Александр Юдин

Чести не уронив. Исповедь поисковика

Серия «Кодекс пацана»

Дизайн обложки Мария Балясникова

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Александр Юдин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Молодёжи 90-х посвящаю.

От автора

«Чтоб ты жил в эпоху перемен!» Так или примерно так звучит китайское проклятие, и вроде бы его сконструировал сам Конфуций. По крайней мере так нам преподносят с умным видом люди, снедаемые желанием блеснуть эрудицией, а проще говоря, повыпендриваться. Но самое смешное, что они, скорее всего, правы. Конфуций просто так болтать не стал бы.

Испытания, выпавшие на долю многострадальных народов Российской империи и её наследника – Советского Союза, кроме как проклятием и происками Врага объяснить сложно. Три революции, два путча, мировые войны, гражданская… За неполных сто лет – это чересчур даже для такого устойчивого мира, как русский. По мнению автора, объяснение тому, что произошло с огромной многонациональной цивилизацией, а это ни много ни мало катастрофа глобального характера, повлиявшая на весь дальнейший миропорядок, даёт понимание того, что народ, населявший одну шестую часть земного шара, накануне своей гибели пережил удивительное состояние покоя и благоденствия («коммунизм, который мы не заметили», как пишут некоторые исследователи), пришедшиеся на 1970-е – начало 1980-х, и был доверчив и беззащитен как ребёнок перед лицом опасности, подобно грозовой туче, нависшей над ним.

Да, СССР не был идеален, и он требовал обновления, некоторые его догмы и постулаты обветшали в своей монументальности и нуждались в реформировании, как и всё со временем в этом мире. Но вместо разумного ремонта и реконструкции уникальное здание – плод величайшего эксперимента в истории человечества – пошло под снос (уж больно многим оно мешало), навсегда похоронив под своими развалинами мечты о справедливости и оставив миллионы людей без крова, без пищи, без надежды…

О тех событиях написано немало книг и снято не меньше фильмов. Мемуары, беллетристика, научные исследования… Все они отражают взгляд их создателей через призму собственного видения и оценки событий, происходивших на переломе веков. Данная работа – это ещё одна попытка посмотреть на дела давно минувших дней с высоты прожитых лет глазами очевидца, одного из многих «сделанных в СССР», чьи юность, молодость, стадия становления пришлись на те лихие времена, когда старое объявлялось отринутым, выброшенным на помойку истории, а новое маячило где-то вдали призрачным силуэтом, и было не понять, что это такое и как до него добраться.

Главный герой повествования – Саня Иванов – типичный представитель «двора» постсоветской эпохи, выросший на окраине небольшого горняцкого городка где-то в средней полосе России и впитавший в себя все «прелести» улицы, её традиции и нравы. По её нормам морали он, как и миллионы таких же мальчишек той поры, живёт и развивается, они дают ему силы выстоять в борьбе за место под солнцем, но жизнь вносит свои коррективы, зачастую ставя юношу, словно витязя с камнем из былин, перед выбором. По какому пути идти ему дальше, в какую сторону повернуть?

На эти и другие вопросы герою приходится отвечать, опираясь на уроки, преподанные ему окружением. В конце концов, Сашка, ведь на то он и Иванов, размотает сложный клубок жизненных нитей, найдёт себя в запутанном лабиринте и выберет путь. Тот самый, единственный, предназначенный только ему.

Это рассказ о том самом «парне с нашего двора», и я думаю, что многие читатели узнают в нём себя или соседа, двоюродного брата… Какие-то приключения, пережитые нашим героем, покажутся вам знакомыми или и вовсе что-то похожее случалось и с вами… Кого-то повествование вернёт на тридцать лет назад, туда, где мы были молоды и здоровы, родители всегда были рядом и весь мир лежал у наших ног, умоляя, чтобы его подняли, а кто-то с недоумением будет вертеть томик в руках, пытаясь понять, каково это – кормить семью, не имея дохода по полгода.

Суровые то были времена, страшные в своей непредсказуемости.

«Эпоха перемен». Конфуций врать не будет. Не тот это мужчина. Но в той эпохе осталась наша молодость, и она была как всегда прекрасна.

Желаю всем приятного прочтения.

С уважением, Александр Юдин

Пролог

Шёл третий день Вахты. Третий день мы топтали сапогами и берцами многострадальную землю Смоленщины, обильно политую солдатской кровушкой в годы войны. Теперь, когда люди покинули обжитые места не в силах восстановить порушенное, она лежала перед нами заросшая и неухоженная. Словно космы старухи, стелились по ней, местами сбиваясь в комки, стебли прошлогодней травы. Сельское хозяйство в этих местах давно умерло, не выдержав авантюрных экспериментов младореформаторов. И пахотные угодья, любовно возделываемые многими поколениями смолян, теперь стояли брошенными, зарастая бурьяном и подлеском.

Сотни энтузиастов, приехавших в эти места, чтобы отыскать и поднять из земли останки воинов, лежащих на своих последних рубежах, поставили свои палатки среди редколесья, росшего по берегам небольшой речки, и приступили к своему привычному скорбному труду. Уже были сделаны первые подъёмы и найдены первые медальоны. «Времянка» – место временного хранения останков в пластиковых мешках – неуклонно пополнялась. Командиры отрядов, которым улыбнулась удача, каждый вечер на совете командиров под одобрительные взгляды коллег писали протоколы эксгумации и охотно делились информацией по перспективным местам.

В общем, всё как обычно. Только нам пока не везло. Земли перелопатили немало, да всё впустую. Ржавые осколки от снарядов, пара РГД-33[1] да пробитая пулями солдатская каска. Вот и все наши находки.

«Нет, не зря журавли летали, – думал я, присев под кустом и наблюдая за тем, как Игорь Черных, поводя из стороны в сторону рамкой металлодетектора, продирается через хмызник[2]. Вот, бестолковый, так и прибор можно в этих зарослях сломать».

И только я хотел предупредить Игорька, чтобы работал без фанатизма, как ТМ[3] в его руках издал низкий протяжный сигнал, столь милый уху поисковика.

Игорь, тут же поднял левую руку, привлекая внимание сачкующих без дела товарищей. Первым подоспел Андрюха Друг. Подойдя к Игорю, он принялся деловито погружать щуп в указанное место, пытаясь «настучать» предмет, который «назвонил» Черных. После нескольких десятков погружений, так ничего и не обнаружив, он разочарованно сплюнул и пробурчал:

– Мелочь какая-то. Пошли дальше.

Но не на того напал. Упрямый Игорь, неудовлетворённый работой Друга, выразился в том смысле, что самый точный прибор – это лопата, и принялся вместе с Саней Ершовым копать участок земли, усеянный проколами щупа. Наконец, лопата скрежетнула по металлу, и на свет божий появился погнутый стабилизатор немецкой 50-миллиметровой мины. Может, тридцатой, а может, уже и триста двадцать шестой за сегодня. Кто их считает.

– А я что говорил, – Андрюха обвёл всех снисходительным взглядом и направился в мою сторону.

– Ничего, – задумчиво грызя травинку, вернулся я к прежним мыслям. – Найдём. Примета не обманула ещё ни разу. В первый вечер по приезде над нами восемь журавлей пролетело. Значит, восемь бойцов поднимем. Это так же верно, как то, что завтра солнце на востоке взойдёт. Нужно просто искать, ну и немного удачи.

– Чего тебе, Друг? Опять шлангуешь? Иди щупи, Игорёк вон опять что-то назвонил.

С Андреем Галушкиным мы дружили, считай, уже лет пятнадцать. И за это время слово Друг превратилось для него в имя собственное, и никто из членов нашего отряда иначе как Друг к нему не обращался. Курт его даже в свой мобильник записал как «Андрей Друг Командира Отряда». Все слова с заглавной буквы. Я сам видел.

И сейчас он стоял передо мною с улыбкой на физиономии и, покачиваясь с пятки на носок, вертел пальцами свой щуп – длинный металлический стержень с перекладиной.

– Ну? – не выдержал я, устав смотреть на этого жонглёра. – Сказать что-то имеешь?

– Предложение у меня есть.

– Дельное?

– Друг, ты что такое говоришь? – лицо Андрея приняло уморительно-страдательное выражение. – У меня все предложения дельные. Вспомни, сколько я пользы отряду принёс.

– Короче, Склифософский, чего ты хочешь? Пайку тебе добавить или в театр сводить?

– Да ну, командир, – заблажил Андрюха. – Какой тут театр? – он развёл руками. – Цирк сплошной. Одни медведи. И не все дрессированные.

А вот это мне уже совсем не нравится. Что же этот хитрюга задумал? Командиром вон называет, а не другом. Ох, неспроста это…

Раздавшаяся трель мобильника отвлекла меня от размышлений. Надюша – высветилось на экране. Жена.

– Так, Друг, помолчи минуту, я отвечу. Привет, Надюнь.

– Здравствуй, любимый! Как у вас там дела? – голос жены, такой желанный и родной, звучал чуть с хрипотцой, искажённый помехами.

– Да нормально, работаем. Пока, правда, безрезультатно.

Как там Нина? Папку ещё не забыла?

– Ну, ничего, всё у вас получится. Ведь ещё десять дней в запасе есть. Так что не вешайте носы, – проговорила жена бодрым голосом, желая нас поддержать, – а дочь наша извелась уже вся. То и дело спрашивает, когда папка из леса вернётся и что он ей на этот раз привезёт. Шишек больше не тащи, и так квартира в беличье гнездо превратилась.

– Ладно. Не болеете вы там?

– Да, слава богу, – нет. Глазки только немного послезились, но всё уже прошло.

– Ну, хорошо. А носы мы не вешаем. Бывало и хуже. Друг вон просто рвётся в бой, прямо излучает из себя уверенность в результате.

– Это хорошо. А ты, друг мой ситный, таблетки пьёшь?

– Конечно.

– По расписанию? С твоим давлением не шутят.

– Надя, ну как можно? Конечно, я принимаю лекарства строго по расписанию. Вон, Андрюха подтвердит. Друг, скажи.

– Это какие таблетки? Те, что вчера с твоей курткой сгорели?

– Что, что? Как сгорели? Кто сгорел? Алё, алё, – встревоженный голос жены звенел в динамике трубки.

– Саша, ответь. Что у вас там творится?

– Да ничего не творится. Это у Друга мозги поплавились. Трепло, – прошипел я сквозь зубы и показал другу кулак.

– Просто я вчера «горку» свою у огня сушиться повесил. Не уследил, вот она и свалилась в костёр. А таблетки у меня в рюкзаке лежат. Друг перепутал. Он в последнее время часто всё путает, – я ткнул Галушкина кулаком под рёбра. – Ладно, что там по Дмитриеву?

Изосима Дмитриева мы нашли прошлой осенью под Ельней, и сейчас шла работа по розыску родственников солдата.

– Пока обрадовать ничем не могу, – горестно вздохнула супруга. – Установлено, что у него была дочь. Её следы теряются в Белоруссии. Я отправила туда запрос. Жду ответа. Бог даст – найдём.

– Дай то Бог… Ладно, Наденька, пойдём мы в лагерь собираться, темнеет уже. Завтра утром позвоню. Целуй Ниночку от меня.

– Удачи вам. Берегите себя. Целую.

Я секунду послушал телефонные гудки. Перед глазами всё ещё стоял образ моей Нади. Жены и соратника. В себя я пришёл только после деликатного покашливания опростоволосившегося друга.

– А-а-а, стукач, чего тебе?

Друг, видно, уже сообразил, как он прокололся с таблетками накануне важного разговора, и мучительно искал выход. На его лице отразилась целая гамма чувств. Раскаяния среди них я не заметил.

– Ну, – подстегнул я Галушкина.

Перебрав в голове варианты и не найдя ничего подходящего, Андрюха плюнул на дипломатию и пошёл в лобовую атаку.

– Давай к татарам сходим, баню посмотрим.

– Какую баню? – опешил я.

– Ну, у них такая палатка есть. Они в ней баню замастрячили.

– Ну и на фига нам это надо?

– Как на фига? – возмутился Друг. – Чтобы кота в мешке не брать. Посмотрим, как там что. Понравится – себе такую в интернете закажем.

– Нет, Друг, ты не понял. Баня нам на фига? Вы мне с Манаковым в прошлый раз все мозги душем вынесли. Ну, купили. И кто им пользуется? За пять лет ты единственный, насколько я помню, кто сразу после покупки в нём помылся. Да и то через силу ты под ледяной водой стоял. Чтобы лицо не потерять, марку перед отрядом держал так, что аж позеленел весь от холода.

– Ну, а я тебе про что говорю? – не сдавался Друг. – Мой душ – это просто бак с водой, который на дерево нужно вешать. А баня, – друг мечтательно закатил глаза, – тёплая палатка, горячая вода. Печку протопил – парься сколько хочешь. Ты прикинь, какой это кайф – после копа в горячей бане попариться!

– Да, идея заманчивая, – уже сдавшись в душе, процедил я. – Только эту баню после Вахт сушить будешь ты лично. Согласен?

– Друг, так я это… – замямлил Андрей, пытаясь вывернуться из щекотливой ситуации.

– Что это? Опять на молодых всё переложить хочешь? Андрюше парок, а Лёхе холодок. Так что ли? Только хрен у тебя этот номер больше прокатит. Ну так что?

– Ладно, согласен, – обречённо выдавил из себя наш сибарит.

– Ну и хорошо, раз согласен. Где эти татары стоят, знаешь?

– Сейчас найдём, – повеселел Андрюха. – Я там, правда, раз был, и то по темнухе. Но помню, что у них вокруг палаток на всех деревьях флаги висели. По флагам и найдём.

Я с сомнением посмотрел на этого генератора идей, но отступать было поздно.

– Курт, – окликнул я Сергея Курашова, облокотившегося на лопату у очередного пустого шурфа. – Закопайте все ямы после себя и шагайте в расположение. Мы сейчас с Другом к татарам заскочим и придём.

– Понял, – Серёга кивнул бритой головой и принялся за дело.

– Ну что, Сусанин ты наш недоделанный, – бросил я через плечо понуро бредущему сзади Другу. – Где твои татары?

Вот уже полчаса мы ходили вдоль реки, пытаясь разыскать казанских поисковиков среди десятков отрядов, разбивших здесь свои биваки. Главная примета, по которой ориентировался Галушкин, – флаги и баннеры, которые были щедрой рукой разбросаны по лесу и украшали собой практически все стоянки следопытов. Эти поиски мне уже порядком надоели, и я не скрывал своего раздражения.

– Спокойно, Друг! Давай никто ни на кого орать не будет. Сейчас найдём. Можно у «гвардейцев» из Глинки спросить. Вон их командир Миша Леонов пузо чешет.

– Э, Алексеич, притормози, – закричал Андрюха и, ускорив шаг, обогнал меня, чтобы перехватить командира отряда «Гвардия», уже перешагнувшего порог палатки.

– Здорово, дядя Миша, – пожал я руку старому товарищу.

– Здорово, коль не шутите. Ищете кого?

– Да вот, говорят, у казанцев банька знатная есть, хотим посмотреть, может, себе такую заведём. Только вот найти их никак не можем. Потому что у кого-то топографический кретинизм в последней стадии. Лечить сегодня вечером буду, – и я многозначительно посмотрел на уже похоже экс-Друга.

– Да чего их искать, вон их лагерь стоит, на мыске, возле речки. А вот где дым из трубы идёт, – это и есть баня. Равиль знатно баньку топит. Градус почти как в деревянной. Я вчера у них парился. Ох, скажу я вам…

– Ладно, Алексеич, – перебил я словоохотливого Леонова, – потом про градус расскажешь, спешим мы. Поиск сегодня как, удачный был?

– А то как же? – расплылся в довольной улыбке Михаил. – Двое наших, один «интурист».

– Имена?

Дядя Миша отрицательно покачал головой.

– Не было при них ничего. В одном исподнем солдатики лежали. Только пуговицы от кальсон при них и нашли. Похоже «санитарка». У вас как?

– Голяк.

– Ну, ничего, не расстраивайтесь. Всё будет. Но не сразу.

– Ладно, бывай, Алексеич, на совете свидимся.

Сразу повеселевший друг, уже без приставки экс, бодро порысил в указанном Мишей направлении, тараторя на ходу про то, какой он есть прирождённый следопыт, а никто его не ценит, а как раз наоборот, глумятся над ним всячески. Ещё и кретинизм какой-то вдобавок присобачили.

– Всё, Друг, не будь дураком. Что татары о нас подумают? – осадил я расходившегося Андрея, стоя у входа в палатку-баню.

Внезапно полог палатки распахнулся, и на её самодельный порожек из берёзовых поленьев шагнул голый по пояс смуглый татарин. На его груди была вытатуирована синей тушью голова тигра с оскаленной пастью, а на левом плече красовался эполет со свастикой. На лысом черепе носителя эполета были отчётливо видны застарелые шрамы, а ещё один багровым рубцом протянулся от уха через шею прямо к символу блатной масти.

Глаза незнакомца удивлённо распахнулись. Он с минуту таращился на меня с недоверием и вдруг с радостной улыбкой выдал:

– Здорово, Иванов, не узнаёшь?

Подожди, кого я должен узнать в этом урке? Нет, что-то знакомое в нём определённо есть. Что-то давно забытое и ушедшее, казалось, навсегда. Стоп, а если убрать наколки и шрамы… Один, вот этот над бровью, пожалуй, можно оставить. Так это же… нет, не может быть. А почему не может? Жизнь порой преподносит и не такие чудеса.

– Друг, друг, – дёргал меня за рукав Андрюха, – ты что призрак увидел?

Но я, не обращая на Галушкина внимания, смотрел на незнакомца, уже почти уверенный в том, что знаю его.

– Якуп?!! – наконец выдохнул я из себя.

Равиль шагнул навстречу и стиснул меня в объятиях.

– Узнал. Я знал, что ты меня узнаешь. Такое разве забудешь? Я обнимал побратима, и воспоминания обрушились, словно снежная лавина, грозя погрести под собою. Я вспомнил всех: его, себя, Чуйка, Бутыма, Саида, Гапура…

Как давно это было… Будто и не со мною вовсе…

Часть первая

Дембель

Глава 1

– Муса, вур[4], Мусааааааа!

Истошный вопль прижатого к лавке джигита заставил прийти в себя. Чёрт! Про второго-то я и забыл совсем, пока этого давил. За что тут же чуть было не поплатился. Массивный дюралевый черпак на длинной рукояти натужно прогудел над головой и с треском врезался в стену. Блестящий кафель мелкими осколками с веселым дзеньканьем разлетелся по разгромленной мойке.

Вот ты где, родной. Ну, что же, как говорил любимый артист в бессмертном фильме: вечер перестает быть томным. Стоящий в двух шагах от меня приземистый крепыш, со жгуче-чёрной шевелюрой и тёмными глазами навыкате, заметно нервничал. Занесённый для удара черпак ощутимо подрагивал в напряжённых руках. «Вроде азер», – мелькнула мысль.

– А, эшак баласын, данус![5] – тонким фальцетом завопил этот любитель кухонной утвари. И наконец, решившись на атаку, обрушил свою импровизированную палицу, метя мне в голову.

«Точно азер», – подумал я отстранённо, едва уворачиваясь от удара и спрыгивая с лавки, на которой ещё минуту назад мутузил незадачливого южанина. Между тем огромный черпак, направленный нетвёрдой рукой гордого сына азербайджанского народа, нашёл всё-таки свою цель и со всего замаха врезался в грудь не менее гордого соплеменника. Раздавшийся вопль очень меня порадовал. Этот вопль у нас песней зовётся. Ха, почти по классику. Значит, попал всё-таки Муса. Хоть и не туда, куда собирался. А вот за то, что ты, болезный, со скамейки скатился, душевное вам мерси, как говорится. Нет, полезная всё-таки вещь лавка, универсальная. На ней и посидеть можно, и полежать, и всяких неумных абреков повоспитывать. Перехватываю ловчее прославленное в кабацких драках оружие. До чего же удобная штука! Не зря ведь Серёга Есенин, сам большой любитель повеселиться, отзывался о ней очень уважительно.

А что же оппоненты? Вот они, родимые! Да и куда они на фиг денутся, с подводной лодки, то есть с помывочного цеха гарнизонной столовой? Ударенный черпаком, Ахмет скрючился в форме эмбриона у бака с горячей водой и, подвывая, что-то причитал на своём нерусском, всем своим видом выражая горькое сожаление о случившемся и полное равнодушие к происходящему. С этим всё ясно: не боец. Неугомонный же Муса сменил тактику боя и уже не размахивал половником как дубинкой, а выставил перед собою свою палку-черпалку на манер мушкетёра и медленно соображал, что же предпринять.

Ну, ладно, Д'Артаньян ты наш недоделанный, сам напросился. Как говорится, кто с черпаком к нам придёт – тот лавкой и огребёт. От табуретки-переростка невозможно защититься. Ну, разве что железный рыцарский панцирь сможет сдержать такой удар. У черноглазого сына гор панциря не было. Да и вряд ли кто из венценосных особ посвящал его в рыцари. Под воздействием массивной штуки тело Мусы, что называется, воспарило. Мы с Сашкой Чуевым недавно такой трюк в телепередаче «Вокруг света» видели. Там то ли индийские йоги, то ли буддистские монахи долго медитировали, а потом отрывались от земли и зависали в воздухе.

Только у Мусы и без медитации неплохо получилось. Даже лучше, чем у йогов. Эх, уйду на дембель[6], буду послушников в Шао Лине тренировать. А что? «Школа бешенной табуретки!». Звучит неплохо. Надо будет с Саней посоветоваться. Из него гуру отменный выйдет. Ещё по «чижовке»[7] с первого удара казаха Кулаева в «космос» отправил. Долго мы его потом с «орбиты» возвращали. Полночи водой отливали, пока тот соображать начал. Правда, левым глазом косил и материться по-русски перестал. Может, и не совсем, но слов типа «я твою маму делал» мы от него больше не слышали.

Битие определяет сознание. Не самый глупый человек сказал, хотя к нашему случаю это не относится. Злосчастный Муса, красиво пролетев метра два по мокрой артерии столовой, с грохотом влепился в шкаф с мытой посудой и теперь живописно возлежал на груде алюминиевых тарелок, не подавая признаков жизни. Ан нет – зашевелился горемыка. Похоже, жить будет. И это радует.

Не хватало ещё за день до дембеля на «дизель»[8] уехать. Ну пусть пока очухивается. Никуда он уже не денется. А мы зловредным Ахметом займёмся, поди заждался.

– Ну что, урюк?

Верную скамейку поставим в сторонку, она уже своё отыграла. Разводяга для следующего акта нашей трагикомедии более уместна.

– За сигаретами сбегать или сапоги тебе почистить?

И, поигрывая массивным половником, делаю шаг в сторону поверженного противника. Тот уже перестал вопить и лишь тихонько поскуливал, не сводя вытаращенных глаз с тяжёлого предмета.

– Русский! Не надо, брат! Давай поговорим!

Ахмет вскинул руку в умоляющем жесте, не переставая сучить ногами, стремясь уползти подальше от непонятного русака со страшной поварёшкой в руках.

– Брат, говоришь? Во как… Сподобил Господь с братом повидаться. Только я думаю, что это не промысел Божий был, а животворящий черпак открыл тебе глаза. Иначе я бы тут в грязи валялся, а вы с Мусой об меня сапоги шлифовали. Что молчишь? Язык откусил? Что ты там бормочешь?

Я вас неправильно понял? Ха! Чудны дела твои, Господи! А как вас, козлов, прикажешь понимать, когда ты меня шваброй по спине огрел, а Муса требовал ему сигарет принести? И что ты там про мою маму говорил? Что, я опять тебя неправильно понял? Ты сколько служишь? Два года?

Значит, дембель, как и я. Странно, что они здесь забыли? Да и нацменов своего призыва я всех в гарнизоне знаю, как и они меня. Не посмели бы местные наезжать на старослужащего из авиационного полка. А здесь имеет место быть откровенное хамство. Или врут, что дембеля? Не похоже, зачем им это? Да и откуда здесь молодым урюкам взяться. Союз уже полтора года как развалился на отдельные государства со своими армиями. Воины ислама теперь дальше родных кишлаков не выезжают.

– Два года, говоришь?

Черпак угрожающе качнулся в сторону перепуганного «деда».

– А что же ты, паскуда, язык наш могучий так плохо знаешь? Так плохо, что коренной русич понять тебя не может. Но ничего, тебе крупно повезло. Судьба дала тебе последний шанс и послала учителя по русскому. Чего таращишься? Учитель – это я. Благо у нас ещё целый день впереди. Щас мы с тобой фонетику проходить будем.

И с короткого замаха врезал двоечнику по коленной чашечке.

– Что? Больно, дорогой? Конечно, больно. А когда ты со своими кунаками над молодыми глумился, не думал, что и обратка прилететь может? Что мыыы? Ну, помычи, помычи… Сейчас мы с фонетикой закончим и к синтаксису перейдем.

– Саша, что ты творишь? – гортанный возглас со странной смесью удивления, беспокойства и облегчения одновременно раздался с порога и заставил отложить урок русского на неопределённое время.

На входе в разгромленную мойку стоял молодой горец и, хищно поводя орлиным взором, с интересом взирал на происходящее.

– Саид, блин, зачем ты здесь? – досадливо поморщился я, хотя удивляться было нечему.

Руслан Саидов являлся штатным хлеборезом на гарнизонном камбузе, как иногда, форся морскими словечками, обзывали этот пункт питания наши сухопутные мореманы[9]. Молодой вайнах был отпрыском какого-то очень древнего разбойничьего рода горцев и мог долго перечислять своих предков, среди которых присутствовал даже один из ближайших нукеров имама Шамиля. Чем Руслан чрезвычайно гордился и очень переживал, когда узнал, что Шамиль в битве при ауле Гуниб сам сдался в плен, а не был захвачен бледнолицыми врагами раненым, отбиваясь до последнего. Интересный однако у них в горах был учитель истории. Да и ученик, воспитанный на рассказах о подвигах деда, не ударил в грязь лицом и, что называется, держал «шишку» на камбузе, негласно контролируя происходящее во вверенном ему учреждении. Странно, что припозднился. Наверное, опять масло «налево» толкал. То-то я смотрю, пайки совсем маленькие стали. Ну что же, понять человека можно. Домой едет, родни много, а без подарка вернёшься – не поймут. Так и в позор рода угодить недолго.

– Стреляли, – Руслан криво улыбнулся избитой шутке. – За что ты их так, Саша? – Саид кивнул на копошащихся среди бедлама страдальцев.

– У этого похоже ребро сломано. Смотри, как дышит.

– Ничего, – зло сплюнул я, – заживёт, зато в следующий раз умнее будут. А кто это, кстати? Что-то я их не припомню. Дикие какие-то. Нападают на человека, даже не попытавшись выяснить, кто перед ними и чего от него можно ожидать.

– Азера это. Два дня назад в базе обеспечения их видел. С севера домой летят. Хитрые они, как наш Мамед. Домой сразу не поехали, когда всех иностранцев отправляли – война ведь у них – с армянами режутся. – Саид взглянул как-то задумчиво на хитрых азеров и продолжил: – Вот они и решили отсидеться, пока дома всё не утихнет. Но что-то у себя в Североморске натворили, вот их и пнули к нам, поближе к дому, как прапор, что их привёз, сказал. Но чувствую, хрен они с таким характером до дома долетят, – и, улыбаясь во весь рот, уставился на меня.

– Саша, ты себя в зеркало-то видел? Как на тебя не наехать? На ногах сапоги, в которых три призыва ходили, тельняшка рваная, я ведь тебе новую вчера давал, а голландкой ты котлы, что ли, мыл? – старый друг не на шутку развеселился. – Ты же с виду чушок или чижара[10] сраный. Ну как тебя не припахать? – сверкнул Саид жёлтыми фиксами. – Ты зачем сюда, вообще, поперся? Тебе же домой завтра. Сидел бы сейчас в кубрике как порядочный ветеран Северного флота и парадку бы гладил. Так нет, поволокло на приключения, а если бы они тебе глаз набили? Вот бы мама твоя обрадовалась, – с участием посмотрел на меня друг.

– Дикий вы народ, Саид, – угрюмо буркнул я. – Ничего в понтах не понимаете, скучно мне в кубрике сидеть, решил развеяться напоследок, молодость душарскую вспомнить. Кто же знал, что придётся вспомнить всё, как Шварценеггеру, – улыбнулся я сравнению. – А что до прикида моего, так перед кем мне тут блатовать, меня в гарнизоне каждая собака знает и не связывается. С земляками твоими мы давно уже всё решили.

Саид помрачнел и машинально потёр белёсый шрамик над левой бровью. Как я его в начале службы припечатал, аж неловко теперь! Но тогда по-другому нельзя было.

– Ладно, друган, забей, не вспоминай. Молодые были, глупые. Сейчас-то нам что делить? Домой завтра. Ещё не раз друг друга добрым словом вспомним, вот увидишь.

Саид моргнул вдруг повлажневшим глазом. Сентиментальный, однако, потомок у абреков получился. Как я раньше не замечал. Да и у самого горло как-то предательски сдавило.

– Ладно, Руслан, пошёл я. В магазин ещё нужно заскочить, посидим сегодня напоследок.

– Саша, подожди, – придержал меня за локоть друг, – много не бери. Гапур с Сахуевым сегодня обещали к нам в полк прийти. Они всё что нужно с собой принесут.

– Из-за этих, что ли, Гапур придёт? – кивнул я в сторону битых бедолаг.

– Нет, конечно, – Руслан криво ухмыльнулся. – Гапур и не знает о них ещё ничего. – Просто попрощаться с тобой мои земляки хотят. Посидеть на дорожку.

– Ну хотят – значит посидим. Отчего же не посидеть? – развернулся я к дверям и уже на выходе услышал шепелявое бормотание:

– Нохчи, почему ты не помог? Ты же правоверный, как и мы.

– Он – брат мой, – прозвучал в ответ гортанный баритон.

Глава 2

Едва переступив порог камбуза, я столкнулся со старшим камбузного наряда, прапорщиком Федосеевым, мужчиной видным и решительным. При своей немаленькой комплекции Федос ещё обладал и выдающимся носом, который, не стесняясь, засовывал куда только можно, благодаря чему был в курсе всего, что происходит в округе, знал, где и что лежит и как это можно экспроприировать безболезненно. Несомненно, такой талант не мог остаться незамеченным, и который год подряд за Федосом закрепилась слава бабника, главного вора и лучшего старшины в дивизии. Матросы боготворили своего наставника, и он имел негласный статус главного «деда» полка.

К чести Николая Федоровича, нужно сказать, что он досконально разбирался в тонкостях взаимоотношений военнослужащих разных сроков службы и поддерживал сложившиеся в части традиции. Поговаривали, что у истоков некоторых обычаев стоял он сам. Так это было или нет, поди теперь угадай, но порядок в полку поддерживался неукоснительно.

Старослужащим даже в голову не могло прийти напрягать молодых сверх положенного. Конечно, матрос, отслуживший год, честно оттянув чижовку и получив традиционные двенадцать ударов баночкой[11] по заднице, до конца службы тряпку в руки больше не брал и, вообще, не задействовался на грязных работах, да и наряды годок мог выбирать себе по душе, согласовав со старшиной, разумеется. Но по неписаному закону чести ни один ветеран не припахал бы молодого на обслуживание себя любимого. Никто из молодых никогда не стирал бельё старослужащих и не чистил им обувь, и, вообще, ничего унизительного в адрес молодёжи полка со стороны годков не допускалось.

Другое дело – взаимоотношения матросов внутри собственного призыва. Тут уже, как говорится, как пойдет. Всё зависело от личных качеств каждого, способности вчерашнего недоросля, оторванного от мамкиной юбки, проявить себя в коллективе и заслужить авторитет у сослуживцев. Всё решалось в первые же дни. От того, как ты себя поставишь, зависела твоя дальнейшая судьба всего срока службы. Проявил характер, смог отстоять своё достоинство – честь тебе и хвала и «попутного ветра», как говорится.

Если же ты смалодушничал, менжанулся в критической ситуации, не смог ответить ударом на удар или уж совсем повел себя не по-джентльменски, побежал «стучать» начальству, то тут уж не взыщи. Армия – не институт благородных девиц, здесь свои порядки и нормы поведения, рассчитанные не на хлюпиков, но зато это – школа. Настоящая школа жизни, дающая возможность молодому человеку раскрыться и проявить мужские черты характера. Уроки, полученные здесь, запоминаются и откладывают свой отпечаток на всю жизнь. Даже много лет спустя, вспоминая годы, проведённые на службе, мы говорим спасибо учителям, которых встретили там. Один из таких педагогов сейчас потирал ушибленное плечо в шаге от меня и негромко матерился по-белорусски.

– Иванов, трясца твоей матери, очи повылезали. Нигде от тебя покоя нет. Постой, а что ты тут делаешь, у тебя же дембель завтра, – и хищно поводя своим замечательным носом, вдруг ухватил меня за рукав голландской рубахи, разорванной на груди. Успел-таки, нехороший Ахмет.

– Так, а это что у нас, а Иванов? Не угомонишься ты никак, даже домой спокойно уехать не можешь. С кем на этот раз? Вы же с базовскими вроде всё решили.

– Да я сам толком не понял, кто это был, азера какие-то шальные. Саид говорит, что они недавно с севера прилетели, курить им резко захотелось, пришлось угостить, думаю, бросят теперь совсем, никотин вреден для здоровья.

– Понятно. Когда же вы только разъедетесь, нервов на вас не хватает, – и грустно улыбнулся. – Ладно, Саня, иди приводи себя в порядок. Отвальную ночью будешь ставить?

– Ну ты же сам всё знаешь. Придёшь?

– Ты же сам всё знаешь, – передразнил меня прапорщик на манер попугая. – Конечно, приду, лично прослежу, чтобы вы опять чего не натворили. Ладно, бывай, Иванов, иди, собирайся. А мне уже пробу снимать пора.

И заботливый старшина шагнул в полупрозрачное марево столовой.

По-весеннему прохладный ветерок, налетевший откуда-то вдруг, сбил с меня пилотку и, по-хулигански свистнув в проводах, помчался вдоль казарм, увлекая за собой непонятно откуда взявшийся мусор. «Эх, Федоса на тебя нет! Он бы враз к порядку приучил», – усмехнулся я и, водрузив головной убор залихватски набекрень, зашагал в сторону кубрика. Мой путь пролегал по дорожке, называемой местными остряками «дорогой жизни» и ставшей уже родной за эти два года. В очередной раз подивился быстротечности времени, вспоминая как шагал по ней первый раз, когда нас, желторотых салаг, буквально вчера, вырванных из-под родительской опеки, в топорщащейся новой флотской форме и в бескозырках без ленточек, вели на первый приём пищи. А мы, изо всех сил стараясь выглядеть бывалыми и бесстрашными, шагали строем в неизвестность и громко голосили какую-то фигню, окрещённую сержантом «строевой песней». Песня, кажется, называлась «Марш авиаторов» и в сочетании с морской формой звучала как-то совсем уж сюрреалистично среди дремучих северных лесов. Здесь, согласно гениальным планам стратегов из Генштаба, была расположена дивизия стратегических бомбардировщиков, входившая в состав морской авиации Северного флота и выполнявшая задачи по патрулированию морских границ СССР и обнаружению подводных лодок потенциального противника. В одном из полков столь грозного соединения нам и предстояло отдать долг Родине на должности авиационных механиков.

Но никто из призывников весны 1991 года, как, впрочем, и большинство наших сограждан, и предположить не мог, какая катастрофа постигнет страну уже через несколько месяцев. Когда, принимая присягу в июле, со всем пылом юношеских сердец мы клялись защищать свою Родину до последней капли крови, никому в голову прийти не могло, что уже в декабре страны, которой мы поклялись в верности, не станет, что государство, столетиями собираемое нашими предками в единое и сумевшее отстоять свою целостность и независимость перед внешними врагами, будет уничтожено врагом внутренним. Начиная с середины 1980-х, с приходом к власти нового генсека, молодого и энергичного, велась планомерная работа по подтачиванию устоев Советского Союза, по разрушению его моральных и идеологических принципов. На страницах газет и в телепередачах под красивыми лозунгами «гласность», «новое мышление», «перестройка» на героическое прошлое советского народа выливались тонны помоев. Новоявленные правозащитники, скуля и подвывая от нетерпения, вытаскивали на свет всё новые и новые «обличающие» факты и без всякого стеснения обвиняли давно почившего И. В. Сталина в смерти сотен миллионов «невинно убиенных узников совести». А уж как по Брежневу прошлись! Даже термин такой придумали специальный – «эпоха застоя». Как будто страна за восемнадцать лет правления Леонида Ильича не строила ежегодно десятки заводов и фабрик, а миллионы тружеников не создавали промышленные гиганты и не возделывали сотни тысяч гектаров народной земли, а где-то в сторонке тихо простояли все эти годы!

Различного толка диссиденты, выйдя из привычных кухонь коммуналок на центральные площади городов, исступлённо митинговали, призывая русский народ покаяться. Тут же были реабилитированы сотни государственных преступников, осуждённых советским судом, и те, кого постеснялся оправдать даже незабвенный «кукурузник» Никита Хрущев, сам приложивший руку к репрессиям тридцатых годов. Науськиваемые западными патронами встали на дыбы притаившиеся до времени националистические организации. Первыми заявили о себе недобитые «лесные братья» из прибалтийских республик. Назвавшись оккупированными, они потребовали немедленного суверенитета. Не заставили долго ждать и напуганные расследованиями Генпрокуратуры бабаи из Средней Азии. Партийные функционеры южных республик, по сути, оставались такими же феодальными властителями, как и их предшественники триста лет назад.

Вскрывались преступные превышения должностных полномочий, приписки, хищения на миллионы рублей. При обысках дворцов первых секретарей обкомов партии изымались такие ценности, при виде которых средневековые эмиры сочли бы себя нищими. При первых же арестах баи и беки, они же секретари райкомов и обкомов, не желая разделить участь собратьев по ремеслу, в один голос завыли о свободе и независимости.

Перестроечная шизофрения охватила всю страну – республики лихорадило. С полок магазинов исчезли продукты питания и товары повседневного спроса. Как реквием советской экономике, правительство ввело карточки на всё, как во время войны. Без них нельзя было купить ни сахар, ни водку, ни стиральный порошок… Даже носки можно было приобрести только по предъявлению этих самых карточек. Жестокое унижение испытало курящее население страны. Люди, подверженные этой пагубной привычке, не в силах отказаться от многолетней страсти, за неимением табака в магазинах, вынуждены были собирать окурки на улицах. И, сгорая от стыда за собственное малодушие, обжигая пальцы, раскуривали крохотные замызганные бычки и жадно вдыхали в себя прогорклый никотиновый дурман. На базарах даже появились люди, торгующие окурками на развес и в розницу. И это при том, что работали все предприятия страны. Люди выпускали продукцию, выполняли план, получали за свою работу заработную плату и не могли потратить её, потому что в магазинах было хоть шаром покати. Продукция исчезала в неизвестном направлении.

На теле государства, состоящего из десятков народностей, вспухли и прорвались гнойники межнациональной вражды. Добрые соседи, еще вчера жившие в атмосфере дружбы и взаимопомощи, позабыв, сколько они пережили вместе, как делились последним куском хлеба и как приходили на помощь друг другу в роковую минуту, вдруг посчитали себя обделёнными и униженными. Призываемые подстрекателями, они шли громить дворы своих ещё недавних друзей.

В Крыму зашевелись татары и, вспомнив старые обиды, стали требовать свержения ненавистного российского ига и передачи всей власти на полуострове в руки исконных его жителей, то есть себя любимых. Странно, что греки промолчали, ведь они Тавриду ещё раньше заселили, а может, и не промолчали, но татары были громче. Националисты активизировались на всей территории огромной страны. Словно неразумные дети, играя популистскими идеями как спичками, они пытались разжечь огонь вражды и столкнуть лбами народы. И, нужно отдать им должное, местами преуспели. Ещё как.

