. Дядя Алексей и Витька смотрели с большим интересом. Мгновенно сообразив. Витька схватил валявшуюся на лужайке чурку и подсунул ее, как опору, под жердь рядом со столбом. Дядя перебежал на другой конец жерди и вместе с отцом стал нажимать его вниз. Столб всхлипнул, тронулся с места и — темный, напитанный влагой — медленно-медленно стал выходить из земли, подниматься выше и выше… От него шел горький запах сырого смолистого дерева.

Отец с дядей дожали конец жерди до самой земли — и столб остановился. Ослабили жердь — и столб опять сполз вниз. Надо было все начинать сначала. Витька подумал, что столб-то им, пожалуй, не вытащить.

Но отец свернул вожжи кольцом в несколько раз и накинул их вокруг столба под самым обухом топора. В это кольцо они с дядей просунули жердь и, уперев толстым концом в землю метрах в двух от столба, стали поднимать ее тонкий конец: столб снова полез вверх. Перехватывая руками ближе к середине жерди, они вытянули столб из ямы, и он, повернувшись, лег на зеленую траву.

Отец отер пот со лба, нагнулся и стал развязывать вожжи.

Дядя Алексей посмотрел па бревно, грузно лежащее на земле, и на тонкую, невысокую фигуру отца.

— Смышлен ты, Григорий! Силы совсем немного приложили, а добыли такое бревно! Тебе бы такелажником быть.

— А что это — такелажник? — спросил Витька.

— Такелажники, брат Виктор, работают по поднятию и установке тяжестей на стройках, где требуются смекалка и сноровка, — ответил дядя.

— Работа в батраках всему научит, — закуривая, сказал отец. — Когда мы еще в Инге жили, был там у нас сосед, дядя Петруха Стрижов. Ездили тогда в тайгу за лесом, за веснодельными березовыми дровами. Валили и сухостойные кедры: стоит великан, гладкий, без коры, кора вся обвалилась. Вот как-то везет он из тайги такой кедр, навалил на передок саней, и как раз этот кедр шириной по круп лошади. Я и спросил: «Дядя Петруха, как же ты мог один такое дерево и так ловко на сани положить?» — «А я ведь не один тут был, — отвечает, — мы вдвоем работали!» — «С кем же вдвоем?» — «А со Смекалкой-то! Вот с кем вдвоем». Глядя на него, и я учился — работать вдвоем со смекалкой.

Стремясь помочь взрослым, Витька забил в комель добытого бревна топор, чтобы отцу было удобно держать, а сам с дядей стал распиливать бревно на чурки. Комель в срезе был напитан водой, будто сосну только, что при-плавили по реке.

Потом отец колол чурки, и всюду, где под его топором раскалывался вдоль толстый сук, дерево было смолевое и крепкое.

— Вот и добыли смолье! — запрыгал Федя.

Выкорчевали еще два столба; последний был особенно толст и тяжел. Когда его стали резать, пилу зажимало, невозможно было протащить ее. Витька боялся, что отец скажет: «Плохо пилишь», — и, весь красный, старался не давить на пилу.

— Это крень; — сказал отец, — побьемся с бревешком. Дерево это росло криво, и на той стороне, куда кренилось, слои древесины уплотнялись, а на противоположной — расходились. Ни один уважающий себя столяр не возьмется из такой древесины делать путную вещь. Мне случалось тесать из дуговатого бревешка брус и доски пилил: их тут же и поведет. Крень эту ничем не выправишь, хоть под какой угодно груз клади. Бывает она у хвойных деревьев. Давай-ка, Витя, повернем это бревно с другого бока.

И с другого бока зажимало. Когда дерево все же распилили, Витька увидел, как и говорил отец, что на одной стороне слои мелконькие и расположены густо, а на другой — разошлись. Федя водил по слоям маленьким пальцем.

— Вот какая крень! — восхищался он.

Напиленные смолевые чурки раскололи, и Витька поставил их тут же, у изгороди, сушиться.

— Они никуда не денутся, — сказал он дяде Алексею, — их у нас здесь никто не потревожит.

Откуда ни возьмись, вывернулся Володька Малинин:

— Это чтой-то вы тут делаете? Зачем дядя Григорий этот пень добыл?

— За-чем? — протянул Витька. — Во-первых, не пень, а столб. Из него будет прекрасное смолье — вот зачем!

— А смолье для чего?

— Деготь гнать, — соврал Витька и осекся, перехватив строгий взгляд отца.

— Не-ет, рыбу лучить хотите! — закричал Володька. — Да, Витька, да?

Мешок наколотого смолья понесли домой, чтобы высушить в печи. По пути проводили отца до правления колхоза. Дорогой он шел и рассказывал:

— Про смолье даже в сказках сказывают. Было это в то время, когда бог за каким-то делом своим на землю приходил. Застал его дождь в лесу; надо развести костер, чайку согреть. Отодрал он лоскут бересты, зажигает его, а мокрая береста только корчится, свертывается и не горит. Ну, беда! И как-то нечаянно попался ему смолевый сосновый сук. Настругал он смолья и быстро под дождем развел костер. Навесил чайничек, вскипятил и зовет: «Иди-ка, батюшка Смольян, со мной чай пить! А за то, что ты, Корчун, мне костер разжечь не помог, будут тебя обдирать на туеса и будешь ты хранить в них воду».

У самого правления навстречу попался Илья Прокопьевич; он быстро шагал, торопился куда-то. Большая его крепкая фигура поравнялась с Витькой, на лице со впалыми щеками блеснули неожиданно весело голубые глаза.

— Несешь? — спросил он отца, останавливаясь и здороваясь. — Вон сколько у тебя помощников! Пожалуй, толк будет.

— Еще как будет-то, дядя Илья! — похвалился Виктор. — Мы такие столбы вытянули — шибко смолевые, тяже-о-лые!

— Опять ты, Виктор, выскакиваешь вперед взрослых! — строго сказал отец. Он скинул на землю мешок со смольем и поднялся на крыльцо. — Ну. я зайду в правление! А тебе, Виктор, думаю, пора на картошку. Поможешь дяде донести смолье, забрось его в печь, и идите.

Сейчас отец войдет в большую комнату, где на стене под портретом Ленина висит телефон и где теперь каждый день все говорят об уборке урожая, хотя хлеб на полях еще доспевает.

— Хорошо, папа, мы нынче пойдем обсыпать, — скромно сказал Виктор; надо было стараться, чтобы отец взял его лучить.

— Мы пойдем враз с ним, — сказал Федя.

— Надо говорить не «враз», а «вместе», — поправил Виктор. — Сколько тетя Лиза учит тебя, а ты все в толк не берешь!

Дома Виктор застал Таню Махову, мать передавала ей одетого в чистую рубашечку Андрейку. Кума, как звали у них Таню, уносила его к себе, чтобы «водиться» с ним, пока ее подружка Катя будет с Витькой обсыпать картошку. Зато, управившись со своей картошкой, Витька обещал помочь ей на огороде. Таня была беленькая, всегда в чистом светлом платьице, даже загар мало приставал к нежной ее коже, хотя, так же как и все другие ребята, она целые дни бывала на солнце. Витька и Таня учились в одном классе.

— Смотри же, Виктор, — сказала мать, — твое бы дело за Андрейкой глядеть, а раз ты брата Куме сдал, то помни, что обещал Тане помочь.

— Ну!.. — протянул Виктор. — Пусть сама Таня скажет; когда-нибудь не исполнил я того, что обещал?… Скажи, Таня!

Таня помедлила с ответом, потом подняла на Виктора прямой и ясный взгляд:

— Не исполнил один раз… лет, два раза,-

— Что же? — изумился Виктор.

— Это в школе, — пояснила Таня. — Ты обещал мне одну вещь один раз, а потом еще раз обещал.

— А! — вспомнил Виктор. — Это я, правда, забыл.

— Что такое? — спросила мать.

— Нет, тетя Настя, мы сами разберемся с Виктором, — ответила светленькая, легкая девочка с двумя косичками, но так твердо, что дядя Алексей, присутствовавший при разговоре, посмотрел на нее внимательно.

— Ну, разберетесь, так и ладно, — сказала мать.

Витька задумчиво, с тяпкой на плече, пошел вперед, в сторону огорода. Вот Таня сказала, что он два раза не исполнял обещанного. Как же это так? Чего это он не исполнял? Ах да-а…

Витька вспомнил, что и правда, как-то давал Тане слово не болтать зря, чего не знает. Но так пришлось: Витька совсем и не заметил, что не успел он оглянуться, как сболтнул. Этого, конечно, больше не будет. Витька своему слову хозяин.

Тут он пошел медленно и вдруг услышал, как мать, смеясь, сказала:

— Смотрите, Лиза, Алексей, как Виктор идет, не торопится, прямо вольным воздухом идет. Сразу видно, что не на Светлую купаться, а картошку обсыпать пошел.

И все засмеялись ему вслед.

САМОЕ ДОРОГОЕ

Вечером, вернувшись с полей, отец сказал, что на старую Светлую они пойдут сегодня ночью.

— А я? — спросил Виктор, и сердце его метнулось: вдруг не возьмет?

— Можешь проводить до озера, а потом домой! Мы едем с Ильей Прокопьевичем, лодка его больше трех человек не поднимет.

После ужина мать выгребла из печки высушенное смолье, набила им мешок; отец взвалил мешок на плечи и пошел по тропинке за огородами, к озеру.

Дядя Алексей отправился за Ильей Прокопьевичем, а Виктор пошел с отцом. Было одиннадцать часов, но в июльскую ночь небо ровно синело на востоке, а на западе стояла темная туча, и из-под нее, как обрезанная, выступала оранжевая полоса заката. Длинный ряд деревенских домов, темных, резко очерченных, виднелся на высокой гряде на фоне этой полосы. Оттуда слышался лай собак и голоса людей.

Перед собой Виктор видел спину отца с мешком на плече. Ноги отца в больших сапогах с отвернутыми вниз голенищами мерно и уверенно шагали по тропе. Витька шел за ним 8 ногу, успокоенный этим мерным и твердым шагом. Теперь все ладно, теперь-то он уж пошел, назад его не вернут! Раздумывая, он чуть не налетел на коня: кони стояли на лугу у самой тропы, положив морды друг другу на спину и полуприкрыв глаза. Отдыхали.

Чем дальше они отходили от села, тем избы на оранжевой полосе неба становились ниже — их как бы подрезал край высокого берега, на котором стояла деревня. Но звуки, доносившиеся из деревни, были ясны и отчетливы. Вот послышался женский голос: «Поздно не возвращайся», — и Витьке показалось, что кто-то сказал это совсем близко, именно ему.

Около старой Светлой никого еще не было. На воде у кривой, коренастой ветлы была привязана завезенная накануне лодка дяди Ильи. Отец сбросил в нее мешок со смольем, присел на борт и закурил. И снова Витька услышал голоса в деревне; в чистом, тихом воздухе они звучали так отчетливо и близко, что Витька обернулся. «Мамка мне всегда велит раньше возвращаться», — звонко и выразительно проговорил один голос. «А ты уйдешь — пропадешь, да?» — отозвался ему другой, совсем детский голосишко.

Через несколько минут Витька различил негромкие голоса дяди Алексея и Ильи Прокопьевича. Две темные фигуры с веслами и острогой на плечах показались на вершине холма. За ними выступала и третья, поменьше, — тетя Лиза.

— Это вы разговаривали, да? — спросил Витька.

— Нет, мы уже мамке не сказываемся, когда идем, — ответил Илья Прокопьевич, опуская на землю такой же, как принес отец, мешок со смольем и железную «козу». — Наверное, твои же дружки гуторят.

— Тогда это, верно, Митюшка со своим братиком, — решил Виктор.

Илья Прокопьевич при свете электрического фонарика большим ключом отомкнул тяжелый ржавый замок; цепь, обвивавшая ветлу, гремя звеньями, грузно съехала вниз. Потом он стал прилаживать «козу» к носу лодки так, чтобы она выступала над водой. На железные рога «козы» положили смолье, и отел заляпал нос лодки мокрой грязью, чтобы лодка не загорелась, когда зажгут смолье.

Тетя Лиза отошла от пруда и села на склоне берега. Витька подбежал спросить, пойдет ли она с ним по берегу вслед за лодкой…

— Нет, я посижу тут, — ответила она.

Отсюда видно было большое дерево, под которым еще стояла лодка. Отец зажег смолье. Дерево со всеми его ветвями и листьями, освещенное снизу жарким огнем, стало золотым и точь-в-точь похожим на осеннее.

— А я пойду, — сказал Витька и сбежал к воде.

Он пробирался сначала по топкой низинке, стараясь держаться ближе к лодке. Управляемая отцом, сидящим на корме, она медленно и бесшумно двигалась вдоль берега. Илья Прокопьевич стоял впереди, лицом к берегу, опершись зубцами остроги в борт лодки, и всматривался в воду. Позади него стоял дядя Алексей, тоже с острогой, но обернувшись к середине пруда, и тоже пристально смотрел вниз. Смолье жарко горело, освещая дымным пламенем резкие черты худощавого энергичного лица Ильи Прокопьевича и плечи дяди Алексея; черный дым густо относило в сторону, и он тянулся над травой, оседая в ложбинах серым туманом.

Витька не мог объяснить, что делалось с ним, когда он видел этот золотой отблеск света, двигающийся по темному зеркалу воды, и фигуры людей в лодке. Озеро, которое он всегда помнил под ясным летним солнцем или под мелким дождичком, теперь, освещенное этим блуждающим огнем, становилось таинственным и привлекательным до того, что скажи Витьке отец: «Иди домой», — кажется, затаился бы тут на берегу и неслышно присутствовал бы все время.

Что может быть лучше такого ночного необычайного похода, когда только кажется, что все тихо, все спит, а на самом деле Витьку окружает живое дыхание жизни… В низине у озера тянет чуть сладковатой свежестью. Вот остро пахнуло какой-то травкой, легонько застрекотал кузнечик и замолк; жужжит комар, пискнула в кустах птичка, будто спросила о чем-то, и тотчас ей ответила вторая — может быть, обсудили, что, мол ходит тут парнишка, и затихли: бояться нечего, это не день, когда не стоит попадаться на глаза таким парнишкам. В траве у берега Витька услышал тихий плеск наверное, там затаился утиный выводок. Неожиданно свистнул куличок вспомнил, как летал днем туда-сюда над водой; «перевозчиком» зовут его ребята.

А сколько тут всякой мелюзги ютится в траве, по которой ступают Витькины босые ноги! Вот все бы на свете перевидать: и радугу, и звезды, и зори на небе вечерние и утренние… Через всю землю проехать! Как все хорошо! Витьку как ознобом охватывает радость, даже мурашки по спине бегут, как подумаешь, что это он, Витька, стоит тут и все видит и не пропустит ничего из этой необычайной ночи…

Внезапно Илья Прокопьевич быстро и сильно ударил острогой. Чуть спустя он выхватил острогу из воды, опустил ее над лодкой в сбросил заколотую рыбу на дно.

— Что? Большая? — не утерпев, спросил Витька с берега.

— Витька, довольно тебе радеть, иди домой, — негромко сказал отец.

Но уйти было невозможно. Росистая трава по краям тропинки охватывала холодком босые Витькины ноги, пахло свежей ночной водой, рядом выплывали, задевая его, ветки невидимых деревьев. Витьке нравилось идти — так в темноте, не глядя, уверенно нащупывая тропинку ногой. Широкий куст стал перед ним, и Витька попал в теплую душистую полосу воздуха. Тропинка вильнула влево к берегу, куст тронулся и поплыл вправо, и перед мальчиком открылась темная гладь озера с горящим над водой огнем. Огонь тихо плыл, дымя и разбрасывая искры, и освещал высокие фигуры двух человек, стоящих в лодке, и лицо отца на корме. Отец сидел прямо и совсем неслышно опускал весло в воду. Настороженность всех троих приковала Витьку: что они видят там, в воде? Может быть, сейчас…

— Надо подложить смолья, — сказал Илья Прокопьевич.

Отец подтормозил, лодка подвинулась ближе к берегу, где стоял Витька, и почти остановилась. Дядя Алексей нагнулся и стал подкладывать смолье на «козу», а Илья Прокопьевич зачерпнул пригоршней воду и полил нос лодки: грязь на нем от жара уже подсохла и растрескалась.