Страшным кровавым пламенем заполыхал Кавказ. Грузины в своё время обратились с просьбой к русскому императору спасти их от турецкого геноцида. И вырезаемые османами истошно молили Павла Первого принять их под крыло Великой Империи. Православный государь милосердно отнёсся к просьбе братьев по вере и высочайшим указом повелел ввести русские войска на территорию Закавказья с целью спасти православных братьев-грузин от уничтожения турецкими и иранскими радикалами. Поход русской армии через земли многочисленных горских племён послужил началом Кавказской войны, растянувшейся на десятилетия и унёсшей жизни десятков тысяч русских людей. Спустя двести лет «благодарные» потомки спасённых грузин объявили себя угнетёнными и потребовали немедленного освобождения от русского засилья.

С новой силой разгорелся конфликт между Арменией и Азербайджаном вокруг Нагорного Карабаха. Не в состоянии решить вопрос мирным путём, со всем кавказским темпераментом стороны решили доказать, кто тут главный. И, воспользовавшись советским оружием, в изобилии скопившимся на складах, приступили к масштабным боевым действиям. Кровавой вакханалии, развернувшейся в стране, по масштабности и ожесточённости мало найдётся примеров в истории. Армяне резали азербайджанцев. Азербайджанцы стреляли в армян. И все вместе упоённо мордовали русских.

Народы ещё недавно могучей державы, доведённые до умопомешательства искусственно созданным экономическим кризисом, льющейся из всех источников СМИ чернухой, не в силах разобраться в сложившейся ситуации и понять, что они всего лишь марионетки в чужой жестокой игре, целью которой являлось уничтожение мощного Союза Советских Социалистических Республик, отчаянно искали виновных в своих бедах. И конечно же нашли. Правда, не без подсказки забугорных специалистов. Но кого это тогда волновало! Главное – вот он, враг номер один, единственный и неповторимый. Ответчиком выступал не один какой-либо конкретный человек. Нет, на роль врага был назначен целый народ. Титульная нация великой империи. Русские должны были ответить за всё.

Потомков воинов, избавивших мир от нацизма, стали называть оккупантами и агрессорами. Дети и внуки врачей, строителей и учителей, ликвидировавших эпидемиологические заболевания в степных улусах и горных аулах, построившие города, давшие многим народам письменность, вырвав их из тьмы средневековья, в одночасье оказались виновниками всех бед и были вынуждены покинуть обжитые места и искать новое счастье на покинутой когда-то Родине.

Мир будто перевернулся. Пьянящий воздух вседозволенности и распущенности по недомыслию воспринимавшийся как свобода, кружил головы и толкал на самые дерзкие поступки, заходящие порой далеко за черту всякой морали. Изо всех щелей, как тараканы, повылезали болтуны и шарлатаны, называвшие себя магами и экстрасенсами. Предрекая ужасные беды на головы россиян, они обещали спасти мир и излечить народ ото всех недугов. Для этого требовалась-то сущая ерунда. Всего лишь поставить банку с водой перед экраном телевизора в то время, когда там в прямом эфире бесновался «великий целитель». В видеосалонах крутили порнуху и дешевые боевики, которые органы советской власти в период своего расцвета засунули бы производителям и прокатчикам туда, где им самое место. Народ словно опоили дурманом. Сладким, вязким и отшибающим мозги. Мы смотрели, как американский супергерой на экране телевизора убивает советских солдат, и радовались его победам. Переживали за бразильскую белую рабыню Изауру и мечтали добраться до мерзкой рожи сеньора Леонсио. А сколько детей, рождённых в ту эпоху, получили свои имена в честь сериальных персонажей. В песочницах советских городов нередко можно было наблюдать, как, не поделив игрушку, дерутся маленькие Луис-Альберто с Хуан-Карлосом под задорный смех светловолосой Марианны.

Не встречая сопротивления, на территорию советского государства, ослабленного экономическим кризисом, вторглись низкокачественные, порой опасные для здоровья товары иностранного производства. Не востребованные у себя дома, они неожиданно нашли спрос в нашей несчастной стране. Тысячи фур отовсюду везли миллионы тонн всякого хлама, прозванного «гуманитарной помощью» и переданного нам кичливыми европейцами словно нищим, нерадивым туземцам какой-нибудь колонии. Чего только не было в тех машинах. И испорченные продукты, от которых воротили носы даже собаки, и ношеное бельё, и неработающая аппаратура… Европа словно на гигантскую помойку выбрасывала свой залежалый товар и покровительственно улыбалась.

Жар стыда прильнул к лицу. И тут словно специально, чтобы отвлечь меня от тягостных размышлений, по тропинке из «чепка» навстречу выскочил Женя Щегол – «карась» из роты охраны. Парнишка шустрый и общительный. Подчёркнуто независимо – переводные банки ему уже месяц как пробили, на равных поздоровался и, вытащив из кармана брюк помятую пачку «Примы», предложил закурить. Эх, Щегол, ты, Щегол. «Карась»[12] – это, конечно, уже не «чижара», но до дембеля тебе ещё как до Пекина. Год лямку тянуть, а может, и больше. Из роты охраны почему-то всегда поздно увольнялись. И вальяжно щёлкнув крышкой самодельного портсигара, я предложил ему своих – дембельских. При виде респектабельных «Мальборо» глаз Жени дёрнулся. Вот так вот, сынок. Знай наших. Но ничего так парень, справился. Степенно извлёкши из рандолевой коробки сигарету, неспеша прикурил и повёл светскую беседу о последней дембельской моде, всё время при этом завистливо поглядывая на мою непрезентабельную робу.

Конечно, надетая на мне замызганная голландка с рваным воротом и драная тельняшка выглядели куда как круче и статуснее его безукоризненной формы с выглаженным рубцом неуставной «годички» на спине. Да, позволь себе кто-то из молодых надеть что-то подобное моему прикиду, его тут же долго и со всем старанием «любили» бы не только старшина, но и все старослужащие, встретившиеся на пути. На святое посягать нельзя. Право носить рваньё безнаказанно нужно было заслужить. И не только сроком службы. Здесь требуется особое положение, авторитет среди сослуживцев. Это как меч у воина или бобровая шапка у боярина. Жаль, Саид этого не понимает. Для него все наши традиции – всего лишь блажь и выпендрёж. Он даже масло на стодневку жрал, «орёл горный».

Меж тем Щегол посетовал на ротного – «козла», который, сука такая, совсем озверел, и приходится через день на ремень тянуть караульную службу и, стрельнув на прощание ароматную сигарету, заспешил по своим «карасёвским» делам в сторону вещевого склада.

«Странно, – мелькнула мысль, – чего они туда зачастили? Похоже, какую-то лазейку пробили. Да, Бог с ними, – отмахнулся я про себя, – мне-то что. Домой завтра, а пацанам ещё год сапоги топтать. Пусть крутятся». И, бодро перепрыгнув через трубы коммуникаций, я пошагал вдоль забора, огораживающего гарнизонные склады. И, рассеянно глазея по сторонам, вдруг зацепился взглядом за полуистлевшую надпись на стене ограды.

«Защита Отечества – есть священный долг каждого гражданина СССР», – гордо гласил лозунг, цитируя статью Конституции уже не существующего государства.

– Дозащищались, блин, – сплюнул я в лужу. Настроение опять испортилось.

Страна, готовая отразить натиск любого внешнего врага, пала под ударами врага внутреннего. Современные системы вооружения – плод деятельности советских КБ, десятилетиями трудившихся над созданием мощного щита Родины, колоссальный опыт советских военных, накопленный в ходе больших и малых войн, которыми изобиловало двадцатое столетие и непременным участником которых выступал Советский Союз, оказались бессильны перед социальными катаклизмами, порождёнными алчностью и продажностью людей, пробравшихся во власть.

В терминологии спецслужб ведущих мировых держав существует такое понятие, как «агент влияния». Эти люди не приобретаются голой вербовкой. Их воспитывают долго, упорно, ненавязчиво. Их обхаживают и прикармливают в полном соответствии с народной мудростью, что «чей хлеб ем, того и песню пою». Это не прозаичные «рыцари плаща и кинжала», тырящие под покровом ночи секретные документы, закладывая попутно тонну тротила под опору моста. Нет. Это вполне респектабельные, высокопоставленные граждане, делающие всё возможное, чтобы в родном государстве проводилась политика, выгодная их хозяевам. Именно они стояли у истоков великих потрясений, ураганом промчавшихся по территории Советского Союза и поставивших его на грань уничтожения.

Даже когда граждане союзных республик, несмотря на все проблемы и разногласия, выразили желание остаться в братской семье народов и проголосовали за сохранение Советского Союза на Всесоюзном референдуме 17 марта 1991 года, то и тогда эти выкормыши западной демократии нисколько не отчаялись. А наплевав на выбор народа, довели начатое дело до конца и выполнили заказ своих забугорных кураторов. В декабре 1991 года Союз Советских Социалистических Республик перестал существовать.

Средства и методы, к которым прибегли эти деятели, убивая свою Родину, не вызывают ничего, кроме, мягко говоря, недоумения. Один только театр абсурда под названием ГКЧП чего стоит! Как можно всерьёз воспринимать ситуацию, когда несколько тысяч воинствующих молодчиков и откровенных бездельников под предводительством бывшего секретаря горкома КПСС, в один момент ставшего непримиримым борцом с партией, взрастившей его, смогли на равных противостоять главному органу власти на тот момент. В государственный комитет по чрезвычайному положению входили высшие должностные лица, обладающие реальной фактической властью и имеющие в подчинении десятки тысяч сотрудников силовых ведомств. Да будь там всё по-настоящему, достаточно было лишь команды, чтобы от этих горлопанов вместе с главарём-перевёртышем и мокрого следа не осталось бы на брусчатке площади. Но нет, команды не последовало, и «артисты» до конца отыграли свои роли. Фарс состоялся! Потом главные герои шоу рыдали перед телекамерами и дружно просили прощения за причинённое беспокойство. Их, конечно же, простили. И, немного пожурив на прощание, отправили на заслуженный отдых.

Счастливые же кукловоды, наспех отпраздновав победу, тут же принялись делить свалившееся в руки счастье в виде огромного количества ресурсов. (Под это дело даже медаль с помпезным названием «Защитнику свободной России» отчеканить не поленились. Медаль сия тут же получила в народе меткое прозвище «Засранка» и уважением не пользовалась.)

Конечно, события, происходящие в стране в те годы, не могли не отразиться на её вооружённых силах. Помню, как наворачивались слёзы в глазах сорокалетних мужиков-лётчиков дивизии, когда снимали с боевого дежурства оба её полка, а боевые самолёты, за годы службы ставшие для летунов родными, резали и цветным ломом продавали за границу. Как отстранили матросов срочной службы от обслуживания полётов, заменяя их на женщин-контрактниц. Срочники, не занятые ничем, кроме несения внутренних нарядов, в полном соответствии с флотской мудростью, гласящей что «не измотанный матрос – к вечеру преступник», благодаря избытку времени и не контролируемой юношеской энергии стали извечной головной болью для командиров частей, принося им залёт за залётом в послужной список.

Нерешительность командования и желание скрыть творящийся бардак в подразделениях способствовали моральному разложению и потере боеспособности воинских формирований. Удержать в узде стихию распада армии и флота и спасти их от окончательной деградации смогли тогда только такие люди, как Федос, и сложившиеся на протяжении десятилетий традиции воинской службы. Именно они смогли противостоять проникновению в наш полк такой заразы, как национализм и землячество. Как смертоносные гадины, эти явления пробрались в казармы и, пользуясь безнаказанностью и попустительством офицеров, надолго поселились там, извратив само понятие воинской службы и искалечив судьбы многих молодых людей, не нашедших в себе силы противостоять наглости и напору уроженцев Кавказа.

Глава 3

Так, бредя в задумчивости вдоль забора, под весёлое чириканье птах, радующихся ворвавшейся весне, я не заметил, как добрался до ворот, ведущих в святая святых для всех обитателей гарнизона – продовольственного склада. Врата сии украшала собою грузная фигура мужчины невысокого роста в полковничьей «шапке с ручкой» на голове и облачённая в офицерскую же кожаную куртку лётного состава. Куртка эта, так же, как и шапка, были не по чину данному субъекту. Но старший прапорщик Наливайко Пётр Данилович, а именно так звали обладателя головного убора старшего офицерского состава, с высоты своего положения начальника продовольственного склада дивизии плевал на субординацию и рассекал по гарнизону в новенькой шевретке на зависть летунам, донашивающим старое обмундирование ввиду отсутствия нового на складах. Правда, козырную шапку на людях пижонистый «кусок» не носил почему-то. Наверное, стеснялся. Блатовал в ней прапор исключительно на складе.

– Здорово, апостол Пётр! – первым поприветствовал я сурового привратника. И, пожимая пухлую, мягкую ладонь завсклада, с улыбкой добавил: – Ты никак Врата в свой Рай охраняешь? Бережёшь владения, а, Данилыч? – подмигнул я добродушно.

– Убережёшь тут от вас, нехристей. Опять сегодня ночью картошку свистнули. Всё утро вон подкоп заделывал. Твоя работа, а, Иванов? Кроме тебя с дружками, больше некому, – неожиданно зло бросил прапор, грозно сверкнув глазами из-под густых бровей. – Хоть бы рассказал напоследок, как вы через забор во двор попадаете. «Колючка» ведь везде.

– Обидные слова вы говорите, товарищ старший прапорщик. И не боитесь Бога прогневить. И ладно бы Данилыч, ты на меня дуру гнал, я бы по-христиански стерпел. Что с убогого возьмёшь?

Картошка эта сейчас у Саида в баталерке стоит. Ночью под водочку срубаем. А норы наши я тебе, борову беркширскому, и под расстрелом не сдам. Молодые тоже кушать хотят. Вот они и пойдут по проторенным тропам. Через неделю жди. От тебя всё равно не убудет.

– Но друзья мои что тебе сделали? – примирительно сказал я и, достав свой самопальный портсигар с «Мальборо», предложил прапорщику закурить.

– Саня Чуёк, Саид, Андрюха Бутым – святые люди. Мухи не обидят и копейки чужой не возьмут.

– Это кого ты тут в святые записал? – возмущённо вскинулся Наливайко и, демонстративно проигнорировав презент, достал свой собственный футляр для хранения сигарет. По сравнению с ним моя дешёвая поделка выглядела как нищий побирушка перед императором. Портсигар был великолепен! Весь из тёмного благородного серебра. Золотая накладка на его крышке была украшена затейливой гравировкой, которая гласила, что вещица эта редкостная – дар герою неба Петюнчику от некой Ляли за незабываемые минуты в Ялте в 1983 году.

Бог весть какой лапши навешал на уши неведомой Ляле наш славный герой капусты и тушёнки в далёком 1983-м, но дар был роскошным и вызывал жгучую зависть у всего окружения везучего хохла.

Наконец, сполна насладившись произведённым эффектом и посчитав себя вполне удовлетворённым, совсем не святой Пётр Данилович продолжил:

– Ладно, Чуев и Бутым – хлопцы добрые и честные, – похвалу эту нужно было понимать в том смысле, что перечисленные парни ни разу не были пойманы за руку бдительным завскладом, но Саидова ты сюда каким боком приплёл?! – Внушительное брюхо грозно заколыхалось под фасонной курткой.

Пётр Данилович давно считал Саида отъявленным негодяем, вечно посягающим на его кровное, и при виде которого у Наливайко поднималось давление.

– Да и чего ты с ними трёшься постоянно? – Прапор щелчком отбросил в сторону окурок и в злорадной улыбке обнажил крупные, жёлтые от никотина зубы. – Ведь это они с Гапуровым в позатом году чуть не зарезали тебя? Прямо туточки, аккурат возле вон той берёзы.

– Дурак ты, Данилыч, – угрюмо буркнул я, отодвигаясь подальше от жизнерадостного придурка. Наливайко в прошлом был чемпионом Полтавской области по боксу и, несмотря на возраст не утратил кошачьей ловкости и бил в душу так, что некоторые от такого прилёта, бывало даже гадили прямо в штаны.

– У кого ты тогда ножи видел? – раздражённо я пнул проржавевшую консервную банку, желтеющую в прошлогодней листве, и добавил: – Соревнования то были. Дружеский поединок на приз газеты «Советский спорт».

– Ага, – согласно поддакнул старший прапорщик. – Приз вы разделили по-братски. Разбитую бровь Руслан себе на память оставил, а выбитый палец тебе достался. Так, что ли? – добродушно закончил экс-чемпион, не делая попыток атаковать.

– Ну, а что ты тогда тут буровишь, если всё знаешь? – разозлился я. Желание трепаться с прапором пропало. – Ладно, Данилыч, заболтались мы, пошёл я собираться. Домой завтра. Так что спи спокойно на своих консервах.

И на прощание помахав рукой прапорщику, пошагал к калитке в противоположной стене забора. Путь мой пролегал мимо приметной берёзы, росшей прямо посреди складского двора. А ведь прав был Наливайко. Ничего не забыл старый боксёр, хоть и мозги давно на ринге отбили. Именно здесь произошла наша с кавказцами решающая заруба, разрулившая давно зреющий конфликт и расставившая всё по местам.

Сколько времени прошло, а ведь всё помню. Будто вчера было. Вот тут, под берёзой и стояли мы тогда, решая, кому принять вызов и выйти один на один с мускулистым горцем, демонстративно крутившим сальто вперёд-назад, разогревая мышцы среди своих соплеменников, стоявших напротив нас.

Многочисленные стычки и потасовки, происходящие почти ежедневно между нами и кавказцами, стремящимися доминировать и уверенными в своём превосходстве над славянами, достигли критической точки и едва не вылились в массовую драку.

Шёл сентябрь 1991 года. На гарнизонные хранилища поступала сельскохозяйственная продукция, для складирования которой требовалась бесплатная рабочая сила в лице салабонов вроде нас. В тот день мы таскали мешки с картошкой вместе с матросами с базы обеспечения. На фоне деловито, словно муравьи, снующих с мешками на плечах людей в тельняшках выделялась компания смуглолицых молодцев, которая вольготно расположилась на пустых поддонах. Непринуждённо поигрывая чётками, они снисходительно взирали на происходящее.

– Опять даги борзеют, – земляк Саня Чуев сбросил с плеч очередную ношу и замер, переводя дух. – Пора кончать этот беспредел. Ты, Иванов, как хочешь, а я пойду сейчас Магу хлестану. Мне его рожа давно не нравится.

И, не дожидаясь ответа, он направился в сторону разразившейся гоготом компании. Я поспешил за другом и вскоре увидел, как в окружении горбоносых детей гор на земле извивается худенькое тело Витальки Дёмина.

Он, неизвестно какой по счёту раз пытался отжаться и всё время восклицал:

– Аллах акбар!

Вот оно значит, что. Развлечение себе придумали. Ну, держитесь, суки! Чуёк ударил первым прямо в искажённое гадкой ухмылкой лицо Магомеда. Того словно ветром снесло с поддона. Налетевшего было Курбана я встретил левой в солнечное сплетение, и пока он, согнувшись пополам, словно огромный налим, жадно хватал ртом воздух, пяткой в подбородок отправил его прямо в объятия копошащегося среди разбитой тары земляка.

И, стоя спина к спине с другом, я молча наблюдал, как оставшаяся троица, снимая на ходу и наматывая на кулак флотские ремни с массивной бляхой, приближается, охватывая нас широким полумесяцем. Латунная бляха на ремне – страшное оружие в рукопашной.

«Вряд ли выстоим», – мелькнула мысль. И, уже пытаясь наметить себе врага, единственного, которому успею вцепиться в горло, я увидел парней, спешащих от склада нам на помощь. Татарин Якуп бежал первым, держа наперевес доску, утыканную ржавыми гвоздями. Чуть поотстав от Якупа, размахивая над головой ремнём, спешил рязанец Вадим. И, догоняя лидеров, замыкал забег белорус Бутым.

Противник, видя изменившийся расклад, соображал быстро. Не желая испытывать судьбу при явном меньшинстве, горцы, подхватив битых соратников под руки, отступили в глубину складского двора за старую берёзу. Судя по гневным гортанным выкрикам, они не думали сдаваться и надеялись на реванш.

«Что же, удача пока на нашей стороне. Надолго ли?» – угрюмо думал я, видя, как из складских помещений выскаквают и спешат к обиженным землякам многочисленные кунаки. С тоской я посмотрел туда, где неподалёку, делая вид, что их эти разборки не касаются, бестолковой кучей стояли хохлы. А рядом, словно овцы в загоне, жались друг к другу питерцы с москвичами. От этих помощи точно ждать не приходится. Ну, гады стёбаные! Холодная ярость захлестнула изнутри. Я с вами потом поговорю. Дай Бог, только в этой заварухе уцелеть. Я с вами так поговорю, что до конца жизни этот разговор не забудете, твари поганые.

Но это будет потом. А сейчас мы стоим впятером перед всё увеличивающимся в числе противником и ждём. Нападать самим уже смысла нет. Нас слишком мало. Значит, будем держать оборону. «Как наши деды когда-то», – мелькнула мысль. Только противник тогда был другой. Внешний. И вдруг разозлился на себя. Какая разница для русских, с кем драться! Как будто мы их выбираем. Били тех, побьём и этих. Главное, не сломаться и не прогнуться. Авось не убьют, а там мы ещё посмотрим, чей стержень крепче.

И ничего, что у Якупа глаза узкие и лицо смуглое, он давно по духу русский, иначе не стоял бы здесь, помахивая своей деревяхой с гвоздями. Вот кому похоже всё равно, что стебать подтаскивать, что стёбаных оттаскивать. Равиль Якупов из казанских татар. И в молодёжных уличных драках навидался такого, что происходящее его нисколько не пугает, а похоже даже нравится.

«Как будто дома побывал», – усмехнулся я. Да и остальные ребята ничего так стоят, спокойно. «Прорвёмся», – сказал я себе и ещё раз взглянул в сторону перебздевших питерцев. Ну, гады! Злость на трусов всколыхнулась с новой силой. И тут от толпы кавказцев отделился невысокий крепыш спортивного телосложения с рукой на перевязи и направился к нам.

Это был Иса Гапуров. Молодой вайнах из горного тейпа. Гапур, будучи парнем дерзким и упрямым, с первых дней службы клал с прибором как на устав, так и на традиции. Вёл себя независимо и не упускал случая показать своё превосходство. Имея чёрный пояс по карате и сплотив вокруг себя многочисленных земляков, установил в базе обеспечения свои порядки, подмяв под себя сослуживцев других национальностей, невзирая на их сроки службы. Командование смотрело на эти «шалости» сквозь пальцы и даже присвоило Гапуру звание младшего сержанта, рассчитывая на его лояльность. Новоявленный сержант не стал ограничиваться только своим подразделением, а оборзел настолько, что начал совать свой нос и в дела нашего полка. Благо, что здесь служили не просто уроженцы одной с ним республики, а односельчане. И даже двоюродный брат. Наши старослужащие во главе с Федосом притязания Гапура не одобрили, а ответили ему со всей широтой славянской души.

Юра Каширский – «дед» из первой эскадрильи, не посмотрел на все пояса и даны чеченца, а просто в курилке набил морду наглому агрессору. После того как первый урок усвоен не был, потомок князей Каширских сломал абреку руку. И предупредил, что в следующий раз не только вторую руку сломает, но и ноги перебьёт, чтобы тот не таскался к нам без дела. Гапур, при всей своей отмороженности, дураком не был и таскаться прекратил, не переставая при этом подзуживать брата с единоверцами на разные нехорошие дела. И вот сейчас, в позе Наполеона, с правой рукой на груди, он стоял перед нами и пальцами здоровой конечности задумчиво чесал ямочку на подбородке. Что ж, Иса – парень неглупый, интересно что он придумал на этот раз?

– Русские, – обратился к нам чеченец густым красивым голосом и не смог скрыть кривую ухмылку, взглянув на татарина Равиля. – Зачем нам эти танцы с саблями, – кивок в сторону Якупа с доской. – Ещё покалечим кого-нибудь. Давайте всё решим цивилизованно.

Опа, вот это номер! Я даже не подозревал, что Гапур слова такие знает. Интересно, что он понимает под словом «цивилизация».

– Предлагаю поединок, – меж тем вещал горец. – Один бой. Наш боец против вашего. Кто победит, значит, на той стороне правда. За нас будет мой брат Руслан стоять. Своего выбирайте сами. – И, развернувшись, пошагал к своим, где уже начал разминаться Руслан Саидов.

Сказать, что мы были сбиты с толку – значит, ничего не сказать. Такого поворота никто из нас не ожидал. Противник превосходит числом минимум втрое. Не думаю, что мы бы долго продержались против этой оравы. Всё бы закончилось яростной быстротечной схваткой с предсказуемым исходом. И тут такой подарок. «Или этот вождь краснокожих, рисуясь, решил поиграть в благородство, или же ещё не забылись уроки Юрки Каширского, данные этой обезьяне», – мелькнула злая мысль. А может, всё проще, и эти парни, стоящие перед нами, не такие уж и гоблины, а нормальные пацаны, которые, попробовав нас на «слабо» и получив по сусалам, решили разойтись красиво без ущерба для авторитета.

Именно так всё происходило у нас на гражданке. Проживая на окраинах небольшого горняцкого городка, получив воспитание в лучших традициях дворового братства и имея своеобразное представление о чести, мы бились с пацанами из соседних районов, свято веря в свою правоту. А потом, наспех помирившись с «коробками», вместе с ними ехали кошмарить «Техас» или громить сельский клуб в Семёновке. Нередко в тех ожесточённых стычках, не доводя конфликт до массового мордобития, мы решали исход противостояния одной-единственной схваткой лучших бойцов. У нас даже поединщик специальный был. Славка Богатырёв, по кличке Поп. Поднаторев в уличных месиловках, Слава мастерски владел рукопашным боем и редко когда проигрывал. «Эх, Попа бы сейчас сюда», – подумал я. Но Славик служит в погранвойсках на Дальнем Востоке, и надеюсь, что у него всё там хорошо. Но пора уже что-то решать. Саид закончил разминаться и вопросительно смотрит на нас, криво ухмыляясь.

– Я пойду, – дёрнулся Чуёк и принялся через голову стаскивать тельняшку. Саня – боксёр. Но чувствую: это ему не поможет. Судя по моторике движений, Саид занимался чем-то восточным. Кунг-фу какое-нибудь новомодное. Но как-то чересчур уж он картинно двигается, напоказ.

Точно, бокс тут не прокатит. Саид своими длинными ходулями Чуйка близко не подпустит, измотает на расстоянии и добьёт. Нет, тут что-то другое требуется. Простое и эффективное. Ну что же, попробуем. По-нашему, по рабоче-крестьянски.

– Саня, мне идти, – положил я руку на плечо друга. Я знаю, как его сделать, и ободряюще подмигнув на прощание, шагнул навстречу противнику.

Группа поддержки горца тут же разразилась гортанными выкриками и визгливым улюлюканьем. В отличие от своих собратьев, Саид не кричал мне оскорблений, а молча крутил головой из стороны в сторону, разминая мышцы шеи. Руслан – единственный из стоящих здесь бандерлогов – был мне по-настоящему симпатичен и подкупал своей простотой и открытостью. Он никогда не пытался гнобить своих однополчан. И уж точно меньше всех из своей банды заслуживал трёпки. Но, выйдя сюда защищать интересы этих козлов горных, ты сам сделал свой выбор, братан. Так что не взыщи. При других обстоятельствах мы бы, наверное, стали друзьями.

Улучив момент, когда Саидов, рисуясь, крутанул в воздухе «вандамовскую» вертушку и коснулся земли, я порвал дистанцию и кирзовым сапогом рубанул того по голени опорной ноги. Кирзак – это вам не мягкие борцовки, а здесь не татами. Таким сапогом кости ломаются, как пшеничная солома. И ударом правой в голову я завершил свою «колхозную двоечку», отправляя поклонника восточных единоборств в глубокий нездоровый сон.

Всё, шоу закончилось. Или ещё нет? Притихшие кунаки отнесли не приходящего в себя Саида к забору и принялись поливать водой, пытаясь привести его в чувство и смыть с лица кровь, хлещущую из разбитого надглазья. Остальные дружбаны Руслана, видимо не удовлетворённые результатом боя, уже сбросили с себя голландки и бодро наматывали ремни на кулак.

Вот шайтаны брехливые, договаривались же… Ни в чём козлам верить нельзя, в волнении я сжал пальцы в кулак и тут же застонал от боли. Крепкая башка у горца оказалась, да и я лоханулся: недостаточно стиснул кисть при ударе, вот мизинец правой и выскочил из сустава и теперь отрешённо повис, напоминая о себе острой пульсирующей болью. Чёрт, как не вовремя. Левая у меня никакая. Теперь точно не отобьёмся, если все разом попрут.

– Мага, давай со мною раз на раз. Или очкуешь? – Чуёк высоко подпрыгнул и пробил руками в воздухе «двоечку». Приземлившись, ловко крутанул сальто назад, ничуть не хуже, чем Саид, и выдал уже «тройку».

– Пижон, мля, – улыбнулся я другу.

Чернявый Магомед, угрюмо зыркнув правым глазом, левый был надёжно запечатан огромной гематомой, согласно кивнул и принялся мотать на кисть эластичный бинт.

Что ж, толково братишка придумал. Так глядишь, мы их всех тут по одному перебьём. И я громко захохотал. Нервное напряжение рвалось наружу и требовало выхода.

– Всё, я сказал, – зарокотал над площадкой знакомый баритон. Гапур оторвался от наконец очнувшегося брата и направлялся к нам.

– Курбан, Мага, Шамиль, гыр-гыр-гыр-ёк, – выдал он на своём клекочущем наречии. Из всего сказанного я понял только «Ёк». Нет по-нашему. Запрещает, значит, что-то местный эмир своим нукерам. Сейчас узнаем, что.

– Всё, по-честному, Саша, – сказал Гапур, подойдя ближе.

– Давай присядем, – кивнул он в сторону перевёрнутых ящиков, валявшихся неподалёку, и, усаживаясь на складскую тару, продолжил: – Ты победил. А уговор, как говорится, дороже денег. Живите спокойно, тяните свою «чижовку», если уж так хочется. Никто из наших больше вас цеплять не будет. Слово. Только душевно тебя прошу, не встревай ты больше за этих, – горец кивнул в сторону понуро таскающих мешки обделавшихся сослуживцев и плотоядно ухмыльнулся точно хищник, выбирая себе очередную жертву. – Не стоят они того, Саша. Ты сам видел, как они себя вели только что. Эти редиски «кинут» тебя при первом же шухере, – перефразировал он персонажа известной комедии. И, довольный шуткой, расслабленно закурил. Сделав затяжку, он протянул мне здоровую левую руку, держа сигарету в зубах.

– Ну что, мир, а, Иванов? – выжидательно уставился на меня.

– Перемирие, – пожал я руку чеченца. – Посмотрим, как вы дальше себя поведёте, – и без перехода спросил: – Как там Руслан? Кость цела?

– Цела. Нога только сильно опухла. Глаз ты ему разбил очень. Зашивать придётся. Шрам теперь останется, – и уже с интересом посмотрел на меня. – Где ты так бить научился? Это ведь что-то зоновское, да?

– Не совсем, – ухмыльнулся я. – Улица, конечно, ещё не колония, но учителя у нас были старые сидельцы. Так что сам понимаешь: по-другому всё закончиться просто не могло, – развёл я руками и тут же охнул от боли, прострелившей правую кисть.

– Палец выбил, да? – Гапур участливо посмотрел на мою руку и тут же осклабился: – Это потому, что удар ставить не умеешь. Недоучили тебя твои урки. Слушай, а давай я вправлю, – загорелись глаза у горца. – Меня дед учил.

И, не обращая внимания на мои возражения, что-то пророкотал на своём, не обращаясь вроде ни к кому конкретно. И снова склонившись ко мне, обхватил твёрдыми, как клешни, пальцами многострадальный мизинец.

– Сейчас бинты принесут, и мы упакуем всё в лучшем виде. А пока потерпи немного. Ты ведь мужчина.

И неожиданно резко дёрнул палец вниз.

– Ох ты же, сука обрезанная, – заскрипел я зубами, не в силах справиться с болью, острым гвоздём прострелившей казалось даже мозг.

– Потерпи, потерпи, Иванов, – обматывая бинтом пальцы, пакуя их как в лубок, бормотал довольный собой вайнах. – На Ивановых, говорят, вся Россия держится, а ты из-за какого-то пальца ругаешься. В медицинский буду поступать, – завязывая бинт на бантик, заключил будущий светило, счастливо улыбаясь.

Палец так и не сросся правильно. Его потом дважды ломал наш коновал из медсанчасти, пытаясь исправить врачебную ошибку знахаря Гапура. Да только палец проявил характер и, не желая терять индивидуальность, так и остался торчать кривой веточкой среди своих собратьев.

Глава 4

– Чуёк где? – бросил я дневальному, влетая в родной кубрик, расположенный на втором этаже трёхэтажной казармы.

– Здесь где-то, – лениво пожал плечами тот. – Может, в ленинской комнате гладит что. Он утром тут с утюгом бегал.

И, потеряв ко мне интерес, принялся азартно шлифовать куском фланели бляху с якорем.

«Интересно, что там этот «золушка» гладить надумал? Его парадка, отутюженная давно в баталерке, дожидаясь своего часа, висит. А повседневка, так же, как и моя, на обноски бомжа похожа и в глажке не нуждается».

Так думал я, направляясь по «взлётке» в комнату, по привычке называемую ленинской.

Чуев, по-домашнему облачённый лишь в тельняшку и кальсоны, стоял у стола, накрытого солдатским одеялом, и размеренно водил утюгом по разложенным там же чёрным форменным клёшам, стремясь довести стрелку на брючине до совершенства. Негромко напевая себе под нос, он время от времени орошал клёши водой из алюминиевой кружки и вновь принимался за дело. Неподалёку на спинке стула висела синяя фланелевая рубаха с голубыми погонами, украшенными сержантскими лычками на плечах. На сиденье уютно устроилась бескозырка с самодельным «крабом» и свесившимися ленточками, которые едва не касались хромовых ботинок со спиленными внутрь подошвами, стоявших на полу. Вся эта композиция являлась безупречным образцом формы, сделавшей бы честь любому дембелю. Сверху фланки был накинут синий гюйс с тремя полосками, чья белая изнанка чернела росписями друзей.

Тщательно отглаженная фланелевка несла на себе кипенно-белый аксельбант, витой змеёй расположившийся поверх значков на правой стороне груди. Значки, поблёскивающие яркой эмалью под акселем и призванные рассказать всем желающим о доблести и мастерстве их носителя, были сплошь высшего ранга. Здесь вам и знак «Воин-спортсмен» первой степени и «Отличник ВМФ». А украшал этот иконостас знак «Мастер», говорящий о высшей квалификации его обладателя.

– Чуёк, – обратился я с порога к Сане. – «Мастер» прямо как у меня. Где надыбал?

Знак этот был вещью редкой. Честно заслужить его было практически невозможно, а потому счастливчики, сумевшие раздобыть такой раритет, вызывали жгучую зависть у сослуживцев. Мне его Юра Каширский по почте переслал после того, как вернулся домой. Больше такого ни у кого в полку не было.

– А это твоя парадка, – безмятежно ответил друг, продолжая водить утюгом по чёрной шерсти брюк.

– То есть? – опешил я от такой подачи.

– А то и есть. Ты же завтра уезжаешь, а форма твоя, как ты её бросил, так и валялась в баталерке. Ты где был-то, вообще?

– Саня, братишка!

Нахлынувшие чувства, вызванные заботой друга, спазмом сдавили горло, мешая сказать хоть слово.

– Да я это, после обеда хотел погладить, – промямлил я, взяв себя в руки, и сбивчиво рассказал о стычке с азерами на камбузе.

– Понятно. Всё развлекаешься, – подвёл итог зёма и выключил утюг.

– Всё, погнали в городок за бухлом, – я, наконец, вспомнил зачем искал Чуйка. – И пожрать чего-нибудь возьмём.

– На фига? – непонимающе уставился на меня Чуев. – У нас вон пятилитровка «шила» заныканная стоит. Картошка есть, тушёнка, грибов откроем…

– Да ну, – отмахнулся я, – от твоего «шила» ещё ослепнем на хрен. И тушёнка уже в горле стоит. Хочется чего-нибудь этакого, гражданского, – сглотнул я набежавшую слюну.

– Как будто от твоего «Рояля» не ослепнем, – проворчал Саня, затягивая тренчик на потрёпанных штанах.

– Ну что, голуби, попались? – Стоявший на ступенях Дома офицеров высокий мужчина в спортивном костюме и с маленькой собачкой на кожаном поводке был заметно пьян. Военный комендант гарнизона майор Горегляд собственной персоной.

Слегка покачиваясь, майор всё время пытался раскурить торчащую изо рта папиросу, поднося к лицу зажатую в пальцах спичку. От этих манипуляций короткий поводок, намотанный на кисть, натягивался, заставляя собачку вставать на задние лапы и высоко задирать кудлатую голову с бантиком на чёлке.

– Это залёт, – выдохнул вместе с дымом с пятого раза прикуренной беломорины комендант и победно уставился на нас. Обрётшая, наконец-то, равновесие болонка возмущённо тявкнула и принялась трепать зубами спортивную штанину хозяина.

«Эх, пристрелить бы гада», – мечтательно подумал я, глядя на самодовольного майора, жевавшего мундштук потухшей папиросы, не обращая внимания на своего кабысдоха.

А как всё хорошо начиналось. Мне бы от такого начала ещё тогда насторожиться. Предупреждал же Чуёк. Ну, да ладно, что теперь терзаться. Как говорится, поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

Преодолев хорошим туристским шагом полтора километра лесной вырубки, разделяющей служебный городок от жилого, мы выбрались на окраину населённого пункта и, озираясь, порысили в сторону единственного на весь посёлок гастронома, который располагался на первом этаже одной из трёх десятков типовых пятиэтажек. За порогом магазина нас ожидало зрелище просто фееричное. Продавщица Ленка, рыжая здоровая бабища, стоя за прилавком и уперев руки в бока, крыла матом на чём свет стоит вороватого забулдыгу-грузчика Витька. И проделывала это так виртуозно, что у меня закрались подозрения по поводу её бурной молодости.

– Во даёт, – восхищённо пробормотал Чуёк. – Точно в торговом флоте боцманом служила, – разделил мои догадки друг.

Витёк, пойманный за руку при попытке спереть бутылку «Столичной», даже не думал оправдываться. Ибо чревато. Ленка в запале могла перейти от слов к делу и запросто поколотить похмельного Витю, что она регулярно и проделывала. У Виктора только недавно синяки сошли. И вот опять за старое принялся. Рисковый, однако, мужик, этот грузчик. Даже Ленки не боится. Хотя алкоголизм – болезнь коварная, ещё и не на такие подвиги толкает.

Насладившись колоритным фольклором, извергаемым продавщицей-боцманом, я, чтобы привлечь её внимание, вежливо прокашлялся. Ленка тут же обернулась на шум, и её красное от натуги лицо расцвело в приветливой улыбке. Рада, значит. С чего бы такая милость, интересно. Мы для неё всегда были всего лишь матроснёй, не заслуживающей внимания. А тут лыбится так, как будто долгожданных родственников встретила.

– А, ребятушки мои дорогие пришли. Заждалась вас, – и, зло взглянув на Витька, рыжая пройдоха заулыбалась ещё шире.

– Я вам тут всё приготовила, что полагается. Так что извольте получить, как говорится.

И Ленка, пошерудив рукой под прилавком и найдя искомое, выставила на стол два пакета с яркой рекламой пепси-колы. Пакеты были под завязку наполнены чем-то, пока нам неизвестным.

– Что это? – просипел Чуёк, не сводя вытаращенных глаз с завмага.

– Ну как что? – затарахтела рыжая. – Спирт «Рояль» ваш любимый, ликёр «Амаретто», селёдочка там, сардины… Да много чего ещё. Сами увидите. Берите давайте. Не задерживайте, – закончила Елена, заметив новых покупателей.

– Э-э-э-э-э, а сколько мы должны? – поинтересовался я, не веря своим глазам. Сегодня же на дворе не Новый год, а Ленка не Дед Мороз. С чего бы такие подарки?

– Да какие деньги? Ну что вы, – замахала руками продавщица, – Нешто мы не понимаем. Домой едете, отметить нужно. Коля Федосеев уже всё решил.

И Ленка, закинув в рот очередную барбариску, потеряла к нам всякий интерес.

– Ну, Федос, ну мужик! Не всякий способен на такое, – не переставал я восхищаться старшиной, сжимая в руке тяжеленный пакет и всё время оглядываясь по сторонам. Мы только что чудом разминулись с комендантским патрулём и здорово мандражировали, как это часто бывает, когда опасность миновала.

– Не спорю, Федос – фигура, – Чуёк перебросил свой пакет из руки в руку. – Только мог бы этот мужик и в кубрик пакеты привезти. А то пока до казармы догребёшь – вспотеешь весь.

– Да ты что, не понял ничего? – недоумённо посмотрел я на друга. – Федос скорее руку себе отгрызёт, чем лишит дембеля последнего самохода. Это же кайф-то какой, Саня, – шумно вдохнул я в себя весенний воздух. – Адреналин!

– Так-то да, – вздохнул Чуев и вдруг забеспокоился. – Постой, ты куда? Наша тропинка вон направо.

– Саня, давай в последний раз налево сходим, – посмотрел я в глаза друга. – Просто скажу ей последнее «прощай» и всё. Но если хочешь, бери пакеты и шагай в кубрик. Я один сгоняю. Так даже проще, налегке-то.

– Да далась она тебе. Из дома ей напишешь, если не забудешь. Она-то уж точно через неделю тебя не вспомнит. Новые ухажёры найдутся, – затянул было кореш, но, заметив, как окаменело моё лицо, выдохнул и решительно пошагал по дорожке, ведущей к гарнизонному Дому офицеров.

Стоя перед деревянной дверью, выкрашенной в стандартный белый цвет и с табличкой «Библиотека», я негромко постучал. Чуёк тактично со мною не пошёл, а остался болтать в раздевалке с уборщицей Маринкой, пообещав свистнуть «если что».

За мощным дубовым столом, украшенным лишь массивной бронзовой чернильницей, сидела миловидная женщина лет сорока со скучающим лицом. В руке она держала небольшой кулёк из газеты, наполненный тёмными кедровыми орешками. Не меняя выражения лица, дама кидала в рот орех за орехом и сплёвывала полными чувственными губами шелуху в мусорную корзину под столом. Одна из половинок ореховой скорлупы не пожелала отправляться в мусорку и дерзко примостилась в глубокой ложбинке высокой груди, вздымающейся под тонкой цветастой блузой с расстёгнутыми верхними пуговицами.

Людмила Горегляд, а именно так звали обладательницу аппетитной груди, работала в ДОфе заведующей библиотекой и была замужем за военным комендантом гарнизона, майором Фёдором Гореглядом. Моя Люся. Наш роман закрутился ещё зимой. В тот день майору, заядлому коллекционеру, посчастливилось приобрести где-то старинный дубовый стол. Кстати, тот самый, за которым сейчас сидела Люда. Антиквар, у которого, по мнению жены, квартира и так была забита старым хламом, не придумал ничего лучшего, как временно разместить раритет у супруги на работе: и вещь будет под присмотром, и Люське приятно. Для доставки нелёгкого экспоната майор дёрнул нас – арестантов гарнизонной гауптвахты.

Не знаю, что меня подкупило в ней, может, свою роль сыграл пресловутый спермацыклёз, свойственный для юношей, лишённых женского внимания, но на жену коменданта я запал сразу и бесповоротно. Люська долго не ломалась и на мои неуклюжие ухаживания ответила со всем жаром неистовой женской души. И с тех пор под завистливые взгляды сослуживцев, которые не в силах избавиться от поллюций, преследовавших юные организмы, каждое утро стыдливо застирывали нижнее бельё, я при первой же возможности, спешил в библиотеку, чтобы встретиться с возлюбленной. Жаль, что возможностей было немного, и встречи наши случались реже, чем хотелось.

– Доброго денёчка, Людок, – улыбнулся я подруге и, подойдя ближе, положил на стол сломанную по дороге небольшую ветку ели. – А это вот букет такой местный от меня. Тебе, значит, – неловко шутил я и, наклонясь, прошептал ей прямо в ухо: – Соскучилась, маленькая?

– Прощаться, значит, пришёл, – понимающе произнесла моя зазноба и поднесла густо пахнущую ель к губам. – Писать-то хоть будешь? Или, как водится, поматросил тётю Люду, да и бросил? – Подняла Люся голову и посмотрела на меня. В глазах у неё стояли слёзы.

– Ну что ты, малыш, – успокаивающе я обнял подругу за плечи и жадно впился в её губы. Такие манящие. – Конечно, напишу. Как только приеду, так сразу и напишу.

Жар желания охватил меня всего. Рука поползла под цветастую блузу и принялась ласкать пышную грудь, пытаясь нащупать пальцами упругий от возбуждения сосок.

– Ты хоть двери-то на ключ закрыл, писатель? – хрипло прошептала моя пассия, переводя дух после поцелуя и вырываясь из объятий. И когда я направился к двери, в спину спросила: – Там, на шухере, у тебя кто, Чуёк?

– Да.

– Тогда надёжно, – Люда встала и, качнув крутыми бёдрами, принялась задёргивать шторы.

– Нарвались, – выдохнул Чуев и с укоризной посмотрел на меня.

А я с высоты ступенек взирал на «рогатого» коменданта и изо всех сил старался скрыть усмешку. «Лось ты сохатый, – звучал у меня в голове чей-то ехидный голосок. – Дембель ты мне, конечно, изгадишь. Но я отсижу свои десять суток на губе и всё равно домой уеду. А тебе рога всю жизнь носить».

– Что-то ты к нам давно не заезжал, а, Иванов? – будучи хозяином положения, издевался Горегляд. – Домой, что ли, собрался, – кивок на мои обноски, – и когда думаешь ту-ту?

– Завтра. А что не навещал, извини. Я на «аккорде» сидел, некогда было. В другой раз как-нибудь заскочу, – пообещал я, дурачась. Терять уже всё равно было нечего.

– Какой другой? – качнулся нетрезвый майор. – Сейчас и поедем. Одиночка твоя уже заждалась, поди. Я в неё никого не селю. Так и стоит пустая после последнего твоего визита, – дыхнул он перегаром и радостно осклабился, что-то вспомнив, – Постой, у тебя ведь прокурорское уже есть?

– Есть.

– Ну, теперь точно сядешь. Годика два дисбата тебе не помешают. Там ты точно службу поймёшь, как она есть, – и, пьяно загоготав, замахал руками, отчего собачка, обиженно тявкнув, снова встала на задние лапы.

Ну это ты врёшь, рогатый. На дизель меня упечь наш «полкан» не даст. Ему давно место начальника штаба дивизии светит, и лишние прилёты ему ни к чему. Максимум, что получу, так это десять суток ареста и трендюлей от командира. Конечно, губа давно стала местом обжитым и испугать меня не могла, но поменять её на родной дом мог только такой невезучий идиот, как я.

«Господи, – с тоской посмотрел я на небо. – Неужто это кара за Люську? Я больше не буду, честно, только отпусти. Сделай так, чтобы Горегляд исчез. Прямо вот сейчас», – лезли в голову бредовые мысли.

Рядом, явно что-то замышляя, с ноги на ногу, переминался Саня. И наконец, решился.

– Товарищ майор, – на армейском уставном обратился к коменданту мой друг. – Мы, конечно, виноваты. Но, Егорыч, блин, что ты, как этот, – неожиданно панибратски продолжил он. – Ты же из наших. В десанте срочную служил, неужели ты нас не понимаешь? Дембель у человека раз в жизни бывает. Вспомни себя в наши годы. Мы же тебя уважаем. Знаешь как? За то, что ты – мужик. А супругу твою Людмилу Васильевну где-то даже любим.

«Я даже знаю – где», – подумалось мне. А Чуёк всё продолжал заливаться соловьём.

– Умнейшая женщина. Санёк вон, – кивок в мою сторону, – все книжки у неё перечитал. Про любовь там и вообще.

Я от неожиданности поперхнулся.

– Знаю, много крови мы тебе попили, – сделал глаза, полные раскаяния, прохиндей, – но ты же сколько раз нас выручал.

«Ни разу», – тут же подсчитал я.

– Пойми ты нас в последний раз и прости, – Чуёк картинно воздел руки, отчего бутылки в пакете призывно дзынкнули.

– Уважаете, говоришь, – Горегляд проводил пакет задумчивым взглядом.

Опа. Клюнуло! Подсекай, Чуёк, не дай с крючка сорваться.

– Скажешь тоже, уважаете, – гнул Саня в прежнем духе, – да ты для нас как отец родной. Строгий, но справедливый. Батя, одним словом. Так неужели, батя, ты сыновей своих неразумных не проводишь, не посидишь с нами на прощание.

– Что там у вас, шило? – уже заинтересованно кивнул майор на пакет.

– Обижаешь. Шило давно морально устарело. Сегодня в моде импортный «Рояль» с ликёрчиком. Ну что, пошли? – совсем уже по-свойски подмигнул матрос майору.

– А, чёрт с вами, пошли, – махнул рукой на субординацию тот, и мы перешагнули невысокий забор детского сада, чтобы зарыть в беседке топор войны и проститься навсегда.

Первый тост был за военного коменданта гарнизона, грозу всех разгильдяев и нарушителей устава – славного майора Горегляда. Потом мы выпили за мой дембель. Потом Егорыч на нас обиделся за что-то и продолжать пьянку отказался. Но, не выдержав Сашкиного напора, дал себя уговорить и, опрокинув в лужёную глотку гранёный стакан с разведённым спиртом, запел. Пел Горегляд неожиданно густым и сильным голосом о Стеньке Разине, чьи расписные челны выплывали из-за острова на стрежень. Дойдя до места, когда атаман под нажимом товарищей выбрасывает красавицу-княжну за борт, он неожиданно смолк и захрапел.

Мы не стали тревожить сон певца, а, убрав бардак со стола, привязали на прощание собачку и отбыли к постоянному месту своей дислокации. Так Саня наш отход обозвал. Я ещё подивился его знаниям военной терминологии.

– Послушай, Сашок. Что она во мне нашла? – поделился я с другом грызущей меня всю дорогу думкой. – Не старая ещё, красивая женщина. Муж – офицер. Сын школу заканчивает. А она связалась с молокососом, которого и не увидит больше никогда. Может, влюбилась?

– Ты что, дурак, ничего не понимаешь, что ли? – остановился Чуев, переводя дух. – Да она просто дуреет от скуки в этом гарнизоне. Муж – алкаш, который появляется дома, только чтобы переодеться. Податься тут некуда, вот её черти и ломают в библиотеке. А тут ты – весь из себя молодой и красивый, герой гарнизонного фольклора, который с «губы»[13] не вылезает. Прямо Робин Гуд. Вот она и упала тебе в руки, как перезрелое яблоко. Ты думаешь, она одна здесь такая? Да полгарнизона баб волочатся с чужими мужиками, ища себе приключений на одно место. И всё отчего? Правильно, от скуки. Ладно, хватит трепаться, а то вон Гапур похоже к нам идёт.

– Э, э, Гапур, притормози. Пакеты нести поможешь, а то у нас уже руки оторвались… – И мы, ускорив шаг, поспешили в сторону курилки, у которой стоял Иса, поджидая нас.

Глава 5

Стол накрыли в баталерке, сразу после отбоя. Блюда, расположенные на нём, не отличались изысканностью, а были просты и незатейливы. Всё, что удалось достать в условиях гарнизона. Среди открытых банок с сардинами громоздились литровые бутыли «Рояля», уже разведённого ликёром. Жирная селёдка, нарезанная крупными кусками, лежала среди колец лука и была щедро приправлена подсолнечным маслом. Рядом, дожидаясь своего часа, ароматным парком исходила жареная картошка. Словно высокородные лорды среди простолюдинов в центре стола застыли металлические судки с говядиной, украденные в лётной столовой. Деликатес этот принёс Гапур, который знал подход к поварам из лётки и беззастенчиво этим пользовался.

Запивать крепкий алкоголь планировалось растворимым соком «Юпи». Полуторалитровые пластиковые бутылки с этим напитком уже стояли по соседству с грибными блюдами. На десерт, небрежной кучкой, были накиданы новомодные шоколадки «Марс» и «Сникерс» вперемешку с печеньем «Вагонвилс».

Незабвенный старшина Федосеев сидел у этого великолепия и лениво пощипывал струны старенькой гитары. Дождавшись, когда все участники застолья рассядутся, он встал и сказал речь. Только это была не речь, а РЕЧЬ. Сначала старшина напомнил собравшимся, по какому поводу банкет. Рассказал, с каким замечательным парнем они расстаются. Перечислил все мои достоинства и недостатки. Не забыл упомянуть свистнутые мною, по чижовке, портянки из баталерки. А в конце он заверил всех, что мы обязательно встретимся.

– Когда, Атос? – тоном Арамиса воскликнул я.

Прапорщик недоумённо поднял бровь, а сообразив, расхохотался.

– Двадцать лет спустя, – наконец, выдавил он сквозь смех.

Двадцать лет. Мне как-то вдруг взгрустнулось. Срок большой. Что с нами станет за эти годы. Да что там далеко ходить, мы не знаем, как сложатся наши судьбы уже завтра. Каков он, этот новый и пугающий мир за пределами гарнизона? Судя по отголоскам, прилетающим в нашу глухомань, там творилось что-то невообразимое. Дельцы делили награбленное, бандиты стреляли друг в друга, по сёлам грохотали танки. А своими жизнями за этот беспредел расплачивались простые парни вроде нас. Азербайджанец Гусейн Гусейнов, уволившийся полгода назад, через месяц прислал письмо, в котором сообщал, что он был призван на войну с армянами и теперь лежит в госпитале с простреленной рукой. Молдаван вроде как замирили. Но взбудоражились земляки Саида и Гапура – чеченцы. Везде сейчас неспокойно, где вспыхнет в следующий раз, никто не знает.

Но к чёрту эту грусть-печаль. Что будет, то и будет. Праздник у нас или где? Дембеля гуляют! Мы опрокинули по первой, и понеслось. Народ в хорошем темпе принялся выпивать и закусывать, налегая при этом на мясное.

– Желудки, блин, – фыркнул я, хотя чему удивляться. Парням по двадцать лет всего. Они ещё растут.

Наконец, насытившись, все вспомнили про гитару. Федос взял в руки шестиструнку и выдал. Для затравки он начал с «Есаула» и «Гоп-стопа» Розенбаума, продолжил «Группой крови» Цоя, а уж нашу «Уезжают в родные края дембеля» дружно орали мы все. Уставшего старшину сменил Гапур. Он подтянул колки на инструменте и спел свою любимую «Если ты хоть раз бывал в горах, значит, ты обычаи наши знаешь. Не позволит никогда вайнах, чтобы гостя кто-нибудь обидел». Дождавшись, когда чеченец, подражая Высоцкому, напоследок эффектно ударил пальцами по струнам и закончил петь, я подсел к нему.

– Слов нет, Иса, красивая песня. И исполнил ты её красиво. Только почему вы нас, русских, так не любите? – с пьяной простотой задал я ему непростой вопрос.

Гапур посмотрел на меня и, не прекращая теребить пальцами гитарные струны, ответил:

– А кто тебе сказал, что горцы не любят только русских? Разве у меня в базе одни русские шуршат? Хватает там разных. Весь вопрос в чём? – задал вопрос чеченец и сам принялся на него отвечать: – Люди делятся на овец и волков. Закон жизни такой. Если ты овца – стой спокойно и жди, когда тебя остригут или зарежут. А если ты волк – стриги и жри овец, если сам не хочешь в бараньем стаде оказаться, – хищно оскалился вайнах.

– Ну, а мы с пацанами тогда по-твоему кто? – показал я рукой на прислушивавшихся к разговору парней. – Овцы или волки?

– Нет, вы не те и не другие. В вас что-то иное – особенное, – произнёс чеченец и задумался.

– Мы – волкодавы! – выкрикнул Якуп и вызывающе уставился на Гапура.

Тот, не желая продолжать опасный разговор, отвернулся и переключился на Мамеда. Этот хитрый азер в начале службы держался от нас на расстоянии, общаясь только с соплеменниками. Но со временем, не желая уезжать на Родину, где было неспокойно, он остался один и как-то незаметно прибился к нам и теперь спокойно жевал сардины, не отвлекаясь на пустые разговоры.

– Мамед, как там дела у Гусейна, выписали его из госпиталя? – спросил Гапур, наливая себе в стакан «Юпи» из бутылки.

– Выписали, – Мамед проглотил очередную рыбку и рукавом вытер масло с подбородка. – Рука только плохо слушается. Калека теперь, – горестно подкатил глаза азербайджанец.

– Плохо, – заключил Иса и, опорожнив стакан одним глотком, снова взялся за гитару.

– Послушай, Гапур, – не унимался я. Спирт ударил в голову, и какой-то неугомонный бес в душе толкал меня на провокации, вызывая чеченца на откровенность.

– Ну, а вот если случится так, что окажемся мы с тобой в разных окопах, мало ли как жизнь крутнётся, война ведь везде. Будешь в меня стрелять?

– Если старейшины прикажут – буду, – не задумываясь ответил горец, – мне ведь всё равно кого резать. Хоть русских, хоть американцев, да хоть инопланетян, – хохотнул он, – лишь бы роду не во вред. Это вас – русских – много. И всего у вас много. Все ваши беды от этого. Не цените вы, что вам Бог дал, и друг друга не бережёте. А нас мало. И живём мы в горах, где лишь одни орлы да бараны. Род – это всё. Нам без рода не выжить. А старейшина в нём главный. Как он скажет, так и будет.

– Так, ладно, воины, – Федос встал из-за стола и посмотрел на нас совсем не пьяными глазами. – Поговорили. Жизнь сама за вас всё решит. Погнали на станцию. Время.

Провожающих было немного.

Командирский уазик, который должен был доставить меня к поезду, мог вместить в себя только четырёх пассажиров. Саид, промолчавший весь вечер, тихо сидя в сторонке, лишь нервно покусывая себе губы во время нашего разговора с Гапуром, вдруг заявил, что он просто обязан проводить брата Саню. А кто ему в этом захочет помешать, того он зарежет. Есть желающие? Ну и прекрасно. И Руслан решительно полез в машину.

Ну вот и всё, погнал я, пацаны. Скоро дома буду. Стоя у открытой двери тамбура, я глупо улыбался парням на перроне. Как вдруг в тот момент, когда поезд дёрнулся, начиная разбег, на ступеньку вагона вскочил Саид и закричал:

– Саня, брат, я в тебя никогда стрелять не буду. Запомни – никогда. Ты мне жизнь спас тогда в Муходёровке. – Ты – брат мой, – уже стоя на бетонке станции снова прокричал друг и замахал рукой.

Глава 6

Под ворчливое брюзжание проводницы я прошёл на своё место и, наскоро расправив постель, улёгся на верхней полке и прикрыл глаза. Из головы всё не шли последние слова Саидова.

Муходёровка. Ещё неизвестно, кто там кого спас. В ту самоволку мы сорвались прямо из наряда по автопарку. Руслан, после памятной драки на складе, не на шутку меня зауважал и не упускал случая выказать мне своё расположение. Приняв наряд и завалившись на топчан, стоявший вдоль стены вагончика, служившего нам дежуркой, он обратился ко мне заговорщицким тоном:

– Саша, мы сейчас с Исой Гапуровым в самоход рвём. Поехали с нами. Здесь недалеко, километров пять всего. Муходёровкой село называется.

– А как же хозяйство? – кивнул я в сторону окна, через стекло которого был виден разграбленный «Урал» без колёс.

– Да кому этот хлам нужен, – усмехнулся горец, – погнали. Прапор-дежурный только утром придёт наряд сдавать, а мы уже ночью здесь будем. Никто ничего не узнает. Да ты не волнуйся, там в клубе дискотека сегодня. Суббота ведь. Так что всё будет: и самогон, и тёлки.

– У Исы с местными подвязки плотные, – похвалил брата Руслан.

– Да я и не волнуюсь. Поехали. А Гапур-то где?

И, как по волшебству, дверь вагончика отворилась, и на порог шагнул только что упомянутый чеченец. – Вот, чёрт, впору перекреститься, – сплюнул я.

– Салам, – буркнул Иса и, поздоровавшись с нами за руку, вопросительно посмотрел на брата.

– Едем?

– А то!

– Ну, а чего тогда расселись? Полетели. Время – деньги, – громко засмеялся Гапур.

И, уже ведя по колдобинам грунтовки уазик, ключи от которого всегда висели в дежурке, весёлый чеченец всю дорогу хвастливо рассказывал, как он удачно крутанулся и выгодно загнал муходёровцам целую упаковку лётных кожанок. Эти куртки были украдены с вещевого склада неделю назад. Вся база тогда стояла на ушах, пока начвещ не успокоился и не нашёл способ списать пропажу. Довольный же комбинатор сейчас счастливо крутил баранку и делился тем, на что он потратит вырученные деньги. Покупатели обещали сегодня расплатиться с ним сполна.

– Где Гапур с Саидом? – пьяно посмотрел я на заведующего сельским клубом, сидящего напротив. Уже час мы сидели с ним в какой-то кладовке и пили термоядерный самогон, шибающий сивушными маслами. Чеченцы куда-то пропали, и мне это начинало не нравиться. «А где же обещанная культурная программа? Сельских красавиц почему мне не показывают?» – обиженно билась мысль.

– Да пёс их знает. Дела у них какие-то с нашими ребятами, – министр местной культуры икнул и принялся разливать мутный напиток из литровой бутыли по захватанным стаканам.

– Пей, – поставил он передо мной гранёный стакан, наполненный по рубчик.

– А там что происходит, – кивнул я на дверь, из-за которой уже явственно доносились звуки нешуточной потасовки. Вот зазвенело стекло и раздался истошный женский крик. «Не на-а-а-адо!» – вопила чья-то дочь. В дверь грохнуло тяжёлым.

– Пойду, посмотрю, как там ваши отдыхают, – я встал и, покачнувшись, ухватился за горлышко бутылки, обретая опору.

– Сидеть, – курносое лицо собутыльника утратило добродушие и смотрело на меня злыми колючими глазками. Завклубом упёрся двумя руками в столешницу и, нависнув над столом, прошипел: – Это не твоё дело. Сейчас ребята поучат абреков, чтобы понимали, кто в доме гость, а кто хозяин. А ты отдыхай пока, отвезёшь их потом, а то вряд ли они сами ходить смогут. А если скучно со мною, то можно и девок позвать.

– Мы своих не бросаем, – негромко произнёс я.

– Да какие они тебе свои, – подавился слюной гармонист.

– Ты что? Дурак? – и посмотрел на меня как на больного, – мало они что ли русских чморят?

Рука с ополовиненной бутылью взлетела вверх и с короткого замаха обрушилась на лысину муходёровца.

Отдохни тут пока, дружок. Я нащупал пульсирующую жилку на шее. Живой. И это есть гуд. А я пока посмотрю, как твои кенты развлекаются. И, уже с порога обернувшись, произнёс:

– У каждого своя правда. Извини.

А за дверью было нескучно. Жаль, поблизости оператора с кинокамерой нет. Можно было бы сцену для вестерна снять. Драка ковбоев с индейцами называется. Эх, какие кадры пропадают. Мне стало неожиданно весело.

А Гапуру было явно не до смеха. В разорванной до пупа рубахе, с кровавой пеной на подбородке, он рычал словно берсерк и, припёртый к стене тремя недругами, тяжело отмахивался от них табуреткой. Сразу было видно, что силы у него на исходе, и скоро всё закончится. Судя по решительности на разбитых мордах оппонентов, пощада ему не светила. У Саида дела обстояли не лучше. Его держали за руки двое бородачей, а третий с яростным хаканьем бил. С лица Руслана текла кровь.

Ну что же, господа, а вот и я, как говорится. Сейчас мы вам добавим веселухи. И никем не замеченный, я запалил фитиль взрывпакета. Спокойно выждал, пока тонкий шнур прогорит наполовину, и, весело крикнув: «Ахтунг. Гранатен», – швырнул бомбочку прямо в толпу.

Картина разом поменялась. Визгливая баба перестала блажить, а агрессивные аборигены утратили былой задор и оглохшие ошарашенно крутили головами в зловонном дыму от сгоревшего пороха. Пользуясь всеобщей сумятицей, я метнулся к Саиду, брошенному мучителями, и в темпе принялся его поднимать.

– Саня, нож, – неожиданно сильно оттолкнул меня Руслан и встал между мною и рыжебородым придурком, который с идиотской улыбкой держал в руке финку. На клинке была кровь.

«Достал он всё-таки Саида», – холодно подумал я и ударил. На полную. С выплеском. В висок. И, оттолкнув падающую тушу, подхватил как-то вдруг ослабевшего Руслана и потащил его к выходу.

– Эх, ёлочки зелёные, – я стоял на ступенях клуба и, с трудом удерживая сомлевшего друга, вертел головой. – Где Гапур? Неужели смылся? – И, как бы отвечая на вопрос, из-за угла вылетел наш уазик и часто заморгал фарами.

Дверь распахнулась, и оттуда высунулась голова чеченца с искажённым от бешенства лицом:

– Саша, грузитесь быстро. Сейчас тут всё село будет! – прокричал Иса. И дождавшись, когда за нами хлопнет дверь машины, ударил по газам.

– Что с Русланом? – спросил он, едва мы тронулись.

– Нож, – коротко бросил я. Разговаривать не хотелось.

– Ну и куда теперь? В санчасть? – Гапур был явно растерян.

– Нет. В санчасти палево. Давай сначала к Федосу. Он придумает, что делать.

Умница-старшина всё понял с полуслова. И когда он, не тратя напрасно время, убежал в дом одеваться, Гапур посмотрел мне в глаза и спросил:

– Зачем ты вмешался, Иванов? Это ведь не твоя разборка. Сидел бы спокойно, пил свой самогон, а ты на ножи полез. Зачем? – повторил он свой вопрос.

– Втроём пришли, втроём и уйти должны были. А кто прав, кто виноват, потом разбираться будем. Так меня с детства учили, – не отводя взгляда, ответил я.

– Ты – вайнах, Иванов, – задумчиво произнёс чеченец.

– Нет, Иса, я – русский. И ты это прекрасно знаешь.

– А те, что мне носки стирают, они кто?

– Они тоже русские. Только забыли об этом. Но они обязательно вспомнят. И тогда туго тебе придётся, Иса. Увидишь.

Гапуров недоверчиво покрутил головой и отвернулся. Николай Фёдорович спас нас тогда. И в очередной раз вытащил из глубокой жопы.

Рана Саида оказалась не опасной: нож прошёл вскользь по рёбрам.

Фельдшер из соседнего села, большой друг Федосеева, заштопал шкуру горца и, сказав, что до свадьбы заживёт, пообещал сохранить инцидент в секрете.

– Да, Федос, чтобы мы без тебя делали. Сели бы, наверное, все, – вспомнил я старшину. На душе стало грустно и тепло. – Ладно, спать. Москву бы ещё проскочить, – сказал я себе и залез под одеяло.

Глава 7

Поскрипывая тормозами, состав медленно катился вдоль посадочной площадки, крытой рифлёным железом, и, дёрнувшись напоследок, остановился. Пассажиры, подхватив багаж, бойко устремились к выходу и под дружелюбные пожелания проводницы стали покидать уже обжитый ими за время пути вагон. Вот и закончилось моё путешествие в Москву. Пропустив торопыг, стремящихся первыми покинуть этот дом на колёсах, я с сумкой на плече проследовал в тамбур и, едва ступив на подножку лестницы, замер: с опорного столба, удерживающего навес перрона, на меня смотрело миловидное лицо молодой женщины в белых одеяниях и с полосатой клюшкой, напоминающей жезл египетских жрецов в руках.

«Бог живой – на земле», – бросилась в глаза надпись в верхней части плаката. И внизу, под изображением «живого Бога», тем же шрифтом: «Мессия, утешитель – дух истины – Мария Дэви Христос».

– Вот дела, и тут она, – растерянно пробормотал я и тут же огрёб от проводницы.

– Не задерживай давай, – ворчала она, – на перроне налюбуешься. Знакомая, что ли?

– Ну, как – знакомая, – буркнул в ответ. – Заочно.

И подойдя ближе к столбу, рассмотрел ещё одну листовку. На этот раз без изображения «мессии», но зато с обширной информацией о ней. Набранный цветным шрифтом текст гласил:

СТРАШНЫЙ СУД ПРОИЗОЙДЁТ

24 НОЯБРЯ 1993 ГОДА

МАТЕРЬ МИРА МАРИЯ ДЭВИ ХРИСТОС

СПАСИТЕЛЬ И УТЕШИТЕЛЬ

МЕССИЯ НА ЗЕМЛЕ.

Только она вас спасёт.

Без неё мучительная смерть от антихриста.

– Во даёт баба! – восхитился я. – Уже в столицу добралась. И как только умудряется? Похоже «крыша» у неё железобетонная.

Впервые я такой плакат увидел во время очередной отсидки на гарнизонной «губе» два месяца назад. Когда мы, уставшие после дневных работ, вечером возвращались в тепло арестантских помещений, белый плакат с изображением «живого Бога» украшал собою выкрашенные в казённый зелёный цвет ворота гауптвахты. Хохол Андрюха Корольков, шагавший рядом и с любопытством поглядывающий на белый лист бумаги с цветным портретом в центре, вдруг сбился с ноги и, пробормотав: «Да ну, не может быть. Это же Маринка…» – рванул к воротам, сорвал плакат с металлической створки и, не сворачивая, в одно движение засунул его в карман. Гудини, блин донецкий.

– Корольков, трам-тарарам! В карцер захотел? Встал в строй. – Горегляд, шедший на шкентеле[14], плакат не видел и среагировал с опозданием. Карцера не последовало, и мы, вернувшись в камеру, рассматривали разложенный на топчане помятый портрет Марии Дэви, с недоверием слушая хвастливый рассказ Короля.

– Это же Маринка Мамонова. То есть как её… а, – Марина Викторовна Цвигун, вот, – брызгая от волнения слюной и часто моргая белёсыми ресницами, почти кричал Корольков. – Мы с ней в Донецке на одной площадке жили. Она журфак в Киеве закончила. Потом у нас инструктором в горкоме комсомола работала. Профура такая, что клейма ставить негде. Её только ленивый не имел.

– Ты тоже туда заныривал, что ли? – недоверчиво поинтересовался Чуёк, продолжая рассматривать портрет «мессии».

– А то як же, – осклабился Андрей. – Маринка – девка добрая, соседям никогда не отказывала.

– Брешешь ты всё, – встрял в разговор Коля Гнетецкий, молчаливый паренёк из глухой сибирской деревушки. – Нешто такая видная дама, образованная, комсомолка, и позволила бы себе такое? Да ещё и с тобой – балаболом.

– Да у нас весь Донецк за неё знает. У кого хотите спросите. – Возмущённый Король даже моргать перестал и с обидой посмотрел на сибиряка.

– Её и на это, – Андрей кивнул в сторону листовки, – после то ли седьмого, то ли десятого аборта вштырило. Она же тогда, во время операции, клиническую смерть пережила. А когда её доктора с того света вернули, очухалась и стала дуру гнать, что она теперь – Бог. Да и пёхарь её теперешний – Юрка Кривоногов – такой же повёрнутый. Пошили белые халаты, назвали себя белым братством и давай всем рассказывать, что типа они мир спасут. Только кто же им после того, что она творила, у нас поверит. Вот они, похоже, и решили тут в лесу, среди медведей, где их никто не знает, проповедовать. А листовку эту правильно кто-то на ворота «губы» повесил. Может, Горегляд покается и перестанет, сука, нам отопление отключать.

Да, Король, друг ты мой дорогой, похоже, ошибся ты на этот раз. Этой банде белой одного майора Горегляда мало, они вон на столицу рот раскрыли. Это что же в стране моей за два года, пока я дома не был, случиться могло, что такая «Маринка – раздвинь ноги» имеет наглость думать, что она Богом может стать? Неужели на это кто-нибудь ведётся?

– Но ничего, подруга, – подмигнул я портрету на плакате, – хрен у тебя этот номер прокатит. Очень ты широко шагаешь. Если у государства до тебя дела нет, то попы быстро копыта перебьют. Думаю, сядешь ты в скором времени. И надолго. С такими вещами играть – это нужно совсем без мозгов быть[15].

«Так, а где у них тут метро? Мне бы ещё до Курского добраться…» И, заметив табличку с указателем, я, подхватив сумку, бодро зашагал к выходу.

Курский вокзал жил своей обычной размеренной жизнью. Спешили по делам приезжие, не торопясь, прогуливались в ожидании своего рейса отъезжающие. На привокзальной площади, среди видавших виды «жигулей» и «волг», суетились таксисты, охотясь за потенциальными пассажирами. «Какой навязчивый сервис», – фыркнул я, проходя мимо очередного последователя незабвенного Адама Козлевича.

– У тебя как машина называется, «Антилопа гну»? – притормозил я возле шустрого дедка, окучивающего только что приехавшую провинциалку.

– Чего? – не сразу понял дед, продолжая убеждать гостью столицы в том, что лучше его – коренного москвича – город никто не знает, и он готов вот прямо сейчас на своей «ласточке» доставить прекрасную даму в любой его уголок. И совсем недорого. Судя по волжскому оканью, врал таксист, не стесняясь, и был таким же москвичом, как я английским лордом.

– Слушай, а если по борту твоей лайбы намалевать «Эх, прокачу!», ты бы успех имел просто бешеный. От желающих «эх, прокатиться» отбоя бы не было, – продолжал я развлекаться.

– Чего? – водила на секунду отвлёкся от клиентки и тупо воззрился на меня. Его, похоже, заклинило на этом «чего».

– Того! Классику нужно читать, деревня. А не сказки тут барышням рассказывать, – подмигнул я смазливой девице. В ответ та кокетливо стрельнула глазками и поощрительно хихикнула.

– Глянь сюда, матрос, – на моё плечо легла чья-то рука, заставляя обернуться. Стоявшие передо мною два парня явно принадлежали к славному цеху «бомбил» и были, видимо, в одной связке с фальшивым москвичом.

– Малый, – лениво поигрывая брелоком на ключах от машины, нараспев произнёс молодчик в кожаной куртке. – Шёл бы ты своей дорогой. Не мешай работать.

И делая резкие движения головой, захрустел шейными позвонками. Второй, тот, что в джинсах, демонстративно зажал грецкий орех в кулак правой руки, хлёстким хлопком в ладонь левой расколол его и неспеша, принялся выковыривать зерно из скорлупы. Похоже этот жест на языке таксёров обозначал крайне серьёзные намерения и должен был вразумить всяких там, разных. Скосив в сторону глазом, я отметил, что и остальные братья по извозчичьему ремеслу как-то разом напряглись и проявляют нездоровый интерес к нашему разговору.

Нет, ну, какие нервные все. И с юмором у них видать неважно. Похоже нужно сваливать, пока ветер без камней. Не хватало ещё тут с разборками застрять. Меня ведь мамка дома ждёт. И, улыбаясь как можно дружелюбнее, произнёс:

– Ладно, парни, ухожу. Шуток, что ли, не понимаете? Журнал себе купите, «Крокодил» там или «Спид-инфо». Хорошо при стрессах помогает.

И, помахав на прощание рукой девушке, я шагнул в направлении вокзала, вливаясь в плотный поток людей, стремящихся покинуть этот неспокойный город.

Людской ручеёк, журча голосами, добегал до порожка здания и разбивался на небольшие группы и одиночки, огибающие неожиданное препятствие, возникшее у них на пути. Неопрятный старик, что-то гундося себе под нос, сидя на ступенях, торопливо чинил колесо детской коляски, в которой он катил куда-то кучу старого хлама. Колесо упрямо не хотело садиться на ось, отчего бродяга нервничал и зло выговаривал ветхой таратайке, обещая сдать её в металлолом. Привлечённый горестными причитаниями бомжа, я угостил его сигаретой, закурил сам и с любопытством поглазел на битву человека с колесом.

«Интересно, – думал я, – откуда их столько расплодилось. Полон вокзал бичей».

«БИЧ» – это ведь бывший интеллигентный человек. Вон неподалёку трое таких же свободных граждан новой России ведут интеллектуальный диспут, стоя у мусорного бака. Разгоревшаяся свара у контейнера набирала обороты, и я, оторвавшись от наблюдения за ремонтом коляски, переключился на более захватывающее шоу. Страсти там накалялись нешуточные. Прислушавшись, я понял, что вон тот мелкий, одетый в суконную сварочную робу, был местным старожилом. А двое бородатых забулдыг появились здесь только сегодня и нагло пытались поживиться за счёт «сварщика». Ещё и собаку с собою приволокли. А она жрёт столько, что…

Сколько жрёт большой лохматый пёс, задремавший у рекламного щита неподалёку, мелкому договорить не дали, а принялись бесцеремонно отталкивать его от вожделенного контейнера, посоветовав закрыть пасть, чтобы не застудить кишки.

«Так вот оно что, бомжатская мафия! – озарило вдруг меня, – делят сферы влияния. Капец похоже местному – пришлые покрепче будут, поупитаннее, – веселился я. – Да и собака – неслабый аргумент», – подумалось, когда пёс решил больше не соблюдать нейтралитет, а принялся облаивать негостеприимного хозяина этих мест.

– Эй, морячок, морячок, – проскрипело за спиной. Давешний дедок с коляской уже погрузил нехитрые пожитки на починенный тарантас и жалко улыбался, глядя на меня слезящимися глазами.

– Сигареткой не угостишь ещё разок, а? – попросил старик и рукой смахнул повисшую каплю на носу. Я молча сунул ему всю пачку и поспешил укрыться за массивными дверьми вокзала. Было очень горько и обидно за этого деда, за тех бедолаг с собакой у рекламного щита, зовущего в райскую жизнь в далёких краях. Стало стыдно за страну, в которую я вернулся.

«Ведь деду должно быть хорошо за пятьдесят, – думал я, шагая вдоль лавок в зале ожидания. – И что же, он всю жизнь бичевал, питаясь из мусорных баков на вокзале?»

Образ несчастного горемыки, выброшенного злым ветром перемен на обочину жизни, крепко засел в моей голове. Его глаза, полные тоски и безнадёги, бередили душу. Чувство вины за сломанные судьбы обитателей дна прочно поселилось под тельняшкой и не давало успокоиться, требовательно стуча маленькими молоточками в виски и сжимая сердце.

«Да при чём тут я? – уже кричал я сам себе, не в силах больше терпеть эту боль. – Не по моей вине эти люди оказались за бортом. Так почему у меня душа должна болеть из-за них. Пусть суки, сотворившие с ними такое, и отвечают за это. Вроде бы всё так, всё правильно, только почему мне так пакостно?» – путались мысли в голове. В погибшем Союзе бездомные бродяги были редкостью, и мы взирали на них, как на какую-то экзотику. Разве можно было предположить ещё два года назад, что это явление приобретёт такие масштабы!