Огонь ярко вспыхнул, и Витька вдруг увидел подводный мир: темные травы в пронизанной светом воде и — ему показалось — узкое серебристое тело рыбы. Оно было светлее воды, и Витька подумал, что ошибся: наверное, рыба в воде будет темной.

Лодка отплыла, и подводный мир скрылся. Витька пошел по берегу, понемногу отставая от лодки. Он видел, как огонек ее светящимся пятном обогнул дальний край озера и рыбаки двинулись обратно, теперь уже вдоль другого берега. Ласковым и добрым чувством Витька как бы обнимал всю эту ночную тихую природу вместе с любимыми людьми, будто светившими именно ему с приближающейся лодки. Витька тихо пошел обратно среди росистых уже кустов, под темным, полузакрытым тучами небом. Тропинка пропала, и на минуту сомнение, что так он может забрести в болото, остановило Витьку. Шорох травы от его шагов тотчас прекратился, и он услышал в левой стороне далекие девичьи голоса и гармонь: песня про комсомольцев, уходивших на гражданскую войну, шла к нему с улицы родного села через тихие поля и луга. Витька поднялся по склону и так полугорой пошел к тому месту, где он оставил тетю Лизу.

По грудь в траве он перешел лужок, удивляясь, что не спит какая-то мелюзга: стрекот в траве слышался и там и тут. Ничего страшного, пугающего не могло быть на родной его земле!

Он увидел снизу темный силуэт тети Лизы, сидящей на середине склона. Когда он уходил, ее не было видно в темноте. Витька посмотрел на небо: оно заметно посветлело. Кончалась летняя ночь. Лодка с бледно мерцающим на носу огнем шла к берегу. Слышно было, как падали с железной «козы» в воду угольки и, шипя, гасли.

Еще, прежде чем рыбаки вышли на берег, Витька рассказал тете Лизе, что Илья Прокопьевич колол и вытаскивал много раз, и дядя Алексей тоже колол и — он видел — вытаскивал.

— Витька, неси рыбу на берег, — как всегда тихо, сказал отец.

Витька ринулся к лодке и взял поданный ему отцом намокший снизу тяжелый мешок. Дотащил его до тети Лизы.

— Ну-ка, проверим! — и стал, вытаскивать рыбу, изо всех сил сжимая маленькой своей рукой темные скользкие спины.

Две щуки были большие, и, ухватив обеих под жабры, Витька подержал их хвостами к земле, чтобы смерить их величину по сравнению с собственным ростом.

— Одна мне до пояса, а эта поменьше. Килограмма по два-три будут.

Остальные щуки были поменьше первых.

— А какие из них дядя Алексей залучил?

— Две небольшие, остальные все — Илья.

— Вот какая рыба темная, а в воде мне показалась светлой, — сказал Витька и оглянулся на тетю Лизу: подумает, что это-то уж он соврал.

— Рыба в воде всегда светлая, — ответил отец.

Вода темная, а рыба стоит как серебряная.

Витька взглянул торжествующе: вот он какой — шел по берегу, а все приметил!

— Вам бы надо поглубже в залив заезжать, — начал, было, он взрослым тоном, — там я видел щуку с меня ростом…

— Не ввязывайся с советами, пока старшие тебя не спросили, — сказал отец. — И когда ты отвыкнешь от этой привычки?

Витька пошел рядом с отцом, глядя на розовеющее на востоке небо, слушая милые птичьи голоса в кустах и думая, что вот он опять промахнулся.

ДРАЗНИТЬ КРОТА!

На следующий день, когда дружки — Володька Малинин и Мишка — побежали звать Витьку в кедровник за орехами, он идти отказался. Всякому известно, как вкусны молодые кедровые шишки, если их бросить на угли в печь или в костер, чтобы обгорела с них липкая золотистая смола и они немного подзапеклись. И Володька и Миша понял отказ Витьки идти с ними как явное доказательство, что он имеет в виду нечто более интересное. Витька и не отрицал.

Но оба они были страшно удивлены, когда Витька объявил, что давно не играл в чику и хочет собрать компанию, как всегда, у лавки сельпо.

— Пойду сейчас за Митюшкой к тетке Дуньке, — сказал он, — а серегинские сами прибегут.

«Серегинские» были двоюродные братья: Иван — один из сыновей и Прошка — племянник колхозного счетовода Серегина; ребята, как не раз аттестовал их Витька «что надо»: они никогда не отказывались ни от одного сомнительного предприятия, затевавшегося в прежнее время Антошкой. Недостаток их заключался в том, что оба они всегда так воодушевлялись в обществе товарищей даже в привычных играх, что отношения ребят обострялись и мирно они никогда не расходились. Сколько раз, играя в шар-бабу, серегинские вступали в драку, уносили и прятали шар, старались испачкать в грязи палки. В такой игре, как чика, оба они были незаменимы.

— И я пойду, ладно? — выскочил Володька.

— А дядя Григорий? — спросил Миша. — Он тебе даст за чику.

— Папка нынче на току, — ответил Витька. — Но если вы тоже пойдете — чур! — условие: играть не в деньги.

— А как же?… — разочарованно протянул Володька Малинин, у которого была привычка позвякивать в кармане немногочисленными медяками и, целясь пятаком, страшно гримасничать. Проигрывая, он «представлялся» и кричал горестно: «Ой-ёй-ёй!» Выигрывая, шумно радовался. — Не в деньги неинтересно!.. — протянул он.

А зато что я вам скажу! Кто выиграет, тот будет заглядывать в лавку к Кроту и чего-нибудь кричать. Крот не любит, когда мы около лавки играем, а мы его позлим за то, что он Антошку ославил.

— Да, «ославил»! — прищелкнув языком, сказал Володька. — Антошка же папиросы у него взял.

— Врешь ты все, Володька! — сказал серегинский Прошка. — Мы с отцом в это время в лавке были. Крот дядю Ломова ругал: он, говорит, растратчик и пьяница. Антон тут плохим словом Крота выругал. Крот его давай взбесился.

— Да не брал он никаких папирос! Я-то уж верно знаю, так верно, что… — Витька не мог подобрать доказательства и на всякий случай, думая, что крестится помахал рукой с правого на левое плечо.

Ребята захохотали: и предложение Витьки и особенно доказательство им понравились.

Они и не представляли, какой внутренней борьбы стоило Витьке принятое им решение! Только что он мысленно пообещался отцу никогда больше не играть в чику, и, как нарочно, в этот миг ему пришла в голову великолепная мысль, для выполнения которой как раз и требовалось играть в чику именно против окошка лавки, да еще целый день на виду у всех прохожих.

Если бы этот поступок не был связан с предпринятым уже Витькой воспитанием своего характера! Он только что сказал себе, что дает слово отцу… Так что же? Может быть, отказаться от игры в чику под окном Крота?. Ни в коем случае! Но тогда он бесхарактерная девчонка, вот он кто! И Виктор попробовал рассуждать, не зная совершенно о том, что так рассуждало немало людей и прежде него.

Игра в чику на деньги — поступок плохой в глазах людей, именно так все и будут его расценивать. Но Витька знает, что в игре, предложенной им в этот раз товарищам, он придумал такое, что главным в ней будет вовсе не удовольствие от денежного выигрыша, а достижение справедливости. Вот что главное.

Бросить играть в чику был смысл потому, что игра всегда доставляет Витьке удовольствие. А если удовольствия от игры не будет, то, значит, Витька может играть сколько угодно. Но не будет удовольствия тогда, если он не будет играть на деньги… На этом он и остановился.

Скоро в переулок около сельпо вбежали Иван и Прошка серегинские — крепкие мальчики помоложе Витьки и беспросветные троечники. Условия игры им сегодня подходили. Накануне они проигрались, и денег у них не было.

Так началась долговременная осада кедровскими ребятами лавки сельпо и метавшегося за прилавком Крота. То и дело он видел или прилипшую к окну задорную ребячью физиономию с приплюснутым носом, или кто-нибудь из игроков, расположившихся напротив бокового окна лавки, выбив кон, подбегал к двери, заглядывал и кричал: «Алло!..» — или пронзительно свистел. Продавец не раз выходил на крыльцо.

— Что вы тут толчетесь? — выговаривал он. — Отцы запрещают вам играть, а вас ничего не берет. Вот скажу отцам…

Но ребята словно не слышали. Самое интересное заключалось в том, чтобы каждый раз придумывать новое, и наконец всеми овладел беспричинный, неудержимый смех. Теперь, подбегая к двери, они не могли вымолвить ни слова, а хохоча, валились на ступеньки, и Володька Малинин так закатывался, что стал от смеха кашлять. Даже всегда тихий Миша Савиных сегодня отчаянно бегал и смеялся вместе со всеми. Когда Иван Серегин вскочил в лавку и, задыхаясь от смеха, заорал: «Ме-е!» — это послужило сигналом и другим играющим. Так играть в чику, конечно, было не менее интересно, чем на деньги.

В самый разгар оживленной беготни ребят и ругательств Крота к сельпо подъехал на лошади Малинин, директор маслозавода.

Он вошел, сразу увидел Витьку и своего сына; продавец тут же стал жаловаться на Витьку и серегинских ребят.

— Да ты запри лавку и иди домой, — сказал Малинин, отирая цветным платком широкое свое потное, все запыленное лицо. — Отцам скажешь, что ребята торговать не дают. Отцы их надерут — и дело будет в порядке. — Он говорил громко, чтобы слышали вошедшие за ним в лавку Витька и Прошка. — Только достань мне вперед две бутылочки «Столичной». Есть нужда.

— Она у меня не здесь, — сказал продавец. — Ну, все равно, буду закрывать; никакой же человеческой возможности нет торговать культурно, как полагается в социалистической стране. Заедем ко мне, товарищ Малинин.

Поликарп Игнатьевич быстро закрыл лавку на огромный замок, сел в тележку к Малинину, и они поехали.

Витька остановился, нахмурив лоб; он все смотрел вслед удаляющейся в клубах пыли тележке… Что такое сказал Крот? Что «Столичная» у него не здесь. А где же? Дядя Филипп говорил тогда в Инге, что «Столичной» уже полгода не было. А Крот продал дяде Алексею и теперь продаст Малинину. В чем же тут дело?…

Серегинские звали продолжать игру в чику, но для Витьки с отъездом продавца главный интерес игры исчез. Витька так и сказал: «К чему сейчас играть?» Все уселись в кружок на траву. На ступеньках у дверей закрытой лавки двое ребятишек разложили разные щепочки и чурбачки — играли.

— Ты будешь продавец, — говорила белобрысому Степке маленькая девчонка с крошечной косичкой, завязанной шнурочком, — а я покупец.

Витька засмеялся: ребятишки были вовсе несмышленые. Потом сказал:

— Не пойму я этого Крота. То на Антошку зачем-то наврал, то на меня. Володька с Прошкой всех больше сегодня шумели, а дядя Малинин как приехал, так Крот при отце про Володьку ни словечка не сказал. Других, значит, пусть отцы надерут, а Володьку — не надо?

Иван и Прошка серегинские сегодня так усердно дразнили Крота, что исчерпали весь свой задор и теперь сидели смирно, никого не задирали.

— У нас мамка сегодня плакала, — сказал Иван, — отец напился да как заедет ей в грудь! Она и схватилась руками за стол — никак вздохнуть не могла. Говорит, он ей печенки отшиб. — И он вздохнул.

— А у нас папка никогда не дерется, — сказал задумчивый и тихий Миша Савиных. — Нехорошее это дело — отцам драться.

— Куда хуже! — Иван и Прошка сказали это вместе. — Нам, думаешь, не попадает? Ремнем! Теперь, если Крот нажалуется, нам тоже всыплют по первое число.

Отношение самого Серегина к сыну и племяннику никак не тронуло бы Витьку — дело было известное, а серегинские и сами были не промахи в драке! Но он ясно представил себе, как большой, широкоплечий отец Ивана тяжелым своим кулачищем бьет в грудь жену, а она согнулась над столом и, ухватившись за край доски руками, стоит, и слезы набегают ей на глаза. Это была уже несправедливость, может быть оставшаяся от незапамятно далеких для Витьки времен, еще худшая, чем та, с которой боролся Антон, Но что сделаешь в таком случае? Не пойдешь же уговаривать Серегина не драться! Подойти бы к нему, к скотине, и ударить кулаком по его пьяной красной роже. Вот это бы еще так, и когда-нибудь Витька так сделает! А дразнить — это не выход. Ну, дразнили рога, взбесили его, а к чему это? Витьке стало жалко, что Ивану и Прошке из-за него попадет — ведь это он придумал отомстить Кроту.

— А вы откажитесь, предложил он товарищам, — скажите, что вас с нами не было. Пусть уж меня одного отец накажет.

Ведь уж, конечно, теперь дядя Малинин непременно расскажет отцу про чику. Э, была не была!

— Дядя Григорий идет! — шепнул Миша.

Отец подошел, присмотрелся: что-то подозрительное было в присмиревших ребятах.

— Виктор! А ну, домой! — скомандовал он.

Витька сразу же поднялся и пошел домой.

Вечером этого дня было назначено общее собрание колхозников, на которое вместе с отцом хотели пойти дядя Алексей и тетя Лиза.

Витька тоже собирался идти с ними, но отец был сердит на него. На вопрос отца: «Что вы делали около сельпо?» — Витька, хотя и мог бы избежать прямого ответа, но, увлеченный мыслями о справедливости, признался: «Дразнили Крота». Отец нахмурился: «Витька, помни сказанное! Видно, придется с тобой серьезно поговорить». Верный знак, что он рассердился.

Поэтому Витька пришел в клуб уже под конец собрания и неожиданно для себя увидел около покрытого красной скатертью стола дядю Алексея. Он, видно, уже давно рассказывал о чем-то интересном, потому что прервал речь и спросил собрание, не пора ли ему закругляться. Наверное, все устали, ведь его выступление о строительстве у них на Оби мощных гидростанций получилось неожиданно. А если захотят, то он с удовольствием в один из вечеров расскажет подробнее.

Домой соседи шли вместе, а кое-кто пошел провожать, расспрашивая дядю Алексея о других стройках, на которых он работал, о том, какого размера бывают турбины и где их собирают, если они так велики. Куда уж такие ставить тут, в Сибири!

— На Оби место найдется любой турбине, — засмеялся дядя Алексей. — И на Ангаре и на Енисее.

— У нас-то что-нибудь путное сделали бы, — сказал дядя Миша бархатовский. — Ведь как этот инженер-самозванец погубил дело: не нашел места для плотины!

— Перенести придется вашу плотину, Михайло Егорыч; на Светлой есть прекрасные, удобные места, где один берег высокий, другой — луговой. Вот там хорошо соорудить незатопляемую плотину с высоким гребнем. Знаете, что это такое? Представьте, во время ледохода будет большой подъем воды, а на такую плотину напор будет невелик: вода устремится на луговую сторону, разольется, и плотина уцелеет…

Дошли уже до своих ворот и все никак не отпускали дядю Алексея: кто-то сказал, что электричество — безотказный работник, шибко хороший для колхозного хозяйства. Надо лес пилить — пилит, надо зерно смолоть — смелет, подоит коров, да и напоит их, острижет овец…

— Ой, — воскликнула веселая тетка Наталья, — а что же женщинам тогда делать? Ведь нас на тяжелую работу становят, а мужиков жалеют. Они на разных службах сидят, за нами наши трудодни подсчитывают!

Все засмеялись.

— А воду-то со Светлой носить! — ответила тетя Дуня. — Эту работу от нас никто не отнимет… Это — вечное женское дело.

— Не век женщинам на себе воду носить! — сказал дядя Алексей. — Электричество и в этом вам поможет — поднимет воду из Светлой.

А Витька-то думал, что значат наши деревенские дела рядом с замечательными гидростанциями, которые строит дядя Алексей! Строит-то он их для всех: значит, электричество будет работать и на наш колхоз! Нет, Витька непременно будет инженером, будет строить гидростанции на Оби и проведет электричество в свой колхоз!

Дома дядя Алексей сказал весело:

— Сегодня в клубе я увидел много хорошего! Обо всем люди говорят, как хозяева.

— А ты помнишь, Алеша, как отец, бывало, говорил: «Дайте-ка, ребята, и я вам стих скажу». И читал нам:

….Он видит, как поле отец удобряет,

Как в рыхлую землю бросает зерно.

Как поле потом зеленеть начинает,

Как колос растет, наливает зерно…

Однажды он не то позабыл дальше, а может, спутал, замолчал… и у него слезы показались на глазах. Потом дочитал:

Играйте же, дети! Растите на воле!