«Символом эпохи» нарёк этих доходяг какой-то шустрый журналюга в недавно прочитанной мною статье. И слово-то какое подлец подобрал – «символ»! Позабыл, наверное, что у советских людей символами, ориентирами в жизни были Юрий Гагарин, олимпийский огонь, «Родина-мать» на Мамаевом кургане…

«Жуткая должна быть та эпоха, чьим символом становятся бездомные, влачащие своё существование без права на надежду», – невесело думал я, пристраиваясь в конец куцей очереди за билетом.

«Эх, хорошо-то как, Стеша!» – «Да не Стеша я, барин». – «А всё равно, хорошо», – процитировал я сам себе старый анекдот, стоя на ступенях вокзала и глядя в спины удаляющемуся патрулю. Старший патруля, немолодой капитан с пушками в петлицах, лениво полистал мои документы, попросил показать билет на поезд и, убедившись, что всё в порядке, потерял ко мне интерес. Стоявшие рядом с капитаном молоденькие патрульные – курсанты военного училища – сурово сверлили меня глазами, всем своим видом изображая бдительность и готовность пресечь. Эх, салабоны, да будь я в самоходе, хрен бы вы меня вообще встретили.

При виде пацанов в погонах, которые им ещё минимум лет двадцать носить, я представил, что их ожидает впереди, и мне вдруг стало весело. Так захотелось рассмеяться им в лицо и закричать: «Стоять смирно перед дембелем Советского… тьфу, Российского флота!» Сдержался, конечно.

И теперь, провожая взглядом военных, в преддверии жизни гражданского человека, я не мог отделаться от чувства превосходства над ними. Сейчас эти ребята вернутся в казарму к опостылевшим уставам, занятиям строевой, к набившим оскомину перловке и яйцам по субботам. Будут тянуться изо всех сил перед командирами-дуболомами, в душе мечтая послать их всех как можно дальше. И так на протяжении многих, многих лет будут вечерами жрать дряное пойло в общаге и смотреть по телевидению на красивую жизнь.

– Эх, сердешные, – хмыкнул я, – барбарисок вам, что ли, купить, пока далеко не ушли.

То ли дело – дембель! Человек, пока ещё не гражданский, но уже и не военный. Молодой красивый я! Прошедший и огонь, и воду. А медные трубы, то есть инструменты полкового духового оркестра, мы с Чуйком ещё на прошлой неделе барыгам сдали. Моя доля вырученных от продажи денег приятной стопочкой лежала у меня в бумажнике и грела душу надеждой на нескучную жизнь на гражданке. Хотя бы на первых порах, пока не осмотрюсь.

Да передо мною все дороги открыты. Неделю с пацанами гулять будем, – сладостно замирало сердце в предвкушении, – а там посмотрим. В ожидании беззаботной жизни на родине настроение стало просто фестивальным. Разом забылись тяжёлые думки. А чувство вины за обездоленные судьбы бродяг как-то притупилось и, стыдливо забившись на край сознания, больше не мешало наслаждаться свободой.

Тем более что и у виновников моих недавних переживаний тоже вроде бы всё наладилось. Повздорившие бомжи пришли к консенсусу и теперь неторопливо ковырялись в контейнере, дружески о чём-то переговариваясь.

Идиллию на помойке нарушила группа персонажей, обязательных для каждого уважающего себя вокзала. Во главе появившейся из-за ларьков троицы шествовала, то и дело подтягивая видавшие виды чулки, девица откровенно шалавистого вида. Под левым глазом у привокзальной жрицы любви красовался здоровенный фингал, разноцветное сияние которого не смог скрыть даже толстый слой тонального крема. Узкий кусок материи на талии дамы, видимо выполняющий функцию юбки, из-за своей незначительности не в силах был спрятать ссадину на ноге, видневшуюся в прорехе чулка. Впрочем, девушка не обращала внимания на столь незначительные изъяны в своём туалете, а азартно переругивалась с двумя ментами, сопровождавшими её немного позади.

Бомжи, при виде этой колоритной компании, не стали искушать судьбу, прекратили свои изыскания в мусорке и затихарились за рекламным щитом. Только верный пёс не стал скрывать своего отношения к представителям власти, а вспомнив прежние обиды, принялся храбро облаивать ментов. И даже попытался тяпнуть одного из них за форменный ботинок. Бомжи из укрытия зашикали на Верного, пытаясь его успокоить. Наконец, друг человека, как видно посчитав, что он всё сказал ненавистным «мусорам», присел на задние лапы у контейнера и занялся вычёсыванием блох из густой шерсти.

Блюстители вокзального порядка, преисполненные собственной значимости, проследовали мимо, брезгливо держась от блохастого подальше. Милиционеры были словно ожившие персонажи с плакатов про буржуев из советского агитпрома. Их сальные физиономии лучились превосходством и довольством собой. Тот, что шёл слева от путаны, копался в её сумочке и с хохотом комментировал содержимое. Девица не оставалась в долгу и огрызалась едкими фразами, выражая сомнения в половой и умственной полноценности обидчика. Тот, нисколько не смущаясь, не прекращал своего увлекательного занятия и демонстрировал сослуживцу то упаковку презервативов, то пачку сигарет. Небольшую стопочку купюр, неосторожно извлечённую им на свет, ментяра, воровато оглянувшись, неуловимым движением сунул себе в карман. При виде такого беспредела шалава оскорбилась уже по-настоящему и принялась с утроенной энергией призывать на головы нечистых на руку ментов самые страшные кары. Напарник воришки в погонах что-то негромко бормотал ей в ухо и, успокаивающе гладя по спине, как бы невзначай щупал ягодицы.

«Отчаянные сейчас менты пошли, – думал я, проводив взглядом яркое трио до входа в помещение с вывеской «МИЛИЦИЯ». – И не боятся они со шлюхами связываться. По этим временам не угадаешь, чего от них ждать. Сегодня ты с дружками в дежурке её на хора пускаешь, а завтра она становится депутатом или каким-нибудь пророком и тогда хороводят уже тебя. Мутные времена настали. Жизнь, как в курятнике: щемят ближнего, гадят на нижнего», – сплюнул я и задумался.

До поезда ещё часов пять, как бы время убить? А то на это гадство вокзальное уже глаза не глядят. И тут меня осенило: Красная площадь! Как же я забыл. В детстве ведь у меня мечта была посмотреть на звёзды Кремля своими глазами. Родители мои жизнь прожили, а в столице ни разу не были. А тут судьба сама шанс в руки даёт. Решено, еду Кремль смотреть. Мавзолей Ленина опять же. У нас каждый пионер мечтал туда попасть. По стоять в очереди к телу вождя. Из-за этой очереди в перестроечные времена наши остряки вино-водочный магазин мавзолеем прозвали. Очередь туда была дикая. По размерам и впрямь московской не уступала. Ну, погнали. И где у нас тут метро?

Покатавшись от нечего делать в московском метрополитене, я добрался до станции «Охотный ряд» и, немного погуляв по древней улице, вышел к сердцу столицы – Красной площади. Сразу бросилось в глаза запустение, царящее здесь. У памятника Минину и Пожарскому облюбовала себе место небольшая стая бродячих собак. Псы, до которых, казалось, не было дела никому, спокойно разгуливали среди достопримечательностей, выклянчивая у прохожих подачки. Крупный рыжий кобель, гревшийся на солнышке, неожиданно поднялся и, задрав заднюю лапу, принялся справлять нужду прямо у монумента героям освободительного ополчения. Похоже, это немыслимое для советских времён происшествие стало уже привычным, и туристические группы, разгуливающие по давно немытой брусчатке, спокойно фотографировались на фоне собора Василия Блаженного, не обращая на собак никакого внимания.

Настроение опять испортилось.

«Слава богу, хоть звёзды ещё с башен не посшибали, – крутились в голове невесёлые мысли, – и Мавзолей пока на месте. Хотя очереди из желающих взглянуть на труп творца революции уже нет».

В памяти всплыли кадры хроники Парада Победы, где подтянутые солдаты-победители в перчатках бросают знамёна поверженного рейха к подножию величественного сооружения, на трибуне которого приветствует свой народ руководство страны. Но всё это в далёком прошлом. От минувшей помпезности остались лишь часовые у дверей усыпальницы. Да и то, похоже, ненадолго.

Подойдя к Мавзолею, я заметил, как стоявшая неподалёку компания туристов, видимо – японцев, вдруг оживилась. Всё время поглядывая то на куранты, то на свои наручные хронометры, они достали навороченные фотоаппараты и залопотали на свой манер, явно чего-то ожидая. Я взглянул на огромный циферблат главных часов страны, чья минутная стрелка почти достигла верхней точки, вплотную приблизившись к цифре 12.

«Точно! – молнией блеснула в голове догадка. – Смена караула производится каждый час. Как я, балбес, мог про такое забыть! Ведь сколько раз по телевизору видел».

От Спасской башни, мерно чеканя шаг, показалась пара караульных, ведомая сержантом-разводящим. Идеально держа осанку с СКС[16] на плечах, ребята промаршировали по площади и чёткими выверенными движениями под бой курантов сменили своих товарищей на посту номер один. Японцы, восторженно щебеча, вовсю клацали своими «никонами» и «кодаками», не жалея плёнки.

«Вот так вот, самураи, знай наших. Вам – полушпалкам, так в жизни не пройти», – с гордостью за своих думал я, свысока поглядывая на низкорослых азиатов. Парни, стоящие в карауле, олицетворяли собою мощь и незыблемость страны. Страны, которой уже не существовало.

«Ну и что, что нет такого государства на карте мира. Зато остались его солдаты. Никто их не побеждал. И пока они есть, ещё не всё потеряно», – думал я, откровенно любуясь выправкой и статью кремлёвских бойцов.

«Да ты никак им завидуешь? – вкрадчиво зашептал неугомонный бесёнок внутри. – Нашёл кому. Подумай сам: они ведь по жизни – чижи. Человеки. Исполняющие. Желания. До самого дембеля. Уставщина – это, брат, такая штука, что и врагу не пожелаешь. Легче одному с десятью дагами в одном кубрике два года прожить, чем вот так всю службу строевым ходить и форму гладить. Хрен бы ты тут, на Красной площади в своих рваных тряпках повыделывался».

Я на миг представил себе, как мы с Чуйком в дембельской «статусной» рванине, за ремни таща за собой карабины по брусчатке, идём менять стоящих на посту в таком же виде Бутыма и Якупа, и, едва сдерживаясь, чтобы не захохотать, поплёлся к выходу с площади. Нужно ещё и на Арбат заскочить. Тоже, говорят, культовое место для богемы в виде поэтов и художников.

– Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия, – бормотал я вполголоса известную песню Окуджавы, задумчиво взирая на торговцев сувенирами, выставивших свои товары на раскладных столиках прямо на тротуаре.

«Да, Булат, наверное, исплевался весь, глядя на то, что здесь творится», – думал я, наблюдая, как пышнотелая торговка с мягким украинским говорком пытается втюхать чугунный бюст Пушкина высокому негру в шапке-ушанке.

– Вот, великий русский поэт Ас Пушкин, тоже эфиоп, как и ты, – тараторила хохлушка, играючи размахивая тяжеленным Пушкиным под носом у покупателя. – Бери, эфиоп, не пожалеешь. Ценная вещь. У вас в Африке сто процентов такой ни у кого нет.

– Ноу, эфьёп. Айм – американьец, – чернокожий едва уворачивался от массивной штуковины.

– Да какая разница, – не сдавалась толстуха, – ты – американец, он – русский. Но всё равно вы – эфиопы. Он даже похож на тебя. Вот смотри – такой же губастенький, – чугунный бюст на мгновение завис перед глазами американца.

– Бери, недорого. Пятьдесят баксов всего. И кокарду советского солдата в придачу за так отдам.

Негр, намеревавшийся было сделать ноги от навязчивой тётки, при виде блеснувшей эмалью яркой кокарды встал как вкопанный и полез в карман за бумажником.

Нет, ну до чего же всё-таки сильна у выходцев с чёрного континента страсть ко всему блестящему. Триста лет назад их предков, недавно слезших с пальмы, дурили предприимчивые европейцы, выманивая золотые самородки в обмен на стеклянные бусики.

И сейчас хорошо одетый гражданин цивилизованной страны вёл себя совершенно так, как его дикий предок на далёкой родине. Видно, и впрямь гены пальцем не придавишь, и первородные инстинкты берут своё.

Я осмотрелся. Арбат, символ старой Москвы, воспетый поэтами, русский Монмартр, превратился в гигантский «блошиный рынок», где торговали всем, что можно было продать. Повсюду на столах и раскладушках были выставлены предметы, символизирующие канувшую в небытие советскую эпоху. Красные знамёна перемежались с матрёшками и военной формой. Значки с волком из «Ну, погоди!» лежали в одной кучке с боевыми орденами. Рядом стояли банки с икрой и лежали пуховые платки.

Уличные музыканты, расположившиеся прямо на бордюре, готовы были исполнить под заказ любую мелодию. Только плати. Невысокий художник в стильном берете бойко рисовал на своём мольберте незатейливые шаржи, расходящиеся среди туристов как горячие пирожки. Пару раз мелькнули проститутки в боевом раскрасе, охотящиеся за иностранцами. Что же, рынок вступал в свои права. А один из его законов, как известно гласит: «Спрос рождает предложение». И по фигу, чем современным дельцам торговать. Собою или матрёшками. Главное, чтобы платили. И желательно – валютой. Как говорится, бизнес, ничего личного.

«Так, ну пора бы и пожевать что-нибудь, – напомнил о себе голодный желудок. Со времени банкета в баталерке в него ничего не попадало. – Где у них тут харчевня какая-нибудь, а? Стоп, ведь здесь неподалёку недавно Макдоналдс открыли. Надо думать, как примету новой сытой жизни, которая, по байкам демократов, была уже не за горами. Что же, пойдём посмотрим, чем буржуев за океаном кормят».

Старинный особняк с башенками был построен для мадам Федотовой её мужем-архитектором в начале XX века и претерпел на своём веку немало. Сейчас он стоял, зажатый корпусами бывшего роддома имени Грауэрмана, и сиял неоновой рекламой со стилизованной буквой «М». Хотя на входе уже и не толпились многие тысячи людей как при открытии первого пункта питания мировой сети на Пушкинской площади три года назад, но внутри ресторана было многолюдно.

Смешавшись с многочисленными москвичами и гостями столицы, я отстоял внушительную очередь и, приняв из рук продавцов в футболках с фирменным логотипом вожделенную котлету в булочке, поспешил найти себе место за столиком. Заграничная еда оказалась необычной не только с виду. Я надкусил гамбургер и, держа его в руке на отлёте, чтобы не заляпаться, заработал челюстями, пытаясь понять, на что это похоже по вкусу. Так и не найдя для себя аналогов в привычной кухне, вышел на улицу, оставив на столике недоеденную «мечту». На выходе закурил и принялся задумчиво рассматривать посетителей, покидающих заведение, пытаясь по выражениям лиц определить, действительно ли им понравилось то, что они только что съели.

– Огоньку не найдётся? – вывел меня из задумчивости грубоватый басок проходившего мимо бородатого мужчины.

– Да, конечно, – сказал я, приходя в себя, и щёлкнул зажигалкой перед бородачом.

– Что, моряк, не понравилась тебе американская еда? – криво усмехнулся тот и глубоко затянулся едва тлевшей сигаретой.

– Да так, – я неопределённо пожал плечами, – по мне бы сейчас борща рубануть с салом и пельменями добавить. Только где их здесь теперь найдёшь?

– Это точно, – мужик явно был настроен потрепаться.

И наконец, раскурив капризный «Космос», продолжил:

– Ты думаешь, они есть сюда приходят? – кивок в сторону двух юнцов, покидающих культовое место.

– А разве нет? – Я недоумённо посмотрел на собеседника. – Чем же ещё тут можно заниматься?

– Э-э-э, брат, не всё так просто. Хрен бы они сюда через всю Москву тащились только для того, чтобы кишку набить. Тут иное. Вот ты бы ещё раз сюда пришёл? – прищурился мужик.

– Да на хрена? – Случайный собеседник уже начинал раздражать своими непонятными вопросами. – Я и эту пайку не доел. Фигня какая-то. Поеду сейчас, на вокзале тушёнку из сухпайка открою и поем нормально.

– Вот! – мужик победно поднял вверх указательный палец.

– Ты – консерватор. И не пытаешься встать на путь конформизма. В отличие от пижонов, которые избрали своей Меккой эту американскую забегаловку и таскаются сюда, лишь бы показать свой индивидуализм и презрение к так называемому «совку». В их понимании вот это, – снова кивок на дверь – цивилизация и начало новой успешной жизни. А всё, что было до этого, нужно выбросить на помойку. – Ты со мною согласен? – Быстрый взгляд из-под густых бровей мне сразу не понравился.

– С чем? – Я немного отодвинулся. Глаза незнакомца блестели как-то нехорошо. – Что пора кого-то выкидывать на помойку или что всем нужно бургеры начинать жрать?

– Да нет, как же ты не понимаешь! – заволновался бородатый и ухватил меня за рукав фланки.

– Послушайте, мужчина, вы тут не безобразничайте! – вежливым до тошноты голосом пытался я вразумить ненормального. Эх, как он челюсть под удар правой заманчиво открыл! Но нельзя: это не дома и даже не на службе. Придётся в психолога поиграть. – Не стоит так переживать из-за каких-то булочек с котлетами. Ну, нравится людям, и пусть себе жуют что хотят.

Я с трудом оторвал цепкие пальцы от парадки.

– Мне уже пора. До свидания, – с нажимом произнёс я, глядя в глаза оппонента, который открыл было рот, пытаясь возразить, но тут же передумал и отвёл взгляд.

– Дать тебе прикурить? Нет? Ну, всего хорошего.

«Странный какой-то, – думал я, глядя вслед удаляющемуся гражданину. – Они тут, в Москве, похоже все малахольные. Мало я их на службе щемил. Ладно, погнал я на вокзал. Пора и в самом деле поесть нормально».

«Эх, хороша тушёночка», – билась мысль в голове, пока я, работая челюстями словно жерновами, перемалывал продукт ещё советского пищепрома. И, проглотив последний кусок нежной говядины, с наслаждением причмокнул. Вот это я понимаю еда, не то, что сэндвичи из непонятно чего. Так, чайком полирнём и – порядок.

Свой нехитрый обед, он же завтрак, я, по-матросски не стесняясь, организовал прямо на перроне вокзала, расположившись на скамейке под навесом. Расстелил газету, нарезал хлеб и, вскрыв пару банок из НЗ, принялся за еду, запивая сухой паёк горячим чаем из картонного стаканчика. Наконец насытившись, навёл порядок и, выбросив мусор в ближайшую урну, уселся на ту же скамейку и развернул газету, которую только что использовал как скатерть.

– Ну, посмотрим, что в мире творится, – бормотал я, держа в руках «Комсомольскую правду» за 29 апреля 1993 года. – Брехливая ты правда «комсомолка» в последнее время стала. Ну, да что с тебя возьмёшь, будем читать что есть.

Так, «Комсомольская правда», основана в мае 1925 года… Ты смотри, и ордена на месте, все пять… Правда, под двумя орденами Трудового Красного Знамени значится – цена договорная. Понятно, рынок, обо всём можно договориться. Ладно, поехали дальше… Броские заголовки вещали: «Запрещены демонстрации на Красной, Старой и Новой площадях Москвы…», «Николай Травкин намерен сдать депутатский мандат…» А кто это, кстати? Похоже, ему демонстрации проводить не дают. Дальше… «Продолжается противостояние в Грозном: политики спорят – народ митингует».

И внизу чёрно-белая фотка, на которой масса людей, молодых и не очень, в шляпах и каракулевых папахах, есть и женщины в платках. Видно, протестуют против чего-то, гневно подняв кулаки. Кто-то даже костылями размахивает. Ох, что-то там в горах зреет. Доиграются эти «демократы» или кто там народ баламутит. Рванёт так, что костей не соберёшь. А здесь у нас что? – взгляд зацепился за заголовок статьи: «Свадьба пела и летела». Посмотрим…

«Рейс вне расписания в Грозный и обратно выполнил экипаж самолёта «Як-40» жамбыльского авиаотряда. Услуги воздушного «такси» срочно понадобились одному из жителей областного центра, спешившему с женой в Чечню на свадьбу к брату. Двух человек в тридцатиместном салоне обслуживала, как и положено, стюардесса. Через три дня самолёт с теми же пассажирами вернулся домой. Комфорт и скорость обошлись чеченской семье в 2 миллиона рублей, которые она внесла в кассу аэропорта.

Джамбул. ТАСС».

Интересно выходит: пока одни на митингах глотки дерут, другие спокойно могут два «лимона» за полёт на «ероплане» из кармана вынуть и не поморщиться. Нет, точно, рванёт. И скоро. Чеченцы – народ такой, их долго заводить не нужно. Как говорится, всегда готовы поганку какую-нибудь замутить. Помню, Гапур как-то хвастал, что в 1991-м охрана Президента России больше чем наполовину состояла из родственников нашего чеченца. И это было, когда беспалый власть брал. А теперь, когда он власть взял, что же получается? А херня какая-то получается, некрасивая и грязная. Ладно, не моего ума это дело. Время, как говорится, покажет.

Так: «129,5 тонны золота добыты в Российской Федерации в 1992 году, говорится в отчёте ГОСКОМСТАТА, распространённом вчера среди депутатов в Белом доме. Это почти на 12 тонн меньше, чем было добыто в прошлом году».

А в этом году вообще хрен что добудете. Туманова с его артельщиками сгнобили. Кто же вам теперь золото из мерзлоты доставать будет? Это не языками на трибуне чесать. Тут руки в мозолях нужны и характер стальной, а не водичка сладкая. Ладно, а это что… «Министр социальной защиты России Элла Памфилова сообщила, что решение Правительства об увеличении в 1,9 раза размера пенсий с 1 мая будет осуществлено уже в этом же месяце». По её словам, для 35,5 миллиона человек, получающих пенсии и пособия, их минимальный размер составит 9740 рублей в месяц. Максимальный – 29 338 рублей. Пенсии инвалидов войны составят до 60 тысяч рублей в месяц.

Много это или мало? Ну, давай посчитаем. Хлеб сейчас стоит 300–400 рублей за буханку, мясо – 3 тысячи рублей за килограмм, молоко – 250 рублей литр, сахар – 500 рублей. Вот так – живи и радуйся. Хочешь – хлеб покупай, хочешь мясо, аж три килограмма. Если возьмёшь четыре, то на хлеб уже не останется. Так это сейчас. А что будет дальше, ни одна гадалка не предскажет. Цены скачут, как сумасшедшие. Помню, как рыжая продавщица Ленка из нашего гарнизонного гастронома ценники на товары меняла чуть ли не каждую неделю. И жутко ругалась при этом.

Так: «Земля оттаяла на полштыка. Готовь лопату, товарищ». Ну-ка, интересно. А, так это про дачников. Так пусть готовят, кому охота.

«Чубайс дошёл до Урала». А на фига он туда дошёл? Понятно, челябинские заводы на бумажки-ваучеры как на бусики выменивает. Кто-то крупно на этих фантиках заработает. Казино вон по всей Москве пооткрывали. На какие шиши, блин? Рвут страну как хотят, кто успел – тот и съел.

«Ну, а ты чего теряешься? – Опять оживился бесёнок в душе. – Это же наше время. Да мы с твоими талантами и моими амбициями теперь такого набаламутить можем. Видал, как пацанчики бритые на «Гелеке» по Арбату раскатывали? И никто им не указ. Берут от жизни всё. А ты чем хуже? Главное – не ссать, морду тяпкой – и вперёд!»

– Ладно, посмотрим, – бормотал я. – До дома бы добраться, а там видно будет.

Так, а что у нас на второй странице? «Старшина Иванов не заводится, потому что привык терпеть». И фотка пожилого мужика в тельняшке и фуражке с крабом на голове. Интересно, не родственник ли случайно?

«Пятый раз главстаршину Балтфлота ранило в Ирбенском проливе в сорок четвёртом. Очнулся в госпитале без ног и без будущего, казалось ему, двадцатидвухлетнему. Валентин Иванович Иванов живёт у моря. В городке Светлом Калининградской области. Очень достойно живёт, с честно заработанной многолетним трудом пенсией. Вот только с ветеранским «Запорожцем» беда: полтора года не может достать аккумулятор, куда только ни обращался. Одно хорошо, что гараж возле школы. Толкнут пацаны заглохшую «инвалидку», проводят озабоченными взглядами до угла. Мальчишки понимают: в державе перебои с запчастями. Они всё понимают, старшина».

Старшина Иванов чем-то неуловимо напомнил мне моего деда Степана. Оба Ивановы и оба Ивановичи. Даже взгляд один: жёсткий, с прищуром взгляд бойца перед атакой. Только Валентин Иванович терпит, а мой Иваныч может и завестись. Дед Степан – фронтовик, командир пулемётного взвода. На Невском пятачке, контуженый, попал в плен. Три неудачных побега. После третьего немцы плюнули и отправили порванного собаками комвзвода Иванова в лагерь смерти на утилизацию. Повезло деду. Орлы-танкисты ударили внезапно и за час до казни освободили смертников. Потом был срок уже в советском лагере.

Но не из-за плена. По «дурости», как сам дед любил говаривать. Не удержался, когда нужно было промолчать. Нет, такой терпеть не будет. Да и дружок у него под стать. Николай Петрович Никифоров, живший с дедом по соседству, прошёл всю войну. Люди, не знакомые с его биографией, глядя на благообразного старичка, директора сельской школы, и предположить не могли, что этот божий одуванчик – кавалер двух орденов Боевого Красного Знамени. Воевал в штрафбате, а потом за лихость был отобран в армейскую разведку.

«Эх, деды, как вы там? Лишь бы дров не наломали», – думалось мне сквозь дрёму. Сытная еда и хлопотный день, перенасыщенный эмоциями, брали своё, и я почувствовал, как проваливаюсь в сон, словно в глубокий омут.

Человек в зимнем камуфляже, перетянутый ремнями разгрузки, лежал среди каких-то развалин и стрелял из автомата. Долго стрелял, словно в игре, где патроны никогда не кончаются. Наконец, он привстал, чтобы перезарядиться, и обернулся. Я узнал его. Это был Гапур.

– Гапур, Гапур, – хотелось закричать мне и не получалось. Спазм сдавил горло. Гапур криво усмехнулся, вставил в свой АК новый магазин и стал целиться в меня.

– Да что же это такое? – билась мысль испуганной птицей. – Не надо, Гапур, это же я, Сашка! – Чёрный зрачок автоматного ствола смотрел мне прямо в душу, наполняя её каким-то диким, первобытным ужасом.

«Всё, сейчас он выстрелит», – подумал я отстранённо. Ужас ушёл, и его сменило тупое холодное безразличие к происходящему. И тут по груди чеченца пунктирной строчкой пробежали пулевые отверстия, и Гапур упал лицом прямо в кирпичную крошку. Я понял, что он мёртв.

На фоне величественных гор со снежными шапками вершин седобородый аксакал в белоснежной папахе и бурке, сурово хмуря брови, что-то говорил молодому парню, который стоял перед ним в почтительной позе и кивал головой в знак согласия.

– Да это же Саид, – узнал я в молодом человеке армейского дружка.

– Саид, Саид, Гапура убили, – закричал я беззвучно.

Но Саид отвернулся и пропал.

Горный пейзаж тут же сменился на привычную суету и грязь Курского вокзала, сидевшего уже в печёнках. Давешние менты стояли по стойке смирно у мусорного бака и фальшиво выводили: «Наша служба и опасна, и трудна. И, на первый взгляд, как будто не нужна…» Дирижировала ими всё та же проститутка. Она вдохновенно махала какой-то палкой и всё время кричала на «солистов». Бомжей почему-то не было. На их месте, у рекламного щита по привычке на корточках пристроился мой дружок по гражданке Витя Головорез.

Витёк зачем-то повязал на шею платок и, сцепив в замок пальцы в синих татуировках, с видом ценителя наслаждался творчеством этого странного трио. Шалава-дирижёр, едва не зацепив своей палкой-махалкой Головореза, улыбнулась щербатым ртом и, подмигнув мне, вдруг заговорила голосом диспетчера:

– Уважаемые пассажиры. Объявляется посадка на поезд номер… сообщением Москва… Отправлением… часов. Поезд находится на первом пути платформы номер один. Нумерация вагонов начинается с головы поезда. Счастливого пути. Повторяю.

– Шмель, дракона мать! О, а это уже Головорез.

– Не слышишь, что ли? Твой паровоз на первой и второй рельсе стоит. Бери ноги в руки и дуй туда. Тяни ногу, путай след. Братва уже тебя заждалась.

И тут над всем этим бедламом раздался чистый и ясный голос мамы:

– Саша, сынок, просыпайся скорее. На поезд опоздаешь. Я ведь тебя уже два года жду.

– Всё, всё, мам, иду уже, – и я, стряхивая с себя сонную одурь, приснится же такое, побежал по перрону, выискивая свой вагон.

Глава 8

– Да, лихие времена были, отчаянные… – Равиль привстал и подкинул в угасающий костёр сухую валежину. – Если бы ты Саида не вырубил, мы бы не устояли. Смели бы они нас как пить дать. Я, честно сказать, тогда здорово перетрухнул. Прости, но не верил, что ты так легко «чёрного пояса» уделаешь.

– Хм, легко. Не фига там лёгкого не было, – я поправил разгоравшуюся в костре корягу. – Повезло просто. «Чехи» – бойцы лютые. И умелые. У них в горах каждый второй, не считая первого, каким-нибудь единоборством занимается. В спортзале Руслан разделал бы меня под орех. Тогда на складе его позёрство подвело. Решил покрасоваться перед земляками – вот и подставился.

– Зато потом вы как дружили. Мы с ребятами даже немного завидовали вашей троице. Ты, Чуёк, Саид – вы же братьями стали. Но это случилось позже, после драки на складе. А тогда, под берёзой, на кону стояло многое, и всё зависело от тебя. И ты не подвёл, братишка. Ты – настоящий Иванов. Из тех, на ком вся Россия держится.

И, обняв меня за плечи, татарин принялся всматриваться в отблески пламени, огненными человечками плясавшего на головешках костра. Так и сидели мы, обнявшись. Два уже немолодых, жёванных жизнью мужика. И казалось нам, что мы снова, как много лет назад, стоим плечом к плечу перед опасностью и с юношеским нахальством не сомневаемся в победе. И было нам снова по двадцать, и весь мир лежал под нами, а впереди ещё долгая счастливая жизнь, наполненная великими свершениями.

Как будто не было за плечами прожитых лет, омрачённых потерями, которые тяжким грузом лежали на сердце. Не было неудач и разочарований, сердце не сбоило и давление не скакало.

Эта, на миг нахлынувшая иллюзия сладостным наваждением захватила душу, и я почувствовал, как на моём лице блуждает глупая, бессмысленная улыбка.

– Друг! Друг! – бесцеремонный вопль Галушкина, раздавшийся в самый неподходящий момент, вернул меня в реальность. Андрей стоял распаренный возле бани и, блаженно потягивая пиво из бутылки, явно хотел поделиться своим счастьем.

– Вот гад такой, нигде от тебя покоя нет, – сердито проворчал я и, обернувшись на зов, встретился с насмешливым взглядом Якупа.

– А ты всё такой же, Саня, – не пряча лёгкой усмешки, произнёс Равиль. – И не боишься ты Бога прогневить. Он всю твою жизнь посылает тебе друзей. Пусть Андрей и шустрый не в меру, но зато весёлый и преданный. А ты как будто этому и не рад.

– Это Андрюха-то преданный! – по привычке вскинулся я, но под взглядом Равиля осёкся.

– Прав ты, братишка, конечно, прав. Не обделил меня Всевышний дружбой с хорошими и честными людьми. Но с Другом у меня особая песня. Мы уже без подначек и не можем с ним общаться.

– Ну, вам виднее. Как говорится, «милые бранятся – только тешатся», – подмигнул мне татарин и захохотал.

– Слушай, Равиль, – поморщившись, обратился я к не в меру развеселившемуся побратиму, – всё хотел тебя спросить. Партаки[17] твои ведь за колючкой сделаны. Довелось-таки баланды похлебать?

Сразу посерьёзневший Якупов помолчал с минуту, а затем, помешивая палкой догорающие угли костра, неохотно произнёс:

– Довелось, Саня. Что тут скрывать. Мне много чего на своём веку довелось. Да и ты, я думаю, хлебнул немало.

Равиль посмотрел на меня как-то изучающе, тихо вздохнул и продолжил:

– Нет, у хозяина ты не был. Я бы почувствовал. Я нашего брата-сидельца из тысяч отличу. Странно, как ты проскочил. С твоим-то характером! А я, к слову сказать, не удивился бы, доведись нам встретиться где-нибудь на пересылке.

– Наколки-то у тебя авторитетные. После службы ты по воровской, что ли, пошёл? – отвлёк я загрустившего друга от сожалений о несостоявшейся встрече на нарах.

– Ну, как по воровской… – Якуп неопределённо пожал плечами. – Ты же слышал о «казанском феномене»? Так нас журналисты окрестили.

Я кивнул головой и затянулся сигаретой. Кто же у нас в стране об этом не слышал. На рубеже 1980–1990-х все газеты об этом кричали. Да и сейчас не забыли. Даже несколько фильмов сняли.

Подростки сбивались в группировки по территориальной принадлежности и «делили асфальт» с соседями. Драки тогда страшные случались. Многие пацаны на всю жизнь калеками остались. И такое происходило не только в Казани. На окраинах промышленных городов практически всей страны молодёжь делила себя на «пацанов» и «чушпанов». Если ты не хочешь, чтобы тебя били каждый день и мелочь отнимали, ты должен был состоять в какой-нибудь «конторе» и «мотаться» с такими же оторвилами, как и ты. И у нас в городке такое было. Сам через это прошёл. Но в Казани дела творились более жёсткие и масштабные.

– Так вот… – начал было Якуп и вдруг засуетился. – Сейчас я чайку организую, а то насухую серьёзные разговоры не ведутся.

И в широкой улыбке обнажил белые крепкие зубы. Явно работа хорошего протезиста. Пригорюнившийся неподалёку Друг сразу встрепенулся и выразил намерение сгонять в наш лагерь за пузырём, чтобы обмыть «встречу блудных попугаев», как он выразился. Но вспомнив, что «попугаи» давно с алкоголем завязали, тут же сник.

– Так, о чём это я… – рассеянно произнёс Якупов, водрузив на костёр закопчённый чайник и усаживаясь рядом со мною на пенёк. – А, про молодость нашу дикую. Ну так вот, – повторился Равиль. – Я ведь тебе ещё на службе рассказывал, как с пацанами дворовыми в группировке мотался. В нашей иерархии прошёл все ступени. От «шелухи» до «старшего». Что мы тогда только не вытворяли. Аж вспомнить жутко. Помнишь, на ТНТ когда-то шоу было «Титаны реслинга»? Любого из этих «титанов» обычный группировщик порвал бы на тряпочки. А заявись мы туда всем двором, то шоу пришлось бы закрывать по причине инвалидности всех его участников.

Наши традиции и правила жизни хоть и были замешаны на блатной романтике, но сильно отличались от строгих воровских законов. Мы не бросали своих в беде и не должны были терять лицо в какой-нибудь сложной ситуации. Не жаловались в милицию. А если, к примеру, довелось попасть в «бигуди», когда тебя «отоваривали» парни из другой «конторы», нельзя было просить пощады. В таких случаях зализывали раны и, дождавшись, когда немного подживут поломанные рёбра, мы проводили «рейды возмездия». Врывались на «вражескую» территорию и метелили всех подряд на своём пути. Но никогда баб не трогали. Нам не запрещалось служить в армии или делать карьеру на госслужбе. Некоторые мои друзья – бывшие группировщики – дослужились до больших звёзд в армии и даже на службе в органах.

Всё изменилось в начале девяностых во времена «дикого капитализма». С крушением советской идеологии канули в Лету и наши принципы «дворового братства». На смену уличным романтикам и бессеребрянникам пришли настоящие беспредельщики, ради собственного кармана и тщеславия готовые на всё.

Когда я весною 1993-го, уже в ранге «старика», вернулся домой, на наших улицах вовсю грохотали выстрелы. Молодёжь группировок ни во что не ставила старых авторитетов и без зазрения совести уничтожала людей, которые когда-то принимали эту розовую плесень в свои команды. Деньги вывернули пацанам мозги наизнанку. Ради них «молодые» и «супера» презрели все законы совести. Не брезговали ничем. Даже с проституток «капусту стричь» не стеснялись. На улицах появились наркотики.

Стариков движения, пытавшихся пресечь распоясавшуюся молодёжь, ко времени моего возвращения оставалось немного. Я встал на их сторону. Не хочу много рассказывать об этом, ты уж извини. Тяжко вспоминать. Если коротко, то два срока у меня за плечами, брат. Плюс довесок за побег. В общей сложности червонец за решёткой. Вот такие дела, Саня. Да ты кружку-то давай, закипел чайничек уже.

И Якуп принялся проворно снимать плюющийся кипятком чайник, ловко увернувшись от струи пара, вырывающегося из носика.

Уже отхлёбывая мелкими глотками из большой чашки ароматный напиток, я с грустью смотрел на шрамы, густо разбросанные по лысой голове татарина, склонившегося у костра, и думал о том, как схожи наши судьбы. Не только моя и Равиля, а вообще судьбы людей, родившихся в конце 1960-х, начале 1970-х, тех, чья молодость пришлась на бурные 1990-е. Сколько нам довелось испытать и пережить!

Вспомнилось возвращение домой после службы и как неумолимая судьба завертела, закружила меня в своём водовороте, грозя утопить, размазать глупого человечишку по подводным камням. То-то вон Равиль всё удивлялся, почему я не сел тогда. А я и сам не понимаю, почему. Почему не отправился за решётку, почему не остался там, в горах, с простреленной головой, почему не сдох в пьяном угаре на какой-нибудь хате. Не жизнь, а сплошные «почему?». Да, видно, уберёг меня Бог для чего-то важного. Для чего-то ведомого только Ему.

Да и деда Степана нужно благодарить. Не жалел он для внука ни слов, ни подзатыльников. Нет уже деда давно, а в голове до сих пор звон от его затрещин стоит. На всю жизнь те уроки в памяти остались.

Глава 9

Ну вот и конец пути. Поблагодарив проводницу за радушие и гостеприимство в пути, я вышел в тамбур вагона, где одна из попутчиц, дородная женщина средних лет, путешествующая с тремя отпрысками, никак не могла справиться с расшалившимися не ко времени карапузами. А тут ещё, как на грех, чемодан расстегнулся. И вывалившиеся из него пожитки живописно украшали собою ступени лестницы. Женщина, кажется, Лариса, которую уже вовсю захлестнула истерика, кричала на детей и, громко рыдая, пыталась собрать валявшиеся тут и там колготки, юбочки, носочки…

– Спокойно, мадам. Чип и Дейл уже спешат на помощь, – пошутил я и принялся проворно собирать вещи. Нужно было торопиться. Время стоянки поезда неумолимо утекало. У нас оставалась всего-то пара минут в запасе. Наконец, с капризным ящиком из фетра было покончено, и я, передав по одному огольцов в заботливые руки мамаши, с чемоданом в руке и с собственной сумкой на плече, спрыгнул на щебень перрона и замер. Раздававшаяся из густых кустов сирени уже почти забытая трель пернатого солиста своими переливами и коленцами проникала в душу, добираясь до её самых заветных уголков. Так и стоял, не смея шелохнуться, словно зачарованный. Один Бог знает, сколько это продолжалось. Может час, а может, и мгновение. Время потеряло всякий смысл. Щемящее чувство от прикосновения к чему-то близкому и родному мягким теплом разлилось по сердцу, согревая его и заставляя ликующе стучать.