На то нам и красное детство ранo.

Чтоб вечно любить это скудное поле,

Чтоб вечно вам милым казалось оно…

и сказал с сердцем, стукнув рукой по столу: «До каких же это пор оно будет скудным к нам?»

Мать слушала отца без обычного веселого внимания. Что-то не нравилось ей в его взволнованном тоне. Насмешливо прищурив глаза, она сказала:

— Хоть что говорите, а справедливости в нашей жизни еще нет. Наташа, говорят, вас, мужиков, подколола на собрании. И верно, было так у нас, что, куда ни плюнешь, попадешь на служащего. Столько их было! И не стыдились ведь мужчины в конторах за столами сидеть да поля объезжать, когда ихние жены веялки крутили. Вот хоть Малинина или Серегина возьмите…

…Вот и мать говорит, что справедливости в жизни нет! Выходит, что несправедливости еще много повсюду: и в деле Антошиного отца, и в семье Серегина, и у Крота, и у Малинина, и в том, о чем говорила мать. Не так, не так уж все прекрасно на свете.

— Ты что задумался, Виктор? — спросил дядя Алексей с таким участием, что Витька неожиданно рассказал, как они, мальчишки, сегодня дразнили Крота и как Малинин поехал домой к продавцу за «Столичной».

— Да ведь он и всегда так. Все пьяницы к нему бегают, — сказала мать, — потому его и покрывают. Вот хоть Персиков — председатель сельсовета, — он больно уж чарочку любит, его зови не зови, как учует вино — прибежит, Как же ему Поликарпа не покрыть?

Витька обо всем этом слышал много раз, видел разные хитрости в отношениях взрослых между собой. Хотя бы тот же дядя Тимошин — как он хитрил! Все говорили: раньше, до революции, было гораздо тяжелее жить крестьянину, чем теперь, а при коммунизме все будут жить очень хорошо и легко. Но как исчезнут в отношениях людей несправедливость, хитрости и обман, которые есть сейчас, было неизвестно. Когда-нибудь, наверно, исчезнут, все ведь идет к лучшему! Кто-то со всем этим справится. Вот Сергей Иванович говорит, что людей надо убеждать Поди, убеди Крота, чтобы не врал на ни в чем не повинных парнишек. Убеди Серегина не бить тетку Прасковью! Кого-то, значит, надо убеждать, а кого-то наказывать.

А чье это дело — наказывать?

— Вот Настя ты не ходишь на собрания, — услышал Витька голос тети Лизы, — а ведь много дельного говорили сегодня о колхозных делах…

Что говорили на собрании о колхозных делах, Витька, поздно придя в клуб, не слышал, зато узнал все на следующий день.

Вечером, таким тихим и ясным, какой часто настает после грозы, отец вошел в избу и сказал:

— Сегодня целый день идет повторная ревизия в сельпо. Говорят, излишки обнаруживаются. Кто-то задумался о справедливости, хочет семь раз отмерить, один — отрезать. Все проверяют.

— Я знаю — кто! — заорал Витька в восторге.

— Откуда тебе знать? — возразил отец. — Вот я кое-что о твоих делах знаю.

И Витька, только собравшийся рассказать о девушке-следователе и о том, как Антон был у прокурора и как прокурор решил, что он хороший, добрый сын, вдруг осекся. Действительно, знать все это ему было неоткуда, если не считать подслушивания на подызбице у Ломовых. А как в этом признаться? Нет уж, лучше помолчать и спешно бежать к Антону.

— Значит, — сказал дядя Алексей, — возникли подозрения, что у вашего Поликарпа не все в порядке. Очень был бы рад за Антошкиного отца и за самого Антона.

Удивительно, что в тоне отца, откуда-то узнавшего о Витькиных проделках, было то насмешливо-доброе выражение, которое Витька так любил.

МАМКИНО СЕРДЦЕ

С испекла хлеб для колхоза и стала кроить сыновьям рубашки. Она двигалась особенно уверенно сегодня, ловко раскладывала на столе ситец; ножницы так и повертывались в ее руках.

— Вот тут припустить надо, — говорила она весело, — а то испортишь! Да ведь не рубашка меня наживала, а я рубашку! Авось справлюсь.

Скроила и сложила стопочкой.

Витька сказал, что у него штаны держатся всего на одной пуговице, и та едва жива.

— Возьми да пришей! — Мать протянула ему иголку с ниткой.

Витька снял брючонки, оторвал пуговицу, спросил:

— Пуговицу на старое место пришивать?

— На старое, сынок, — засмеялась мать.

Работа шла дружно. Из-под кровати мать вытащила узел с шерстью; она недавно остригла овец, и, как только развязала узел, шерсть — белая, черная, серая — так и заклубилась в ее руках. Мать с удовольствием уселась прямо на пол и стала разбирать: белую шерсть — к белой, черную — к черной.

— Вот как хорошо жить с овечками! — сказала она. — Спасибо скажешь государству — больше половины налога против прежнего нам скинули. Теперь завели овечек, и шерсть есть. Из этой мягонькой навяжу вам рукавички, а это — носки тебе и Феде. Из черной валенки скатаем отцу. Красивые будут валенки! А вот эту худенькую — на сдачу. Жесткая она, не славная…

Такой отбор матерью: лучшего — себе, в свою семью, а худшего — кому-нибудь, иной раз бывал при Витьке. Но он знал, что государству всегда сдавали все хорошее; зерно, молоко, масло. Он думал, что государство — это то же самое, что Советская страна, но, когда говорили «сдавать государству», — он представлял себе огромное место, куда свозят из колхозов хлеб, зерно, шерсть, масло яйца. Оттуда все это развозят по городам, где живут люди, работающие на фабриках, заводах, и служащие, у которых нет ни коров, ни овец. Вот они, значит, и получат эту свалявшуюся шерсть? Витька представил себе как кто-нибудь принесет ее домой, станет прясть, а ее и не раздернешь!

— Мамка, — сказал он, — я думаю, городские бабы вовсе эту шерсть не спрядут, она шибко свалялась.

— Что ты понимаешь! — закричала мать. — Городские бабы не прядут, не вяжут. Им машины и свяжут и спрядут. Это наша, колхозников, забота — все себе делать. Видел, как тетя Лиза ноготки вострит? Она прясть не будет, она в магазине купит.

Витька с удивлением взглянул на мать: только что она была такая веселая, сейчас же в ее голосе были обида и осуждение. Может быть, обиделась на тетю Лизу? Почему бы это? Она любит тетю Лизу и так ждала их с дядей Алексеем. Он не мог знать, что обида возникла еще с утра.

Витька не раз замечал насмешливый взгляд матери, когда тетя Лиза, сидя у окна, чистила и красила ногти на руках или завивала свои пышные волосы. «Для кого ты завиваешься?» — спрашивала мать. «Для себя, для тебя, для мужа», — отвечала тетя Лиза. «Ну, поди, он тебя и без завивки знает, какая ты есть», — не одобряла мать. Сегодня утром, как на грех, тетя Лиза долго «приводила себя в порядок», а мать в это время, отирая рукой пот со лба, сажала в печь опрокинутые на лопату круглые караваи. Потом, принося с реки полные ведра воды, гневно на нее взглядывала, Витькину помощь мать отвергла: казалось, она хотела, чтобы видели, сколько трудной работы она делает, в то время как «другие» наводят красоту. Сейчас обида матери почти рассеялась, а тут Витька снова напомнил о ней.

— Я не про тетю Лизу, — сказал Витька, — я про заводских…

А тебе нечего во всякое дело нос совать! — рассердилась мать.

В окошко с улицы постучали. Мать раскрыла обе створки: в это время всегда приезжали к ней за хлебом. Она стала передавать Сергею Пятышеву в окно еще теплые караваи, когда подошел бригадир тракторной бригады Морозов. На загорелом до блеска лице — темная щетина: некогда, видно, было побриться. У глаз светлые морщинки.

— Напоследок угощаешь хорошим хлебцем? — спросил он.

— Почему напоследок?

— Хлеба печь для колхоза нынче придется совсем немного. На собрании вчера ты не была? У всех своего хлеба нынче хватает, есть с чем в поле ехать. Не прошлые годы!

— А мне теперь что делать? — Мать все держала каравай.

Сергей уж сам взял его из мамкиных рук,

— Поставим тебя на току работать.

— Может, вы поставите, да я не стану.

— Ну, другое дело найдем.

— Зачем же? Нехороша вам хлеб печь, так зачем на ток звать? Сколько женщин у нас в колхозе не работает! Только те и работают, кому некем прикрыться — одиночки. А у меня Григорий работает, да и Василий хочет в колхоз вернуться. Вот и письмо есть, читай! Чего же мне теперь не отдыхать?

— Да ты, мать, чего разошлась? — удивился Морозов. — Кто у нас из женщин не работает? Две-три детные матери, только и всего. И когда-то еще Василий вернется.

— Когда бы ни вернулся, не твоя забота. Ты заботься нынче Дуньке муку завозить.

— До чего вы, бабы, трудный народ! — Морозов утер рукой пот со лба. — Той надо в окошко стучать, иначе только к полудню в поле соберется, другую уговаривай. Да пойми ты…

— А я давно понятливая!

Витька чувствовал, что мать говорит все это не всерьез, а потому, что сердится. Рассердилась сначала на него, а теперь на бригадира. Вот Морозов уйдет сейчас, и мать примется за Витьку… Он выскочил во двор как раз в то время, когда тетя Лиза и дядя Алексей возвращались со Светлой. Погодя немного во дворе, Витька вспомнил о неотложном деле — показать свои тетради дяде Алексею. При гостях мать, уж конечно, ругаться не будет.

Но, войдя в избу, Витька почувствовал, что дома не только ничего не успокоилось, а мать находится как раз в самом трудном обидчивом настроении, какое иногда бывает у нее. Тогда возражать ей невозможно. Было видно, что тетя Лиза, с которой мать так подружилась, сегодня почему-то неприятна ей и все то, что она говорит, раздражает мать.

— Нет, Настя, не работать тебе нельзя. На собрании председатель ваш сказал, и это уже совершенно точно…

«Городские» слова и тон тети Лизы еще больше задели мать, она так и двинула ведром. И в тете Лизе Витька угадал то желание ссоры, которое так часто разгорается у женщин и побуждает их говорить друг другу несправедливые слова. Он только не думал, что «городская» тетя Лиза тоже может желать ссоры и говорить, так жестко и обидно отчеканивая слова, как сейчас.

— ….кто не работает в поле, у кого нет трудодней, тому не будут выдавать сено, а на трудодень ведь дают восемь килограммов!

Тетя Лиза даже подчеркнула голосом, сколько дают сена; восемь! Вот сколько!

— Пускай! — равнодушно сказала мать, вовсе не потому, что ей это на самом деле было все равно, а чтобы этим равнодушием досадить тете Лизе, которая даже, по мнению Витьки, и понятия не могла иметь, сколько это — восемь килограммов сена на трудодень, много или мало. Витька сам иногда с таким деланным равнодушием отвечал ребятам, когда обижался на весь свет и на ком-нибудь хотел сорвать свою обиду.

Дядя Алексей тихонько позвал: «Лиза!» — и Витька увидел в его глазах укор.

— Ну, что ты, Настя! — поняв взгляд мужа, начала примирительным тоном тетя Лиза, но все-таки не удержалась и договорила тем заботливым голосом, который обижает всего сильнее: — Главное-то ведь в том, что у вас отрежут пятнадцать сотых от приусадебного участка! Это же тебя близко касается…

Но мать махнула рукой, словно отбрасывая ненужное ей и неуместное вмешательство в ее дела, и так сердито взглянула, что Витька испугался: быть сейчас шумной ссоре.

— Ты, Лиза, этого не знаешь и не говори: у нас в колхозе который год пугают, что не будут выдавать сено на трудодни, а потом выдают все равно. И Федот Осипыч, старый председатель, говорил; теперь новый, образованный, говорит. Образованные же все на свете знают… — Похоже было, что образованностью мать упрекает совсем не нового председателя, который еще только «обходится» в колхозе, а тетю Лизу, с такой усмешкой мать взглянула на нее.

Витька знал, что тетя Лиза работает там же, где и дядя, и для этого ей пришлось много учиться, но ведь она никогда не похвалялась перед матерью своей образованностью! Мать всегда и держалась с ней, как с ровней.

— У нас сено даже самым лодырям дают! Что же, если он родня председателю, как ему не дать? — продолжала мать…

И опять Витька сообразил, что мать совсем так не думает, но, сильно обиженная, в своей обиде хочет задеть тетю Лизу: пусть думает, что мать судит, как самая отсталая колхозница. Сочувствуя матери от всего сердца, Витька легко угадывал душевное ее состояние.

— Ну, а если взять кряду, сколько у нас женщин не работает? Кому есть кем заслониться, тот нынче и не работает, — повторила мать то, что говорила бригадиру Морозову. — Вот и тебе бы, Лиза, я думаю, работать совсем ни к чему…

— Почему это? — резко спросила тетя Лиза, и, видно, матери эта резкость доставила удовольствие: вот все-таки доняла она Лизу!

— Да у тебя Алексей — работник! Зарабатывает хорошо, чего тебе?

И тетя Лиза, не поняв, что мать продолжает «разыгрывать» ее, повторила, как в первые дни приезда, что одного своего хозяйства мало для женщины. И не в том дело, что муж хорошо зарабатывает, — мало человеку одного своего, и раз сила есть на что-нибудь большее, то он и должен работать.

_ Вот и ты, Настя…

— А кому я должная? Я никому в работе не должная. — Теперь мать горделиво усмехалась с полным со знанием своего превосходства в работе над тетей Лизой: пусть послушает, сколько мать наработала на своем веку! Она стала перечислять: — Григорий с войны пришел — все ребята живы, даже корову сберегла. А сколько женщин совсем-то без коров остались! И после войны я ни с чем не считалась, и когда взялась на колхоз хлеб печь. Никто из женщин не брался. Поди-ка две, а то и три квашни вымеси каждый день! Да ведь какую муку-то, бывало, привезут! Матушки! Черная, осолоделая, А у меня совесть не позволяет людям плохое сдать. Сушилку нашу сколько лет направить не могли! Это ты, Лиза, несправедливости не видала, а мы-то видели. Первый год нынче сушилка у нас, как у людей. Я в молодости батрачила. мне не грех и отдыхать. У меня еще Андрейка маленький… Теперь Григорий пусть работает. Нам, бабам, теперь черед пришел отдыхать.

Витька слушал с вниманием и жалостью; все, что говорила мать, он знал, но понимал сейчас гораздо яснее.

Тетя Лиза хотела что-то вставить, но дядя Алексей остановил ее, тронув за руку.

Мать продолжала горячо и страстно бросать слова:

— Мне теперь есть кем заслониться!.. Я тебе, Лиза, не удивляюсь, твоя работа легкая — отчего ее не работать? Ты ноготки напильничком востришь, а у нас. колхозниц, ногти обломанные, нам уж моду не догнать. Вот вы, городские, нас учить и хотите…

— Настя! — сказала тетя Лиза с упреком.

Но матери, как видел Витька, обида серьезно запала в голову. Ей, колхознице, умеющей хорошо работать и в колхозе и в своем хозяйстве — как заботливо она мажет «вушки» поросятам, как оглаживает свою Светланушку, как хлопотливо бежит на огород! — вдруг вся ее работа представилась тяжелой. А «городская» работа тети Лизы — легкой; и от этой своей легкой жизни она еще советует, чтобы мать продолжала тяжело работать… Справедливо ли это будет?

Вошел отец. Глаза матери так и сверкнули.

— Гриша! — закричала она. — Я на ток не пойду работать, я деньгами государству заплачу, нам и твоего хлеба хватит!

— Постой, мать, ты что-то не дело затеяла, — разобравшись, в чем суть, спокойно сказал отец. — Если бы все мы государству деньгами платили, а не работали, что бы было!

— Я не про то! — закричала мать. — Я про то, чтобы теперь нам. женщинам, отдыхать…

— От чего отдыхать, мать? — усмехнувшись, спросил отец. — От колхозной или от вашей, женской, домашней работы?

«Ну вот, теперь, — подумал Витька, — отец начнет ее убеждать, как было с тимошинским поросенком. И мать смирится».

Отец подошел и обнял мать за плечи. Но она вывернулась и крикнула:

— Не трожь! Мы, колхозницы, некрасивые, чего нас обнимать! У нас волосы незавитые… Уж лучшей тебя обниму, когда ты выпьешь, да отведу, да спать уложу…

Но отец не отошел, а еще крепче обнял и прижал к себе голову матери:

— Мы с тобой, мать, жизнь свою прожили в деревне, нарожали детей для того, чтобы они жили лучше нас. Тяжелый был и есть еще женский труд в колхозе, но мы стараемся его облегчить. И у Лизы есть свое тяжелое в ее труде. Не завидуй на ее как будто легкий труд; и хлеб ведь у тебя, когда испечется, легкий, а как тяжело ты квашню промешиваешь!

— Но все, же ее труд легче нашего…

Она отстранила свое лицо, и взгляд ее, злой и острый, охватил близкое к ней лицо отца с темным загаром, со всем его худощавым, благородным строем, несмотря на глубокие уже морщины… Мать уперлась рукой в плечо отца и оттолкнула его.

— Может быть, и легче, мать, но нам с тобой не суметь его работать. Каждый в своем силен. Да что мне тебя убеждать, я ведь понимаю, отчего ты вскинулась! Держишься ты еще за старинку, путаешь свой и общественный интерес, — вот в чем дело-то! Поедем лучше со мной на поле, сама посмотришь нашу механизацию.

Мать остановилась посередине избы, не глядя на отца.

— На току поставили движок, транспортер сделали — просто, а облегчение огромное…

Отец еще убеждал словами, но Витька заметил, что убеждение матери шло каким-то другим чудесным путем. Она вдруг тихо повернулась к отцу и дяде Алексею с пылающими щеками и необычно застенчивым взглядом. Сказала грубовато:

— Эх, Гриша. — но взгляд ее выразил столько нежной заботы, что Витька чуть не бросился к ним обоим. — Нам уж с тобой, видно, не вылезти из этой работы. Паши, да коси, да вяжи, да сгребай…

— Земля крепких людей любит. Она с нами расплатится за заботу, — пообещал отец. — Погоди только еще немного: ведь уж за нас машина косит, пашет, вяжет, сгребает…

Мать улыбнулась.

— Ну уж ладно, отец, пусть по-твоему… А ты, Алеша, — уже шаловливо крикнула она, — скорее ставь свое электричество нам на помощь! А то Ильич когда еще говорил, а лампочек его в нашей избе нет и не было! Надо вам поскорее повертываться.

— Стараемся, Настя! — тоже весело ответил дядя Алексей.

Потом, когда все дружно сидели рядом, матери, как всегда, когда она погорячилась, захотелось объяснить всем, почему так вышло.

— Разве не обидно мне, что в самое трудное время я пять лет хлеб на колхоз пекла, а сейчас хлеба надо меньше, так Дуньке поручают! В прошлом году, когда мы первый раз еще на трудодень пять килограммов получили, я говорила в правлении: «Теперь у нас мука хорошая, белая, любая баба испечет. Увольте меня от квашни». — «Нет, — говорят, — ты природная пекарка». Хотела им сказать, что я на все природная: за что ни возьмусь, со всем справлюсь. А потом как подумала, какой хлеб я из этой муки испеку!.. «Ладно, — говорю, — мужики, только, чур, больше двух квашен печь не буду!» Андрейка у меня тогда только что родился. Но ведь как же любо из хорошей муки хлеб печь! Вынимаешь из печи — сама любуешься. А теперь — давай, Настя, на току веялку крути! Пусть ее Мотя покрутит!..

— Да никто не будет ее больше крутить, — усмехнулся отец. — Я же сказал тебе — механизация на нашем току заводится. Ты вот сама увидишь, насколько легче там будет работать…

Но мать еще не выговорилась:

— А я правду сказала, что есть еще у нас женщины — на работу не выгонишь! Вот, поглядишь, Мотя, жена председателя сельсовета, не работает. Для отвода она сторожихой в сельсовете устроилась, разве эго дело? Да как подумаешь, что этих жен — хоть бы. и бухгалтера сельпо и председателя колхоза — на поля не вытянешь, так станет обидно…

Витька знал, что «этих жен», не работающих в поле, у них не так много, но почему-то, когда мамка сердится, ей всегда кажется, что какие-то «они» и «эти» живут легче, чем она, и чем больше сердится, гем больше растет их количество в ее представлении. Тогда она говорит, что в их колхозе много всяческих неполадок и, наверное, без них вообще не обойтись. Ругает председателя за то, что он «тянет к своим», не выгоняет «своих» на работу, а мамку и других женщин «выгоняет». И всегда в шутку закончит: «Будешь, Витя, председателем, — пошлешь меня на легкую работу!..»

— А ты не объясняй, Настя, — сказал отец: — ты-то ведь пользу колхозной работы видишь.

«И вправду, — подумал радостно Витька, — уж его-то мать умеет хорошо работать и хочет, чтобы все было по-справедливому. Пусть она и горячится, пусть и наговорит иной раз, чего и нет, а все-таки его мать лучше всех-всех на свете!»

— Конечно, мы, женщины, тоже иногда наговорим, — улыбнулась мать. — У Фроси-то председателевой — трое махоньких, куда ей на покос ходить?

Ну, вот теперь все мамкино «сердце» отошло!

Да, убеждение людей, как увидел сегодня Витька, иногда происходит необычным путем!

— Ну и ладно, — совсем уже успокоившись, сказала мать. — На току так на току! Илья Прокопьевич советует раздельно убирать пшеницу, так, говорит, можно без потерь все убрать.

— Ты, Настя, сейчас как будто совсем другое говорила. … — улыбнулся дядя Алексей.

У матери весело блеснули глаза:

— А разве Лиза у тебя никогда поперечной не бывает? Никогда ее на работе не заденут? А? Вот то-то! Знаешь сказку про двух сыновей? «Идите, сыновья, на работу», — говорит отец. Старший отвечает: «Не пойду!» — ленится он, значит. А младший отвечает: «Сейчас, батюшка». Старший обдумался, пошел и всю работу справил. А младший и до сих пор собирается, все «сейчас идет»… А лениться нам в этом году некогда. У нас ведь не только на полях урожай, картофель нынче хорош, а на огороде что ни возьми — брюква, свекла, — из земли не выдернешь. На все у нас нынче небывалый урожай.

— Нет, мамка, не на все! — сказал Федя.

— Ой, сынок, на все!

— А на черемуху?

— Ну, разве что на черемуху! — засмеялась мать. — Это у стариков была первая примета: черемуха не уродилась — к богатым хлебам.

ПОЖАР

Наконец-то Витька с Антоном сидели рядом около реки и разговаривали так душевно, как давно этого хотелось Витьке, но как почему-то не выходило раньше.

Они сидели за деревней на берегу. Перед ними была широкая песчаная отмель, хранившая множество больших и маленьких следов. Днем тут купались ребятишки, приходили по воду женщины, полоскали принесенное на коромыслах белье и уходили, медленно поднимаясь с полными ведрами в гору к крайним избам деревни, где стоял и чистенький домик продавца сельпо с большим, крытым тесом амбаром. Сегодня женщины спускались к реке по нескольку раз: был субботний вечер, кое-где уже затопили бани. В сумерках воздух был густо-синий — так, по крайней мере, казалось Витьке, — и в этой чуть мутной синеве, за рекой, мягко лежали отдыхавшие после дневного жара низкие зеленые холмы. Было очень тихо, все вокруг словно чего-то ожидало, прислушиваясь…

Было все уже переговорено о том, как Витька прибежал тогда к избе, чтобы повидать Антона, и подслушал разговор дяди Алексея с его отцом. Витька старался рассказывать обо всем правдиво, но все-таки невольно смягчил слова дяди о том, что он считает виновным Антонова отца в небрежном отношении к своему делу,

Антон все хорошо понял.

— Об этом я и сам думал, — сказал он спокойно, — Нельзя же было, конечно, так оставлять товар, почти без присмотра.

Внезапно со стыдом Витька ощутил, что, смягчив слова дяди Алексея, он совсем убрал ту большую правду, которая была в них. Ведь эти слова и вызвали искренний, хороший ответ дяди Николая… А Витька как передал их? Нет, не так надо, если хочешь помочь другу! И, покраснев, он уже точно пересказал все, замечая, как тяжело хмуриться лицо Антона. Вот теперь он встанет и уйдет…

Но Антон не трогался с места, он сидел молча, не глядя на Витьку.

И тут в желании достичь высшей, необходимой ему справедливости Витька быстро заговорил:

— И еще, Антон… ты неправильно тогда на моего отца обиделся. Он не мог не сказать про дядю Николая, хотя сам нисколько не верит, что он… в том виноват.

Антон повернул к Витьке лицо с таким серьезным выражением глубокого раздумья, что Витька радостно вздохнул: «Правильно, что я все ему сказал…»

— Нет, я конечно, понимаю, что дядя Григории и должен был так поступить… — сказал Антон. — Только бы отцу удалось оправдаться, и, я знаю, он по-другому станет работать.

Витька с уважением взглянул на друга. И вдруг вспомнил, что почти такими же словами Антон тогда говорил ему, что раз дядя Григории коммунист и знал их, Ломовых, жизнь, то он должен был защитить его отца. И вот теперь сам Антон увидел, что Витькин отец не мог поступить иначе. За то время, что они не виделись, в Антоне что-то изменилось, он был не такой, как всегда: не то похудел, не то загорел, лицо у него «обрезалось», глаза стали светлее и взгляд их сейчас так мягко остановился на лице товарища. Особенно хорошо смотрел он, когда успокоенный Витька, чтобы отвлечь друга, стал изображать, как они с ребятами играли в чику перед сельпо и бегали дразнить Крота. Антон не засмеялся, он верно понял Витьку — в этом и была суть.

— А вот, Антон, я чуть не забыл, ты мне скажи, почему Крот продает водку, которой уже давно нет в лавке? И Витька рассказал о приезде Малинина и о его просьбе отпустить бутылку «Столичной».

— Ну что ж Витя, там у него, наверно, не одна «Столичная»… — Антон помолчал, повернувшись к амбару Поликарпа так, будто он хотел рассмотреть, что там в амбаре, хранит продавец. — Ух, ненавижу я этого Крота! Перебил бы ему все окошки в избе, да опять скажут — «хулиган». Я теперь знаю, кто виноват, давно я сердцем чувствую, что он отца подвел. — Антон задумчиво глядел на друга темными глубокими глазами. — Что Крот плохой человек, я знаю… А доказать не могу.

С горы спустилась Петровна, жена продавца, рослая, полная женщина с красным широким лицом. Она уже раза три, пока Витька с Антоном сидели на берегу, проходила по воду, но спускалась к реке против своей усадьбы; сейчас она направлялась прямо к ним.

— Ребята, — сказала она, повертывая к товарищам большое щекастое лицо со смешными темными усиками над верхней губой, — не видали вы, где у меня утка пропадает? Увела утенков и как в воду канула.

Витька ответил, что утка, наверно, на озерке, где же ей быть еще? И Петровна пошла по дороге через березовый перелесок к озерку, обертываясь на ходу к деревне и крича кому-то стоящему наверху:

— Да затопила-а! Топит-ся, говорю, баня-то! Зайди Фрося, посмотри, пока я хожу-у!

— Кричит Фроське, соседке, — сказал Витька, — а Фроську и не слыхать.

И они с Антоном снова заговорили о своем: о работе Антона, о том, как Витька только проводит дядю Алексея и весь август будет возить зерно с комбайна на ток. Вот они и будут работать вместе.

На дороге с полей показалась фигура высокого человека с очень знакомой Витьке походкой.

— Илья Прокопьевич идет, — сказал Антон. — Я на току ему кое-чего помогаю. Эх, Витя, знал бы ты, как он все умеет придумать! Ты бы поглядел, как ловко он подъемник сделал — такие ковшички вверх бегут, зерно захватывают и поднимают в бункер… Мне бы суметь! Самому что-нибудь придумать!

Илья Прокопьевич подходил все ближе, все внимательнее вглядываясь в ребят. Наконец он подошел совсем близко и неожиданно уселся рядом; сапоги его были густо покрыты пылью. Антон, вскочивший ему навстречу, тоже сел.

— Ну, вот и отдохну рядом с молодежью, — сказал Илья Прокопьевич, доставая кожаный кисетик, так складно сшитый, что Витька залюбовался. — Интересуешься? — Голубые глаза Ильи Прокопьевича насмешливо прищурились. — Может, закурить желаешь?

— Да нет! — Витька совершенно смутился. — Я, дядя Илья, не курю еще, мне просто кисетик понравился..

— Не куришь «еще», так и добро, это дело не обязательное. Эх вы. ребята, ребята! Дружба у вас, видно?

— Дружба, дядя Илья! — восторженно ответил Витька, зная, что и Антон сегодня, так же как он, глубоко чувствует эту дружбу.

— А почему ж ты не прибежишь на ток, Антона проведать? Он у нас работник толковый, — дядя Илья ласково смотрел на Антона, — смекалистая башочка. Быть ему механиком! Семилетку кончит — возьму к себе в мастерские. Как, Антон, хочешь?

— Хочется учиться, Илья Прокопьевич! — Антон даже зажмурился. — Ой, как хочется!

— Ты-то будешь, будешь учиться!

Витька насторожился; в голосе Ильи Прокопьевича, ему показалось, заключался как будто другой смысл: Антон-то будет учиться, он смекалистый, а вот Витька, может быть, и не будет учиться… Витька ленивый, он не то что работать, а и проведать друга не пришел.

— Вот, дядя Илья, вы думаете, я ленивый! Я вовсе не ленивый. — Витьке удивительно легко говорилось под ласковым взглядом внимательного к ребячьим делам человека. — И я потому не прибегал к Антону, что у нас дядя с тетей гостят. Я же их столько лет не видел, может, и еще столько же не увижу.

— Нет, парень, ты не ленивый, разве я говорю что. Помню, как ты за нами полночи проходил по берегу.

— Это когда мы лучили, Антон! — обрадовался воспоминанию Витька. — Знаешь, как было интересно! Мы на старой Светлой лучили: дядя Илья Прокопьевич, папка, дядя Алексей… ну и я с ними был. Понимаешь, Антон, рыба в темной воде, ночью, а глядится, как серебряная…

— Ну, видать, вас не переслушаешь! — Илья Прокопьевич поднялся. — Малинин-то на нас судом грозится за эту ловлю… Ты, Антон, приходи завтра на ток, как всегда.

— Можно и я с ним, дядя Илья?

— Приходи.

И механик пошел вверх по дороге к деревне. Ребята долго видели его большую, мерно шагающую фигуру, потом он повернул в переулок и исчез за избами.

Сумерки сгущались, вода в Светлой стала голубовато-серой, кусты потемнели, вниз по течению пролетел, чиркнув крылышком по воде, кулик-перевозчик. Никого не было у реки, кроме притихших ребят. Они поднялись — пора было идти домой.

— Гляди-ка, — сказал Витька, — как солнце-то на закате озаряет…

И показал на бревенчатую стену старого, заброшенного сарая стоявшего правее на берегу. По бревнам багровый отсвет, он переходил слева направо и обратно, будто его мотало ветром, и то нежно розовел, то как бы потухал…

Витька обернулся назад и вдруг вскочил;

— Пожар! — закричал он громко, но почему-то не услышал своего голоса; Антон же сразу понял и обернулся.

Крыша Поликарповой бани, стоявшей рядом с амбаром, была охвачена пламенем, яркие красные языки вились и плясали по ней… Черный дым как будто пригибал их, но они снова вырывались и, обвитые дымом, уносились вверх, тут же рождаясь снова.

В деревне кто-то закричал пронзительным, тонким голосом:

— Пожа-ар! Гори-им!

Как получилось, что Витька побежал, он не понял — просто оказался бегущим рядом с Антоном. Уже на бегу он разобрал, что кричала растрепанная девчонка; она бежала по дороге от усадьбы Крота, видно не соображая, куда и зачем бежит. На крик ее где-то отозвались голоса, стукнула калитка, загремели ведра… Витька, мгновенно перенесенный внезапным событием из медленно текущей действительности в быстрое движение всего его существа, ни о чем не думал и только подчинялся этому захватывающему движению.