«Дома! Я дома! Мама моя, я вернулся!»

– Что, моряк, соловьёв заслушался? – вернул меня на землю женский голос. Недавняя попутчица Лариса стояла рядом, держа одной рукой злополучный чемодан, а второй крепко прижимала к груди младшего, Никиту, который уже обзавёлся шоколадкой и уплетал её с завидной скоростью. Умильное личико малыша, перемазанное шоколадом, лучилось неподдельным счастьем.

– Сколько же ты дома не был, года три? – с пониманием смотрела на меня женщина.

– Два. Я в авиации Северного флота служил. Не в плавсоставе.

– А-а-а, понятно, – протянула многодетная мать, вытирая запачканное лицо сына носовым платком. – И что же, у вас там, на Севере, соловьёв не было? – В глазах женщины мелькнуло удивление.

– Откуда? В тех лесах, где я служил, только глухари да тетерева поют. На гарнизонной помойке ещё ворон послушать можно было. Да зимой снегирей и синиц полно. Но из них и вовсе певцы никакие. Такие таланты, как этот, – я кивнул в сторону сирени, – только у нас водятся.

– Да, – согласилась со мною Лариса, – наш край на весь мир своими соловьями славится. Нигде больше таких нет.

– Ну вот, ты меня понимаешь. Я ведь только сейчас, как соловья услышал, до конца поверил в то, что и в самом деле дома. А то последние сутки, как из части уехал, всё как будто во сне ходил.

– Ну, поздравляю, служивый. То-то мать твоя обрадуется. Живёшь-то ты где?

– Да, в Соковом.

– А добираться как будешь? За мной муж минут через десять приедет, можем и подбросить.

– Да нет, я пешочком. Тут напрямки, через речку недалеко. Не поверишь: мне все два года один и тот же сон снился. Как я от вокзала домой иду, и в речке нашей умываюсь. Так что спасибо, конечно, но я пойду сон в явь превращать, – сказал я и улыбнулся, пытаясь при этом подмигнуть Никите сразу обоими глазами. Похоже, гримаса у меня получилась та ещё. Малец тут же захныкал и отвернулся, пытаясь спрятаться у мамки на груди.

– Ну, как знаешь. Как хоть звать-то тебя, моряк?

– Сашкой мать с отцом назвали.

– Спасибо тебе, Саша. И удачи во всём, – проворковала женщина и, неожиданно наклонившись, чмокнула в щёку, окатив напоследок сладким запахом духов. Я, смущённо крякнув, подхватил свою сумку и, не оборачиваясь, пошагал через прибрежные заросли по знакомой с детства тропинке.

Бормоча себе поднос что-то весёлое, я и сам не заметил, как добрался до узкого моста через нашу речку. Правда мостом назвать это сооружение можно было с большой натяжкой. Железный прямоугольник, усиленный рёбрами жёсткости и связавший два берега ручья, который на картах гордо именовался рекой Оселец, в прошлой своей жизни был просто бортом от тракторной телеги. И сейчас, по воле какого-то находчивого тракториста, он соединял город и пригород (бывшее село Соковое) по самому короткому пути.

Ступив на гулкую железяку и пребывая в настроении фестивальном, я уже было собрался сплясать на ней «чеботуху», как вдруг сквозь толщу воды заметил нечто продолговатое, тёмным пятном притаившееся в прибрежной осоке. Заинтересованный, я встал на колени и, наклонившись, смог рассмотреть самого опасного обитателя этих вод, едва шевелящего плавниками и готового к атаке.

– Щука, ёлки-палки! – обрадовался я хищнице. – Да здоровая какая! Килограмма три, не меньше. Как ты тут вымахать-то умудрилась? Речки-то всего ничего. А может, старая знакомая? Кто-то ведь в этом месте мне крючки обрывал. Может ты, подруга?

И от нахлынувшего счастья я не сдержался и, сняв беску, окунул голову в холоднющую воду по самые плечи. Продержался на сколько хватило сил. А почувствовав, как от недостатка кислорода «загорелись» лёгкие, разогнулся и принялся по-собачьи трясти головой, разбрасывая брызги по сторонам.

Щука, не разделив со мною радости от встречи, взмахнула хвостом и отправилась искать добычу в более спокойные места.

– У, негостеприимная какая. Я же с тобою, как с родной. А ты вон, своих не признаёшь. Ну, ладно, не очень-то я и рад тебе, если честно. Найду себе друзей порадушнее, – дурачась, прокричал я щуке и, помахав ей на прощание, отправился дальше.

Душа ликовала, а ноги, не подчиняясь законам физиологии, несли меня сами, время от времени переходя с шага на лёгкую рысцу. Надумай я сейчас остановиться, вряд ли бы они меня послушались.

А вот и первые огороды показались. Ты смотри, картошку, что ли, уже сажают? Нет, ну точно. Блин, и цветущие яблони, словно невесты в пышных платьях, кокетливо выглядывают из-за заборов. Здорово-то как! А я, на радостях, сразу этого и не заметил. Отвык, наверное, за два года от нашего всего. В гарнизоне ведь только-только почки набухать стали. Да и весны там почти не бывает. Кажется, вот только вчера морозы трещали и сугробы в рост человека лежали, а тут сразу бац – и лето. Нет у тамошней природы времени на раскачку. Слишком мало солнечных дней для Севера создателем отпущено. За короткий тёплый период нужно всё успеть. И дать возможность культурным растениям созреть и диким животным потомство вырастить.

То ли дело у нас! Всего вволю. Солнца хоть отбавляй. Земля такая, что, как говорили в старину, утром оглоблю воткнёшь, а к вечеру телега вырастет. Чернозём. Что тут ещё скажешь? Не зря ведь у соседей-украинцев немцы в войну его составами тащили.

Да, места здесь знатные. И богатые. Не только своею землёй, но и тем, что в ней спрятано. Большевики не дураки были, когда в тридцатые, выполняя планы индустриализации страны, пробили первые стволы шахты и начали разработку богатой руды, чтобы получить из неё железо, столь нужное государству. Так и образовался горняцкий посёлок, который, матерея на глазах, поглотил в себя сёла и деревни, стоявшие здесь некогда, и вырос до уровня промышленного города с двумя мощными ГОКами. Один из них даже приобрёл сомнительную славу гиганта с самым глубоким карьером в мире.

Жителям городка от этой славы было ни холодно ни жарко, но вот только тучи пыли, поднимавшиеся по четвергам после массового взрыва в карьере, оседали микрочастицами на наших домах и лёгких и наводили на грустные размышления.

Правда, старинное село Соковое, ставшее окраинным микрорайоном нашего города, где я вырос и где продолжала жить и здравствовать моя семья, находилось в стороне от карьера, но и нам краями доставалось. Но особо никто не роптал. Покидая в годы расцвета социализма родные деревни в погоне за кажущейся выгодой городской жизни и приезжая в места, где разворачивалась ударная комсомольская стройка по освоению подземных недр, люди и не думали об обратной стороне промышленного рывка. Да случись какому-нибудь пророку в то время рассказать им, чем грозит жизнь среди промышленных предприятий, вряд ли кто из бывших крестьян пожелал бы вернуться назад. К вечной грязи непролазных российских дорог и нескончаемой битве за урожай с непредсказуемым результатом.

Вот и родители мои в далёком 1979-м, наслушавшись рассказов о сладкой жизни в квартирах с тёплыми туалетами, поддались на уговоры родственников, уже перебравшихся в новый оплот цивилизации, собрали свой нехитрый крестьянский скарб, усадили нас со старшей сестрой Тамаркой на пуховую перину в кузове ЗИЛа, младшего брата Юрку мама взяла с собою в кабину грузовика, и отправились на встречу со счастливой жизнью. Где не нужно каждый день рубить дрова, доить коров, таскать воду из колодца во дворе… Правда, мечте о сытой праздности не суждено было сбыться. Видно, передавшаяся с молоком матери извечная привычка к крестьянскому труду не пожелала отпускать отца-тракториста от земли, и мы поселились на окраине, в микрорайоне Соковое, где расположился гремевший тогда на всю область плодоовощной совхоз «Прогресс».

Пусть и не получилось нам стать совсем уж городскими: приходилось и скотину держать, и огород обрабатывать, и на совхозных полях на школьных каникулах спину гнуть, но всё же близость города и трёхкомнатная квартира, которую родители получили в совхозе после трёх лет жизни в бараке, имели неоспоримое преимущество перед деревенским жилищем.

Правда, меня – новоприбывшего незнакомого деревенского увальня – в первый же вечер на правах местных отмутузили малолетние шпанюки, поселившиеся в нашем бараке месяцем раньше. Вот такие дикие нравы царили тогда в этих «каменных джунглях». А то, что барак был не каменный, а гипсокартонный, значения не имело. С улыбкой вспоминал я первую встречу с будущими друзьями, когда ступил на знакомую спортплощадку среди совхозных трёхэтажек, где двое девчушек лет десяти стояли друг против друга с натянутой на ногах резинкой, а их подружка пыталась выполнить какой-то совсем уж сложный приём, прыгая через эту самую резинку. Что-то у девочки не получалось, в глазах стояли слёзы, но она, упрямо закусив нижнюю губу и не обращая внимания на подсказки товарок, не прекращала попыток одолеть зловредную «конфетку».

Немного в стороне, за деревянным забором хоккейной коробки звенела сталь. Ну, как сталь… Несколько мальчишек играли в «пекаря». Над площадкой то и дело пролетали суковатые палки с целью поразить стоящие друг на друге помятые консервные банки. Водящему-«пекарю» приходилось туго. У игроков глаз был намётан: биты ложились точно, и помятые банки, громким стоном извещая о своей незавидной судьбе, разлетались по сторонам.

«Пекарь» – мальчишка лет двенадцати, что-то сердито выговаривая себе под нос, снова и снова водружал банки на место и замирал неподалёку со своей палкой наперевес в надежде, что кто-нибудь из участников промахнётся и ему, наконец, удастся «засалить» неудачника.

Я с интересом понаблюдал за развернувшимся на моих глазах действом и вдруг ощутил, как во мне разгорается азарт и неуёмное желание принять участие в этой незатейливой игре. Мальчишка, вдруг оживший во мне, требовал плюнуть на приличия и, беря «на слабо», раззадоривал забыть о возрасте, взять в руки дрын потяжелее и показать «этим» высокий класс.

– Эх, была не была, разок кину – домой, – будто оправдываясь, пробормотал я и, не обращая внимания на калитку в нескольких шагах, полез прямо через забор хоккейной коробки, рискуя разодрать парадные клёши.

– Так, пацаны, – громко заявил я о себе, оказавшись внутри. – Показываю один раз. Смертельный номер. Нервных прошу удалиться. Дембельский бросок. Кто мне одолжит оружие?

– Дядя, а ты моряк?

Невысокий паренёк протягивал мне свою биту – в «девичестве» бывший черенок от лопаты – и громко шмыгал носом. Его веснушчатое лицо излучало восхищение от происходящего на их «арене».

– Моряк, моряк, – я принял деревяху и подержал её на ребре ладони, пытаясь определить центровку. – Адмирал я, – и, водрузив на голову открывшего рот шпингалета свою бескозырку, прошагал на самую дальнюю дистанцию броска. Немного подумал и отошёл ещё метра на три.

«А что, знай наших!»

Несколько раз помахал рукой, «прокачивая» биту, и, прицелившись, хлёстким махом послал орудие в цель. Грохот разлетающихся банок и ликующие вопли мальчишек возвестили миру о возвращении чемпиона. Дебют состоялся. Я ещё несколько раз с удовольствием покидал бывший черенок с разных дистанций и из разных позиций, показывая мелким высокий уровень. И «по-офицерски», и «по-королевски». И «копьём». Неизменно при этом поражая цель и крича от радости вместе с пацанами.

Васёк – парнишка, одолживший мне свою биту, то и дело мотался за ней в сползшей на ухо бескозырке, ничуть тому не смущаясь и гордясь своими обязанностями оруженосца. Наконец, позабавившись в волю, я придержал Васю за плечо и задал вопрос, который давно крутился у меня на языке:

– Василий, – я сделал серьёзное лицо, – ты мне друг?

Удивлённый Васька кивнул головой столь энергично, что моя несчастная беска слетела с его макушки и шлёпнулась на землю между нами. Для убедительности парнишка кивнул ещё раз и посмотрел на меня преданными глазами.

– Ладно, ладно, друг, верю. Не дёргай так больше головой, а то оторвётся, – я обнял мальчишку за плечи, – а скажи, друг мой, Василёк, что вон в тех кустах происходит? – Я показал пальцем в сторону густых зарослей на краю спортплощадки, где кучковались подростки возрастом посолиднее моих новых друзей. Юнцы о чём-то шептались и, покопавшись в карманах, лезли в кусты. Через какое-то время те же лица появлялись из зарослей расстроенными и опять начинали шептаться и искать что-то у себя в карманах.

– А, – Васька, совсем как взрослый, устало махнул рукой, – там старшие в «чук» играют.

– Ну, а ты чего не с ними, денег нет, что ли?

– Да есть у меня. Мамка утром на мороженое дала. Просто там сегодня Шипилята играют. А они такие жулики – у них выиграть нельзя, – страшным шёпотом поведал мне Василий.

– Хм, Шипилята… Близнецы? – спросил я у всезнающего обормота.

– Да.

Понятно. Серёги Шипилова, моего закадычного друга, младшие братья. Быстро, однако, растут. До службы не замечал я у них таких талантов. Ну, что же, посмотрим на этих вундеркиндов. И, забрав у верного оруженосца свой головной убор, я пошагал в сторону унылых игроков. Пацаны прекратили шушукаться и с интересом принялись рассматривать непонятного им человека в форме.

– Будто чудо-юдо увидели, блин, – фыркнул я, не дожидаясь приглашения, нагнулся под нависающие ветви и втиснулся в знакомое мне с детства зелёное убежище.

– Это же наше место!

В полумраке, создаваемом густыми зарослями цветущей сирени, я осмотрелся по сторонам, узнавая знакомое до мелочей пристанище, в котором, вдали от родительских глаз можно было спокойно заниматься серьёзными пацанскими, делами. Здесь мы курили и, рискуя порезаться самодельным ножом, открывали свою первую бутылку вина. Винцо было так себе, червивка. Но нам тогда, в пятнадцать лет, оно казалось напитком богов. Пропуском в вожделенную взрослую жизнь.

Да и с одноклассницей Маринкой в первый раз целовались мы тоже здесь. Вот под этой веткой сидели, прижавшись друг к другу, и старались не дышать. А злющая доярка тётя Зина, Маринкина мать, ходила неподалёку в поисках непутёвой дочери и, кроя матом на чём свет стоит, обещала вырвать ноги «дурной дэтине».

Так, а вот здесь мы прятали порнокарты. Наклонившись, я приподнял старую доску, и на меня из неприличной позы взглянула блондинка, бубновая «шестёрка», открывающая колоду.

Ты смотри, ничего не изменилось. Будто и не было этих лет. Ну, разве что игроки у обломка бетонной плиты в центре самопального «катрана» были другими. Сидящие на корточках вокруг плиты трое подростков изучающе смотрели на меня снизу вверх и лихорадочно соображали, кого это к ним занесло на этот раз.

– Ну что, детки, буркалы выкатили, никак не признали, а? Вовчик, я ведь тебе поджигной перед самой службой подарил. Забыл? Эх, а как дружили, всё Соковое завидовало! – напомнил я одному из близнецов, сидевшему ближе всех ко мне.

– Сашок, а ты неужели не помнишь, как я тебя от мамки прятал, когда ты у неё трояк спёр, а она тебя спалила? – взялся я за второго. – Вот жизнь настала, никто добра не помнит!

– Шмель, ты?! – С одинаковым удивлением в голосе закричали сразу оба близнецы. – Вот это гость! Откинулся, что ли?

– Ты, Сашок, рамсы не путай, не откинулся, а дембельнулся. Армия и зона – это ведь две разные конторы. Хотя и там, и там несладко, – наставительно поучал я вихрастого Шипилёнка, одновременно натягивая ему бейсболку на нос.

Санёк, пытаясь увернуться, дёрнулся в сторону и, неловко приземлившись на пятую точку, с трудом скрывая уязвлённое самолюбие, произнёс нарочито независимым тоном:

– Ну, а к нам чего залез? По делу или так, по недоразумению?

Ох, ты ж, ёлки, молодёжь какая дерзкая пошла! И пошутить с ними нельзя. Ну, ладно, шпана зелёная, сейчас я вам преподам урок хороших манер. И, издевательски гундося в нос, произнёс:

– Ну что вы, Саша, как можно таких занятых людей тревожить пустяками? Конечно, по делу!

И, неожиданно для пацанов, жёстко закончил:

– Чё скалитесь, кони! Сыграем?

– А у тебя деньги есть? – пришёл на помощь брату второй близнец, Вовчик.

А вот это уже хамство. Нельзя так себя со старшими вести.

Разболтались они тут без меня, но ничего, исправим.

– А у тебя зубы запасные есть? Ты чё буровишь, сявка, не видишь, кто перед тобой?

– Ладно, ладно, пошутили мы, – неожиданно ожил Толик Крылов – третий игрок в этой компании.

– Во что играть будем, в очко или в секу? – и принялся, явно кому-то подражая, старательно тасовать колоду.

– Ну, что вы, Анатолий, зачем эти пошлости? Предлагаю нам, как людям интеллигентным, сыграть в благородный «чук».

– Да, нууу, – занудили Шипилята, – «чук» – это детская игра. То ли дело карты.

Блин, да что же это такое, где эта зелень малолетняя верхов нахваталась? Похоже, без Головореза не обошлось.

– Последний раз повторяю – играем в «чук». Не обсуждается, – посадил я взглядом на место встрепенувшегося было Толика. И уже примирительно добавил: – Я эту картину все два года себе в голове представлял. Как я дома у себя в шалаше с вами в «чук» играю. Ну что, погнали? – и я двинул над плитой навстречу молодым шалопаям руку с зажатой в кулаке мелочью.

– Чук?

– Чук, – неохотно отозвались соперники, так же как и я, выставив перед собою кулаки.

– Вскрываемся, – взял я на себя инициативу, – так, сколько у вас? – одним взглядом сосчитав банк противников, ухмыльнулся. – Мне кидать, у меня больше.

И, забрав мелочь у подростков, я зажал её между ладонями, встряхнул пару раз и высыпал на бетон. Нет, определённо, сегодня мой день. Все монеты легли решкой вверх. Банк взят. Продолжаем.

– Чук!

– Чук!

– Чук!

– Чук!

Лица парней прямо пышут азартом и желанием отыграться. На этот раз Шипилята раскошелились и выставили на кон больше моего. Право играть первым перешло к Вовке. Бросок дерзкого салабона получился менее удачным моего. Пара монет, не пожелав ложиться решкой вверх, замерла на бетоне, показывая всем желающим двуглавых орлов на аверсе. Юный игрок, ничуть не огорчившись таким раскладом, в два удара перевернул монеты и победно посмотрел на меня.

«Продолжим?» – спрашивал его нахальный взгляд.

– А то, – буркнул я и полез в карман клёшей.

Игра продолжилась ещё минут пятнадцать и складывалась не в мою пользу. Молодые да ранние показали отличную технику и навыки в этой игре.

«Видно, не один урок в школе прогуляли, обыгрывая одноклассников», – сердито думал я, пытаясь найти в кармане хотя бы одну монету в надежде на реванш, и не находил. Уделали меня малые.

– Как же так? – недоумевал я, тупо рассматривая подкладку кармана, который вывернул, ещё надеясь на что-то.

Близнец, уже и не разберёшь кто, с минуту посмотрел на мои манипуляции и небрежно спросил, нагло улыбаясь:

– Всё, гейм овер?

– Я тебе сейчас дам гамовер. Играем, – азарт и обида от проигрыша захватили меня своими цепкими щупальцами и не думали отпускать, толкая на безрассудство.

– А деньги у тебя есть? Как ты без денег играть собрался?

– Займёшь? Не отыграюсь – вечером отдам.

– Я по субботам не подаю.

– Ну, щенок, – нехорошая кровь прилила к лицу, гнев медленно, от клеточки к клеточке растекался во мне, захватывая мозг и напрочь лишая возможности соображать. Я уже протянул руку, чтобы схватить наглого мальчишку за шиворот и рассказать ему в деталях, кто он есть по жизни, как внезапно мелькнувшая мысль, словно ведро холодной воды, отрезвила меня и подсказала решение, показавшееся удачным.

– Ну, что же, – я злорадно ухмыльнулся, – нет так нет. Вы меня, наверное, с кем-то перепутали, мальчики. Наличные имеются. Чай не нищий.

И с небрежной улыбкой человека, знающего себе цену, наугад вытащил из внутреннего кармана фланки крупную купюру.

– Разменяете? – с мстительным наслаждением помахал перед носом ошалевших пацанов десятитысячной банкнотой.

В этот момент я чувствовал себя Ротшильдом, Рокфеллером и Крёзом в одном лице. Налюбовавшись видом растерявшихся бармалеев, не спускавших глаз с бумажки, по их меркам, огромным состоянием, я ещё раз небрежно тряхнул ею и поторопил:

– Ну, так, что?

Первым, на моё удивление, пришёл в себя самый младший из этой троицы, Толик Крылов по кличке Мастер. На его открытом, простодушном лице, пока я забавлялся, промелькнула целая вереница чувств и эмоций. Но сейчас он взял себя в руки и спокойным голосом усталого участкового, беседующего с отпетым негодяем, сказал:

– У нас нет таких денег, дядя. Мы вернём тебе проигрыш. – И он толкнул локтем одного из Шипилят.

– Отдай.

И снова кровь бросилась мне в лицо. Стыд жёг глаза.

«Перед кем ты понтуешься, придурок? – звенел в голове голос, полный презрения. – Мальчишки такую десятку только во сне в руках держали, а ты тут пальцы распушил. Даже проиграть по-человечески не можешь. А ведь это, похоже, совесть заговорила. И как она интересно с тем бесом внутри меня уживается?» – отстранённо думал я и, катнув желваками на скулах, заговорил с видом оскорблённого достоинства:

– Вы что, шпана, совсем мозги повредили? Вы за кого меня принимаете? Да сроду Саня Шмель дешёвкой не был. Выиграли честно, базара нет, а зихера свои для кого-нибудь еще приберегите.

Сердито сопя, я вышел из кустов и, не прощаясь, закаменев лицом, двинул в сторону родного дома, чья зелёная трёхэтажная туша уже просматривалась сквозь яблони палисадника.

– Нет, ну каковы стервецы, а? – злость кипела в душе. – «Дядя, мы вернём тебе деньги», – передразнил я мелкого Толика. – Вернул бы вам, чтобы мозги на место встали, да некогда мне сегодня.

«Ну, а чего ты ожидал? – О, опять совесть проснулась. – Повыделывался перед детьми на спортплощадке, так сразу суперменом себя почувствовал? Думал, что во всём теперь тебе фартить будет? Забыл ты, Саня, что не всё коту творог – бывает и мордой о порог. Это всего лишь семечки, то ли ещё будет. Привыкай. А пацанчики славные подрастают. Как они тебя с маху на место поставили! И поделом. Нечего из себя непонятно кого строить».

– А, ладно, занудела, – понял я всё, понял, – отмахнулся я и чуть не налетел на полную тётку, идущую от сарая с пустым ведром в руке.

– О, здрасьте, тёть Поль! А я вас не заметил, чуть не сбил, – поприветствовал я мать школьного приятеля Вовки Борцова.

– Здравствуй, Саша! – на миг мне показалось, что в глазах у женщины мелькнули растерянность и испуг, как у нашкодившего кота.

– Вернулся, значит. Насовсем или так, на побывку?

– С концами, тёть Поль. Всё – отслужил. Как там Вовка? Что-то он мне и не написал ни разу.

Та в ответ посмотрела на меня с уже нескрываемой тревогой, перехватила рукой ведро поудобней, будто перед дракой, и, буркнув в ответ что-то неразборчивое, прытко посеменила к своему подъезду.

– Странно, что у них тут произошло? Может, с матерью опять из-за курей переругались, – подивился я поведению тётки, и тут же все мысли вылетели из головы: навстречу мне, не разбирая дороги, неслось белобрысое чудо в розовом банте и громко выкрикивало:

– Сашка, мой Сашка приехал!

И уже в невероятном прыжке, оказавшись у меня на руках, затараторила в ухо:

– Я знала, знала, что ты сегодня приедешь. А мамка не верила. Мне ночью сон приснился, как ты красивый, в форме, стоишь здесь и разговариваешь с этой, – сестрёнка сердито кивнула в сторону ушедшей Борцовой.

Я с трудом оторвал семилетнюю Юльку от груди, высоко подбросил её в воздух и, когда она, испуганно ойкнув, снова оказалась у меня на руках, весело рассмеялся:

– А ты подросла, Юля-красотуля. Вот веришь, еле тебя поймал. Ещё бы чуть-чуть и не удержал. Лопаешь, наверное, много.

И не обращая внимания на возмущённые вопли сестры, взял её за руку и повёл к родному подъезду, где уже стояла, вытирая слёзы кончиками платка, наша мама.

– Ну что ты, мам, не плачь, я ведь вернулся, – обнял её за плечи и губами прикоснулся к мокрой щеке, сам с трудом удерживая влагу в глазах. – Всё ведь хорошо. А где отец, на работе, что ли?

– Пойдём домой, Саша, там поговорим. А то посмотри на них, как вороны слетелись, – кивнула она на собравшихся соседей.

Часть вторая

Дома

Глава 1

– Полундра, трюм, на море танки! Шмель, выходи-и-и! – донеслось с улицы через открытую дверь балкона. Похоже Зёха подтянулся.

Ребята бесновались под окнами уже битых полчаса, пытаясь вытащить меня из дома, а я сидел в своём, привычном с детства кресле, тупо смотрел на разложенные по дивану подарки и, прикуривая одну сигарету от другой, совсем не ощущал табачной горечи. Внутри разливалась обида, граничащая с яростью, а в голове царила пустота. Звонкая и оглушающая. Как же так? Как это могло случиться со мною? Со мною! С кем угодно, да хоть сто порций, но за что мне такое?! Кого бить, кого ломать, как жить?!

Сестру Тамарку сегодня ночью скорая рожать увезла, а отец ушёл из семьи ещё месяц назад. Ушёл к Зинке Бобровой, с которой, если верить сплетням совхозных доярок, он путался не один год. Её сын – Валерка Бобёр – досиживает свою пятёру и, кажется, этим летом должен освободиться.

– Ну всё, конец Бобру, – я твёрдо стиснул челюсти, едва не прикусив язык, но тут же устало выдохнул. – Да при чём тут Бобёр? Отец ушёл сам, его никто за яйца не тянул… Или тянул?

В памяти вдруг всплыла Зинка – «чёрная вдова», весело отплясывающая «барыню» года три назад в совхозной столовой на День сельского хозяйства. Боброва вырядилась тогда в облегающее платье с вызывающим вырезом на груди и долго после того была темой для бабьих пересудов и насмешек. А тогда, на празднике, она как ни в чём не бывало весело колотила каблуками по половой плитке столовой, громко выкрикивала: «Полюбила тракториста, трактористу я дала – три недели сиськи мыла и соляркою ссала!», – не сводя при этом с моего отца блудливых глаз. А тот – отец четверых детей, разгорячённый выпитым спиртным, нисколько не смущаясь многолюдством, скакал вокруг неё молоденьким козликом, то и дело норовя прижаться к необъятной груди доярки.

– Эх, отец… Что же ты наделал, батя! На сиськи повёлся. Она троих мужей похоронила, ты четвёртым будешь.

И я, горестно вздохнув, ещё раз взглянул на привезённые мною гостинцы.

К разделочной доске, искусно вырезанной и украшенной затейливым орнаментом гарнизонным умельцем, мать пока так и не притронулась. Сидела напротив, теребила пуховый платок и, горестно вздыхая, время от времени бросала на меня тревожные взгляды. Рядом с доской лежала тельняшка. Хороший тельник, «балтийский». Федос последний отдал, когда узнал, что бате. От невольных воспоминаний об отце-предателе правая кисть тут же сомкнулась в кулак, а лицо сделалось словно каменное.

«Ничего, Саня, ничего. Ничего уже не поделаешь, терпи. Ты сильный, ты справишься. Ты теперь старший в семье, тебе ещё Юльку поднимать и племянника растить или племянницу», – звучал в голове рассудительный голос.

Дверь соседней спальни со скрипом растворилась, и оттуда показалась бандитская морда нашего кота Маркиза. Сей представитель семейства кошачьих, который был впущен в дом на правах Юлькиного друга, обладал характером скверным и вороватым. Неоднократно был с поличным пойман и бит нещадно. Среди дворовых собратьев имел репутацию неисправимого забияки и бабника, отчего вся морда «диванного тигра» была сплошь покрыта мелкими царапинами и шрамами, а левое ухо отсутствовало напрочь. Остановившись неподалёку, этот хвостатый «уголовник» с любопытством взглянул на диван и, как показалось, с полным презрением уставился на меня своими жёлтыми глазами.

«У, зараза, похоже по трендюлям соскучился, паскуда», – мелькнула весёлая мысль, и я было потянулся к кошачьему хвосту, как на пороге спальни материализовалось всё то же белобрысое чудо с неизменным бантом на голове, но уже с разноцветным клоуном в руках.

Клоун этот, купленный мною по случаю в областном центре в «самоходе» и едва влезший в дембельскую сумку, был почти вровень с семилетней Юлькой, которая несла новую игрушку словно ребёнка на согнутых в локтях руках. Голова и ноги нового Юлиного компаньона волочились по полу. При виде такой идиллии напряжение, сковавшее лицо и руки, как-то разом схлынуло и затерялось где-то на периферии сознания. Преисполненный умилением от открывшейся картины, я ласково погладил сестру по любимой макушке и спросил:

– Ну как, Юлёк, подружилась с клоуном?

– Да, он хороший. Его Клёпа зовут.

– Ну вот и славно. Иди пока Клёпе наш двор покажи, а нам с мамой поговорить ещё нужно.

– Я пойду Клёпу с Танькой – соседкой – познакомлю. Она всё время своей Барби хвастает, а такого клоуна в жизни не видела, – и счастливая егоза выбежала из квартиры, едва дверью не придавив хвост шмыгнувшему следом Маркизу.

Проводив сестру взглядом, я снова вздохнул. Да, не таким мне представлялось возвращение домой. Одни вздохи вместо радости. Да и пацаны вон за окном истикались все. А может, и нет. Что-то их давно не слышно. Поорали, пошумели да и разбрелись по своим делам. Ну и ладно. Не до веселья сейчас.

Как там Тамарка? Рожает поди уже. При мысли о сестре я снова посмотрел на диван, где лежала привезённая ей в подарок коробка с косметикой. Эту заграничную диковинку я купил за бешеные деньги у механика транспортного самолёта. Экипаж этого АНа имел возможность бывать в любом уголке нашей тогда ещё необъятной Родины и тащил со всех концов всё более-менее значимое. А так как в эпоху тотального дефицита значимым являлось буквально всё, то лётчики транспортника, имея с каждого вылета борта ощутимый навар, пребывали в абсолютном шоколаде. Ходили всегда одетые с иголочки и цену товару знали.

Ни за что бы мне эту коробку не купить, если бы не Саид. Уж не знаю, какие методы убеждения использовал этот сын диких гор, но прапор-механик неожиданно подобрел и благородно продал мне косметику за полцены. И теперь она, в ожидании хозяйки, лежала на продавленном диване, поблёскивая заграничным глянцем.

«Ну да ладно, чего уж теперь, пригодится ещё», – думал я и, посмотрев на пригорюнившуюся мать, спросил:

– А отец ребёнка кто? Ну от кого Томка залетела?

– Да дружок твой закадычный Вовка Борцов, будь он неладен. И когда снюхались, ума не приложу. Вроде бы всё время на виду были, а тут на тебе, – слёзы выступили на глазах матери, и она снова потянулась к платку. – Да Вовка вроде бы ничего, не отказывается, что ребёнок его, – вытерев глаза продолжила мама, – сначала и жениться готов был. Да вот только мать его, стерва Полька кричит, что ребёнок не их и неизвестно от кого Тамарка нагуляла. Проституткой её называла. Это наша-то Томочка проститутка!

И, не в силах больше сдерживаться, мать громко разрыдалась.

«Ну, Борец, сука, ты мне за всё ответишь. И за Томку, и за мать», – закипая, думал я, чувствуя, как у меня вновь каменеет лицо.

Нагнувшись, я обнял маму за вздрагивающие плечи и, стараясь не выдать свои чувства голосом, спросил:

– Ну, а Томка-то что?

– А что Томка? Мычит, как корова стельная, – мать подняла заплаканное лицо. Одного взгляда на мою искажённую гневом физиономию родной хватило, чтобы понять, что у меня творится в душе.

– Не трогай его, сынок, – всё ещё сквозь слёзы произнесла она. И уже почти спокойно: – Не стоит он того. Сядешь ты за эту гадость. Кому от этого легче будет? Уж точно не мне. Давай, я лучше тебя покормлю. А то ты так и не поел с дороги.

И подгоняемая принятым решением, она встала из кресла. Оказавшись рядом со мною, мама едва доставала своею макушкой мне до подбородка.

«Какая же она у меня невеличка, – эмоции вновь захлестнули, – и сколько ей в жизни довелось пережить». Не удержавшись, я поцеловал её прямо в прядку седых волос.

– Ничего, мам, прорвёмся. Давай я тебе помогу.

– Ладно уж, сиди, помощник, – ласково улыбнулась та. – Я тебе прямо здесь, в зале накрою. Борщ твой любимый, с говядинкой, печёночка жареная… – скороговоркой застрекотала она и семенящим шагом поспешила на кухню, откуда вскоре прилетели умопомрачительные запахи разогреваемых вкусняшек.

Выловив из тарелки с борщом аппетитную косточку и легонько постукивая ею об блюдце, пытаясь извлечь выглядывающий из её полости мозг, я рассеянно смотрел, как мама то убегала на кухню за солью или перцем, то, возвратясь, пыталась доложить мне в борщ сметану.

– Мам, присядь, не суетись, – придержал я её за локоть. – Расскажи лучше, как там Юрбан служит, а то он мне давно что-то не писал.

Брат Юрий был младше меня на два года и ушёл служить в армию современной России прошлой осенью и начал тянуть свою лямку в то время, когда я, уже матёрый «старик», ходил по гарнизону походкой «в ёлочку» и в ус не дул.

– А что Юра, – мама наконец-то присела рядом и, подперев кулачком подбородок, грустно посмотрела на меня. – Служит где-то в тайге, на Дальнем Востоке. Пишет, что поправился на десять килограммов.

– Во-во, он тоже мне об этом писал. Ещё бы ему там не поправиться – только и делает, что спит и икру красную ложками трескает. Он ведь на запасном аэродроме на «точке» зашкерился. И у него там ни нарядов, ни физо… Лафа сплошная. Где справедливость, мам?! Одни на суровом Севере все два года, не щадя себя, терпя лишения, честно Родине долг отдают, а другие в теплушке харю давят и икру жрут! Так мало того, им ещё государство и срок службы на полгода скостило. Нет, вернётся – я ему точно «лося» пробью и за один стол со мною не сядет. Пусть со своими «полторашниками» тусуется, – обиженно бухтел я, покончив с мозговой косточкой и принимаясь за картошку с тушёной печёнкой.

– Ешь, Саша, не ворчи, – мама взъерошила ёжик волос на моей голове и уже с укоризной посмотрела на меня. – И, вообще, чья бы корова мычала, а твоя бы помолчала. Честно он долг Родине отдавал… Да когда твои командиры написали, что ты на службе вытворяешь, я два дня с кровати подняться не могла. Они ведь обещали посадить, если ты за ум не возьмёшься. Я тебе об отце и Томке рассказывать не стала, потому что испугалась, что ты психанёшь и с автоматом сюда порядки наводить приедешь. Мне и свёкра, деда твоего хватило, когда он, узнав, что отец твой вычудил, приехал к нам и глаз ему прямо в мастерской набил. И ты в деда характером пошёл. Вся порода у вас Ивановых такая. В кого только отец твой шалапутный уродился? Согрешила видно, прости Господи, свекровь в молодости, – мать обиженно поджала губы.

Вилка с наколотым на неё куском печёнки так и застыла в моей руке. Поражённый, я смотрел на мать не в силах поверить услышанному. Деду без малого семьдесят!

– Вот так прямо взял и набил? – недоверчиво прошамкал я набитым ртом. Печёнка наконец-то попала в место назначения и сейчас активно перемалывалась, пока я обдумывал услышанное. Нет, ну каков старик! Силён, что и говорить! От восхищения поступком деда я на секунду даже жевать перестал.

– Вот так прямо взял и набил, – передразнила меня мать и грустно улыбнулась, – да только толку от того чуть. Вася на потеху всем с неделю в тёмных очках походил, тем всё и закончилось. Ты бы съездил в деревню завтра, проведал старого. Томочку всё равно ещё нескоро выпишут, – неожиданно мама поменяла тему и принялась убирать со стола пустые тарелки.

– Он рад будет. Всё время только о тебе и спрашивал. Сказал, что как только ты появишься, так сразу к нему чтоб и ехал. У него для тебя сюрприз какой-то приготовлен.

Я невольно поёжился. Знаю я эти сюрпризы. После того как старик отцу глаз набил, стало понятно, что и обещание сломать мне ноги было не шуткой.

«Эх, Лекомец – мудак, – в сердцах выругал я нашего начальника штаба. – Просили же мы его не писать родным. Не тревожить понапрасну. Мол, осознали и всё такое…»

А он упёрся, козёл. Хотя, как посмотреть… Считай легко отделались мы тогда. После той пьянки, когда мы с Бутымом пытались отнять пистолет у дежурного по части, срок нам светил реальный. Полкач в очередной раз спас. Уж очень ему хотелось генералом стать, и лишние залёты были не к чему. Так что прокурорское предупреждение мы восприняли как помилование и зловредного дежурного – майора Карпова – с тех пор обходили стороной. Вот тогда-то, после письма ябеды – Лекомца, дед Степан и пообещал меня без конечностей оставить. И как видно, не забыл своих обещаний. А может, всё обойдётся – всё же таки внук я ему родной…

От грустных размышлений о перспективе стать инвалидом в расцвете лет меня снова отвлекла мама.

– Ну что, добавочки, сынок?

– Да нет, ма, не влезет в меня больше ничего, – я встал и приложился к тёплой материнской руке, – спасибо, родная!

В ответ мама погладила меня по голове и ласково улыбнулась:

– Ты переодеваться-то будешь, моряк? Я тебе одежду купила. На первое время хотя бы. Сейчас покажу.

И, легко поднявшись, вышла из комнаты. Вернулась она, держа в одной руке тремпель с висящими на нём джинсами, а в другой свитер. На плечо было накинуто что-то немыслимо яркое.

– Вот, одевай, сынок. Томка выбирала. Сказала моднючее, ужас. Штаны эти, «пирамиды», кажется, называются. И свитер вот турецкий. «Бойс». Сейчас этого товара много на базаре появилось. Челноки мотаются, как ужаленные. Кто в Польшу, кто в Турцию, а кто аж в Китай ездит. Своих шмоток уже и не найдёшь. Стоят фабрики. На-ка примерь, подойдут ли? Мы с размером боялись ошибиться. Попробуй угадай, каким ты за два года стал.

И вручив мне модные тряпки с ещё не выветрившимся характерным запахом новых вещей, она принялась с удовольствием наблюдать за моим превращением в гражданского человека, не забывая при этом вертеть меня и так, и этак, заботливо помогая справиться с незнакомой одёжкой. То воротник поправит, то пуговицы вставит в тугие мочки рубашки.