Когда Витька и Антон подбежали по проулку к бане, она уже была охвачена пламенем, и в густеющих сумерках бревна ее, огненные и светлые, на секунду вдруг подергивались багрово-красным и, словно кто раздувал их, с треском, как всегда осина, снова светло вспыхивали. Яркое зарево освещало дом Крота, в окнах отражалось красное пламя. Огонь был страшен…

Антон, обогнув угол забора, вскочил в ворота; туда, во двор, уже бежали люди из соседних домов, кричали и кого-то звали женщины. Витька побежал за Антоном — уж оттуда-то он все увидит! — и успел заметить, как по дороге бежит обратно Илья Прокопьевич.

Из ворот видно было, что баня вся осела, передняя стена ее. где была дверь, развалилась, и огонь вылизывает внутри боковые стены. По широкому, просторному двору мимо Витьки металось несколько женщин, суетившихся без толку; не зная, за что приняться, они кричали, что надо заливать, растаскивать… и еще что-то, чего Витька не разобрал. Шофер машинно-тракторной станции Дегтярев черноволосый широкоплечий парень, схватив багор хотел было столкнуть горящие верхние бревна задней стены в огород, чтобы развалить всю баню, но жар был силен. Он отскочил, опалив лицо, и крепко выругался.

— Из огорода надо, из огорода!.. — кричали ему.

Горела уже прирубленная вплотную к бане избушка куда загоняли на ночь овец. Стена ее была общей с баней, а с левой стороны к избушке примыкал еще и амбар.

Рядом с Витькой и Антоном вдруг оказался Илья Прокопьевич.

— Дрова-то, дрова разбирайте! — закричал он женщинам. — Не видите, что ли?…

Женщины бросились к высокой длинной поленнице березовых дров. Она была сложена от бани почти до крыльца дома и загораживала забор белой плотной стеной Часть ее со стороны бани уже горела жарким пламенем, к ней нельзя было подойти.

— Хозяин где? — крикнул Илья Прокопьевич, помогая Дегтяреву разваливать избушку. — Смотри, как огонь пластает! Из амбара выносить надо, амбар не отстоять.

Ни хозяйки, ни хозяина не было во дворе,

— Поликарп еще в лавке, — сказал Дегтярев, — там у него ревизия идет.

Илья Прокопьевич схватил лежащую у амбара железину, вскочил на ступеньки, поддел железиной под замок, крикнул: «Эх, не приходилось еще в чужие амбары попадать!» — и выворотил пробой.

В ту же минуту в заднем углу избушки глухо рвануло, и целый столб дымного жаркого огня полыхнул по наружной стене амбара… Огонь, сумрачный, коптящий, взметнулся до крыши и легко стал пожирать тонкий сухой тес. На чердаке, амбара вспыхнули сухие березовые веники и наваленный там хлам. В избушке еще раз рвануло. Запахло горящим керосином…

— А, старый черт, сколько же там у него керосина! — выругался дядя Илья.

— Бидоны там у него, да и бочонок еще… — отозвались голоса — Припасал на зиму, а в одночасье сгорит.

— Это бы и отстаивать амбар не надо! — крикнул Дегтярев. — Скопидом… не дай бог какой!

С воплями и причитаниями, задыхаясь, качаясь из стороны в сторону, во двор ввалилась Петровна.

— Ой, беда, беда! — кричала она. — Ой, соседи, амбар спасайте!

Из огорода сосед Поликарпа, Ефим Фотеич, багром уже начал стаскивать тес с крыши амбара.

Антон все время молча стоял около избы и не отводил глаз от догоравшей бани; вдруг он кинулся через двор в открытую дверь амбара, исчез в ней, и сейчас же оттуда вылетела пара новых валенок и шлепнулась посредине двора. Кто-то подхватил ее и отбросил дальше, к стене дома. За этой парой последовала вторая, третья… Выбросив валенки, Антон показался в дверях, держа в руках две пары сапог, связанных каждая ушками, и со злостью брякнул их с порога во двор.

— Сколько тут вещей, в амбаре! — закричал он. — Помогайте вытаскивать… Витька, да помогай же! — И снова вбежал в амбар.

Витька, удивляясь и не понимая, почему так горячо просит Антон помогать Кроту, когда полчаса назад так его ненавидел, побежал за другом в амбар. Может, он Петровну жалеет? Да и интересно, конечно, посмотреть, что там есть у этого Крота!

Но, вбежав, он не сразу разобрался: в амбаре было темно и страшно. Ему показалось, что над ним по воздуху шагают какие-то люди, и, зажмурившись, чтобы их не видеть, он ухватился за первый попавшийся ящик и потянул его. Ящик был не очень тяжел; когда Витька выволок его на порог и столкнул со ступенек, фанерный ящик треснул сбоку, и из него посыпалась вермишель. Похоже, никакой чертовщины в амбаре у Крота не было.

— Витька, ты принимай, что я буду подавать! — крикнул в глубине Антон. — Вот тащи этот мешок…

— А зачем его тащить? — заикнулся Витька.

— Не понимаешь? Давай, давай… Потом поймешь!

Витька уже не рассуждал, как и для чего он вытаскивает вещи Крота и бросает во двор, где их принимают десятки рук. Он быстро хватал из рук Антона то связку рукавиц и меховые шапки, то новенький фонарь «летучая мышь», то ящик с карамелью, быстро поворачивался в дверях, передавая в чьи-то руки или бросая прямо во двор, и снова быстро обертывался к Антону.

Во дворе слышались голоса:

— Ишь, сколько добра натаскал!

— Богатенько жил!

Соседи Поликарпа вытаскивали вещи вместе с Витькой, не переставая корить Крота за жадность.

Постепенно ритм поворотов туда и сюда увлек Витьку, он нашел какую-то очень ловкую манеру поворачиваться и совсем перестал замечать, что сбоку и над головой его непрерывно трещит, а воздух в амбаре становится все горячее. Почему-то теперь Витька все яснее различал повешенную под потолком одежду; это вовсе не были чьи-то ноги, шагавшие по воздуху, а обыкновенные брюки, перекинутые через жердь.

Появляясь на пороге, Витька мгновенно схватывал все что делалось во дворе: так он увидел, что в ворота без кепки и без пиджака вбежал запыхавшийся, красный, как свекла, Поликарп и почти повалился на ступеньки своей избы. В руке, крепко ухватив, он держал снятый по дороге пиджак, цветистый его галстук был сбит на спину. Потом он вскочил, кинулся по двору, всплескивая руками, взмахивая новеньким пиджаком и крича:

— Соседи, всего дороже дрова! Дрова-то надо раскидывать. …

А поленница горела, уже больше чем наполовину охваченная огнем. Веснодельные, подсохшие за лето березовые дрова пылали ясным пламенем, будто это был огромный костер; в ту сторону невозможно стало даже поворачивать лицо — таким жаром тянуло оттуда. И только близкий к дому конец поленницы удалось растащить баграми.

— Да где же это бочка пожарная? — в сердцах крикнул сосед. — Глядите, ветер потянул. Не дай бог, огонь перекинется!

Бешеный стук копыт по проулку услышали все.

С главной улицы мчалась пара коней, ею правил, стоя на телеге между бочками, чернобородый человек в рубахе без пояса. Он влетел прямо в ворота и со всего маха осадил лошадей. Витька сразу узнал Романа. Люди сейчас же кинулись к телеге; они передавали ведра, Роман зачерпывал воду и полные подавал обратно. Витька только, что вытащив из амбара какой-то ящик, остановился, задохнувшись от жара. И вдруг увидел над собой озорное, красное лицо Романа, поднятое ведро, и… холодная вода полилась на него, обдала с головы до ног.

— Молодец! — крикнул Роман. — Добрый парень! — и, круто завернув лошадей, умчался по направлению к реке.

Тут появился наконец с насосом и водовозкой «пожарник» Сенька Митин. Ему помогли приладить насос и стали обливать горевшую стену амбара, смежную с избушкой. Огонь не спадал. Пламя ползло по передней стене амбара, захватывая дверь. Антон, не выдерживая жара, выскакивал и его тоже обливали.

Примчалась и пожарная машина из соседнего поселка эмтээс; люди, соскочив, стали свинчивать рукава до реки было далеко. Хотя и с перебоями, теперь по стене амбара лилась вода; поливали также стены дома и соседней избы.

Витьке казалось, что Поликарп появился давно, когда еще Антон кричал: «Спасайте вещи». Сколько прошло времени, Витька не знал — наверно, много!

На самом деле прошло не более двадцати минут с тех пор, как Антон бросился в амбар. Ефим Фотеич с двумя своими взрослыми сыновьями, разбиравший с огорода крышу амбара, крикнул Илье Прокопьевичу:

— Выгоняй людей из амбара! Гляди, сейчас потолок рухнет!

Половина крыши амбара уже сгорела, теперь пылал тес на другой ее, обращенной во двор, стороне. Объятый пламенем, он падал на потолок; вместо крыши одни огненные стропила вырисовывались на потемневшем небе.

Илья Прокопьевич, не видя ни Антона, ни Витьки закричал:

— Где ребята? Ребята! — и тут же увидел Витьку на пороге амбара.

— Мы тут, дядя Илья! — крикнул Витька.

— Вон из амбара! — грозно заорал дядя Илья. — Все равно всего не вытащить. Не лезть туда! Обратно!

Но в амбаре еще был Антон, и Витька, сжав губы, снова кинулся в гудевший жарким треском амбар.

В амбаре было нестерпимо жарко, дым разъедал глаза. Витька задыхался.

— Антон! — закричал он в колеблющиеся волны дыма. — Хватит! задавит нас! Выходи!

— Вот тут… — голос у Антона был хриплый, — Тут в углу… ящик с водкой… его бы вытащить.

— Да черт с ней, с водкой!

— Берись-ка!

Витька ухватил край ящика, сильно потянул на себя думая, что он тяжелый, но бутылок в ящике было немного от сильного рывка легкий ящик сбил Витьку, и он упал на спину. В тот же миг в дальнем углу амбара провалился, потолок, и пылающие бревна боковой стены рухнули внутрь. Воздушной тягой в открытую дверь по амбару сразу полыхнуло жаром, сноп искр вынесло наружу.

— Антон! — пронзительно крикнул Витька и тут же задохнулся.

Илья Прокопьевич, выхватив из рук Поликарпа пиджак, накинул его себе на голову, кто-то облил его водой, и он вскочил в загорающуюся дверь амбара.

Первым он вытащил кинувшегося назад Витьку и передал сыну Ефима Фотеича. Витька уже не видел, как Илья Прокопьевич с затлевшим пиджаком на голове нащупал в дыму голову и плечи лежавшего на полу Антона, выдернул обмякшее тело и потащил к двери…

Их встретила густая и сильная струя воды.

На мокрых, почерневших стенах амбара еще потрескивало дерево, еще сбивали водой последние усилия огня; разваленные обуглившиеся бревна и поленья валялись на огороде и во дворе. Люди, измазанные сажей, с порванными рубашками, теперь двигались спокойнее, останавливались, вынимали кисеты и говорили о том, что было бы, если бы не такой тихий, а ветреный был день, и хвалили вовремя подоспевшего Романа за быстроту и сноровку.

Витька сидел на ступеньках Поликарпова дома с обожжеными руками, в разорванной мокрой рубашке и смотрел, как Илья Прокопьевич аккуратно снимает с обожженных плеч и спины Антона обгорелые лоскутья рубашки. Антон сидел тут же, рядом с Витькой, наклоняясь вперед и вздрагивая, когда вслед за прилипшим лоскутом больно тянулась обгорелая кожа. Народ еще не расходился со двора; женщины, наклоняясь над спиной Антона, жалели его и удивлялись, как он не испугался.

— Терпи, терпи, — говорил Илья Прокопьевич Антону, лицо его, измазанное сажей и всегда-то худощавое, с валившимися щеками, казалось, постарело за один час, и только голубые его глаза смотрели по-молодому.

— Я терплю, дядя Илья, — отвечал Антон.

— И чего тебе было так стараться? Я же вам с Витькой крикнул, чтобы выходили.

Антон выпрямился, провел рукой по обожженным волосам, как бы с удивлением посмотрел на вспухшую, в волдырях ладонь. Фрося, соседка Поликарпа, которую звала Петровна, уходя за утятами, принесла крынку с простоквашей и кусками накладывала на шею и руки Антона.

— И ты возьми, руки намажь, — сказала она Витьке. — Кислое молоко жар вынимает.

Витька увидел, как Антон, осмотрев двор и полусгоревший амбар, перевел глаза на кучу всякого добра, сваленного около избы Поликарпа. Там были мокрые, грязные мешки с мукой, и валенки, и сапоги, и чайники, и ящики с лапшой и вермишелью, и куски ситца, обгоревшие с краев. Петровна уже ходила около вещей, убирая то, что было можно взять. Поликарп стоял посредине двора и ошалело смотрел на пожарище.

— Вот посмотрите, дядя Илья, — охрипшим голосом сказал Антон, показывая рукой на большую кучу спасенных из амбара вещей, и все во дворе слушали его. — Моему отцу приписали… его ославили вором… а оно… все тут налицо… — и заплакал.

Да, Антон был такой же мальчик, как и Витька, но Витька, увидев, как он плачет, понял, насколько слезы его дороже Витькиных мальчишеских слез.

— Ладно, ладно, — сказал Илья Прокопьевич, — все понятно, Антон. Д-да! Все понятно.

Во двор вбежали мать вместе с Федькой, увидели измазанного, в обгоревшей рубашке Витьку и кинулись к нему. Но Витька был цел и невредим. Мать нагнулась к Антону.

— Что же ты так обжегся, парень? — спросила она. — Как же ты не поберегся? Из-за чужого-то добра…

— Он все правильно сделал, — сказал Илья Прокопьевич. — Хотел добыть доказательства, что отец его не виновен… Это, конечно, дело суда — решать, но кое-что мы увидели сегодня и без суда.

КАКИЕ БЫВАЮТ ЛЮДИ!

После пожара у Крота в деревне только и было разговора, что о собранных им запасах. Еще никто не знал о результатах ревизии в лавке сельпо, но все догадывались что следствие, проведенное по делу о растрате экспедитором Ломовым товаров сельпо, навлекло подозрение на заведующего лавкой Поликарпа Кротикова. Теперь говорили уже так:

— В самом деле, у Ломовых никогда новенькой рубашки на мужике не было видно, Антошка в школу три года в одном костюмишке проходил, а Поликарп вон какой дородный, брюки галифе, сапожки новые…

— У заведующего лавкой в запасе пары три сапог имелось. А валенок — и не переносить!

— Да разве он для своего хозяйства берег? Он зимой в Томске по спекулятивным ценам все бы это спустил.

Витька сидел дома, руки его сильно болели; мать присыпала ожоги содой, но кое-где все-таки образовались раны.

— Это когда мы ящик тащили, бутылка разбилась, и что-то огненное полилось… Наверное, водка.

— Спирт загорелся, — сказал дядя Алексей. — Там был у него спирт, а не водка.

Пришла тетка Дарья, села на лавку и сказала, грозя Витьке пальцем:

— Слышал, герой? Тебя в поджигатели определили. Петровна всем говорит, что вы с Антошкой сидели на берегу, курили, она сама к вам подходила. Вы ее будто бы направили к дальним озеркам, а сами и подожгли. А потом испугались пожара и давай веши вытаскивать. …

— И что они за врали! — горестно воскликнул Витька. — И Поликарп этот и Петровна. Ведь чего нет, то они и выдумают…

— Ты не кипятись, — остановила его тетка Дарья. — Люди-то над ней же смеются. Все теперь на виду, все открыто! Никуда не спрячешь, что от продуктов, которые в сельпо присылали, у Поликарпа и мешочки, и ящички, и связочки… А люди-то брали по килограмму да в очереди выстаивали! Антон молодец — сообразил, как Поликарпа всему свету показать. «Тащите, — кричит, — вещи, спасайте!» У парня уж волосы тлеют, а он все таскает…

— А где его отец был во время пожара? — спросила мать.

— Николай, говорят, с утра в район уезжал, какую-то бумагу возил туда прокурору. Приехал на машине вечером, люди с пожара возвращаются. Увидели его, кричат: «Слезай, Николай, поди погляди на своего доброжелателя, он нынче погорелый». А Николай ничего не понял: какой такой доброжелатель? Слез с машины, пошел домой, а там его Антон встречает…

— Мамка, я пойду к Антону? — спросил Витька.

— Маленько погоди, сынок. Завтраком накормлю, и беги.

Скучно было сидеть дома! Позавчера вечером из Инги на колхозной машине заехал за отцом Сергей Иванович: их вызывали на бюро райкома. С ними отправился и дядя Алексей, «Около Усть-Светлой по берегу Оби начали бурить, — сказал он. — Интересно взглянуть, что тут у вас имеется». И Катька сегодня с утра убежала куда-то — Витьке даже поспорить не с кем!

Федя вошел с таинственным видом, сказал: «А я что зна-а-ю! Нашей Катьке медаль хотят дать за Наташку, и еще у нас будет команда пловцов… Матвей сказал».

— Пловцов? — воскликнул Виктор. — А кто же еще будет, кроме Катьки, плавать?

— А Таня.

— Таня! — свистнул Виктор. — Ее, как Наташку, вытаскивать придется.

— Не придется.

— Много ты знаешь!

— Я то зна-а-аю.

Виктор посмотрел на оживленную физиономию Феди, и почему-то ему не захотелось с ним спорить. Он спросил:

— Ну чего же ты знаешь?

— А я тоже буду в команде.

— Ты и?

— А что же? Я бегать буду на короткие дис… дис… как называется?…

— Дистанции! Так это не тебе, а мне надо бегать.

— И тебе надо, — миролюбиво сказал Федя, ласково глядя на брата. — Конечно, тебе надо и бегать и еще прыгать в высоту. Ты же всех перепрыгнешь.

Ну и дела! Виктор даже вскочил: требовалось выразить в движении вспыхнувшее желание быть чемпионом в беге сначала из всей Кедровки… А потом из всего района…

— И мы в вы будем в кружке при школе, — сказал Федя.

— «И мы и вы»! Какие это еще «мы»?

— А я же в школу поступлю. Ну, поступлю? Да? Вот я и буду в кружке.

— Молоко еще на губах не обсохло! — величественно сказал Витька.

Но Федя смотрел так душевно, что спора у братьев опять не получилось.

— Ты будешь легко… легкоатлет! — сказал Федя.

— Ну ладно! — снисходительно ответил Витька и потрепал брата по плечу. Все-таки очень уж хороший мальчуган был этот Федя. — Ну, когда так, поедем-ка мы с тобой за реку!

Братья дружно съездили на тот берег, и Феде пришлось грести и управляться с лодкой самому. Федя все делал очень толково, серьезно глядя перед собой. Интересно было смотреть, как маленькие его руки охватывали толстые весла, ключицы на загорелой дочерна шее выпирали, образуя ямки, маленькая его фигурка мерно отваливалась назад: Федя очень старался, и Витька хорошо его понимал.

Витька решил сегодня проведать жерлицы, поставленные на том берегу. Нехорошо, если без дяди Алексея они будут не просмотрены. И правда, они с Федей вовремя подоспели: огромный окунище попался и отправился под корягу, запутав леску во всяком речном хламе. Феде пришлось раздеться и слазить в воду, чтобы снять рыбу.

Лежа на песке, Витька смотрел, как братишка старательно вычерпывает консервной банкой воду из лодки. Управившись с лодкой, Федя прошел по песку, оставляя маленькие следы с отставленным в сторону большим пальцем, и стал рассматривать, нет ли чего нового на берегу. Первое, что привлекло его внимание, было несколько побуревших осиновых листьев, прибитых к песку недавним дождем.

— Ветер был сильный, — объяснил он Витьке. — Ветер оторвал листья, но это еще не осень.

Он отлепил один листок и вдруг увидел под ним круглое отверстие в песке. Листок служил ему крышей. Федя посмотрел на листок и увидел с нижней стороны его, прилегавшей к песку, постройку из песчинок и сидящего в ней паука.

— Вот здорово! — с восхищением сказал он, прилаживая листок обратно на место. — Смотри, Витя, это он себе сделал верхний этаж и в нем смотровую щель. А это его нора.

Когда Федя снова поднял листок, паука уже не было: он быстро убрался в свою нору, как в подвал.

Витька знал, как любит Федя рассматривать всяких птичек и разных букашек, наблюдать за их жизнью. Поймав какую-нибудь рыбешку, он всегда подолгу рассматривал ее плавники, чешую, цвет. Чтобы сделать приятное Феде, так заботливо перевозившего его на тот берег, Витька стал вместе с ним обследовать устройство паучьей норы. Он и сам так увлекся, что не заметил, как прибежали Володька и Миша.

— А я тебе что покажу! — закричал Володька. — Мне папка сделал. Вот, гляди!

С тех пор как после пожара Витька с Антошкой вернулись домой, оба они в глазах товарищей сделались героями, и товарищи старались развлекать их. То они приносили кедровых шишек, пекли их в золе и съедали, причмокивая от удовольствия, то рассказывали различные новости.

На этот раз Володька принес бумажный четырехугольник, на котором был нарисован солдат с часами в одной руке и подковой — в другой.

— Шел солдат с похода восемьсот двенадцатого года… — начал он.

И, постепенно развертывая хитро сложенный четырехугольник, Володька рассказал целую историю о том, как предприимчивый солдат «продал часы, купил колбасы», потом «продал подковку, купил водки сороковку» и, после того как он, «не пожелав быть царем, сделался пономарем», еще несколько раз менял профессию — побывал извозчиком и перевозчиком и наконец «катался, катался, да чертям в лапы и попался». Но бумажка снова затейливо сложилась четырехугольником, солдат счастливо из всего выпутался и снова зашагал по дороге.

— Папка говорит, что Крот вроде этого солдата, — сказал Володька. — Он на Крота сильно обижается. Зря, говорит, я ему доверился. Он, говорит, сам катался, катался, да чертям в лапы попался! И других еще за собой может потянуть. Вот, говорит, теперь выпутается из своих дел Поликарп или нет — вопрос!

Витька заинтересовался складнем, неуклюже действуя руками, даже сам немного поскладывал: очень смешной был нарисован солдат!

— На, бери складень до завтра, — Володька великодушно передал его товарищу, — а мы будем купаться.

Хотя Витьке купаться и хотелось, но, вспомнив, как плотно и красиво завязаны его руки и к ним приложена душистая, очень лечебная мазь, он не захотел портить свой вид пострадавшего на пожаре человека и не пошел с ними.

Тоскливое чувство понемногу начало овладевать им. Все те же были берега Светлой, те же Володька, Мишка и Федя купаются, хохоча и брызгаясь водой, а ему скучно. Что-то от него ушло, чего-то ему не хватает. А уж кажется, и на пожаре-то он не испугался, даже Илья Прокопьевич говорил отцу, что Витька «действовал молодцом». Почему же сейчас замысловатый складень его не развлекает? Не хочется нести его домой и складывать перед всеми, кто не знает еще похождений этого попадавшего в руки чертей солдата восемьсот двенадцатого года.

Почему все-таки Витьке так скучно?

День отъезда дяди Алексея и тети Лизы приближался — вот почему было скучно! Так привык Витька видеть по утрам за столом лицо дяди Алексея, слышать, как он разговаривает с отцом, вспоминает разные случаи из детских своих лет… Как же так? Почему в жизни надо расставаться с теми, кого полюбил, кто, чувствуется, и тебя любит?

И Витька вспомнил, что только в первые дни приезда родных он не отходил от дяди, всюду ходил за ним; какие это были веселые, прекрасные дни! Даже когда пережидали дождь, заставший их всех на берегу против строковских песков. Как они с Федей связали верхушки тальника и прикрыли сверху плащ-накидкой так, что получилась палатка и в нее забрались все четверо, и тетя Лиза посадила Федю к себе на колени. По спинам у дяди и тети Лизы текли струи дождя, комары кусались как бешеные, и дядя Алексей вылез развести дымокур. Потом дождь окончился, и они пошли домой по высокой мокрой траве.

Кажется, что особенного в таком происшествии? А как вспомнишь, что дядя Алексей уезжает и все это больше не повторится, делается так тоскливо на душе! И ведь совсем недавно был разговор об их отъезде! Как мог Витька позабыть об этом? И вчера и третьего дня ему зачем-то понадобилось ходить в Строково к цыганам, смотреть, как пляшут их девушки и парни, и так увлечься, что он вернулся совсем поздно и увидел на лавке корзины, полные ягод. Ведь еще с обеда все собирались в «кружок» за малиной, а он опоздал! Почему же он, Витька, так часто поступает неправильно?

Вот дядя уехал сегодня всего только на два дня в район, и Витьке можно хоть целый день играть с ребятами, переезжать на ту сторону Светлой и самому, без дяди Алексея, осматривать жерлицы. Он и пошел на Светлую. Но, когда сейчас Федя побежал купаться с ребятами, Витьке одному стало смертельно скучно. То, что дома сейчас не было дяди Алексея, ощущалось как утрата. В мире стало вдруг пусто, и Витьке не захотелось быть среди ребят.

«Ходил бы все за дядей Алексеем, слушал бы его рассказы», — подумал он, и опять чувство, что он чего-то не заметил вовремя, что-то утратил, поднялось в нем.

— Ты что, Витька, скучный? — спросил, подбегая и падая с ним рядом на песок, Миша Савиных. Он весь дрожал, посиневшие его губы тряслись, и даже тонкие руки посинели. — На-накупался! — объяснил он, застенчиво и ласково улыбаясь. Он надевал рубашонку, и голос его глухо доходил до Витьки. — Мы… через реку сейчас переправлялись…, будто на войне… под огнем… — Потом, прыгая на одной ноге и не попадая в штанину, Миша спросил: — А дядя Алексей придет?

Узнав, что не придет, Миша призадумался.

— Скучно без него… — протянул он и вдруг оживился: — Ой, Витька, давай так играть: электростанцию строить. Ты будешь главный инженер, я тоже, только неглавный. Володька, Федя, идите играть!

Игра в электростанцию шла довольно оживленно. Витька — главный инженер — показывал, куда отводить воду, где строить плотину и, только когда «подчиненные» ему ребята раскопали невероятно огромный коридор в песке, все прелести новой игры были исчерпаны, и Витька с Федей побежали домой.

Дома, к великой радости Витьки, он застал дядю Алексея и тетю Лизу. Они сидели на бревне рядом с отцом и разговаривали о чем-то серьезном. Мать стояла против них.

— Ну, как твои руки, Виктор? — спросил дядя. — Где побывал, что повидал?

Витька с полным удовольствием показал доверенный ему на сегодня складень с солдатом, сказал, что это сделал Володьке Малинину его отец.

— Интересно! — сказал дядя Алексеи, развертывая и рассматривая складень. — Очень интересно… Так, говоришь, не захотел быть царем, сделался пономарем! Не захотел быть извозчиком, сделался перевозчиком… Очень предприимчивый твой солдат, почти как сам Малинин.

— А Володькин отец говорит, что это и есть Поликарп — он катался, катался…

— Ну, Малинин-то едва ли выпутается. О нем я тоже хотел тебе сказать… — Продолжая прерванный приходом Витьки разговор, дядя Алексей обернулся к отцу: — В райцентре заходил я к секретарю райкома. Он и пригласил меня на расширенное заседание бюро. По вашей Кедровке информацию делал Сергей Иванович; при обсуждении зашла речь о деле Ломова, о пожаре, а потом и о Малинине. Он тоже там присутствовал. И ведь что выяснилось! Оказывается, Малинин не просто «запамятовал», что Ломов при нем передавал Поликарпу недостающие накладные, он явно держал сторону Поликарпа. На Ломова же он был обижен с прошлой зимы, когда Малинин незаконно убил лося и, выходя из тайги, встретил Николая с возом сена, Малинин тогда упрашивал его вывезти лосиную тушу, закрыв ее сеном, и за это обещал отдать ему половину. Николаи категорически отказался, еще и упрекнул его в браконьерстве. Хотя Ломов никому не рассказывал про встречу, о лосе, конечно, узнали. Малинин заплатил большой штраф. И, может быть, в отместку Ломову он и «запамятовал», что накладные были переданы при нем. А тут еще махинации с маслом… Видимо, распростится он с партийным билетом…

Из разговора взрослых Витька понял, что Малинина в чем-то обвиняют. Но лишь Антон на следующий день рассказал, в чем именно.

Оказывается, когда Кроту нужно было масло для продажи в сельпо, он получал наряд в Усть-Светлой, из конторы Райпотребсоюза, на свой кедровский маслозавод. В наряде, например, было распоряжение получить на маслозаводе двадцать пять килограммов масла. Это как раз ящик.

— Приходит Крот на маслозавод к Малинину, в фактуре он уже расписался, она называется «бестоварная». А Малинин предлагает оставить ему все это масло для родни, которой надо сдавать поставки государству, и для этого они собираются покупать масло на рынке. На заводе килограмм масла стоит двадцать рублей, и, конечно, Крот в лавке должен продавать его колхозникам по двадцати. А на рынке оно продается чуть ли не по сорок руб-лей. Крот, вместо того чтобы торговать маслом в магазине, продает «из уважения» весь ящик целиком Малинину «для его родни». Деньги-то он все равно те же получает от Малинина, но… Малинин за «уважение» дает Кроту сверх этой суммы лишние деньги, специально ему.

— Так ведь это жульничество!

— А как же ты думал, Виктор? Еще какое жульничество! То-то у нас в лавке никогда масла в продаже и не видали.

— А как же это открылось?

— А так. Мой папка рассказывает: заезжал к нам в Кедровку работник Райпотребсоюза, уполномоченный по заготовкам овощей, а колхозники и пожаловались, что давно уже масла не видят в сельпо. «Как же, — говорит уполномоченный, — на масло вашему магазину в прошлом месяце наряд был». Тут же он проверил у продавца, получено ли им масло, и Крот как-то сумел вывернуться. А когда была вторая ревизия, Крота приперли посильнее, он про Малинина и рассказал. А дела Крота эта ревизия открыла, да и пожар подтвердил! В амбаре у него оказалось товаров почти на четыре тысячи.

Что же это такое? До тех пор пока Виктор не был сам действующим лицом, а только слышал о каком-нибудь происшествии, оно не так долго занимало его. Случилось и случилось! Но вот теперь он сам близко увидел, какие бывают люди. Живешь, ходишь около них и не знаешь, на что они способны. А они, чтобы выйти сухими из воды, свою вину перекладывают на чужие плечи, обвиняют невиновных! И таких-то людей считают хорошими, уважают!

— А ведь это ты, Антон, догадался вещи вытаскивать из амбара! — с восхищением сказал Витька. — Ты этим все его дела открыл… И все увидели…

— Нет, Витька, если бы мы с тобой и не вытаскивали вещей, все равно все это открылось бы. Отец рассказал мне, что он долго во всем доверял Кроту, уважал его, как старого работника, привозил товар для сельпо и, не сдав сразу, спокойно запирал его в складе. Он и не допускал, что у Крота могли быть вторые ключи и что Крот, мог брать все, что ему нравилось. Ведь когда товар со склада поступает в магазин, его надо за-при-ходовать. то есть записать в книгу. Но если продавец взял что-нибудь оттуда без записи, то, значит, на складе товара не достанет. И эта нехватка товара ложится на экспедитора, на моего отца. То, что Крот брал, он мог даже и домой к себе не относить, а в магазине оставить, потом продать и выручку от этих краденых товаров взять себе. Видишь, как это делалось! Только к концу зимы отец стал убеждаться, что дело нечисто, никто, кроме продавца, не мог взять товар, но «пока, говорит, я его за руку не схватил, вором его объявить не мог». Думал, что сам просчитался, получая товар с базы… в нетрезвом виде. И зачем только он выпивает? Плохо это… Сколько раз я видел, когда отец возвращается из района, Крот его к себе зовет, приглашает: «Заходи, погрейся», — и подносит стаканчик. Получается, Крот как будто заботится о нем по дружбе, и о таком человеке сказать людям, что он вор, конечно, трудно. Я думаю… у отца просто смелости не хватало в этом.

— Да, — сказал Витька, — взрослые, а обманывают. …

Друзья долго сидели молча.

— Отец в районе был у прокурора. Прокурор сказал: правильно отец сделал, что привез им заявление о действиях заведующего лавкой, хотя ему и надо было сделать это раньше. А тут из ревизии уже узнали, что заведующий магазином и есть главный виновник. Недаром его вчера уже в район увезли.

ЗДРАВСТВУЙ, ОБЬ!

Подули снова ветра, но уже не с севера, а с востока. Они приносили пленные светло серые облака с круглыми очертаниями. Облака ходили, как корабли, по небу, словно занесенному туманом. Между ними то просвечивало голубое, то облака собирались в плотную темную тучу, в ней проскакивали молнии и глухо гремел отдаленный гром.

Дожди из этих туч бывали сильные, шумливые, но короткие.