Обрядившись, я гоголем прошёлся по комнате и остановился у старого, ещё бабушкиного, трюмо без одной створки. Из потемневшего от времени зеркала на меня смотрел молодой пижон в джинсах трубах и рубашке а-ля попугай и нахально улыбался.

«Нет, ну точно какаду», – хмыкнул я и ещё раз крутнулся перед зеркалом. Как всё-таки одежда меняет человека, будто и не я там в зеркале. А может, и ничего. Мода сейчас такая. Будем соответствовать, куда деваться.

Стоявшая неподалёку с кроссовками в руках мама, видя мою растерянность, весело рассмеялась:

– Привыкай, сынок. Сейчас все так носят. Ты ещё у Эдика Немцева, которого вы Фашистом зовёте, рубаху не видел. Вот где умора. Такую расцветку только после недельного запоя придумать можно. Над ним весь двор смеётся, а ему хоть бы хны. Говорит – писк сезона. В Париже такие только носить начинают. Не знаю, как там в Париже, я не была, а у нас твой Фашист своим модерном всех собак до истерики довёл. Они на него уже даже не гавкают, а просто скулят и прячутся. На вот кроссовки свои померяй. Мы тебе новую обувку покупать не стали, чтобы впросак не попасть. Может, старые подойдут, – и она протянула мне пару почти не ношенных «адидасок».

– Ух ты ж, ё…! – не веря своим глазам, я смотрел на мамины руки, державшие обувь.

Не может быть! Это же те самые «даслеры», что мы с Фашистом перед самой службой у болгар отжали. Славные были денёчки. И обувь хорошая. Сейчас такую не найти. Эти неубиваемые «педали», как и многое другое, привозили из своей демократической республики болгарские специалисты, работающие у нас в рамках советско-болгарской дружбы, и, пользуясь тотальным дефицитом, словно раковая опухоль, накрывшим страну в конце 1980-х, толкали по ценам совсем не демократическим. Порой жадность забугорных спекулянтов зашкаливала, и нам ничего не оставалось, как доходчиво им объяснять нормы морали и этики, существовавшие в нашем славном городке. Иногда градус непонимания между представителями двух славянских народов достигал критической отметки, и, чтобы его понизить, властям приходилось стягивать ментов даже из соседних областей. Впрочем, среди граждан Болгарии, спекулирующих импортом, славян было не так уж и много. В основном этим занимались этнические турки, приехавшие на стройки города и решившие подзаработать на русских лохах. Но критику эти потомки янычар понимали правильно. Видимо, в памяти на генетическом уровне не забылись скобелевские походы и штыковые атаки чудо-богатырей Суворова.

Всякий раз, получив по сусалам, зарвавшиеся барыги приходили в себя, становились лапочками и цену за свои товары назначали разумную. Если можно назвать разумной стоимость вот этих самых кроссовок, равную зарплате моей мамы – уборщицы в совхозной конторе.

– Дождались, мои хорошие. Ты смотри, и Юрка вас без меня не уработал. Не нашёл, наверное. Ну теперь побегаем, – бормотал я, обувшись и получая почти физическое удовольствие от мягкой кожи, приятно облегающей ступни. Странное дело, но я обрадовался «адидасам» словно старым знакомым после долгой разлуки.

– Мам, точно по размеру, нисколько не малы, – со счастливой улыбкой на лице выдал я, и тут на улице засвистели. Громко, протяжно, со всякими коленцами. Только Зёха – Серёга Долгих – так умеет.

– Соловей-разбойник, блин, – фыркнул я, уже понимая, что наступает вторая часть представления под названием «друзья встречают дембеля», мои кореша никуда не разошлись, а что-то замыслили и сейчас этим «чем-то» разродятся.

– Сашуля, любимы-ы-ый, выходи-и-и! Я же тебя все два года ждала.

Словно по команде мы с мамой недоумённо посмотрели друг на друга и тут же на распахнутую дверь балкона.

«Это какую такую любимую на ночь глядя принесло?» – лихорадочно прыгали мысли. Судя по голосу, девица была изрядно навеселе.

Мать опомнилась первой:

– Натаха Разуваева. Ну я ей сейчас покажу, шалаве, – с угрозой промолвила она и решительно шагнула на балкон, откуда тут же раздалось:

– Ты чего, дура, орёшь? Иди проспись. И вы, ребята, расходитесь. Дайте человеку отдохнуть с дороги. Будет ещё время наговориться.

– Что вы такое говорите, тёть Нин? – в голосе Натахи звучала неприкрытая боль от обиды. – Грех это – между любящими вставать. И ладно бы кто-то ещё. Но ведь вы – моя почти свекровь, бабушка наших будущих детей. Как вам не стыдно?! – с надрывом завопила самозванка под весёлый хохот парней.

– Ну, Натаха, ну оторва! Какая всё-таки актриса в тебе пропадает! – бормотал я сквозь смех и не в силах сдержаться вышел на балкон, где мама, задохнувшись от возмущения, так и стояла с открытым ртом, не зная, что ответить на наглые происки весёлой соседки.

На моё появление вся компания разразилась нестройным «ура!», а Шипил тут же затянул: «Врагу не сдаётся наш грозный «Варяг». Пощады никто не желает».

– Любимы-ы-ы-ый! – снова заголосила Наташка, призывно протянув ко мне руки и закатывая глаза, как перед обмороком.

– Шмель, ну чё ты как этот? Выходи в натуре, мы же тебя два года не видели, – вразнобой загомонили все, отчего стайка воробьёв, спокойно ужинавшая коровьей лепёшкой неподалёку, испуганно вспорхнула вразнотык, по типу «спасайся, кто может», и, уже набрав высоту, вновь сбилась в кучу и, сердито махая крыльями, направилась в сторону зернохранилища, подальше от беспокойных соседей.

На моё «Здорово, урки!» коллектив ответил бодрым рыком, отдалённо похожим на «Здравия желаем, товарищ адмирал!», а Натаха даже всхлипнула от счастья.

– Ладно, парни, не орите только, сейчас выхожу. В беседке нашей подождите меня пока. Я скоро.

И уже обернувшись к матери:

– Я пошёл, ма. Ненадолго.

– Да иди уж, коли друзья тебе дороже матери.

– Ну зачем ты так, мама? Мы с пацанами столько лет не виделись, соскучились друг без друга…

– Да ладно, сынок, не оправдывайся, нешто я не понимаю. Что с вас – мужиков – возьмёшь? Шило у вас в одном месте. И я тебя возле своей юбки не удержу. Иди – отведи душу, может легче станет, – и в сторону тихо прошептала: – А мне эту боль теперь до конца в себе носить, пока глаза не закроются.

– Спасибо, ма. Я в форме пойду. И к деду завтра в ней поеду. В последний раз покрасуюсь. Старому приятно будет на внука посмотреть. Он и помягчает при встрече-то, может быть, … – с надеждой произнёс я, уже прыгая в одной штанине, пытаясь избавиться от жёстких «пирамид».

Наконец снова облачившись в ставшую привычной парадку, я полюбовался на себя в зеркало, вытащил из сумки купленную в Москве бутылку с якобы «Наполеоном» и, уже шагнув на порог, обернулся и встретился глазами с мамой. Та стояла у стиральной машинки и, провожая меня кротким печальным взглядом, молча крестила вослед.

Комок подкатил к горлу, и, сгорая от стыда, кляня себя последними словами за чёрствость и тугодумие, я шагнул к ней навстречу и протянул скрученные в рулончик приготовленные на развлекуху деньги.

– Вот, мам, возьми, пожалуйста. Тут немного, но Юльку в школу собрать хватит. Да и Томке на пелёнки останется.

– Зачем? – та отвела мою руку. – Тебе они сейчас самому понадобятся. Ты не беспокойся – у меня отложено на «чёрный день» маленько, да и помощь в совхозе попросить можно. Мне не откажут.

– Мама, перестань, – твёрдо произнёс я, – я теперь твоя главная помощь. Я ведь эти деньги просто прогулять собирался. А теперь не до гулянок, – и я вложил рулон в мягкую ладонь, – не волнуйся, ещё заработаю. Всё теперь будет хорошо.

И, чмокнув маму в щёку, попрыгал по ступеням вниз, подбрасывая в руке пузатую бутылку. На душе было легко и радостно от того, что только что совершил по-настоящему мужской поступок. Может, первый в жизни.

«Забота о других людях – признак благородного человека». Не знаю, кто это сказал первым, но я эту фразу услышал в восьмом классе от Курицы – нашей училки по математике Марии Егоровны. Услышал и забыл. А тут как-то само собой в голове всплыло.

Значит, я теперь тоже благородный. Приятно, чёрт возьми. А может, я граф какой-нибудь? Нужно будет у деда спросить. Хотя нет, какой на фиг граф? Прадеда ведь раскулачили в 1932-м. Да и прапрадед тоже землю пахал. Дед мне даже наш родовой надел показывал. Ну и ладно. Раз уж не вышло аристократом родиться, значит, буду просто хорошим человеком.

Эту мысль я додумывал, уже стоя у подъезда и вертя головой по сторонам, пытаясь отыскать притихших почему-то корешей. За суетой и переживаниями незаметно подкрался вечер.

Солнце спряталось за сараями с мычащей и блеящей скотиной, и на уставшее Соковое опустились сумерки, скрыв от любопытных глаз комитет по встрече.

– А, вот они где, – наконец-то, углядел я смутные очертания за столом под яблоней. – Вот теперь понятно, почему ребята затихарились. Разливают.

И я бодрой походкой направился к друзьям, напевая себе под нос неизвестно почему застрявшую в голове строчку из песни: «Ксюша, Ксюша, Ксюша – юбочка из плюша, русая коса…»

Братва, завидев моё появление, дружно полезла обниматься, благоухая свежим «ароматом» самогона.

– У Дронихи брали, – принюхавшись, машинально отметил я, и тут же стало не до запахов.

Натаха, нисколько не смущаясь тем, что на дворе уже ночь и порядочные люди спят, набираясь сил, дико завизжала и повисла у меня на шее, измусолив всю физиономию помадой.

Наконец парням, которым тоже хотелось обнять долгожданного меня, надоело стоять в очереди, и они сноровисто отодрали от фланки цепкую, как клещ, Наташку. Мы обнялись. Закончив выражать эмоции от встречи, я облегчённо выдохнул и поставил на стол пузырь, который так и не выпустил из рук.

– Ооо, «Наполеон!» – тут же потянулись к матовому стеклу покрытые жёсткими мозолями на ударных костяшках пальцы Фашиста. – Настоящий? – спросил он, с видом ценителя вертя флакон в руках.

– Конечно, настоящий! – надменно произнёс я и уже вполголоса добавил: – Какой он ещё в привокзальном ларьке будет.

– О-о-о! – опять завопил Эдик. – Виват, Франция! – и, мгновенно отвинтив пробку, принялся разливать тёмную жидкость по гранёным стаканам.

Первый выпили за встречу. Второй за меня. Третьим, не чокаясь, помянули Коржика, погибшего год назад.

– Как с ним получилось-то? – закусывая крашеное пойло квашеной капустой, спросил я у ребят, уже вкратце зная ту историю.

– Да мы ведь тебе писали, – после секундной заминки отозвался первым Шипил. – Они ведь тогда, в клубе, с пятницкими сцепились. Наших трое всего было. Нэна, Коржик и Заяц. А тех – семеро. Нашим по-любому ничего не светило, они бы так и так огребли. Но это дело привычное, потом бы раскачали. Только в тот раз с пятницкими Портос был. Он ведь с малолетки незадолго до того откинулся. Не знаю, как и что, только крыша у него там конкретно поехала. Настоящий псих. Он Вовку сразу положил, без разговоров. Просто пику вынул и одним ударом в сердце. Пока разобрались, что к чему, Зайца с Нэной тоже сильно помяли.

Серёга залпом проглотил налитый в стакан самогон, занюхал рукавом и продолжил:

– Мы все на дыбы тогда встали. Пытались Портоса за решёткой достать. Головорез свои каналы подключил, да только всё без толку. Менты его плотно «заморозили». До самого суда. И сейчас он где-то на Севере свой червонец отбывает. Видно нужный он ментам человек. Нам до него не дотянуться. Вот такие дела, Саня. Здесь многое за то время, пока тебя не было, изменилось. Рассказал бы кто раньше, что так будет, никогда бы не поверил. Людям начисто крышу снесло. Одни кинулись торговать всем подряд, другие грабить торговцев, а третьи типа защищают первых, за мзду ес-с-сно. Крышуют, короче говоря. И неизвестно, кто дороже торгашам обходится – бандиты или «крыша». Как по мне, так это одно и то же. Ты ещё увидишь, что в городе по выходным творится. Коммерсантов столько съезжается, что рынка им не хватает. Власти предпринимателям целые улицы под свободную торговлю выделяют. Даже движение по ним закрывают, чтобы ничего не мешало господам спекулянтам удовлетворять спросы населения.

– Ну ты и сказанул, Серёга, – усмехнулся я и плеснул себе в стакан ещё, – газеты, что ли, читать начал? Шпаришь как по писаному…

– Да, если бы одни газеты, – встрял в разговор Эдик, – тут чуть ли не из каждого утюга эта лабуда льётся. После того, как Боба Ёлкин вякнул «Обогащайтесь!», так и понеслось. Какую программу в телеке ни включи, там Бурбулисы с Гайдарами рассказывают, как мы скоро жить богато начнём. Только когда это «скоро» начнётся, не говорят. Цены взлетели – просто космос. Колбаса сейчас дороже героина стоит. Работу хрен найдёшь. Гоковцы только в шоколаде. Директор там – мужик ушлый, как-то выворачивается в этом бардаке, и потому его работники получают нормальную зарплату и не жужжат. Но это только ГОК, а остальным похоже что кирдык. Да и на ГОКе лафа, я думаю, ненадолго. Недра не могут никому не принадлежать, найдётся хозяин. Пнут дерика под зад, да так, что народ и вякнуть не подумает, и эти игры в демократию и народные предприятия тут же закончатся.

Доморощенный экономист-политолог, с дипломом ПТУ за плечами, на миг замолчал, пытаясь раскурить вечно сырой «Космос», и когда ему это удалось, глубоко затянулся и принялся понтовито выпускать дым кольцами, часто моргая ресницами от попадавшего в глаза едкого никотина.

– Про героин откуда знаешь, интересуешься? – я мрачно посмотрел на друга.

– Да ты что, Саня, не знаешь меня, что ли?! Да я всю жизнь эту гадость стороной обходил! – от возмущения Эдик поперхнулся и закашлялся. Наконец вытерев выступившие от кашля слёзы, продолжил: – Так, к слову просто сказал. Сейчас эта фраза популярной стала, ещё не раз услышишь. А вообще марафета в городе много появилось. И кто только эту дрянь к нам возит? Гибнут ведь пацаны. Серёга Меркулов, с которым мы вместе на сварщиков учились, недавно крякнул от передоза. Саня Тюпин под ломками бабку свою убил, когда она ему пенсию на дозу не дала…

– Ладно, мальчики, что вы всё о грустном, – не удержалась Натаха, – жизнь прекрасна. Давайте выпьем за любовь, – и принялась энергично разливать мутную жидкость по стаканам. Наполнив всем, она встала, пьяно икнула и сказала тост:

– За любовь, мои золотые. И чтобы каждая девчонка дождалась своего пацана, – и мелкими глотками принялась поглощать убойный напиток. Наконец, вытянув его до дна, облегчённо выдохнула и полезла ко мне целоваться, шибая вокруг такой ядрёной смесью перегара и дешёвой парфюмерии, что на неё даже мухи не садились.

– Подожди, Наташ, – с трудом уклоняясь от губ не пожалевшей помады Наташки, с досадой произнёс я, – не видишь что ли, с мужиками общаюсь, – и уже тише: – Дойдёт ещё очередь до тебя.

Наталья тут же капризно надула губки и отвернулась. Обиделась, значит. Несколько секунд подумала, достала из кармана пластинку жвачки и принялась энергично её жевать, периодически выдувая солидные такие пузыри.

Ну вот и славно. Помолчи пока, подруга, не мешай мне в гражданскую жизнь входить.

И я развернулся к парням, азартно обсуждавшим прошлую дискотеку в «Горняке», закончившуюся очередной потасовкой с «победовскими», и из которой, как я понял, наши вышли победителями. С минуту послушав хвастливый трёп друзей, который я понимал с пятого на десятое – какие-то незнакомые погоняла, новые хаты, даже менты какие-то нездешние, я снова взял инициативу в свои руки:

– Ну, а пацаны-то как? Почему не рассказываете? Заяц, Филин, Андрюха Крест… Где они, чем занимаются?

– А что Крест? – слово взял одноклассник Серёга Долгих. Зёха. – Крест в поряде. Ветеринаром у нас в совхозе работает. Он ведь закончил сельхозинститут, из которого тебя перед армией выгнали, и теперь ходит по ферме весь из себя деловой такой – в белом халате, с клизмой литра на три. Телят лечит, доярок иногда. Спирт опять же халявный… А ещё он этот, как его… асиниратор, ассимилятор…

– Осеменатор? – услужливо подсказал всезнайка Немцев.

– Точно! – счастливый Зёха хлопнул себя ладонью по колену. И с уважением посмотрел на Фашиста.

– Асси… этот, в общем. Но работа я вам скажу… Тёлок асси… асси… брюхатит, короче. Я раз видал. Перчатка у него, значит, резиновая такая по плечо, он её надевает, берёт в руку фигню, от которой коровы залетают, и суёт её прямо туда. Я думал, весь залезет. А чё, корова вон здоровая какая, а Крест – метр с шапкой. Свободно бы вошёл, – бормотал Серёга, с недоумением взирая на развеселившихся парней.

– Так что не дрейфь, Натаха, – успокоил девушку Фашист, – сама залететь не сможешь, Крест тебя в раз осеменит.

Та в ответ лишь презрительно фыркнула и хлопнула очередным жвачным пузырём. – Ну, а на то, что тебя встретить не пришёл, ты не обижайся, – отсмеявшись, продолжил Эдик. – Девушка у него теперь. Ты Ирку Бородину, училку из Сергиевки, помнишь? Ну так они уже год как встречаются. Дело к свадьбе идёт. Он и живёт там же, в деревне у неё. Свидитесь ещё.

– Ну с Крестом всё понятно. Рад за него. Ирка – хорошая девчонка. А про Зайца с Филином почему молчите? Не темните только.

– Так с этим зоопарком сложнее. Я ведь тебе уже говорил, что всё у нас стало с ног на голову. Тут, значит, смотри какое дело. Гена Жибоедов, ты его должен помнить, он к нам в качалку несколько раз приезжал. Ну, Анаболик, вспомнил?

Я молча кивнул. Конечно, я его помню. Рельефный такой парень, мускулистый. И дерзкий. Мы тогда в зале из-за очереди на брусья чуть не сцепились с ним. Пацаны разняли. Потом мы, конечно, переговорили, разрулили инцидент, так сказать. Помню, даже посмеялись над мелочностью конфликта. Но дружбы между нами не получилось, и больше он в нашем зале не появлялся.

– Ну так вот, – Эдик прикурил очередную сигарету, – Гена этот больше не Анаболик, а откликается на кликуху Болик. Не знаю, кто это придумал, может, он сам, но погоняла эта прижилась, и все его зовут только так. Вот он, с годик назад, собрал вокруг себя пацанов из качалок, тех, кто махача не боится, и доит барыг на рынке. Всех данью обложил, от бабок до ларёчников.

– И что, барыги вот так легко ему деньги отдают? И никто обратку не включил?

– Да вроде было пару случаев, да вот только для борзых торгашей всё там закончилось печально. Больничной койкой и двойными поборами. У коммерсов ведь как – они каждый сам за себя. Бывает, что и между собой дерутся. А тут подходят трое-четверо решительных, спаянных бойцов, способных и морду начистить, и товар попортить, ну, а у барыг очко-то не железное, вот и платят. Так проще и дешевле, да и здоровье дороже.

– А менты что? Неужели не вмешиваются?

– А ментам фиолетово, – скривил губы в усмешке Эдик. – Да и не всё они могут. Статью за вымогательство не написали ещё, спасибо советскому уголовному кодексу. Да и обиженные спекулянты заяву в мусарню не несут – боятся. И по чести сказать, я думаю, что Болик с мусорами делится. Иначе хрен бы он так себя нагло вёл.

– Мы зачем тебе всё это рассказываем, Саня, – заговорил молчавший дотоле Шипил. – Одноклассники твои Слава Заяц и Толик Филин у Болика в команде. Ходят по рынку, дань с торговцев собирают, а вечером в «Парадизе» перед ляльками выделываются. Деньгами сорят и фраеров задирают. Хозяева жизни, мля, – и Серёга презрительно сплюнул себе под ноги.

– Ну а вы что с ними барыг не трясёте? Или слабо? – Я в упор посмотрел Серёге в глаза.

– Ты, Саня, нас на слабо не бери, – братуха не отвёл взгляда, – сам знаешь, через что мы прошли. Слабые бы не выжили.

– Кто ссыт – тот гибнет, – поддакнул совсем захмелевший, и когда успел, Зёха.

– Просто не наше это всё. Понты дешёвые, деньги дурные, из-за которых можно в ящик сыграть, – уже не пьяным голосом, глядя в стол, произнёс Шипилов.

– У Зёхи вон сын скоро родится, я на ГОК недавно устроился. Зарплата хорошая, живи, как говорится, и радуйся. А со шлюхами в шалманах пусть Заяц веселится, если нравится, – и тихо добавил: – Пока не отстрелят.

– Отстрелят, говоришь? – я смерил друга насмешливым взглядом, – что-то я не припомню, чтобы тебя это останавливало, когда мы ехали кошмарить Махновку после того как в тебя там тот придурок из обреза стрелял. Да и «в ящик сыграть» ты не боялся ни тогда, ни в других заварухах. Что же теперь с тобой случилось, друг ты мой дорогой?

– Саня, – насупился Сергей, – мы ведь тогда на стволы и колья шли не ради этих лавешек вонючих, а за честь свою пацанскую бились. Лицо перед друзьями потерять боялись. Этого ведь ни за какие деньги не купишь, – и, перехватив мой смеющийся взгляд, насупился ещё больше. – Да ну тебя, ты и сам всё понимаешь, разводишь меня тут как лоха печального.

– Ладно, друган, не обижайся, не буду больше, – потрепал я Серёгу по плечу, – пошутил я, не бери к сердцу, – и дождавшись ответной улыбки побратима, продолжил: – И что же, Болик со своими весь город держит и никто его осадить не может?

Шипил открыл было рот, чтобы ответить, но договорить ему не дали. Выступившая из кустов тень приблизилась к нам, и я узнал в нежданном госте Борца. Того самого Вовку Борцова, отца моего будущего племянника, ну или племянницы.

Этот поневоле родственник стоял сейчас передо мною и заискивающе улыбался.

– Привет, Саня, с приездом, – наконец, промямлил он и протянул руку.

Я поднялся с насиженного места и, проигнорировав протянутую руку, сплюнул ему под ноги и поинтересовался:

– Да ты, никак, бессмертный, Борец. Чё припёрся, горе ищешь?

– Сань, да ты не психуй. Давай отойдём, поговорим, – улыбка на его лице стала жалкой до тошноты.

– Ну что же, можно и отойти, – и я шагнул в темноту, толкнув Борца плечом.

– Убей его, Саша! – раздался за спиной звонкий голос Наташки, видно посчитавшей, что она уже достаточно наобижалась и пора хоть на ком-нибудь отыграться.

– А что, я бы за сестру любого порвала, – это она уже парням, пытавшимся успокоить дурную девку.

– Далеко ходить не будем, тут все свои. Говори.

На вчерашнего дружка было жалко смотреть. Губы его мелко тряслись, на лбу выступили крупные капли пота, и казалось, что он вот-вот расплачется. Вызванный появлением Борцова гнев куда-то улетучился, и его место прочно заняли брезгливость к этому уроду и жалость к сестре, которую угораздило влюбиться в ничтожество.

– Ну! – поторопил я молчавшего гадёныша.

– Шмель, тут такое дело… я это, в общем… – озноб завладел всем телом Борца. Его трясло, как в лихорадке, и слышно было, как стучат зубы.

– Для тебя, чёрт поганый, я не Шмель, а товарищ Дембель. Уяснил?

– Д-д-д-да.

– Отставить «Да», отвечать по уставу. Попробуем ещё раз. Уяснил?

– Так точно, товарищ Дембель, – выпалил он неожиданно ровным голосом и опять сорвался на истерику: – Саня, ты пойми, я ведь не против. Мать просто… – он споткнулся на полуслове и виновато опустив голову, замолк.

– Да при чём тут мать?! Ты же мужик. Или уже нет? Да подними ты голову, не будь тряпкой.

Я посмотрел на так и не посмевшего взглянуть мне в глаза бывшего приятеля, левой рукой схватил его за волосы и сделал рывок, отчего наши глаза сравнялись, со всей силы пальцами правой хлёстко провёл по его раскрасневшемуся лицу и тут же почувствовал на пальцах сырость от брызнувших на них слёз и соплей.

Брезгливо вытерев руку об рубашку униженного соседа, влепил ему пощёчину и негромко произнёс:

– Пошёл отсюда, слякоть. Возле Томки ещё раз увижу – пеняй на себя. И про ребёнка забудь. Сами воспитаем.

И развернувшись, под разочарованный вздох кровожадной Натахи, я шагнул к столу, где меня поджидали притихшие друзья.

– Молодец, Саня, правильно, что сдержался, не стал калечить этого… – Немцев кивнул в сторону удаляющегося Борца и полез под стол за очередной ёмкостью со «свеклофедрином» – так свою продукцию окрестила юморная самогонщица Валька Дронова.

Недолго там повозившись, Эдик выпрямился, держа в руке извлечённую бутылку, и принялся наполнять стаканы, внимательно следя за тем, чтобы всем вышло поровну. Наконец, покончив с этой важной процедурой, он поднял свой гранёный и снова меня похвалил:

– Молодец, Шмелёк, с него и пощёчины хватит. Не заслужил он большего, – и одним глотком выпил налитое.

– А вообще, не пойму я, что с ним происходит. Борец ведь нормальным парнем был. Не скажу, чтобы шибко смелым, но и сзади не прятался, своих никогда не бросал. А тут стоит, как чушок, и трясётся. На мамку вон кивает. Будто всю жизнь под её юбкой сидеть собрался. А в общем, чужая душа – потёмки, – наставительно произнёс Фашист и закурил.

– Бог с ним, с Борцом. Время всё на свои места расставит, – сказал я, едва отдышавшись после глотка Валькиного самогона. Перестаралась на этот раз Дрониха, спиртомер у неё что ли сломался…

И ещё раз выдохнув, вернулся к прерванному разговору.

– Так что там с Боликовой кодлой, они одни, что ли, городом рулят?

– Ну, как сказать одни… Ты дядю Сашу Мартынова не забыл ещё?

Во даёт! Сам-то понял, что сказал? Как можно про такого человека забыть? Нам, зелёной «шелухе», о нём легенды «старшие» рассказывали ещё задолго до нашего первого привода в милицию. Только я думал, что он завязал уже давно – годков-то ветерану уголовного мира уже порядком. Или нет? Неужели все эти новые веяния и его коснулись, и у старого урки второе дыхание открылось?

– Ну и что там Мартын? – с деланым равнодушием протянул я. – Хочешь сказать опять окаянствует?

– Да это как посмотреть. Сам он, конечно, с кастетом под мостом не сидит. Здоровье уже не то, да и незачем. Есть кому об уважаемом аксакале позаботиться. Бригада у него неслабая подобралась. Не чета этим мальчикам бройлерным, что с Боликом крутятся. Все – урки старой формации, штопорилы со стажем. Коля Колдун, Кучер, Гриша Бес, Коля Калуга… – «нэпманы», которые через «закон» не переступят. Таким барыг щипать западло. И живут они тем, что сами добудут. Но, как и положено добропорядочным гражданам, у себя дома не гадят, а выезжают «работать» подальше от области. По слухам, дальнобойщиков бомбят, магазины, кассы ломают.

Но это всё только слухи. Никто ничего толком не знает. Возвращаются из «командировок» и квасят неделю-другую, как у «честных» бродяг заведено. Потом опять куда-то пропадают. Сам Мартын с ними не катается. Сидит у себя на пруду в Петровке и рамсы разводит. За определённый процент, понятно. К нему много кто обращается. И братва, и барыги, да и простые мужики за помощью приходят. Он ведь авторитет ого-го какого уровня. Таких в Союзе немного было, а в России и подавно. Не вор в законе, конечно, но близко к этому. Мог бы и в столицах осесть, но выбрал нашу глухомань, тут, говорит, спокойнее. Опять же таких соловьёв, как у нас, нигде больше нет. Романтиком наш злодей на старости лет стал, – фыркнул Эдик и, взяв со стола яблоко, принялся громко им хрустеть. Яблоко было урожая прошлого года, с лежалыми боками и червоточиной у самого стебелька, но Немцев, нисколько этим не смущаясь, дожевал его вместе с косточками, выплюнул стебель и продолжил: – Крёстный отец, короче. Дон Мартыноне. Говорят, у него подвязы и в мэрии, и в милиции есть. Ну, как подвязы… Я думаю, просто уважают старика очень. За ум, за прямоту, за порядочность. Вот и обращаются к нему все подряд. Ну и прислушиваются, конечно. Его слово ведь многое значит. Болик перед ним, как болонка перед волкодавом, но Мартын в его дела почти не лезет. Иногда только, когда тот берега совсем терять начинает.

– Головорез тоже с Мартыном?

– Ха! Ты Витька, что ли, не знаешь? Он сам с собой. Как завязал, так один на льдине и сидит. Хотя воровское ему не чуждо и вес среди братвы он имеет. Сам Мартын к нему с уважением относится. А так всё у Виктора Сергеевича по-старому. Недавно только из очередного запоя вышел и опять на свой экскаватор полез – руду стране давать. И как его только на ДСФ держат? Видать, и там он ужасов на начальство нагнал, – усмехнулся друг и пошарил взглядом по столу, чего бы ещё сожрать.

Воображение тут же услужливо нарисовало образ урки, гнущего перед начальством пальцы в синих татуировках и на фене терпеливо поясняющего прорабу, насколько тот, рог тупой, кругом не прав, а вот он, Виктор Беседин, человек ангельского терпения, в последний раз прощает его неразумного.

«Ужасов нагнал», – невольно улыбнулся я. Да Витёк одним своим видом ментов с неустойчивой психикой до диареи доводил, а уж техническая интеллигенция должна сознание терять при первой же его фразе на фене.

Меня, если честно сказать, первое время самого жуть пробирала от вида этого, испещрённого наколками, не старого ещё, жилистого мужичка с жёлтым оскалом рандолевых зубов. И я, перестав слушать что-то бубнящего Эдика, принялся копаться в памяти, пытаясь вытащить из её закоулков тот момент, когда мы впервые встретились с Головорезом.

Виктор был не здешним, и занесла его в наши края не страсть к путешествиям, а обыкновенная алчность и желание забрать карточный долг, проигранный ему во время последней отсидки нашим земляком, мелким воришкой, которого угораздило сесть играть за один стол с блатными. Судьба Витьку Беседина не баловала с самого его рождения и, словно проверяя на прочность, подкидывала ему одно испытание за другим.

– Такую жизнь надо было в карты проиграть, – часто сетовал он, когда во хмелю делился с нами мучившими его воспоминаниями.

Правда, такое случалось нечасто, и знали мы о нём не так уж много. Только то, что он сам по пьяни нам поведал.

Иногда у меня при общении с этим сильным, уверенным в себе мужчиной складывалось странное ощущение того, что он живёт какой-то не своей – чужой жизнью. Наделённый звериной жизнеспособностью и целеустремлённостью, он, при должном воспитании, мог бы достичь в жизни многого, но судьба распорядилась по-своему. Его – трёхлетнего малыша, с двумя братьями-погодками заперла в доме мать-вертихвостка и отправилась развлекаться в компании таких же отбросов, как и она сама. Спасла обречённых на голодную смерть малышей соседская курица, застрявшая в заборе. Пеструшке на выручку явились её хозяева и услышали плач несчастных детей. Мать лишили родительских прав, а братьев определили в детский дом, с которого и начались Витькины «университеты».

Окрепший со временем парнишка в компании собратьев по сиротской доле с успехом «бомбил» прилегающие к приюту дома в поисках съестного и шустрил на местном рынке, обчищая карманы беспечных покупателей. Таланты юного карманника были оценены по достоинству милицией, и он отправился в расположенный на острове Сахалин единственный в Союзе специнтернат (по сути, та же зона) для преступников, не достигших четырнадцатилетия. Первая судимость не заставила себя долго ждать, и через несколько месяцев после выхода из интерната его с распростёртыми объятиями встретила исправительно-трудовая колония для малолеток.

Нет ничего удивительного в том, что юноша, воспитанный на блатной морали, которому всю его короткую жизнь внушали, что на оскорбление нужно отвечать ударом ножа, недолго после освобождения оставался на воле.

Столкнувшись на остановке с пьяным хамом, он без раздумий пустил в ход свой острый, как бритва, тесак, который словно подтаявшее эскимо пробил гортань обидчика и, не останавливаясь, рассёк тому шейные позвонки, фактически отделив голову от туловища.

На лесосеку строгого режима в Архангельской области Витёк приехал с червонцем срока и звонким погонялом «Головорез». Поднаторевший на малолетке в понятиях и знавший иерархию уголовного мира, он не потерялся среди обитателей лагеря, а прочно обосновался в блатном бараке и провёл там все десять лет срока, строго соблюдая воровские законы.

Сразу после освобождения Головорез и не думал завязывать. Он отправился по стране в турне, собирая карточные долги и определяя места для будущей «работы».

Подвела молодого урку любовь. Повстречав однажды на улице Наталью, бывший вор и убийца взглянул ей в глаза, понял, что погиб, и вдруг передумал возвращаться к прошлой жизни. А может, не его эта жизнь и была, а какой-то небесный шулер перемешал спьяну колоду и выкинул Витьку чужие карты.

Нам неведомо, что творилось тогда у него в душе и что толкнуло выйти и сказать сходке: «Я ухожу!» Не знаю, почему, Витёк не рассказывал, а я и не спрашивал, сходка отпустила ренегата, и он осел в нашем городе у своей зазнобы.

Вместе со вчерашними школярами, наплевав на гордость и амбиции, закончил ПТУ и с дипломом экскаваторщика, синея многочисленными татуировками, пришёл устраиваться на работу по специальности. Руководство организации, которую Витёк осчастливил своим вниманием, при виде такого кандидата впало в ступор и поначалу отказало бывшему уголовнику. Но Виктор умеет быть убедительным, и вот уже несколько лет, с перерывами на запои, его персона украшает собою этот славный коллектив.

Так и жил бы себе спокойно Витя Беседин тихой жизнью рабочего человека – любил бы жену да впахивал на производстве, вот только беспокойная душа и врождённая тяга к авантюрам требовали встряски, и Витька прорывало. В такие дни его часто можно было обнаружить в городских притонах или среди пациентов медвытрезвителя.

А Наталья терпеливо ждала, когда душу родного забулдыги перестанут терзать бесы и он опомнится. Пропившись, Витёк каялся, просил прощения у жены и клялся, что это последний раз. На моей памяти этих «последних» не меньше пяти было.

Уже не помню, что нас свело вместе, наверное, кто-то из общих друзей познакомил, только я к Виктору сразу проникся искренним уважением и воспринимал его как старшего брата.

Ведь это он научил меня не пасовать перед трудностями.

«Нормальный пацан не должен менжеваться», – часто любил повторять Витёк. И когда кто-то из нас проявлял слабость или недостаточную, по его мнению, решительность, от презрительных насмешек Головореза не было спасения. Он запросто и кликуху стрёмную мог прилепить, такую, что на людях стыдно показаться. «Лучше сразу удавиться!» – как однажды метко оценил Зёха такое воспитание.

Да и разные неспортивные приёмчики рукопашки, которые помогли ему устоять в многочисленных стычках за место под лагерным солнцем, Витёк нам тоже показывал. На первый взгляд, ничего особенного, сплошной примитив, но в реальной схватке они были столь же эффективны и убийственны, как хорошо отточенный нож.

– …ну и бьют всех подряд. Насквозь помороженные, им никакой закон не писан. Шмель, очнись, ты меня не слышишь, что ли?

– А? Слышу, слышу…

Возмущённый голос Эдика отвлёк меня от воспоминаний и вернул в реальность.

– Ну что, там заморозки?

– Да не заморозки, а отморозки, – рассмеявшись поправил Немцев и, покачав головой, продолжил: – И о чём ты только думаешь? О ней, наверное, – кивнул он в сторону Натахи, которой были видно до фонаря все эти наши разговоры. И не дав встрять тут же встрепенувшейся подруге, он заторопился.

– Ну вот, значит, эти беспредельные рожи ни в одной команде не состоят. Да и кто их к себе возьмёт. Сбиваются в стаи и творят, что хотят. Прохожих на улицах вечерами грабят, пьяных обдирают, девчонок насилуют… Беспредельщики, одним словом. Для них человека изувечить, что тебе высморкаться. Ну и им никто спуска не даёт. Мы таких прессуем с удовольствием, менты с ними не церемонятся, а когда однажды особенно оборзевшая шайка решила барыг на Боликовой поляне подоить, тот дал отмашку, и никто их больше не видел.

– И не увидите, – Заяц раз по пьянке проболтался, – ну туда им и дорога. Да вот только, как говорится, свято место пусто не бывает, и не успеют одних менты посадить, а других Болик схавать, как тут же третьи появляются… И откуда только берутся? Как будто черти их из преисподней выталкивают.

– О, Жека, кыс, кыс, кыс, – и Немец подхватил на руки вспрыгнувшего на лавку крупного рыжего кота.

– Жека, Жека. Красавчик…

От поглаживаний расчувствовавшегося Фашиста кот прикрыл глаза и блаженно замурлыкал.

– Да это же вроде бы Серёги Мухина кот, – присмотревшись, узнал я рыжего.

– Он самый. Жека. Смотри, исхудал как за весну. Кожа да кости. Истрепали тебя бабы, да, Жека? Месяца через два тут много маленьких рыжиков появится. Он столько невест за два месяца окучил! Кошки его любят. Да и кто такому красавцу откажет? Смотри, какие зубы у него.

И Эдик пальцем приподнял верхнюю губу нервно дёрнувшегося кота.

– Видал? Зацени.

– Э-э-э-э… а как это? – я завис на несколько мгновений. Из-под пальца в лунном свете поблёскивал крохотный кусочек жёлтого металла.

– Фикса, что ли?

– Она и есть. Гордость Мухина. Тонкая работа, говорит.

– Да что у вас тут происходит? Дрониха свой самопляс на мухоморах, что ли, настаивать начала? Вот вам башни и посрывало.

– Да нет, – со смехом вмешался Шипил, – на месте башни, и Валька не косячит, а выдаёт чистый сахарный продукт. Просто у Немца на руках сейчас плод пьяной ностальгии, плюс талант несостоявшегося Айболита.

– Да расскажите толком, наконец!

– А что здесь рассказывать… Прошлым летом к Серёге зашёл его дружок, Юртон. Да ты его знаешь, – я согласно кивнул, – ну, откупорили пузырь, другой, потом третий достали… то сё… А Жека, он же любопытный, рядом тёрся. И тут, на его беду, этим алкашам вспомнилось, как у них в ЛТП лошадь, что помои на хозблоке вывозила, сено рандолевыми зубами жевала. Дальше полёт мысли «синяков» своею непредсказуемостью напоминает кривые зигзаги летучей мыши. Там – лошадь с фиксами, тут – Жека, пока ещё без… Идея, родившаяся в пьяном мозгу Мухина, шокировала даже друга Юртона. «Жеке нужна фикса!» И он, Серёга Мухин, готов помочь любимому коту решить эту проблему прямо сейчас. Юртон сказал, что сомневается. Забились на пузырь, и Серёга пошёл собирать инструмент, который по недоразумению ещё не успел пропить. Сборы были недолгими, и, поймав кота, эти идиоты засунули его в валенок и приступили к операции.