По воде от сильных ветров шла рябь, и река казалась озябшей. Листья тальников под ветром вывертывались наизнанку, тонкие стволы деревьев сгибались, и Витька думал — вот-вот ветер сорвет и унесет всю шапку листьев целиком.

В густых этих тальниках все время слышался шелковый, спутанный шелест летней мягкой листвы совсем еще не тот звенящий шелест, которым деревья говорят об осени, об осени, об осени…

Нет, до осени было далеко, но почему вдруг так посреди лета Витька почувствовал в природе напоминание о том, что не всегда будет стоять жаркое солнечное лето?

А все потому, что дядя Алексей уехал!

Перед отъездом он все-таки взял с собой на Светлую Витьку с Федей, Антона, двух Митюшек и Мишу с Володькой. Они поднялись на лодке далеко вверх по реке, мимо Бархатовой, Минина, Сунгута, до настоящей, нетронутой тайги.

На высоком берегу Светлой в ту ночь, перед тем как повернуть обратно, ребята долго сидели у костра с дядей Алексеем. Огонь горел ярко, освещая лица и ближайшие ветви деревьев; стоило немного отойти от костра — и человека уже было трудно рассмотреть.

Переговорив обо всем интересном, что видели за день, Витька и Антошка наконец примолкли. Хорошо было сидеть так спокойно в темной густой тайге, чувствуя крепкую опору друг в друге..

— Хорошая вышла поездка! — сказал Антошка. — Я знал, что делают в тайге разные ученые люди — уголь ищут или болота осушают, — а вот так ездить по рекам мне больше всего нравится.

— И мне, — сказал Виктор.

Когда дядя Алексей скомандовал всем ложиться спать, Витька долго не мог заснуть. Выглядывая из-под плащ-палатки, которой они накрылись с Антошкой, слушая легкое посапывание спящих товарищей, он смотрел на широкую спину и темный силуэт дяди Алексея, сидящего в растворе палатки и освещенного догорающим пламенем костра. Потом он заснул.

Витька увидел во сне, что он дома, спит у себя на кровати, а мать стряпает у печки. Кто-то — собака или кот — подкрался незаметно, утащил что-то с лавки и ест, причмокивает.

Виктор проснулся и сел: все так же была видна в просвете палатки широкая спина дяди Алексея; костер давно уже погас, и весь лагерь освещался высоко стоявшей в небе луной. Услышав движение в палатке, дядя Алексей не обернулся и лишь сделал предостерегающий жест рукой.

Виктор, приподнявшись, выглянул из палатки: в отдалении, под большой елью на краю полянки, он увидел большого черного медведя. Медведь смешно сидел, немного отвалившись: он обхватил лапой котелок с остатками еды и другой лапой загребал из него кашу и почти человеческим движением подносил лапу ко рту. Обсосав лапу, он снова запускал ее в котелок, наклонив толстую башку, и снова обсасывал. Так он ел долго, когда до него донесся шорох в палатке или, может быть, дыхание человека.

Он повернул голову; посмотрел в сторону палатки, потом бросил котелок, плюхнулся на все четыре лапы и бесшумно исчез в лесу.

— Вот и угостили лесного хозяина! — засмеялся дядя Алексей.

— А как же вы сидели так, не боялись? — спросил проснувшийся Антон. — Это же смелость нужна.

— Как тебе сказать… Думаю, что нет.

— Дядя Алексей сколько воевал — он, конечно, смелый, — сказал Виктор.

— Нет, это не то! Когда вы, ребята, заснули, я сидел перед этой чудесной тайгой и думал, что вот мы, взрослые люди, научились неплохо управлять природой, ее стихийными силами, преобразуем ее. Но для этого человеку надо многое знать в ней, любить и понимать, чтобы своим творческим делом не нанести ущерба творчеству природы. Это нелегкая задача, ребята… Нам надо беречь свои леса, реки, птиц, зверей; нам, советским людям, особенно надо об этом помнить… И вот я внезапно, почти не услышав, увидел перед собой медведя. И то, что он так свободно расположился около нас, чем-то меня обрадовало, как будто доверием к человеку из самой глубины природы. Я просто и не успел испугаться… Замечательная вещь, друзья мои, наша природа! Каждая встреча наша с ней — весной ли, летом, осенью ли, зимой — радостное событие и для такого взрослого человека, как я, а для вас — и того больше. Может быть, вы иной раз и удивлялись, что я постоянно хожу повсюду, что мне все нравится у вас: и ваши кедровники, и поля, и река. Вы даже спрашивали меня, какие места лучше ваших я видал. Но что может быть лучше такой реки, как ваша Светлая, ваши кедровники, эта вот тайга! В них любишь всю свою страну. А ваши поля! В них совсем особенная, берущая за самое сердце красота человеческого труда. И в этом труде виден человек, смелый, упорный, боевой. Вот начинается у вас необыкновенная пора — уборка урожая, когда силы человека и природы соединяются в одном торжестве. Жаль, что я не могу остаться у вас на это время, но вы непременно посмотрите на все без меня…

— А что, дядя Алексей, — спросил Антон, — у вас самое-самое интересное, когда вы строите гидростанции?

— Самое интересное? — Дядя подумал немного. — Такие, друзья мои, великие дни бывают в нашей работе, что и не расскажешь! Для чего мы бетонной плотиной пeрегораживаем реки? Чтобы скопить огромные массы воды и чтобы в руках человека она послушно направлялась туда, где в ней нужда. И вот идет работа: тысячи человек в нейучаствуют, они год за годом возводят величайшую плотину. Трудно это? У-y! Сколько дней, в жару, под солнцем, и в морозы, на студеном ветру, проводят люди на своей стройке! Передвигаются машинами тысячи тонн земли: там, где была гора, стало ровное место; где были крутые овраги — поднялись горы земли. Все разворочено! И вот начинается новое устройство на огромном пространстве, уже наметился среди непонятного хаоса какой-то порядок, потом все начинает складываться, устраиваться. … По сравнению с той великой переделкой земли, которая идет на строительстве, человек кажется маленьким. А на самом деле он могуч, он — творец, этого… Я видел в безводной степи, как люди стояли, ждали воду. Для нее заранее приготовили русло, но оно было еще сухое. Солнце пекло, а люди стояли, ждали: им объявили, что вода уже пошла. И вот скачет верхом человек и машет рукой. Подскакал, крикнул: «Вода идет!» И все устремили взгляд навстречу воде… И увидели, как, медленно накопляясь и переливаясь вперед, приостанавливаясь и снова вырываясь, приближается вода, которой раньше здесь совсем не было и с которой шли к людям здоровье, богатство, жизнь. Увидеть, как люди кидаются на колени и омывают руки и лицо этой мутной еще, усталой от дороги водой, смеются и плачут, — это и есть самое большое, что может человек унести с собой на всю жизнь как лучшее, дорогое! Тогда вдруг понимаешь, какое святое дело — труд человека!..

Как удивительно говорил с ними в ту ночь дядя Алексей!

А потом все поехали в Устъ-Светлую провожать на пароход дядю Алексея и тетю Лизу; и тут Витька в первый раз в жизни увидел Обь.

Витька ждал, что он увидит большую, широкую реку. Что особенного — их Светлая в половодье тоже широко разливалась. Но, когда они с Антоном, сопровождая дядю Алексея, подошли к берегу великой сибирской реки и дядя Алексей сказал; «Здравствуй, Обь!» — Витьку охватило очарование от всей слитной могучей массы воды, неудержимо идущей куда-то далеко вниз, к океану. Вода эта прошла уже огромный путь, и идти ей предстояло еще тысячу километров или больше, принимая в себя бесчисленные притоки, и небольшую Светлую среди них. Чем дальше, тем берега этой сейчас залитой солнцем реки будут все больше расходиться — Витька слышал: Обь в устье так широка, что с одного ее берега не видно другого. Какая же огромная сила воды придет к океану!

Сегодня ожидали пассажирский пароход сверху. Витька уже различал за далекой зеленой полосой острова тонкую струйку дыма, словно легкий серый мазок на голубом небе. Заговорившись с Антоном, он и не заметил, как из-за поворота показался пароход и постепенно стал виден с левого борта во всю свою длину, белый и нарядный. Он шел очень легко, быстро приближаясь, и все яснее обозначался большой полукруг у него над колесами с надписью крупными буквами: «Александр Невский». Пароход начал поворачивать к пристани, все укорачиваясь в длину. И теперь шел прямо на Витьку — узкий, высокий, разбрасывая в стороны от носа буруны воды. Витьке было видно одновременное движение колес с обоих его бортов. Блестели на солнце огромные окна салона верхней палубы; там, около окон, стояли люди и смотрели на берег.

Пароход продолжал поворачиваться и подходил к пристани, вырастая в длину. Теперь он был виден с правого своего борта. Только дым, идущий из трубы, тянулся по ветру все в том же направлении, и казалось, что он остается на том же месте, пока пароход поворачивается.

Потом бросили трап, с парохода пошел народ. С верхней палубы кто-то из стоящих там людей крикнул:

— Алексей Васильевич, вы с нами?

— С вами, конечно! — весело отозвался дядя Алексей, махая фуражкой.

И Витька вдруг так остро и ясно почувствовал, что вот дядя был целый месяц с ними, а теперь уезжает и потом будет работать с теми людьми, которые на такой большой реке и с такого большого парохода узнали его и окликнули.

Дядя Алексей был свой человек здесь. Вот он с тетей, Лизой сейчас поднимется по трапу и надолго уйдет из Витькиной жизни…

— Ну, до свиданья, Витя, сказал дядя, прощаясь с ним, — теперь мы будем работать недалеко от вас, видеться будем часто.

И Витька как будто заглянул в какую-то новую для него жизнь, очень широкую, но оттуда было недалеко и до Витьки, и до Антона, и до Феди, и до обоих Митюшек.

И, жалея расстаться, но уже надеясь, что это ненадолго, Витька обнял дядю Алексея.

С высокого берега, где стояли Витька с Антоном и Федя с Митюшкой, им хорошо было видно верхнюю палу, ту, где стояли дядя Алексей с тетей Лизой. Витька долго смотрел на них, пока пароход не стал медленно отваливать, увозя их, как казалось Витьке, не очень далеко: ведь сказал же дядя Алексей, что теперь они будут работать на Оби!

А пароход повернул и теперь легко шел по стремительной воде в синеющую просторами даль.

Да, сколько бы еще ни пришлось Витьке видеть прекрасных урожаев в своей жизни, все же урожай этого года в Сибири был таким, какой запоминается на всю жизнь! Когда теперь, помня наказ дяди Алексея, Витька попадал на поля, босые быстрые ноги несли его то мимо высокой ровной стены пшеницы, и Витька с восхищением смотрел на золотой ее разлив, то его встречала душистым медвяным запахом бело-розовая гречиха, то величавая рожь стройно и густо заслоняла перед мальчиком кругозор. И, поневоле остановившись, Витька глядел на плотные ее стебли, такие гладкие и упорные, и, поднявшись на носках, едва доставал рукой тяжелые золотые колосья.

Дожди прекратились, снова наступило вёдро, и теперь, когда Витька прибегал купаться, по всему берегу Светлой были видны тонкие линии, ровно и точно проведенные: река, постепенно мелея, оставляла след за следом, как будто отступала мелкими ступеньками. И только на крутых песках против Кедровки эти тонкие линии прерывались, песок тут сползал в реку.

Витька знал, что где-то в Сибири, не так уж далеко от Кедровки, весной этого года плуги снова и снова взрезали вековечную целинную степь, и вот уж и на ней ветер колеблет тучные колосья пшеницы! И на ней вырос невиданный урожай!

Казалось, если пойти от кедровских полей сквозь зеленые гривы обрамляющих их лесов, то так от одного поля до другого, полных спеющими хлебами, и дойдешь до тучной пшеницы на бескрайних целинных землях. По всей сибирской земле поднимались в это лето миллионы миллионов живых сильных ростков, выраженных руками и разумом человека. На самом деле в этом году «силы человека и природы соединились в одном торжестве».

Вот какая могучая, полная жизненной силы, лежала перед Витькой его родная земля!

РОДНОЙ ДОМ

Витька насилу дождался, когда отец возьмет их с Антоном с собой на поля.

— Красиво идет уборка, — в один из последних дней августа сказал он. — Витька, иди за Антоном. Возьмем еще и Катю. Дытко говорит, что у него на прицепе сегодня человека не хватает.

У Антона были еще забинтованы обожженные на пожаре плечи и руки, но он бежал наперегонки с Витькой и обогнал его перед домом.

— Ну, значит, здоров, и спрашивать нечего, — улыбнулся отец.

Ехали по той же дороге, где, кажется, так недавно (и так давно!) ездили с дядей Алексеем, и те же поля открывались перед ними. Только теперь поля стали просторнее, небо словно приподнялось над ними, и оттуда веял настойчивый ветерок.

Неожиданно среди темно-зеленой, еще свежей листвы окружавших поле берез, в осиновом сквозном перелеске, мелькнула на одном деревце ветка с ярко-красными листьями.

— Как флаг светит! — сказал Витька. — Неужели уже скоро и лес начнет желтеть?

— А тебе жаль, что лес пожелтеет? — засмеялась Катя.

— Жалко. Только ведь потом зима настанет. А зимой… — Витька даже прижмурил глаза и помотал головой, выражая этим невозможность перечислить словами все то хорошее, что будет зимой. И с закрытыми глазами он представил себе здесь ровную снежную пелену; по опушке леса снег уплотнился и лежит выше, чем на поле. Когда бежишь на лыжах из леса, тут всегда наметен козыречек и около него бесчисленные заячьи следы…

Он открыл глаза и с удивлением увидел горячий августовский день с синим небом и золотыми полями.

— Эх, хорошо, — закричал он, — что еще лето!

— Ну и выдумщик ты, Витька! — ласково сказала Катя.

Впереди по гладкому уже полю, покрытому ровной жесткой щетиной жнивья, лежала длинная черная полоса вспаханной земли. Трактор выходил от дальней кромки леса, за ним пять стальных плугов взрезали землю и переворачивали пласты.

Отец остановил коня, слез и медленно пошел, осматривая поле, на котором кое-где лежали неубранные клоки соломы, примеривая взглядом расстояние до трактора. Потом он вернулся к дороге, поднял березовую палку, отломил от нее торчавший вбок сучок и, присев на корточки, положил палку поперек борозды. Затем опустил отломанный сучок в глубину борозды, смерил расстояние до палки и сказал:

— Двадцать два сантиметра! Это еще ладно, А вот и огрех.

Посредине вспаханной полосы оставалась узкая нетронутая полоска.

Трактор шел, все расширяя черную полосу земли. Молодой светловолосый тракторист из кабины смотрел на отца.

Отец крикнул:

— У дороги остановись! — и пошел к нему.

Он указывал трактористу на пахоту и говорил: «Мелко», а тот указывал на солому, которая мешала ему пахать.

На краю поля работал трактор «колесник». Деревянными граблями со стальными наконечниками он захватывал грядочки разбросанной по полю соломы; набрав большую копну, грабли опускались, трактор давал задний ход, и копешка соломы оставалась на земле. По знаку отца «колесник» направился к пахоте, ловко подобрал одна за другой три копешки и отвез на край поля.

Витька разглядывал все вокруг с особым вниманием, ему хотелось ничего не пропустить, — может быть, он еще напишет обо всем дяде Алексею. Трактор светловолосого парня — это, конечно, «C-80-дизель»; ведет он пятикорпусный тракторный плуг, и предплужники сейчас подняты.

— А зачем нужны предплужники, ты знаешь? — вдруг спросил отец.

— Как же! — удивился Витька. — Чтобы срезать верхний слой почвы, когда он плотный.

— Это-то верно, — сказал отец, — но жалко, что земля сейчас сухая, пласт плохо перевертывается. Когда земля сырая, пласт блестящий, так и ложится, и все сорняки — под ним… Ну, поехали дальше! Этому парню могу довериться, хоть он и молодой.

— А чей он? — хмуро спросил Витька.

— Сирота. Из детского дома, а каждой семье можно пожелать такого сына, — ответил отец.

«Чем мы плохи, — подумал Витька, — я или Федя, что отец так хвалит чужого парня?!»

Комбайн Виктор увидел не сразу: осмотрев все поле направо от дороги, он перевел глаза в другую сторону и уже хотел спросить отца, где работает дядя Дытко, когда Антон указал ему: далеко из-за березового острова вышел трактор; за ним плавно двигался большой, как дом, комбайн.

Они с Антоном соскочили с телеги и по сжатой полосе побежали навстречу комбайну.

Комбайн подходил, захватывая хедером широкую полосу пшеницы. Легко вращались тонкие планки мотовила, наклоняя колосья к режущему краю, и, срезанные, они бесконечным потоком уносились в молотильный барабан. С левой стороны комбайна шла пара коней, запряженных в телегу. Стоявший на телеге Толя Демушкин подхватывал и укладывал на телегу мешки с зерном.

— Эй, Антон, — крикнул он, — как дела?

— Хорошо! Я бы с тобой на ток к Илье Прокопьевичу поехал…

— Лезь на мешки, поедем.

— Поезжай, мы тебя потом захватим, — пообещал отец.

Глядя вслед Антону, Витька осторожно спросил:

— Папа, вы пойдете на мостик?

— А тебе что?

— И я пойду?

— И ты пойдешь!

Виктор приготовился было упрашивать, а упрашивать не пришлось, и он употребил неистраченный запас чувств, бурно обхватив отца за шею. Вот он и на комбайне побывает!

Комбайн подошел, штурвальный дал свисток, и машина остановилась.

Вслед за отцом Витька залез по железной лесенке на мостик, где, поставив обе ноги на деревянную перекладину, сидел темноволосый, загорелый штурвальный, знакомый Витьке дядя Дытко. Он поздоровался с отцом, указал Кате место па прицепе и объяснил, что ей делать. И тотчас дал свисток: комбайн двинулся.

— Вот, Виктор, — усаживаясь на край бункера, сказал отец, — спрашивай непонятное у дяди Василия, он — лучший наш комбайнер, все тебе объяснит. Он у нас и ночует в поле: раненько встанет, машину всю осмотрит, все направит и работает все светлое время, да и темноты захватит.

— Это же небольшая заслуга, Григорий Васильевич, — дело свое делать, как положено, — ответил дядя Дытко, внимательно следя за хедером. Он был молчаливый человек и говорил так, будто тратил лишь столько слов, сколько надо для точного, немногословного ответа.

Трактор впереди комбайна, пройдя длинную полосу вдоль пахоты, делал поворот; на длинной ленте гусеницы, теперь целиком видимой с комбайна, ртутными бляшками блестели просветленные землей выступы траков. Комбайн, идущий вслед за трактором, стал окружать огромный прямоугольник несжатой пшеницы, а Василий Дытко, повертывая штурвал, то приподнимал, то опускал полосу зубьев-ножей, чтобы они не врезались в более высокий пласт земли.

Площадка, где стоял Витька и где спокойно уселся на край бункера отец, дрожала и кренилась в правую сторону, куда поворачивал комбайн. Вот уже с края сплошного золотого поля нагнулись первые колосья пшеницы вместе с мелькающими кое-где среди них пушистыми серебряными головками осота, поперек нижних черных зубцов заходили ножи, и первые пучки колосьев упали на серую ленту транспортера. Витька смотрел, как их сразу понесло, понесло вверх, хедер все глубже врезался в густую пшеницу, и уже сплошная масса срезанных колосьев повлеклась вверх, в быстро крутящийся барабан, где происходило не видимое Витькой выбивание зерна из колоса и отделение массы зерен от стеблей и травы.

Солома через широкий рукав передавалась в заднюю часть комбайна, где стояла Катя, и там собиралась на граблях. В соломе стали чаще попадаться стебли осота и крупные зеленые листья. Из железного рукава за спиной Витьки в четырехугольный бункер сначала тонким ручейком полилось зерно. Вместе с зерном сыпались и серебряные головки осота.

Дытко, наклонившись, всматривался s то, как ссыпается по рукаву пшеничная солома; в этом ссыпании ее что-то ему видно не нравилось. Отец отодвинулся, чтобы не загораживать, и Дытко, дав свисток, остановил комбайн. Потом перешел по мостику и указал помощнику своему на рукав: попавшийся с краю пшеничного массива островок сорняков забил рукав свежим плотным листом. Витьке были видны плечи дяди Василия, шея и густо запыленные щеки: на синюю рубаху его осела пыль и нацепились пушинки осота.

Подоспевший помощник глубоко запустил руку в отверстие рукава, вырвал оттуда пучок набившейся, как пробка, травы. Снова свисток — и снова идет комбайн!

Теперь, когда комбайн пошел глубже и ровнее в массиве пшеницы, поток зерен стал непрерывным и самое зерно чище. Легко шурша, зерно сыпалось в бункер, наполняя его; в противоположной от Витьки левой стороне его все время образовывалась воронка вниз, куда увлекалось зерно.

Витька смотрел, как впереди комбайна упорно идет трактор, и кажется, что ему совсем не тяжело тянуть такую большую машину. А из-за комбайна, с левой стороны от него, все время показываются две лошадиные головы.

Одна знакома Витьке во всех подробностях. Он знает эти коричневые шустрые ушки, гладкую темную морду с белой полосочкой от лба к носу, полуприкрытые веки с белесыми ресницами и мягкие губы: на этом коне он прошлым летом возил волокуши на колхозном сенокосе. Конь вскидывает голову вверх, челка его тоже вскидывается, а Витька испытывает удовольствие оттого, что хорошо знает этого красавца, и с нежностью повторяет почему-то подвернувшееся слово:

— Чубчик, миленький мой Чубчик!

Кто запряжен рядом с ним, Виктор не видит: загораживает угол бункера.

Когда нагруженная мешками телега отъезжает, на смену первой заезжает вторая. В нее впряжены серая в яблоках кобыла и светло-коричневая Червонная. Эта пара все время порывается обогнать комбайн.

Виктору видна длинная, словно обиженная темно-серая морда с настороженными узкими ушами и рядом светлая голова Червонной. У Червонной грива и челка висят совершенно прямо и словно расчесаны частым гребешком. От этого у нее унылое, постное выражение морды, и, когда она вырывается вперед, ее прямо вытянутая шея кажется деревянной.

Наблюдая за конями, Витька увидел, что с левой стороны комбайна стоит на мостике девушка и подставляет к трубе, выпускающей из бункера зерно, один мешок за другим; мешки тут же берут на телегу, которая двигается рядом с комбайном. Витька залез на сиденье рядом с Василием Дытко и, полуобернувшись, стал смотреть на лицо девушки, выглядывающее из-за железной стенки бункера. Девушка, наверное, была из городских школьников, которые приехали помогать на уборке; раньше Витька никогда ее не видел. Ее розовое, покрытое золотистой пылью и оттого особенно нежное лицо в светлых волнах волос, выбивающихся из-под палевой косыночки, чем-то поразило его. Глаза с длинным разрезом прямо и весело смотрели на него, и в этих глазах можно было рассмотреть и голубые чистые белки, и красивые сине-серые кружки радужной оболочки, и черные зрачки, в которых горели два ярких маленьких отраженных с неба солнышка. Оба глаза, опушенные длинными запыленными ресницами, обведенные светлыми веками, кроме видимой красоты, имели в себе еще что-то особенное, что нельзя было назвать одним словом. В глазах было выражение смелого и задорного любопытства, изумления и немного насмешливого превосходства.

«Ишь, красивая, как птичка!» — неожиданно подумал Витька.

Он перевел глаза выше, на белую кромочку лба над густыми полосками золотых пыльных бровей, и в это время девушка крикнула ему:

— Разгреби зерно! Через пойдет…

Витька торопливо перевесился над бункером и обеими руками стал разгребать зерно по всей площади. Потом он раскопал ямку над отверстием в бункере, чтобы продвинуть туго навалившееся зерно. В это время девушка, выгребая снизу зерно в мешок, просунула руку в бункер, и Витька нечаянно поймал ее крепкие, горячие пальцы.

Он сейчас же отвернулся от смеющихся девичьих глаз и сел спиной к бункеру, глядя на склоненное озабоченное лицо Василия Дытко. Лицо это напоминало родные ему лица отца и дяди Алексея худощавым овалом, прямым, немного с горбинкой носом и уже понятным Виктору ощущением силы и характера в лице.

Все время теперь Витька краем глаза видит лицо девушки: она иногда поднимается повыше, и проворные ее ручки разравнивают горку высоко насыпавшегося в бункер зерна. Девушка схватывает иногда одну-другую головку осота, бросает в Витькину сторону, стараясь попасть ему в лицо, и смеется.

Дядя Василий повернул вдоль пахоты и прибавил скорости. Витька засмотрелся, как легкие планки все наклоняют и наклоняют стебли пшеницы, а ножи низко и ровно срезают их.

Виктор поднял голову: перед ним до зеленой каймы березовой рощицы и вправо — до дальнего леса широким огромным полукругом лежало поле с забегающими в глубь поля узкими березовыми колками. Под синим, горячим небом лежала такая знакомая Виктору земля с милыми ее полями, лесами и лугами…

— Какие у нас замечательные поля, папка! — сказал он.

— Родные наши поля, — ответил отец.

— А сколько надо было раньше людей, чтобы сжать такое поле? — спросил Витька.

— Да вот, — мельком взглянув на поле и потом уж не спуская глаз с хедера, ответил ему комбайнер, — десятину, то есть один гектар и тринадцать сотых, четверо жнецов жали два дня. А сжать гектар комбайном можно за один час времени. И ведь это не только сжать, а и вымолотить!

— До чего же хорошая машина! — с восхищением воскликнул Витька.

— А как же! И всё лучше дают… Ты видал самоходный комбайн?…

Комбайн сейчас окружал среднюю часть огромного поля. У дальнего его края еще оставался большой отдельный участок несжатой пшеницы, с другой же стороны до самого леса поле было гладко выстрижено. И теперь, когда с каждым заходом комбайн расширял на большую полосу это гладкое пространство, а участок посредине убавлялся на такую же полосу, Витьке необыкновенно нравилось, что вся эта масса густой пшеницы так легко поддавалась человеку. Строгое, покрытое пылью лицо дяди Василия, напоминавшее лицо отца, все так же сосредоточенно наклонялось вперед, в его запачканных мазутом руках было умение управлять чудесной машиной, заменявшей сто человек. Самую машину придумал тоже человек, и сделали ее по чертежам рабочие люди.

— Вот что значит ум человека! — сказал Виктор.

Комбайн прошел еще раз на полкилометра расстояния вдоль уже сильно сузившейся золотой полосы, совсем немного поперек нее и еще раз вдоль: теперь хедер захватывал целиком последнюю полоску. Но так было с одного конца ее, к середине же поля полоса колосьев расширялась; комбайн прошел, и среди огромного поля осталась узкая щетка несжатых колосьев.

Все широкое поле было гладко выстрижено, хотелось рукой провести по ровной щетине стерни, но то, что посредине осталась узкая щеточка пшеницы, беспокоило Витьку. «Неужели дядя Василий не снимет и ее тоже? — думал он, не смея спросить самого штурвального. — Ну, миленький дядя Василий, пожалуйста, заберите и эту!» — про себя повторял он.

Комбайн уже разворачивался, чтобы уйти на оставшийся еще не сжатый участок, но Василий повернул более круто, так что, выходя со сжатого поля, комбайн снова прошел прежним своим путем и снял оставшуюся узенькую полоску.

«Вот как хорошо стало, вот как чисто сжато поле! — думал Витька. — Вот так мы!»

Его участия в большом этом деле не было, но он чувствовал и себя участником. Торжествующим взглядом он окинул полный еще бункер, и сердце его внезапно ёкнуло: вместо милого девичьего лица за стенкой бункера он увидел взлохмаченную голову Ванюшки Филиппова. Витька быстро повернулся, осмотрелся кругом — и на мостике ее не было.

Катя, конечно все заметившая с прицепа, звонко засмеялась.

«Когда же она успела соскочить?» — подумал Витька. И, когда комбайн приостановился, сбежал с лесенки и пошел рядом с отцом и Катей к осиновому перелеску, где стояла будка трактористов.

Домой ехали уже поздно вечером. Витька сидел рядом с Антоном и рассказывал, до чего же интересно смотреть с комбайна, как убирают хлеб. Ведь вот стоит густая пшеница, жнет ее машина у тебя на глазах, и сразу же течет в бункер чистое тяжелое зерно.

— Просто удивительно, сколько зерна сейчас идет так с ваших полей… Недаром дядя Алексей говорил, что-бы мы без него на все посмотрели.

— А как по-твоему, приедет дядя Алексей на будущее лето? — спросил Антон.

— Приедет, — не очень уверенно сказал Витька и подумал немного. — В Кедровку-то, может быть, и не приедет, а на Оби они будут работать недалеко от нас.

Вот уж тогда мы поедем к нему, все посмотрим.

И Витьке показалось, что это непременно так и будет.

Тем же вечером Витька с Федей сидели на берегу Светлой, у водоноса, и Витька рассказывал братишке о том, как прекрасно провел он весь день сегодня, сколько было интересного.

— Вот, — сказал он Федюшке, — мы с Антоном побывали везде на полях и посмотрели. Дяде Алексею про все напишем. Мы и с тобой еще пойдем, только, конечно, на комбайн тебя не возьмут…

В это время в стороне Строкова вдруг сверкнуло что-то, и ровный ряд блестящих огней появился в темноте… и остался.

— Что это, Витька? — закричал Федя.

— Это… Да это же строковские электростанцию пустили! Бежим!

Они вскочили и кинулись было бежать, как будто, если не добегут сейчас до Строкова, этот ряд внезапно появившихся сияющих огней исчезнет. Но бежать в темноте было трудно, да и некуда было бежать. Огни были все так же видны на высоком строковском берегу, куда бы они ни побежали.

Тогда братья снова уселись над Светлой и, не сводя глаз с цепочки прорезавших темноту огней, стали рассуждать о том, что вот все-таки строковские и правда не ленивые и потому первыми пустили электричество.

Рано утром на другой день Витька побежал перед школой по воду. Он черпал воду на Светлой, когда внезапно над ним раздалась песня: мужской голос пел так громко, что слова песни разливались по всей Светлой, по лугам на ее берегах и, наверное, доходили до кедровника…

Это, конечно, было радио, но не то тихое, какое Витька слушал в сельсовете из маленького батарейного приемника. Музыка была звучная, слова песни отчетливые:

…Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались, Как нас обнимала гроза…

— Радио! — закричал Витька и, подхватив ведра, по нечаянности зачерпнутые дополна, торопясь изо всех сил, двинулся к дому.

А Светлая все катила свои воды, то мелела, то снова подымалась ее вода и смывала те ровные черточки на песке, которые рассказывали историю ее жизни. Она была то смирная и гладкая, как стекло, то лукавая, с быстрой струей течения, и тогда могла закрутить и унести мальчика, как уносила Наташку или Митюшку, которого весной вытащил дядя Филипп.

Она все бежала, бежала по лугам, перелескам, мимо гладких пашен к широкой, могучей, реке Оби и вливалась в нее, чтобы бежать с ней вместе уже до моря. Витька теперь знал, какая замечательная река их Обь, и, казалось, чувствовал мощь и ширь в ее дыхании, которое доносилось свежим ветром и до его родного дома.

1954–1958

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Емельянова Нина Александровна Родной дом

Нина Александровна Емельянова Родной дом

ТЕЛЕГРАММА

ПРОИСШЕСТВИЕ

ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ

УТРО ВИТЬКИ

НА СВЕТЛОЙ

СРЕДИ СВОИХ

В БОЛЬШОЙ СЕМЬЕ

В ШЛЯПЕ И ХРОМОВЫХ САПОГАХ!

С БРЕДНЕМ РЫБАЧИТЬ!

ДЯДЯ МИША И КРОТ

ТОВАРИЩИ

ОБМАНУЛИ МАЛЬЧИШКИ!

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛОДКИ

РОДНАЯ РЕКА

АНТОНОВЫ ДЕЛА

ШАР-БАБА

В БЕЗМЯТЕЖНЫЙ ДЕНЬ

РОДИМЫЕ ПОЛЯ

ИСПЫТАНИЕ ДРУЖБЫ

В ИНГУ!

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

ОТЕЦ

ДЯДЯ АЛЕКСЕЙ

ВИТЬКА ЧИТАЕТ

СМЕКАЛКА

САМОЕ ДОРОГОЕ

ДРАЗНИТЬ КРОТА!

МАМКИНО СЕРДЦЕ

ПОЖАР

КАКИЕ БЫВАЮТ ЛЮДИ!

ЗДРАВСТВУЙ, ОБЬ!

РОДНОЙ ДОМ