– Бедный Жека, натерпелся ты, мой маленький, – сердобольный Шипил почесал кота между ушей, отчего жертва двух психопатов снова довольно заурчал. – Мухин долго потом кота всем показывал и говорил, что в пустующем курятнике стоматполиклинику откроет. Только вот с материалом туго, весь цветмет пропил. Но при желании клиентов можно и крышки от консервных банок использовать.

Я ошарашенно смотрел то на рассказчика, то на кота, то и дело заглядывал ему в розовую пасть, чтобы ещё раз убедиться, что это всё не выдумки, и, наконец, выдавил из себя:

– Во дают. А где Мухин сейчас, дома?

– Ну а где ему ещё быть? Лежит у себя во времянке, с отбитыми почками, ссыт кровью и Валюхиным элексиром лечится.

Серёга почесал счастливому Жеке брюшко и, поймав мой недоумевающий взгляд, продолжил:

– Мухин на прошлой неделе самогон гнал, а тут к нему наш участковый Агафонов заходит.

– Постой, какой Агафонов, а Акимыч где?

– Акимыча на пенсию проводили, а к нам этого лымаря назначили, – терпеливо ответил Шипил. – Ну, заходит, значит, этот чёрт к Мухину, а у того фляга на плите и дух такой по всей хате, хоть похмеляйся. Агафон сам выжрать не дурак, и в тот раз он поддатый был, ну и давай ксивой своей махать и Мухина штрафом стращать, а готовый продукт он в качестве вещдока изымает, мол. Ну слово за слово, хреном по столу, Серёга сначала отбрёхивался кое-как, но, когда мент грабки свои к банке с первачом протянул, не выдержал и вмазал тому пузырём в лобешник. Ну «мусора» взяли Мухина за булки и почки ему в своей козлодёрне опустили. Не посадили только потому, что за него Мартын впрягся. Они ведь когда-то срок вместе на Севере мотали. Ну, Мартынов и поддерживает подельника как может.

Вот такие дела, Саня, без ментовского пригляда мы сейчас живём, значит. Агафонов ещё нескоро после сотрясения оправится. Он, говорят, всю палату в травме заблевал. Но вроде назначили к нам какого-то летёху зелёного, Антоном зовут. На днях должен появиться. Посмотрим, что за гусь.

И тут, как-то разом взглянув на зевавшую Натаху, ребята засобирались по домам. Я не стал их удерживать и, попрощавшись, остался с нетрезвой девицей наедине. Та, отделавшись, наконец, от лишних, потеряла стыд совсем и, прильнув ко мне всеми своими формами, жарко зашептала в ухо:

– Пойдём ко мне, Саша! Я тебя утешу. Всю печаль твою как рукой снимет. Ты же знаешь, как я умею.

Ещё бы мне не знать. Умеет чертовка, что и говорить. Было дело – помогало. Но сегодня что-то не до этого. Хотелось побыстрее принять душ и выспаться на любимом диване. То ли устал за дорогу, то ли слишком много всего навалилось в последние часы, а скорее, всё вместе.

Так что подождёт Наташка со своими ласками, никуда не денется. И встав, я погладил её по щеке и тихонько произнёс:

– Прости, подруга, не сегодня, – развернувшись быстро пошагал к подъезду, не заморачиваясь ненужными объяснениями.

Глава 2

– Шиш-беш! – воскликнул я, когда два кубика с шестью белыми точками на верхних гранях, наконец-то, остановили свой бег по старой доске для нард. Доска эта, испещрённая искусной резьбой, была сотворена когда-то за колючей проволокой лагерным умельцем и подарена мне дружком закадычным Витей Головорезом. С тех пор мы редко когда с нею расставались, и при каждом удобном случае я подбивал друзей, а то и просто знакомых на эту непритязательную игру. Ребята, зная мой азартный характер, соглашались покидать «зарики», и, если позволяло время, мы могли часами не отрываться от доски, следя за крутившимися по ней кубиками и стараясь дать сопернику «марс», а лучше «домашний».

Вот и теперь, благо что времени из-за непогоды, обрушившейся на эту часть Смоленщины, было хоть отбавляй, мы с Игорем Черных засели за игральную доску на раскладном столике у входа в палатку и, мрачно взирая через откинутый полог на уныло моросящий по апрельскому холодный дождик, двигали по доске фишки, тоскливо думая о том, что о поиске на пару дней придётся забыть.

Уроженцы Смоленщины нередко называют свою область мочевым пузырём России из-за обилия осадков, выпадающих здесь весной и осенью. Как правило, движение воды, скопившейся в верхних слоях атмосферы и стремящейся вниз к матери Земле, принимало здесь затяжной характер. Нам ещё повезёт, если завтра распогодится. Вон как небо обложило.

– Вся работа встала, блин, – раздражённо думал я, кидая «зарики». Ни один отряд в поле не вышел. Да и как тут покопаешь? Через десять минут как тюлень мокрый будешь, а сушиться негде. Здесь ведь не квартира с тёплыми батареями. Условия как на боевых. Отправляясь в экспедицию за сотни километров, с собою берём только необходимое. Помимо поискового оборудования и снаряжения минимум продовольствия.

Но мы не жалуемся. Нам хватает. Никто ведь силой сюда не гонит. Палатки не текут, и слава богу. Остальное перемогем. В первый раз, что ли?

Так думали сотни энтузиастов-поисковиков, рискнувших в конце апреля взять отпуска, всеми правдами и неправдами договориться на работе, чтобы под недоумёнными взглядами коллег собраться и приехать сюда, в смоленскую глушь, и найти своего солдата, вырвать его из лап забвения.

«Ей богу, это стоит всяких Канар с Мальдивами», – так считал каждый из нас, кто в эту минуту слушал монотонный шорох капель по нейлону палаток и пытался со своих смартфонов поймать неуловимый интернет в надежде отыскать там утешительный прогноз.

А пока пережидая ненастье и пытаясь отвлечься от невесёлых думок, мы скрадывали время кто как может. Антоха Бондарев которую уже вахту подряд таскал с собою потрёпанную книжку про коварных инопланетян и теперь, листая замусоленные страницы, пытался, наконец-то, её дочитать.

Друг, возлежащий на раскладушке в позе патриция, вещал из своего угла о пресловутой дивизии СС «Дирлевангер», состоявшей, по его словам, сплошь из маньяков и убийц.

Рассказчиком, нужно признать, Андрюха был неплохим, и, делая голосом в нужных местах акценты, то беря высокую тональность, то опускаясь почти до шёпота, он приковал к себе внимание молодых ребят, расположившихся неподалёку и слушавших его, открыв рты.

Лёха Зацепин, всё время нервно ёрзавший на спальнике, то и дело с недоверием переспрашивал рассказчика, перебивая его в самых душераздирающих местах. Но, получив снисходительный ответ, затихал и лишь сопел, внимая Андрею Прекрасноволосому. Так в шутку иногда величал себя Друг, чей череп был абсолютно свободен от волос и поблёскивал свежевыбритой кожей от неяркого света фонаря, закреплённого под сводом палатки.

И тут, потянувшись за выпавшим с доски от неловкого броска кубиком, я заметил, как Курт, воровато оглянувшись, нырнул в палатку с припасами, где помимо прочего хранилось и спиртное. Через минуту в створе палаточного входа появилась сначала довольная физиономия, а затем под холодные струи дождя выбрался и сам почитатель бога Диониса. Поправил на голове сползший капюшон дождевика и, что-то жуя, направился под навес колоть дрова.

– Вот, зараза, третий раз туда уже ныряет, – в сердцах сплюнул я. И уже Ершову:

– Саня, предлагаю повесить капитана Курашова.

Ничего не подозревающий о печальной перспективе Сергей когда-то украшал собою ряды городской милиции и покинул её в звании капитана. Прямо как Д’Артаньян в «Двадцать лет спустя».

– Согласен, – машинально ответил Ёрш, который, не размениваясь на всякие забавы, сосредоточенно вглядывался в экран планшета, изучая трофейные аэрофотоснимки этой местности. Тут же его лицо стало приобретать осмысленное выражение, и он, поняв, что только что утвердил приговор несчастному Курту, оторвался от монитора и ошарашенно посмотрел на меня.

– А за что? – выдавил он из себя.

– Ибо пьёт, собака, – зевнул я и заорал в раскрытый полог:

– Куртик, сынок, иди-ка сюда.

– Иди, иди и вазелин с собою захвати, – поддакнул кровожадный Галушкин, которому надоело вешать лапшу на уши юнцам, и он жаждал новых развлечений.

Курашов, почуявший дыхание полярного лиса, попытался оттянуть неизбежное и, сделав вид, что никак не может справиться с суковатым поленом, принялся усиленно работать топором, лихорадочно соображая, как бы соскочить. Наконец, осознав тщетность этих попыток, оставил полено в покое и, вздохнув, покорно поплёлся в нашу сторону, не обращая внимания на струйки воды, стекающие с капюшона ему на лицо.

Приблизившись, он остановился у входа и стараясь не дышать в мою сторону, спросил:

– Звал, командир?

– Звал, звал, – и я, после очередного удачного броска, двинул фишку в свободную ячейку. – Да ты не стесняйся, заходи, нечего мокнуть. Где тебя потом сушить?

И, постаравшись добавить в голос побольше стали, продолжил:

– Так, Серёга, я сколько раз с тобою по поводу дружбы вашей со змеем зелёным разговаривал?

– Два, нет, три, – Сергей ляпнул первое, что пришло в голову. Никто из отряда уже не помнил, да, если честно, и не считал наши нравоучительные беседы. Велись они на протяжении многих лет с завидной регулярностью и особых последствий для Курашова не имели. Вот и сейчас, заведя этот разговор, я совсем не рассчитывал на то, что любитель пображничать – бывший мент – вдруг покается и резко завяжет с алкоголем. Ведь, по сути, этот взрослый мужик был в своём праве. Да и время для возлияний он выбрал удачно – всё равно работа встала, почему бы не расслабиться и не пропустить стаканчик-другой крепенького.

Я знал, что Серёга не позволил бы себе такое в обычный день, во время активного поиска. Но я знал и то, насколько дурной пример заразителен и во что он может вылиться, если дать слабину хотя бы в малом.

Не сказать, что в отряде алкоголь был под запретом совсем. Вечером, после напряжённого трудового дня, не возбранялось посидеть за бутылочкой у костра и помянуть павших бойцов. Или просто махнуть стопочку с устатку. Причём никто ребятам в рот не заглядывал и выпитые рюмки не считал. Каждый знал, сколько ему употребить, чтобы наутро выпитое не помешало заниматься тем, для чего мы приехали сюда. Один мог и от стопки захмелеть, а другому и от литра было хоть бы хны.

Я прекрасно понимал, что всё это правильно и нормально. Но я также понимал, что и безобидная рюмочка может сыграть роль того самого камешка, сорвавшегося с горы и превратившегося в лавину. Не мог я позволить, чтобы парни, проявив в какую-то минуту слабость, поддавшись искушению, испытывали потом горькое чувство стыда от содеянного. Не мог и всё.

Человек, возложивший на себя обязанности командира, руководителя, не имеет права на ошибку. Он несёт ответственность за всё, что происходит в его подразделении. И ответ он держит прежде всего перед самим собой. Перед своею совестью и честью. Такова уж командирская доля.

Да, командиры, представляя свою организацию, в ситуациях для неё благоприятных принимают на себя благодарности и поощрения, но и спрос с них особый.

Лидер обязан координировать действия своих соратников не только по основным направлениям работы, но и, словно матка в пчелином улье, должен поддерживать устойчивый микроклимат в коллективе, не допуская нарушений баланса, способных разрушить устоявшуюся атмосферу. Своим примером задавать вектор движения организации и сплачивать вокруг себя таких разных, ярко выраженных индивидуалистов, цементируя их своим влиянием и спаивая в монолит.

Только людям целеустремлённым, фанатично преданным своему делу, словно метеориты сгорающим, дано организовать сообщество отличных по воспитанию, жизненному опыту, менталитету, стоящих на разных ступенях социальной лестницы людей, так, чтобы оно не скатывалось вниз, превращаясь в банальную шайку, а двигалось вперёд к чётко поставленным целям. И пройдя через череду испытаний и неудач, отсеяв по ходу движения случайных попутчиков, так и не сумевших перешагнуть через личные амбиции и собственные интересы, выросло бы в единый мощный союз личностей, способный в своём стремлении преодолеть трудности и добиться победы там, где одиночки лишь разведут руками.

Вот и приходится иногда, дабы не допустить даже намёка на трещину в фундаменте с таким трудом выстроенного здания организации, брать на себя роль строгого, но справедливого родителя и заниматься воспитанием не в меру расшалившихся детишек.

И с Куртом этот разговор я затеял лишь с целью вновь напомнить всем о дисциплине и показать, что командир не дремлет, а наоборот, готов по-прежнему направлять и пресекать.

– Шесть, – так же с потолка озвучил я пришедшую на ум цифру. – Шесть раз, Серёга, я с тобою воду в ступе толку. Шесть раз я пытался достучаться, нет, не до мозгов, а до ливера твоего пропитого. Он у тебя чугунный там, что ли? И как только выдерживает.

– Кто чугунный? – не понимающе уставился на меня Курашов.

– Да организм твой! – едва не расхохотался я. – Ты же в него столько отравы влил, что обычный бы уже давно расплавился. Ну да ладно, Бог с ним, с ливером твоим, не о нём сейчас речь. Так вот, шесть раз я с тобою беседы задушевные вёл. Уговаривал – Серёженька, не пей, это плохо. Шесть раз. Сейчас седьмой, и это последний. Допрыгался ты.

– Доигрался хрен на скрипке, очень музыку любил, – флегматично фыркнул из своего угла Галушкин и принялся неторопливо чистить финкой грязь из-под ногтей.

– Да, Сергей, нехорошо, – Саня Ершов, верный друг и единомышленник, с которым мы когда-то и создали наш отряд, на лету раскусил мою затею и сейчас подыгрывал, стараясь нагнать побольше жути на уже порядком перетрухнувшего Курашова.

– Всё, Серёга, завтра Русан домой едет, собирайся, ты с ним уезжаешь. Дома жене будешь нервы мотать, а у меня тут не забегаловка.

– Да за что?! – в отчаянии взвыл вконец расстроенный Курашов и закрутил по сторонам головой, пытаясь найти поддержку у товарищей. Те дипломатично отмалчивались.

– За то! – рявкнул я и, привстав, грохнул кулаком по шаткому столику. Тот печально всхлипнул, но выдержал – устоял. – Забыл ты наши правила, Серёга.

– Арбайтен унд дисциплинен! – опять влез язва Галушкин и тут же вскрикнул, порезавшись финкой – ногтечисткой.

– Да, командир, пацаны…

На Серёгу было жалко смотреть. Нет, не совсем ты, братан, потерянный. Не до конца змей сожрал, мы за тебя ещё поборемся.

– Дождь ведь как из ведра льёт, мы без дела в лагере сидим, – хватаясь за соломинку, выкинул последний аргумент в свою защиту Курашов и понуро замолчал.

– И что, квасить теперь можно?

– Да, Серёга, ты так по пьяни и Родину продашь, – невозмутимо вставил свои пять копеек Олег Курчин, который добыл-таки где-то тюбик с клеем и теперь чинил не вовремя прохудившиеся сапоги.

– Ты присмотрись, командир, Курт с утра опять к хохлам в лагерь бегал. Там и нажрался, – снова оживился неугомонный Галушкин, но под моим свирепым взглядом осёкся и демонстративно отвернулся.

– Ладно, прекращайте трёп, или вы его окончательно во враги народа запишите, – эту трагикомедию пора уже было как-то сворачивать, пока несчастного Курта кондрат не хватил.

– Русан, в твоей лайбе место есть? Возьмёшь алкаша на борт? – обратился я к сердобольному Андрею, зная, что тот обязательно даст шанс выкрутиться горемыке. И не ошибся.

– Да зачем, командир? Серёга ведь нормальный парень. Пусть остаётся. Ну, ошибся немного, с кем не бывает. Но он исправится. Исправишься ведь, Сергей? – как всегда встал на сторону слабого благородный Русанов – Атос.

Курт часто закивал головой и посмотрел на меня преданными глазами, демонстрируя готовность ну вот прямо хоть сейчас смыть с себя позорное клеймо.

– В общем, так, Курт, вопрос о твоей депортации оставляю открытым. Ещё раз повторится – поедешь домой на перекладных. Всех касается, – кивнул я на банку пива под раскладушкой Галушкина. – Устроили тут шалман, понимаешь.

Черных, который и сам находился в сложных отношениях с алкоголем и порой пускался в многодневные запои, смотрел на показательную порку Курта с неодобрением, но благоразумно промолчал и, взяв в руки кубики, продолжил прерванную игру.

Игорь, если и не Бог, то уж точно его первый зам по поиску, виртуозно работающий как глубинником, так и щупом, в нардах был не силён и в трёх случаях из пяти проигрывал мне вчистую. Вот и теперь, беззвучно шевеля губами, подсчитывал ходы и, когда пауза затянулась, наугад двинул фишку, опять просмотрев правильный ход. В предчувствии скорой победы я потянулся и самодовольно произнёс:

– Капец тебе, походу, Чёрненький. «Марс» корячится.

– Ещё не известно, как фишки лягут, – упрямо стиснул зубы Игорь и сделал ход. Да, упорству этого парня можно только позавидовать. Я бы на его месте давно сдался. И потеряв интерес к игре с очевидным результатом, я лениво бросал кубики, стремясь побыстрее закончить уже выигранное сражение, чтобы начать новое. И тут за палаткой раздался характерный для уазиков звук тормозов, хлопнула дверь, заблеял баран, и на пороге нарисовался прощёный Курт со счастливой улыбкой на лице.

– Командир, тут гости к тебе, – выпалил он, и тут же за его спиной раздалось деликатное покашливание, и под свод палатки шагнул Равиль Якупов – старый армейский друг, с которым мы не виделись чёртову уйму времени, пока по счастливому стечению обстоятельств вчера не встретились в его лагере. Бывают в жизни минуты, ради которых стоит жить. Вчерашняя встреча была одной из них.

Равиль, как и я, уже несколько лет возглавлял созданный им же самим поисковый отряд из Казани и часто бывал на Смоленщине. Но мы почему-то до вчерашнего вечера так и не пересеклись нигде. Обидно, блин, столько лет по одним и тем же местам ходили и не встретились. Ну да что теперь сетовать. Слава богу, наши тропы сошлись, и дальше мы пойдём в одной связке, как говорят альпинисты.

– Здорово, братушка, покушаешь? – я встал и обнял побратима.

– Спасибо, не голоден. Чаю, пожалуй, попью, – из вежливости согласился гость. И тут же добавил: – Салам, уважаемые, – коротко поклонился всем присутствующим и, рассмотрев в полумраке палатки уже знакомого ему Галушкина, шагнул к нему и поздоровался за руку.

– Привет, Андрей, чем занимаешься?

– Да изучает, как ногти на ногах растут. Чем ему ещё заниматься? – Тепло, нахлынувшее при виде однополчанина, отступило, и вперёд выбрался неугомонный бес, которого так и раздирало позубоскалить. Ну а объект для язвительных насмешек искать было не нужно – вот он, лежит передо мною на раскладушке и с надменною улыбкой аристократа демонстрирует выдержку и нежелание опускаться до уровня плебея. Моего, то есть уровня. Ну ладно, высоко рождённый ты наш, посмотрим, как надолго тебя хватит.

– Ответственная, надо сказать, процедура, – не унимался бес, – Андрюха на эту тему диссертацию напишет, а может, и не одну. Большой учёный, я бы даже сказал крупный, – и я похлопал по объёмистому чреву Андрея, скрытому под камуфляжной курткой.

Равиль лишь укоризненно посмотрел на меня и, усмехнувшись, шагнул к столу, на котором уже ароматно парила кружка с приготовленным чаем. Согреваясь, татарин обхватил её двумя руками и аккуратно, чтоб не обжечься, принялся отхлёбывать мелкими глотками духовитый напиток. Мазнув по нардам мимолётным взглядом, он с ходу оценил ситуацию и тактично произнёс:

– Я, конечно, извиняюсь, но по-моему чёрным всё.

Чёрными играл Игорь, и он, с досадой крякнув, наконец то, сдался.

– Согласен, – и тут же принялся расставлять фишки по новой.

Помогая Игорьку, я искоса поглядывал на покрытое шрамами, по-азиатски непроницаемое лицо Якупа и гадал, что скрывается за этой невозмутимостью. Вот, зуб даю, этот потомок кочевников чего-то недоговаривает. И только открыл было рот, чтобы спросить его об этом, как Равиль разлепил тонкие губы и выдал:

– День рождения у меня сегодня, Саня. Буду рад вечером видеть вас всех у себя.

– Ох ты шайтан нерусский! – ошеломлённый такой подачей, я вскочил и, перевернув стол с нардами, рванул к другу и стиснул его в объятиях.

– Поздравляю, братишка! Что же ты молчал, чертяка? Мы бы тебе подарок приготовили.

Кружка, которую Якуп держал в руках, не выдержала такого проявления чувств, кипяток из неё выплеснулся на именинника, отчего Равиль зашипел, отстранился и принялся стряхивать с колен жгучую жидкость, не переставая ругаться. Наконец-то, опомнившись, он в последний раз прошёлся по сумасшедшим русским и уже спокойным голосом произнёс:

– Вот вечно с тобою так, Иванов. Как на вулкане. Ты же меня чуть заживо не сварил.

– А хрена ты без подготовки такие вещи сообщаешь? Сам виноват, – парировал я. – Нужно было издалека начинать, с подходцами разными. А ты то молчишь, как истукан, то наотмашь лупишь. Не интеллигентно, в общем, поступаешь. Ну да что с тебя дикого возьмёшь. Постой, а куда это ты нас, всем табуном приглашаешь? У тебя ведь все палатки обычные, туристские. Армейских УСТ-56 я что-то в вашем хозяйстве не заметил. А под небом долго не высидишь, вмиг жабры отрастут. Мы хоть и не неженки, но всё же…

– Не волнуйся, Саня, – улыбнулся старый друг, – всё будет топчик. Два танковых брезента над поляной уже натянуты. Баран вон в уазике, – кивок в сторону машины, – последние минуты доживает. Отбегался. Хватит ему землю топтать, пришла пора собою дружеское застолье украсить. Так что не прощаюсь. Да, и ещё, – обернулся он с порога, – Саша, с презентом не заморачивайтесь. Лучший мне подарок всевышний сделал – я брата встретил. Дороже этого и не придумаешь ничего. Ну, до вечера.

Я задумчиво чесал затылок и, услышав шум мотора отъезжающей машины, окликнул пришедшего в себя и весело болтающего с Другом Курашова.

– Курт, где тот хабар, что вчера подняли?

Ребятам, после нашего ухода, повезло. На последнем сигнале они умудрились зацепить солдатский ремень вермахта с необычным обвесом. Помимо штатного штык-ножа к винтовке Маузер К-98, на широкой полосе полуистлевшей кожи был приторочен ещё и короткий клинок в ножнах. Из сбивчивых рассказов наших орлов у меня так и не сложилось понимание, что это могло быть. Ну что же, посмотрим…

– В тазике. А что? – тут же откликнулся Сергей.

– Неси, определять будем, что вы там откопали.

Через несколько минут Курашов, едва не поскользнувшись у входа, влетел в палатку, держа перед собою пластмассовый таз с водою, в которой отмокала загадочная находка.

Засучив рукав полевой куртки, я немного пошарил по дну и, найдя, поднял над водою искомое. Это действительно был ремень немецкого солдата с двумя клинками. Маузеровский штык крепился характерным подвесом – «жабой». Девайс сей и впрямь напоминал раздавленную лягушку. Но не это бросилось в глаза. Не обращая пока внимания на нестандартный клинок, я поднял поближе к свету скользкую кожу ремня, тут и там покрытую трещинами, готовую разползтись прямо в руках, и первым делом занялся его пряжкой.

И впрямь, ребята отыскали что-то необычное. Пряжка была не цельнолитым изделием из железа или алюминия, как десятки экземпляров, найденных нами за годы поиска, а представляла собою медный прямоугольник с круглой накладкой, в центре которой была отчеканена корона германского кайзера, а по окружности накладки красовался извечный девиз немецких вояк: «Гот мит унс».

– Вот же люди, – усмехнулся я, – сколько бы режимов в стране ни поменялось, а они всё с одним и тем же лозунгом воюют. Что при кайзере, что во время Веймара. Особо, конечно, нацисты отличились. Написали вокруг орла со свастикой «Бог с нами» и погнали советские сёла с бабами да детишками жечь. Что же это за бог такой у них был, раз позволял этим демонам такое вытворять? – катнул я желваки на скулах. – Ну да ладно. То дела Божьи. Нелюди в форме от «Хуго Босс» за своё наверняка уже ответили и жарятся где нибудь в пекле почище крематориев Бухенвальда. А нам бы вот с этой загадкой разобраться. А может, и не всё здесь так таинственно, как кажется на первый взгляд. Ведь не секрет, что некоторые потомки солдат Первой мировой, шедшие на фронт, чтобы отомстить за унижение, нанесённое отцам, носили на себе их ремни, как бы подчёркивая значимость той миссии, которую они возложили на себя.

Прямо как наши молодые уголовники, которые кололи у себя на запястьях абревиатуру «УТРО» – Уйду Тропой Родного Отца, – фыркнул я.

Так, с прягой вроде бы разобрались. Не слишком мудрёный ребус оказался. А что за ножичек у нас тут такой интересный? И я переключился на свесившийся над тазиком на узкой кожаной петле небольшой, словно игрушечный нож с загнутой веточкой упора на гарде. Что-то знакомое. Кажется, я такой уже где-то находил. Ну, точно, в «Кёниге»! Вот и ромбик на накладке рукояти. И я, уже уверенный в своей догадке, на всякий случай потёр заинтересовавшее меня место. Так и есть! На пятачке, очищенном от грязи, блеснул красно-белыми эмалями значок «Гитлерюгенда» с чёрной свастикой в центре.

Всё, пазлы сошлись. Я уже не сомневался, что наша находка когда-то принадлежала выпускнику нацистского инкубатора, явившегося сюда смыть позор батькиного поражения. И пустить кровь «унтерменшам» этот ослеплённый геббельсовской пропагандой «ребёнок Гитлера» собирался непременно своею церемониальной зубочисткой. Да так, похоже, и остался он лежать неподалёку от своего арсенала.

– Курт, – обратился я к держащему над тазом фашистскую амуницию Сергею, – а самого «интуриста» нашли?

– Не успели. Мы и это-то «назвонили», когда уже смеркалось. Не стали заморачиваться. А что, надо было? Я точку в навигатор забил, можно и поднять «гансика».

– Правильные вы слова говорите, товарищ Сергей. Мудрые, – похвалил я Курашова, – Поднять-то можно, только вот нужно ли? – задумался я.

– Вермахт – армия сувениров, – тут же оживился Галушкин и даже привстал на своей раскладушке, сделав стойку словно борзая, почуявшая дичь.

Андрюха был не жаден и «копониной» сроду не торговал. Просто он, в силу своей творческой натуры, помимо поиска занимался ещё и военной реконструкцией, выступая на «пострелушках» как в роли бойца Красной армии, так и в амплуа гитлеровского гренадёра. Увлечение это было дорогостоящим, да и покупали реконструкторы на своих сайтах в основном «фуфло», то есть новоделы. Собрать оригинальную экипировку было давней мечтой Друга. То-то он так возбудился, заслышав о возможности пополнить свои закрома.

– Обойдёшься, мародёр, – одёрнул я Андрея, вертя в руках уже снятый с ремня кортик и пробуя извлечь его из ножен.

– Чёй-то сразу мародёр, – насупился Галушкин, – все так делают и не парятся. Гансам-то уже всё равно, так зачем добру пропадать.

– Все да не все, – продолжал бороться я с непокорной железякой, прикипевшей вместе с грязью к ножнам и ни за что не желающей их покидать. – Забыл ты, что ли, Толика Морозова, или про Дядю Колю напомнить?

– Ничего я не забыл и мужиков этих уважаю. Да вот сколько таких Морозовых с Дядями Колями? Раз, два и обчёлся. А многие наши братья не брезгуют продавать хахаряшки из рейха, потому что в экспедициях жрать что-то надо и машину из ручья не заправишь. А из семейного бюджета много не натаскаешь, он и так дырявый, бюджет этот, – выпалил Андрюха и вперил в меня упрямый исподлобья взгляд.

Да, братишка, всё правильно, народ в эти дебри съезжается небогатый. Людям, посвятившим себя поиску утраченных судеб, перед каждой экспедицией приходится искать кого-то, кто мог бы материально поддержать поисковиков в их подвиге на грани самоотречения, понимая, что вложенные капиталы не принесут ему барышей.

Но таких идеалистов во все времена было немного, а в нашу эпоху «рыночных отношений», когда жажда наживы ставится во главу человеческих качеств, и подавно. Вот и вынуждены энтузиасты, вершащие благое дело, делить свои доходы между семьёй и чувством долга, зовущего нас туда, где среди болотных кочек и рваных незатянувшихся ран от воронок лежат останки святых воинов, принявших смерть во имя жизни. Нашей с вами жизни!

Потому, чтобы хоть как-то наскрести денег на дорогу, и снабжают ребята барахолки столь милыми для некоторых коллекционеров безделушками. Что поделаешь – рынок, мать его так!

Но есть среди нас люди, которые считают, что фашистам нет прощения и они должны отвечать за свои злодеяния даже после смерти.

Толик Морозов, например, не даёт немцам шанса обрести покой, а наоборот, обнаружив останки гитлеровца, забирает с собою все металлические предметы, бывшие при нём, и, запаковав немца в целлофановый пакет, закапывает как можно глубже назад в землю, чтобы их больше никто и никогда не нашёл. Для своих фрау и киндеров эти бравые зольдеры так навсегда и останутся сгинувшими где-то на просторах загадочной России.

Дядя Коля – поисковик из десногорской «Высоты», когда понимает, что наткнулся на останки захватчика, просто ровняет с землёю раскоп и уходит, не обращая внимания на приятные находки, которые могли бы быть на трупе врага.

– Воняет от них, – неохотно объясняет он свою позицию недоумённым товарищам.

Движут такими людьми ненависть и жажда мести за замученных в застенках гестапо и заживо сгоревших в деревенском клубе родичей, с которыми им не суждено было встретиться в этой жизни. Впитав в себя из рассказов своих дедов-фронтовиков, которые в ту минуту, когда сгорали их близкие, как и пристало воинам, бились с врагом на передовой, отвращение к «сверхчеловекам», способным хладнокровно расправляться с беззащитными людьми, парни решили для себя, что лютые души убийц и садистов не заслуживают снисхождения. Их преступлениям нет срока давности.

– В общем так, Друг, – я, устав возиться с упрямым кортиком, постучал им по принесённому Куртом полену и, потянув, извлёк из ножен потемневший в бурых потёках клинок с вытравленным прописными буквами девизом: «Blut und Ehre».

– Вот, гансики, нигде без понтов обойтись не могут, – и, налюбовавшись холодняком, к которому, признаться, имел слабость, я отложил в сторону изделие мастеров из Золингена и обернулся к навострившему уши Андрею.

– К концу Вахты представители Народного Союза Германии приедут. «Туриста», если поднимем, им передадим до кучи к тем, что дядя Миша нашёл. Передадим вместе с медальоном, – я внимательно посмотрел на опустившего глаза Друга, – остальное, что с ним будет, в музее у себя выставим. Благо у нас одна из витрин по вермахту наполовину пустая стоит.

В самом начале нашего пути, когда отряд только вставал на ноги, нам посчастливилось обрести мощного союзника и соратника в лице директора одного из ведущих предприятий города, который совсем недавно принял бразды руководства комбинатом. Никогда не забуду слова, сказанные им при первом знакомстве.

Мы с Юркой Генералом явились в кабинет нового управляющего с целью обозначить себя и, ни на что особо не надеясь, принялись рассказывать о себе и о нашей работе, волнуясь и то и дело сбиваясь с мысли. Сергей Сергеевич вежливо выслушал наш рассказ, и когда мы закончили, тепло улыбнулся и просто по-мужски, без реверансов произнёс:

– Ребята, вы что думаете, если я из Сибири, так что такое война – не знаю? У меня оба деда воевали. Я помню их муки от открывшихся ран, – Сергей Сергевич прикрыл ладонью глаза, что-то пряча от нас. И, помолчав минуту, продолжил: – Вы делаете великое дело. Конечно, я буду вам помогать.

Тогда мы ещё не знали, что слова нового руководителя никогда не расходятся с делом, и не восприняли их всерьёз. Ну, сказал и сказал. Мало ли кто нам что обещал и тут же забывал об этом.

Но не на того напали. Шеф включился в процесс развития организации с такой энергией и щедростью, что нам порою становилось неловко перед другими поисковиками, не имеющими такой поддержки.

– Да, Сергеич, – в душе шевельнулось чувство благодарности другу и покровителю, отношение к которому из чисто делового давно превратилось в нечто по-человечески тёплое. – Это ведь только благодаря тебе мы не стоим на грани выживания, а имеем возможность не опускаться до тривиальной торговли артефактами, и пополнять ими наш собственный музей, делая экспозицию, размещённую в нём, всё более интересной.

Я оторвался от размышлений, снова посмотрел на Друга и с нажимом спросил:

– Ты меня понял?

– Да понял я, понял, – обиженно надулся Галушкин. – Что ты тут меня перед ребятами позоришь? Как будто я вам троюродный.

– Ладно, Друг, проехали. Это я так, на всякий случай, чтобы бесы тебя на нехорошее не подбили, – и снова принялся рассматривать антикварное оружие.

– Ох, кинжал хоро-о-ош! – раздался с порога надтреснутый спросонья голос выспавшегося в своей берлоге и наконец явившегося миру Генерала.

– Хорош. Только это не кинжал, а кортик, – поправил я своего заместителя и повертев ножом и так и эдак, провёл по гладкому боку пальцем, размазывая грязь. – Немного почистить – и можно под стекло.

– Да какая разница? Хоть как ты его назови, а вещица знатная. И под стекло его не надо. У нас ведь есть такой, нам что, их солить? Слушай, Саня, а давай его Якупу твоему подарим? Он будет рад. А то негоже на день рождения побратима без подарка являться. Не по-русски это как-то.

Мудрый Генерал уже, оказывается, был в курсе последних событий (и как ему это удаётся?) и по привычке организацию протокольной части торжества взял на себя.

– Прямо дипломат, блин, – фыркнул я.

– Все согласны? – Если честно, то мысль подарить кортик другу посетила меня ещё до прихода Юрки. Но что скажет стая? Но когда я взглянул на одинаково недоумённые лица парней, у меня засосало под ложечкой, а на сердце сразу стало тепло и спокойно. С такими друзьями можно хоть в огонь, хоть в воду, хоть к чёрту на рога…

Смерив меня тяжёлым взглядом, общее мнение о моей недалёкости выразил обычно сдержанный Ершов. Он ещё раз посмотрел мне в глаза и, кипя от негодования, спросил:

– Саня, ты чё буровишь? Ты нас сколько лет знаешь, мы тебе что, индейцы какие-нибудь, у которых вместо души хрен да перья? Как ты, вообще, можешь в нас сомневаться?

Господи, как стыдно… Парни… Да я… Да вы… Комок сдавил горло, и дышать стало непросто.

– Спасибо, мужики, – с трудом выдавил я, и тут же неугомонный бес пришёл на помощь.

– Друг, а ты как, не против? – не смог отказать себе в удовольствии поиздеваться над «прекрасноволосым» Андреем.

– Нет, ну что это такое? Друг, ты меня со свету сегодня сжить собрался? Сколько можно цеплять, хватит уже, а? – и Андрюха состряпал физиономию, должную выразить всю глубину негодования и обиду души, истерзанной незаживающими ранами от моих грязных инсинуаций. Но как всегда Друг перестарался с лицедейством, и, не выдержав, я расхохотался.

– Согласен, значит?

– Да согласен, я согласен. Монетку только слупить с татарина своего не забудь.

– Без сопливых скользко. Раз согласен, тащи сюда свою зубную щётку, клинок почистим. Да не умирай ты, я знаю, у тебя в запасе ещё одна есть.

…Пьём за яростных, за непохожих,

За презревших грошевой уют.

Вьётся по ветру весёлый Роджер,

Люди Флинта гимн морям поют.

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза —

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…[18]

Допев любимую песню, Равиль ещё раз пробежал пальцами по струнам, выщипывая лирические ноты, и, наконец, отложив в сторону гитару, принялся в который уже раз рассматривать подаренный нами клинок. Его по-азиатски маловыразительное лицо в отблесках пламени близкого костра, в сопровождении ночных теней приобрело загадочно хищный облик. Словно сквозь толщу веков сюда, в смоленские леса XXI века, прорвался древний ордынский воин и сейчас, прищурив от удовольствия и без того узкие глаза, любуется на творение тевтонских мастеров.

Разгоняя морок, ухнула сова, и я, чтобы окончательно развеять дурман, покрутил головой и, нагло улыбаясь, огорошил друга:

– Монетку давай, однако.

Татарин оторвал взгляд от завораживающего в свете костра клинка и с недоумением посмотрел на меня. Окончательно стряхнув с себя магию стали, он просветлел лицом и, улыбаясь, полез в карман, бормоча себе под нос что-то про диких русских, у которых всё через одно место и непонятно, когда они дарят, а когда продают.

Наконец, порывшись в карманах и найдя искомое, он щелчком большого пальца выстрелил над костром монету, которую я ловко выхватил над пламенем и, обняв побратима, уселся рядом с ним на поваленное бревно и принялся молча созерцать древнюю стихию огня, в её мирной ипостаси.

Ребята-поисковики, сидевшие неподалёку, сообразив, что сольное выступление татарского барда на сегодня закончилось, но вечер-то продолжается, принялись развлекать себя сами. Благо, что и природа неожиданно сжалилась над отсыревшими людьми и развернулась к нам лицом. Хляби небесные, наконец-то, запахнулись, и только капли, срывающиеся с веток, напоминали о гулявшем здесь недавно ненастье.

Курт, устав он навязчивого интереса Галушкина, который пытался выяснить, сколько Серёга обезвредил рецидивистов, будучи сотрудником силового ведомства, в сердцах плюнул, в пятый раз объясняя нетрезвому другу, что он бандитов не ловил, а всего лишь мирно выдавал паспорта. Друг не верил, просил не скрывать от него ничего и клялся, что он могила и тайна умрёт вместе с ним.

Наконец, Серёга, доведённый до точки, выдал что-то на русском матерном, махнул стакан, сел подальше от назойливого Друга, взял в руки гитару и принялся тревожить струны, негромко напевая себе под нос:

Опасна поисковая тропа,

В тумане горизонт ещё не близкий,

Но там, где глину я с тобой копал,

За нами вырастают обелиски.

Полвека, как от нас ушла война,

И всё ж целы в земле ещё патроны,

Погибшим возвращают имена

Прочитанные нами медальоны.

Дай Бог удачи поисковикам,

Находок, орденов,

Монет старинных,

Но скольких похоронили мы там

Сегодня подорвавшихся на минах.[19]

Равиль до сей минуты сидевший неподвижно, отрешённо взирая на чёртика, плясавшего в пламени костра, вдруг повернул ко мне своё изрытое шрамами лицо и неожиданно спросил:

– Так кто у тебя, Саня, племянник или племянница? А то ты так и не рассказал в прошлый раз.

Благостное настроение от царившей вокруг идиллии поблекло, было задремавшая память встрепенулась и словно на тройке вороных начала свой разбег, увлекая меня снова туда – в девяностые.

– Племянница, Равиль. Девку сестра родила. Мариной назвали. Хорошая девушка выросла. Она и сама уже мать двоих детей. Так что дед я теперь. Дважды. Вот так вот, брат, время летит, а кажется только вчера было.

Я задумчиво посмотрел вверх. Туда, где над кронами деревьев, среди непроглядной темени неба, словно угольки горели пока ещё редкие звёзды.

– А отец её, как его… Борец кажется… Что, так и не признал ребёнка?

– Погиб он вскорости, – вздохнул я.

Равиль посмотрел на меня каким-то странным взглядом и даже немного отодвинулся.

– Ты что, братан, думаешь, это я его тогда? – грустно усмехнулся. – Выбрось из головы. Кто я такой, чтобы приговоры выносить. Над нами всеми один Судья. Он и решает, кому жить, а чей срок уже закончился.

Я перекрестился, а татарин возвёл очи к небу и что-то забормотал. Из потревоженной памяти, как из коробки циркового иллюзиониста, один за другим стали появляться забытые образы и события, теребя вдруг занывшую душу.

– Борец окочурился в каком-то притоне через год после рождения дочери. Алкаши, с которыми Вовка пил в тот раз, обнаружили его труп с пробитой головой только утром, когда сами хоть что-то соображать начали. Никто из них ничего не помнил. И что это было – убийство или несчастный случай – так и осталось загадкой. Менты не стали заморачиваться и по-тихому дело прекратили. Был пацан – нет пацана. А ему ведь только 22 стукнуло.

Я снова посмотрел на звёзды и задумался. История Вовки Борцова, по сути, всего лишь маленький эпизод в калейдоскопе загубленных судеб. Щепка, отлетевшая, когда рубили лес. А лесом этим был русский народ. Вернее сказать, самая беззащитная в своей открытости его часть – молодёжь. По нам был нанесён мощный идеологический удар, противопоставить которому было нечего. Советские люди конца 1980-х, начала 1990-х в своей искренности и доверчивости сравнимы с малыми детьми, обмануть которых взрослым циничным негодяям не составило труда.

Миллионы юношей и девушек, оказавшись без нравственной опоры, лишённые идеалов, остались один на один с культом силы и стяжательства. В государстве, где неожиданно возобладал принцип «Человек человеку – волк», молодые люди, воспитанные на примерах братства и самопожертвования, оказались словно брошенными в реку с крокодилами под снисходительное напутствие: «Выплывешь – молодец, не выплывешь, – ну и хрен с тобой!»

Выплыть смог не каждый. Ох, далеко не каждый. Меня ведь до сих пор в дрожь бросает, когда шагаю по тропинкам городского кладбища. Там же через одного – мои ровесники лежат. Со многими я дружил. И вот они ушли, не выстояв под натиском обрушившихся на них испытаний. Кого-то погубили алкоголь с наркотиками, кто-то погиб в перестрелке за чужие интересы, а кто-то, сдавшись, наложил на себя руки.

Иногда нет-нет да и мелькнёт мысль: «А ведь и я мог бы здесь лежать, среди одноклассников». Мог бы, если бы не деды-ветераны. Эх, деды… Степан Иванович… Николай Петрович…

Ведь это вы, словно маяк среди разгулявшейся стихии, стали мне ориентиром, помогли разобраться в том винегрете, что творился у нас в головах, и выстоять. Это вы научили меня бороться и побеждать. И сейчас вы – фронтовики, и живые, и мёртвые, словно путеводная звезда, примером своей жизни и смерти помогаете нам разобраться в перипетиях жизни и найти выход даже там, где, на первый взгляд, его нет.

Тяжкий вздох Якупа (выходит, это я вслух тут философствовал) вернул меня из печальных размышлений, и я опять взглянул на небо. Где-то в созвездии Малой Медведицы одна из звёздочек вдруг засияла особенно ярко и, то пропадая за набегавшими тучками, то снова выглядывая, принялась будто подмигивать мне.

– Дед, – выдохнул я, – дед Степан. – И счастливая улыбка заблуждала на моём лице.

– Эх, деды, как вам там, у Бога? Дед Степан, наверное, на арфе сейчас наяривает, а Николай Петрович лютню небось освоил.

Смешок вырвался из моей груди, когда перед глазами, словно наяву, предстало лицо старого колхозника, пытающегося своими заскорузлыми пальцами извлечь хотя бы один звук из хрупкого инструмента.

И я снова посмотрел на мерцающую звезду.

Глава 3

– О-о-о-о, какие люди! Слева лес, справа бес, посреди Головорез! Здорово, бродяга! Чёй-то ты тут волочишься спозаранку? Не спится, что ли?

Стремглав вылетев из подъезда, я едва не сбил старого приятеля, по въевшейся с лагерных времён привычке сидевшего у лавочки на корточках и курившего в кулак что-то ароматное.

Бывший урка вальяжно опустил бычок в урну, рывком встал на ноги и в улыбке обнажил ряд жёлтых рандолевых зубов. Рад, значит.

– Здорово, морда автоматная. Отслужил никак?

И Витёк, обняв меня за плечи, привлёк к себе, обдав терпким табачным перегаром.

– С возвращением! А тут такое творится! Тебе дружки твои уже, наверное, поведали?

– Да, малость рассказали. Весело вы тут живёте!

– Ничего, оботрёшься, сам так заживёшь. Я вот помню, когда последний раз откинулся…

И тут его взгляд упал на мою правую кисть, где сиротливо скрючился многострадальный мизинец.

– А эт чё такое? – он ухватил цепкими пальцами рукав фланки и поднял руку, демонстрируя курам, мирно разгуливающим неподалёку, мой позор.

– Опять дрочильниками махал? Ну и на фига? Ты же не торпеда бестолковая. Сколько тебя учить можно – мойкой[20] нужно работать, моечкой. Чик – и всё. Я ведь тебе показывал.

– Ты что, Витёк, обалдел? Какая на хрен мойка? Я ведь в армии служил, Родину защищал, а не срок в зоне под Воркутой мотал. Вы всё перепутали, Виктор!

И я снисходительно посмотрел на друга. В ответ тот высморкался, вытер пальцы об ещё невысокую редкую траву и, сплюнув сквозь зубы, процедил:

– Ну-ну, слыхали мы тут кое-что про твою службу, защитничек. И как ты чуть на срок не уехал – тоже слыхали.

– Так не уехал же, – засмеялся я, – а если бы уехал, вот там твои уроки и пригодились бы. Колись, чего ты тут с ранья забыл? Меня, что ли, дожидался?

– Да нужен ты мне больно, – беззлобно проворчал Витёк и пожал плечами: – Голубей кормить приехал. Голубь – птица благородная, ей без присмотра никак.

Под моим недоумённым взглядом Виктор извлёк из кармана самокрутку, раскурил и продолжил, обдав меня сладковатым дымом.

– Калуга пьёт уже неделю, вот я за его «чубатыми» и присматриваю.

– Постой, а разве Калуги голубятник? Что-то я не слышал за него ничего такого.

Этого авторитетного жулика я знал плохо. Вернее, совсем не знал. Так, видел пару раз, когда он в компании подельников распивал червивку у нас на детской площадке. Он появлялся будто ниоткуда и также внезапно исчезал на несколько лет. Во время его последнего визита мне было, дай бог, лет двенадцать, и подробностей его бурной биографии я, по понятным причинам, не знал.

Слышал, что есть на белом свете такой вор – дерзкий и удачливый. Но чтобы он ещё и с голубями возился…

– Да ты что?! – задохнулся от возмущения Головорез. – Они с Макухой даже в Алёховской зоне до пятидесяти пар «якобинцев» держали. Тамошний хозяин был сам любитель этого дела и на причуды «тяжеловесов» смотрел сквозь пальцы, лишь бы порядок в зоне держался.

– Погоди, гости к тебе, походу, – Витёк показал головой мне за спину и снова высморкался.

Я обернулся и увидел, как во двор, притормаживая на выбоинах, въезжает восьмёрка цвета «мокрый асфальт», длинная антенна которой была понтовито завернута через крышу от капота аж до багажника.

– Чье это «зубило»? – спросил я, с интересом наблюдая, как гордость советского автопрома справляется с нашей «полосой препятствий».

– Дружок твой Славик Зайцев явился, – буркнул Витёк и снова задымил своей самокруткой.

– Наверняка по мою душу. Да, быстро у нас радио работает, – хмыкнул я и покосился на Беседина: – А что ты такое куришь сладкое? Либо тростник сахарный где-то надыбал?

– Балбес ты, Шмель. Это элитная «Вирджиния». Сам сажаю, сам курю. С большим трудом семена добыл, – гордо приосанившись, промолвил новоявленный мичуринец и тут же перевёл стрелки: – А, кстати, почему тебя Шмелём зовут?

– Это потому, что я разю, как оса.

Дурачась, я присел и выстрелил правой, обозначая удар по Витькиной печени. Не моргнув глазом, убивец затянулся и, выпустив дым мне в лицо, небрежно бросил:

– Это потому, что ты жужжишь, как пчела глупая. А чёй-то Зайчик твой такой пугливый стал или скромный? Видишь, стесняется подойти, – кивнул он в сторону «восьмёрки», остановившейся у второго подъезда.

И как бы услышав наш разговор, громыхая на всю округу несущимися из колонок стереосистемы звуками шансона, машина тронулась с места и остановилась перед нами, едва не задавив перепуганную курицу.

Дверь приземистой «тачки» распахнулась, и под ударившие с новой силой из салона аккорды Гарика Кричевского на свет явилась нога, обутая в добротная кроссовка и укрытая штаниной спортивного покроя с тремя адидасовскими полосками.

Остальные части организма не заставили себя долго ждать, и окружившие машину куры имели счастье лицезреть явившего себя миру Вячеслава Зайцева. Только не подумайте, что в наш двор на окраине заурядного городка прикатил сам знаменитый кутюрье, великий и великолепный.

Нет, мой школьный приятель и всегдашний подельник обладал внешностью впечатляющей и при росте метр девяносто три и весе центнер с гаком одним видом отбивал у нестойких оппонентов желание спорить. Но всё-таки до титула «Великий» он не дотягивал. Была в его характере чёрточка, хорошо заметная людям понимающим, благодаря которой Славик никогда не стремился в лидеры, а очень уютно себя чувствовал в роли ведомого.

Вот и сейчас почти двухметровый Заяц, облачённый согласно бандитской моде в фирменные спортивные штаны и майку, поверх которой на толстенькой такой золотой цепочке поблёскивал в утренних лучах массивный медальон из того же жёлтого металла, несмело улыбнулся урке с рандолевыми зубами и протянул руку.

Головорез неохотно пожал протянутую ему «клешню» со здоровенной «гайкой» на безымянном пальце. Физиономия у бывшего каторжанина при этом была такая, будто он червивое яблоко надкусил.

«Интересно девки пляшут», – думал я, наблюдая за этой парой. Витёк и раньше Зайца недолюбливал, понторезом называл, но тут явно что-то посерьёзней. Где-то чёрная кошка между ними пробежала. Жирная такая кошка.

Тем временем Виктор освободил ладонь из захвата бугая, демонстративно вытер её о штанину и отвернулся. Заяц облегчённо выдохнул и, как будто не замечая жеста Витька, перевёл внимание на меня и, словно только что увидел, заорал басом:

– Шмель, братуха! С приездом, в натуре! А я из кабака ночного домой щас еду, а навстречу Зёха на работу идёт. Ну, я остановился поздороваться, а он мне и говорит, что так, мол, и так, Шмель на дембель прибыл и к деду с утра ехать собирается. Ну я сразу и к тебе. Давай доброшу, на ракете моей быстро долетим.

И улыбаясь во весь рот, словно мальчишка, он с любовью провёл ладонью по крылу модной «тачки». Сейчас передо мною стоял не отмороженный бандос, увешанный словно ёлка блестящей «голдой», а тот самый Славка Заяц, одноклассник, с которым мы спёрли журнал в учительской и, запершись в туалете, пытались переделать двойки по химии на что-нибудь приемлемое. Волна нежности к закадычному корешку захлестнула душу, комок подкатил к горлу…

– Ну ладно, Шмелёк, почапал я, мне ещё птах кормить. Увидимся. – Головорез зашёлся в надсадном кашле заядлого курильщика и, пожелав на прощание удачи, двинул в сторону сараев, где над кронами деревьев виднелась крыша голубятни с антенной.

– Ну так что, Саня? – прогудел над ухом Заяц, возвращая меня в реальность. – Погнали?

– Да как-то… – замялся я, – туда ведь сотня вёрст с крючком, а ты ночь не спал, навернёмся где-нибудь.

– Да ты чё, Санёк, – подбоченился Славка, – было дело я по трое суток из-за руля не вылезал и ничего – жив-здоров, как видишь. Поехали. На фига тебе по автобусам скакать? День на дорогу потеряешь, а со мною – полтора часа, и ты обнимаешь деда. Я тебе музычку нормальную поставлю, чтобы по дороге скучно не было.

– Ну, погнали, – сдался я и, придерживая бескозырку рукой, втиснулся в тесное нутро легковушки.

Славик повернул ключ зажигания и, дождавшись, когда двигатель «восьмёрки» мерно заурчал, с бесшабашной удалью газанул так, что из-под видавших виды баллонов пулемётной очередью брызнул гравий, грозя покалечить любопытных несушек. Ещё раз, для форсу, юзанул колёсами, и, оставляя за собой чёрный след горелой резины, машина покатила вдоль родимой трёхэтажки.

– Сейчас, Саня, выедем на трассу, и ты узнаешь, что такое скорость, – Заяц весело подмигнул и потянулся к магнитоле, чтобы добавить децибелы в и без того ревущие динамики.

– Погоди, – остановил я друга, – успеешь ещё оглохнуть. Ты лучше расскажи, за что Головорез на тебя вызверился. Он ведь раньше себя так с тобою не вёл. Подтрунивал, это да, это было, но всё по-дружески, без обид. А тут как будто ты ему соли на хрен насыпал, а то ещё чего похуже.

– Заметил, значит. Ну да, ты же у нас глазастый. Всегда с головой был. И как тебя только из института выгнали? Загнётся без тебя сельское хозяйство.

– Ты мне зубы не заговаривай. Ладом рассказывай.

– А что тут рассказывать? – Славик сплюнул в открытую форточку. – Ты ведь поди знаешь уже, какие у нас расклады?

– Да, поведали пацаны вчера кое-что. Но Витёк-то чего на тебя дуру гонит?

– Да всё того же. Мы ведь с Филином в команде Болика мотаемся. Лохов стрижём, «лаве» своё с барыг имеем… А Витёк по старым понятиям живёт, к «синим» у него душа лежит.

– Погоди, мне ребята сказали, что Головорез сам по себе, никуда не лезет. На работе план даёт и Наташку свою любит.

– Так-то оно так, но ты ведь сам прекрасно знаешь, кто такой Витя Беседин и за что погоняло своё громкое получил. Да что там говорить, сколько волка не корми… «Физкультурниками» нас обзывает и говорит, что всей Боликовой компании место под нарами обеспечено.

– Так спросите с него. Пусть за базар ответит. Или очко жмёт? – я внимательно посмотрел на приятеля.

– Да ничего у нас не жмёт, можно и спросить. Только резни не хочется. У нас ведь не Чикаго. За Витька вся Мартынова братва сто пудов подпишется. И то, что Головорез не при делах, роли не играет. Они до сих пор кенты – не разлей вода. Вон ведь не поленился в такую рань птиц Коли Калуги кормить, пока тот в угаре по «малинам» валяется. Погоди, а это что? Едрить – колотить….

Славик ударил по тормозам, и не пристёгнутый ремнями, я резко спикировал, едва не высадив головой лобовое стекло.

Советский триплекс устоял, чего не скажешь о моей бедной головушке.

– Ты что делаешь, падла? – простонал я, ощупывая пальцами лоб и чувствуя, как там наливается здоровенная шишка.

– Вот дебил, блин, – только и выдавил из себя Зайцев, уставившись в одну точку перед собою, – что творит, урод.

Я невольно посмотрел на то, что так шокировало Зайца, и замер, не поверив глазам. Боль куда-то ушла, и даже шишка под пальцами расти перестала. Сразу на выезде из нашей улицы, прямо у федеральной трассы, расположилась закусочная, модно именуемая «Бистро “От Зари до зари”». Заведение сие открыли на бюджетные деньги, и оно было призвано пополнять городскую казну за счёт водителей и пассажиров автомобилей, проезжающих по трассе.

Вчера ребята как-то вскользь упомянули об этом новшестве, а я не придал значения. Ну, открыли и открыли. А сейчас мы с одноклассником, ошеломлённые, смотрели на происходящее и не верили глазам. У входа в забегаловку с респектабельным названием развернулось представление, которому позавидовал бы любой цирк.

По ступеням бистро, выполненным из полированной мраморной крошки, внутрь пытался проникнуть пьяный до изумления всадник на перепуганной неказистой лошадке. На скользкой поверхности копыта несчастного животного неумолимо разъезжались, и кобыла, не в силах продвинуться ещё хотя бы на шаг-то и дело пятилась назад, пытаясь вырваться из этого кошмара и сбросить едва держащегося на её спине мучителя. Но, понукаемая упрямой рукой жестокого наездника, принимая удары коваными каблуками по брюху, лошадь покорялась и повторяла попытки взобраться на ступени. Из её глаз катились крупные слёзы, а из порванного железными удилами рта на блестящий мрамор падала кровавая пена.

Решивший повеселиться забулдыга, намертво вцепившийся левой рукой в поводья, громко хохотал и отмахивался коротким кнутом от наседавшей на него продавщицы Маринки Ломовой, Маринка то пыталась усовестить распоясавшегося хулигана, грозя ему и ментами, и Мартыном, то отважно бросалась вперёд в попытке стащить пьяницу с лошади.

– Калуга, с-с-сука, – словно выплюнул Славик, сжав кулаки. – Развлекается. Неделю уже пьёт, совсем мозги потерял. Дать бы по башке барану, чтобы в себя пришёл, – и Заяц вопросительно взглянул на меня.

– Пошли, – скомандовал я и потянул замковый крючок.

Но не успели мы покинуть автомобиль, как, поднимая пыль и не разбирая дороги, мимо нас промчалась чёрная «директорская» «Волга» и встала в двух шагах от заведения.

– Мартын, – отстранённо произнёс Зайцев и облегчённо выдохнул.

Было заметно, что молодой рэкетир рад приезду авторитета. Появление Мартына избавило Зайца от сомнительного шанса проявить благородство. Впишись мы сейчас, и неизвестно чем бы это всё закончилось. Для меня, скорее всего, ничем. Проспавшись, Калуга пожурил бы для порядка молодого, раздавили бы мы с ним пузырь и забыли.

А вот вмешательство «быка» из конкурирующей группировки блатные могли расценить как наезд и выкатить Болику предьяву. Качели бы не слабые получились. И плевать, чем Славка руководствовался. И за меньшее, бывало, людей на пику сажали…

Меж тем дверцы «Волги» распахнулись, и оттуда вывалилась тройка коротко стриженных здоровяков, которые тут же принялись снимать хулигана с лошади. Тот пьяно икал и громко матерился. Внезапно стоявший в одиночестве у «Волги» приземистый пожилой мужичок сделал шаг вперёд, без труда, словно редиску на грядке, вырвал буяна из седла, без замаха врезал ему по рёбрам, отчего уже невесёлого Калугу согнуло пополам, и за шкирку закинул того на заднее сиденье.

Мартын, а пожилой дядька и был не кто иной, как теневой правитель нашего городка, подошёл к заплаканной продавщице, успокаивающе похлопал её по плечу, не глядя, сунул несколько купюр, что-то бросил своей пристяжи и шагнул к автомобилю, из которого неслись похабные частушки.

Кучер, один из людей Дяди Саши (так звали главаря его близкие), заботливо вытер кобыле морду какой-то тряпкой и в поводу повёл страдалицу на совхозную ферму. Дядя Саша грозно рявкнул на солиста, взгромоздился за руль и, посигналив на прощание Маринке, неспешно прокатил мимо нас.

– Ну что, Славян, замёрз ты, что ли? Всё, шоу закончилось, поехали давай, – первым опомнился я.

– Да уж, блин, шоу. Шоу Бенни Хилла. Нет, не так – шоу Бенни Калугила, – нервно хохотнул приятель, и мы тронулись.

– Тут, с этим бистром, вообще, цирк сплошной получается. Его ведь власти городские открыли в надежде «капусту» по-лёгкому стричь, – беззаботно вертя баранку, рассказывал приятель. – А чё? Дорога – вот она, народу по ней полно проезжает. Вроде бы чего проще – жарь шашлык, бодяжь палёную водку и пополняй бюджет городской. Ну и свой карман, понятное дело. Только у них сразу всё не так пошло. Через неделю после открытия сюда приехала съёмочная группа от нашего телевидения. Да, у нас теперь и такое есть, – тут же пояснил Славик, заметив мой удивлённый взгляд. – А что тут такого? Теперь всё можно, были бы деньги. А денег у этих комсюков немерено, – завистливо вздохнул Зайцев и продолжил:

– Так вот, приезжают они втроём – оператор с камерой, девочка-корреспондент, ну и мента с собою на всякий случай прихватили. Соображают, значит, к кому едут. Они ведь сюжет снять хотели про то, как молодёжь совхозная время проводит в новом культурном заведении. Заходят такие в зал, а там Мухин на прилавке спит и Галька Лиса пьяная танцует. Кого снимать?! Они и камеру из чемодана доставать не стали. Мент Мухина со стола согнал, хлопнул с оператором по рюмашке, на том всё и закончилось.

А какое дело выгореть могло, – задумчиво покрутил головой Вячеслав, – все шансы на то были. Того только комсомольцы не учли, что народ здесь дремучий живёт. Неандертальцы. То шалопаи местные заявятся, то мартыновские развлечься надумают. Какой уж тут бизнес… Вот и едут люди туда, где спокойней. Эх, какие бабки мимо кассы, – бандит проводил тоскливым взглядом обогнавшую нас фуру с украинскими номерами. Болик давно на эту точку глаз положил. Да только ничего пока сделать не может: Мартын со своими ему как кость в горле. И сам по уму жить не хочет, и нам не даёт. Собрал вокруг себя таких же динозавров, как он сам, и дальше своего носа видеть ничего не хочет. А ведь сейчас, Саня, такие времена настали, что голова кружится. Умные люди состояния из воздуха делают. Ну и парни вроде нас с тобою свой кусок от пирога откусить могут, если «варежкой» не хлопать.

Вообще, Мартын с урками отжили своё, они все вымрут скоро. Как мамонты, – опять развеселился Заяц. – Будущее за нами – молодыми, дерзкими. Весь город вместе с ГОКами под себя подомнём. А может, и область.

Лицо Славки приобрело мечтательное выражение, и он даже глаза прикрыл в предвкушении скорой счастливой жизни. Он явно цитировал кого-то. Того, кто сумел сплотить юнцов, словно пастух молодых бычков, и направить их энергию в нужное для себя русло.

А интересный этот парень – Болик. Я думал, что он попроще будет, а вон видишь, как получилось… Заплёл Гена мозги Зайцу с товарищами так, что они, похоже, его словно отца почитают. Может? с ним поближе познакомиться?

И, словно прочитав мои мысли, Славик тут же спросил:

– Саня, а ты чем теперь заниматься собираешься?

– А что?

– Да, так… Жить-то тебе чем-то надо, а что вокруг творится, ты и сам видишь. Тут выбор-то особо не велик: либо как Зёха с Фашистом на дядю в карьере впахивать и лёгкие там лет через десять выплюнуть, либо к Мартыну с его головорезами. Но там, сам знаешь, жизнь не фонтан – если после первой же отсидки от туберкулёза не сдохнешь, то после второй точно от синьки или от ханки свихнёшься. Они же через одного или торчки, или синяки. Сам видел, что Калуга творил, разве это нормальный человек? Авторитет грёбаный!

Лицо Славки исказилось в злой гримасе, и он замолк.

– Короче, Склифософский, – избито пошутил я, уже понимая, о чём пойдёт речь, и не ошибся.

– Саня, а давай к нам? Я с Боликом поговорю, он только рад будет. Недавно спрашивал о тебе, интересовался, когда ты возвращаешься.

«…Вот оно как – задумался я, – не забыл меня Гена, значит, нужен я ему…»

«А то! – выскочил самолюбивый бесенок, – чай не пальцем деланные, могём кой-чего!»

«Да нет, просто у этого бандита с кадрами напряг, – ожила совесть, – не связывайся, Саня, здоровее будешь».

«Здоровее в нашем городе не будешь, – не сдавался бес, – что на ГОКе, что в совхозе, быстро здоровье закончится, а так хоть поживём всласть. Покуражимся и свалим отсюда куда подальше».

Совесть обиженно промолчала и затихла в своём уголке.

– Ты подумай, Саня, – гнул своё Заяц, – всё у тебя будет – «филки», девочки, уважение.

Я скептически хмыкнул.

– Ну, пусть не уважение, – тут же поправился Славик, – но бояться будут точно. Разве этого мало? Никакая падла слова поперёк вякнуть не посмеет. В этой жизни волчьи законы, Саня. Либо ты – либо тебя. Третьего не дано. Ты же не овца, чтобы тебя волки жрали?

И, восприняв моё молчание как знак согласия, продолжил:

– Ну, вот, значит, ты – волк, а волкам в стае жить положено. Ну чё ты сомневаешься, брателла? Всё в ёлочку будет, я отвечаю.

– Слышишь, санитар леса, а волкодавов ты не боишься? Ну, как флажками обложат, обдерут и шкуру твою над камином прибьют?

Нет, мне определённо этот разговор кого-то напоминает. Волки, овцы… А, точно, чеченец Гапур точно так же считал, что он по праву слабых сослуживцев гнобит. Интересно, как он в эту жизнь впишется, хватит ли ему места под волчьим солнцем? Хотя у них в горах всё, наверное, по-другому.

– Ну так что, говорить с Боликом о тебе? – не унимался Заяц.

Вот настырный.

– Не нужно пока. Я подумаю.

– Да что тут думать? – завёлся Славик. – Одному из тысячи такой шанс даётся, а ты – «подумаю»… – передразнил он меня и принялся вещать, какая замечательная жизнь начнётся у меня, едва я вступлю в «преторианскую гвардию» Гены Анаболика, то есть теперь уже Болика. Хотя, если честно, непонятно, чем ему прежняя кликуха была плоха.

Так, пытаясь отгородиться от Славкиной трепотни, я погонял в голове думки о псевдонимах главаря, с которым мне, похоже, не разойтись уже краями. Славка не стал бы отсебятину так настойчиво нести. Значит, был у них разговор обо мне. Печёнкой чую, что был.

А может, это и к лучшему. Не позови меня сейчас Славик, пришлось бы к этому Болику-Анаболику мне самому на поклон идти. А это не есть гуд. Просителей у нас не то чтобы не любят, но относятся к ним как… как к просителям, в общем.

А так всё чинно-благородно – разбойничий барон через доверенное лицо обратился к вольному стрелку: так и так, мол, уважаемый Александр Васильевич, подсоби по старой дружбе, пропадаем без тебя. Лестно, чёрт побери. И, скорее всего, предложение придётся принять.

Вон как бес обрадовался. А совесть молчит. Да и что ей сказать, когда на мне семья образовалась, её кормить нужно. А на ГОК ишачить или на Яблочкина – директора нашего – спину гнуть у меня никакого желания нет. Тем более что этот свин щекастый ещё перед моей службой посадить обещал.

«К Мартыну податься? – задумался я и сам себе ответил: – Ага, ждут они тебя, держи карман шире. Вернее, отказать они тебе не откажут, только будешь ты всё время на побегушках. Там профессора тюремных университетов собрались, а у тебя даже условного срока нет. Да и прав Заяц: жизнь у блатных суровая, а мне на нары или в дурдом неохота пока».

И как бы желая разгрузить мозг от дел насущных, память услужливо вернула меня туда, где я несколько дней назад простился с друзьями-однополчанами.

«А ведь и правда, – усмехнулся я, – прошло-то всего ничего, а как будто жизнь пролетела – столько всего навалилось».

– Э, Шумахер, куда ты гонишь, поворот проскочим, – вернулся я в действительность. – Вон, не видишь, что ли, указатель? Хутор Старый Редкодуб написано – 0,5 километров. Приехали, значит, почти.

– Да я всего-то раз и был тут с тобою, когда рыбачить приезжали, – оправдываясь, забормотал Слава и, включив правый поворот, аккуратно съехал на узкую грунтовку.

– Правь прямо, – скомандовал я, – вон видишь дуб огромный растёт? Из-за него хутор так и назвали – Редкий Дуб. Этому дубу триста лет, его учёные изучать приезжают. Жучков на нём всяких редких ловят, а потом опыты ставят, – не удержался я, чтобы не похвастать. – Вот, держись левее дуба, правь к тому дому, где на заборе звёздочка красная прибита. Звёздочка эта означает, что здесь ветеран войны живёт. Понял? – снова надулся от важности я.

– Да что я тебе, совсем дикий, что ли? – обиженно фыркнул Славик и грустно добавил: – У моего деда тоже такая бы была. Только помер дед. Давно.

– Всё, тормози, приехали. Спасибо, друган, птицей долетели.

– Ты когда домой собираешься, может, тебя забрать?

– Да нет, сам доберусь. Тем более что я и не знаю, когда назад поеду. Может, недельку погощу, а может, и раньше дед спровадит. Мне ведь ещё в военкомат идти – на учёт становиться.

– Ну так это… – замялся Зайцев, – что Болику-то передать?

– Ничего пока не передавай. Я же сказал – подумаю. Бывай пока. А может, пошли в дом, похаваем да кемарнёшь пару часиков. А то как бы не заснул ты по дороге.

– Нет, поеду. Дома посплю.

– Ну давай, до встречи.

Глава 4

Попрощавшись с другом, я распахнул калитку, ступил на знакомый с пелёнок двор и едва не прозевал атаку лохматого существа, серой молнией метнувшегося мне навстречу откуда-то из-за сарая. Дружок всей своей статью и замашками недалеко ушёл от своего отца – природного волка, пустым лаем никогда себя не утруждал, а всегда нападал молча. Этого щенка-полукровку деду подарили знакомые охотники, и он вот уже несколько лет был для старого бирюка верным другом и компаньоном.

– Надо же как бывает, – шутили соседи, – два волка в одном логове ужились. Да и с кем ещё деду Степану жить как не со зверем.

И теперь серый страж, низко стелясь по земле, летел мне навстречу с самыми нехорошими намерениями.

– Дружок! – завопил я. – Дружок, ты чего?! Это же я, Саня! Да где дед-то? – я в отчаянии закрутил головой по сторонам. – Этак и в родном дому сожрут.

Но Дружок, узнав знакомый голос, тут же поменял планы. Оказавшись рядом, он с недоверием обнюхал штанину, лизнул мне руку и уселся на землю, преданно заглядывая в глаза.

«Прости, молодой хозяин, ошибочка вышла, с кем не бывает».

– Перепугал ты меня, дружище, – я присел перед псом, не перестающим виноватиться. – А я уж решил, что каюк мне пришёл, не признал Дружок старого товарища. А помнишь, как мы зимой вон с той горки вместе на санках катались, а я потом один их на гору пёр, а ты смылся? Помнишь, разбойник? – и ласково потрепал кобеля по страхолюдной пасти. – А где вожак-то твой, а? В доме небось? – и встав на ноги, я осмотрелся.

Наше родовое поместье ничем не отличалось от десятков тысяч таких же владений крестьян-хуторян, обосновавшихся когда-то в этих чернозёмных степях.

Время, конечно, брало своё, и сейчас люди не жили в хатах с земляными полами и соломенными крышами, но и современные коттеджи дедово жилище совсем не напоминало.

Обыкновенный пятистенок-мазанка, давно не беленый. На стенах домишки тут и там виднелись раны с обнажёнными рёбрами дранки. Сразу видно, что холостяк живёт. От времени глина облупилась, а подмазать было некому – бабушки уже лет десять на свете не было, а деду «и так сойдёт».

– Да где же он есть-то? – я с недоумением смотрел на палку, подпирающую входную дверь. Значит, дома нет никого, хозяин отлучился ненадолго. Запирать на замок двери менее чем на сутки местным и в голову не приходило. Палка эта была, по сути, условным знаком – я неподалёку, скоро буду.

– Так, ну пойдём искать. Наверное, с хозяйством управляется. Ты глянь, как яблони разбушевались. Если заморозками цвет не убьёт – осенью замучаешься яблоки на яр таскать. Кто их съест столько-то. – С видом знатока оценил я шансы на урожай нашего сада.

Это бабушка Анисья постаралась – посадила яблони так, что дом как будто утопает в них. И весной красиво, и летом в нём нежарко. Осенью вот только… – досадливо поморщился я, вспомнив, как болит спина при сборе этого самого урожая.

– Ну да ладно, до осени дожить надо, может, яблоки ещё в завязи моль сожрёт, – воспрял я духом и отправился на дальний конец двора, где располагался хлев. За низким забором промелькнула с бамбуковыми удочками стайка огольцов, деловито спешащих к недалёкому пруду.

Надо же, я думал, он и пересох давно, ан нет, живучий. И рыба похоже в нём водится, не зря ведь, малые туда намылились. Неспроста вон тот, лопоухий, руками машет, похоже чешет подельничкам, какого карася он там вчера поймал. Ну, это ты загнул, дружок, скромнее нужно быть, таких крокодилов в нашем пруду отродясь не водилось.

Вот акация там знатная растёт, это да. Мы из её стручков такие свистульки делали – заслушаешься. Правда, мне местные из-за этих стручков чуть по шапке не надавали. Дескать, это наша акация, а ты иди – в городе у себя свисти. Бабушка было сунулась заступиться, только дед на неё нашумел и домой отправил, сказав: «Санька сам разобраться должен, если мужик».

И как же мне обидно тогда стало, аж до слёз. Их ведь трое было, и все третьеклассники, а я только первый закончил. И так я, в общем, расстроился, что схватил корягу и всех троих в пруд загнал. Потом мы с пацанами помирились и вчетвером, сидя в кустах, слушали, как бабушка с их мамками ругается. Настолько интересно было, что мы аж свистеть перестали.

«О, а я ведь, похоже, на правильном пути», – подумалось, когда, подойдя к сараю, услышал гряканье посудой и неразборчивое бормотание внутри.

Из продуха в бревенчатой стене хлева дохнуло терпким коровьим запахом и теплом. Как будто привет из детства, когда я, четырёхлетний шкет, сидел неподалёку от бабули, доящей нашу Зорьку, и с нетерпением поглядывал в подойник, дожидаясь, когда же он наполнится. Бабушкины пальцы – потрескавшиеся и узловатые – ласково скользили по вымени, то прижимая, то отпуская соски, и в алюминиевое ведро неслись белые парные струи, и я, не отрываясь, смотрел на великое чудо, творимое у меня на глазах, и облизывался.

Закончив с дойкой, бабушка неспеша вставала с низкой скамейки, с трудом распрямляя натруженную спину, ласково трепала меня по вихрам и, приговаривая: «Потерпи, малыш», цедила через марлю отданное Зорькой сокровище. И вот он – долгожданный миг – прямо из ведра, в мою кружку, шипя и пенясь, излучая тепло и оглушая запахами клевера, полыни и чего-то ещё, неуловимого, льётся животворящая влага.

А я, зачарованный волшебством происходящего, держу кружку крепко, двумя руками, чтобы не дай бог, не уронить, не потерять ни единой капли Богом данного. И вот подношу к губам наполненную до краёв кружку, отхлёбываю, сколько смогу, и, зажмурив глаза, глотаю. Дождавшись, когда божий дар коснётся желудка, раскрываю глаза и снова усаживаюсь на брёвна, где у меня уже припасена краюха свежего бабушкиного каравая, и начинаю пир. Клянусь, ничего вкуснее этого я в жизни не ел!

Господи, а ведь это первое, что я помню в своей жизни.

Бабушка… Зорька…

За стеной что-то загремело, раздался короткий матерок, и наваждение улетучилось, оставив всё тот же кислый запах коровьего пота.

В хлеву покряхтели, снова матюкнулись, и в дно подойника ударили первые струи. И тут, заскучав от размеренного «вжик-вжик» и желая скрасить жизнь, невидимый матершинник запел:

Я был батальонный разведчик,

А он – писаришка штабной.

Я был за Россию ответчик,

А он спал с моею женой.[21]

Голос у деда был сильный, с хрипотцой, что называется, «под Высоцкого», и, выступай он сейчас перед публикой, наверняка разбередил бы душу многим. По его собственным воспоминаниям, песенка про лихого разведчика и его неверную жену пользовалась когда-то, огромной популярностью в народе и позволяла нищим привокзальным музыкантам заработать горсть-другую медяков на поллитровку и закусон.

Наверное, эта иронично-лирическая история запала фронтовику в душу, и в его исполнении я слышал её несчётное количество раз.

…Ах, Клава, любимая Клава,

Неужто судьбой суждено,

Что ты променяла, шалава,

Меня на такое дерьмо…

– под мягкое «вжик-вжик» вдохновенно выводил несостоявшийся побирушка.

Ехидно ухмыляясь, я полез в карман за мелочью для подаяния, но, вспомнив его пудовые кулаки, передумал. Секунду постоял, переминаясь с ноги на ногу, и, не выдержав, подхватил с надрывом несущийся из хлева мотив:

Орла и красавца мужчину

(Да я бы с ним рядом не стал),

Ведь я от Москвы до Берлина

Всё время по трупам шагал.

На миг в сарае установилась тишина, потом донеслось удивлённое: «Неужто Санька?», и в проёме двери, словно из-под земли, возник мой дед. Иванов Степан Иванович.

Невысокий кряжистый мужик, которого и язык-то не повернётся назвать старым, был одет в клетчатую шерстяную рубаху, заправленную в армейские брюки-галифе, и подпоясан армейским же, со звездой на бляхе, ремнём. На ногах деда Степана уютно устроились чёрные резиновые калоши поверх шерстяных вязаных носков, в которые были заправлены манжеты галифе. Седой ёжик волос венчал голову, сидящую на короткой шее, едва видимую из-за мощной «бульдожьей» челюсти. Густые морщины на красной обветренной физиономии распрямились, отчего открытое крестьянское лицо оказалось покрыто узкими белыми дорожками на дублёной цвета сургуча коже.

Дед радостно распахнул объятия, и мы, не сговариваясь, запели в голос:

Шагал, а потом в лазарете

В обнимку со смертью лежал.

И плакали сёстры, как дети,

Пинцет у хирурга дрожал.

С последней нотой дед шагнул навстречу и сгрёб меня в охапку.

– Вернулся, сукин сын, вернулся внучок, – всё время повторял дедушка, то прижимая меня к груди, то отстраняя и принимаясь вертеть во все стороны, осматривая словно коня на ярмарке, и, насмехаясь, восторженно цокал языком, заметив мои блестящие значки.

Внезапно что-то вспомнив, посерьёзнел и, ухватив меня мощной пятернёй, нагнул и врезал по шее лопатой, которая, по ошибке, у него рукой называлась.

– За что, дед? – простонал я, пытаясь собрать в кучу вылетевшие из глаз звёзды.

– Сам знаешь, стервец, – сохраняя на лице суровую маску, промолвил глава рода, – на всю страну фамилию опозорил, гадёныш. – Ты зачем у майора пистоль отнимал, зараза? – рассерженным туром ревел дед, норовя врезать мне ещё раз.

– Да какой пистолет, дед?! Ты сам подумай. Этот Карпов – майор, паскуда, брехун ещё тот. Сам его по пьяни потерял, а на меня списать хотел. Правда, нашёл потом, – напропалую врал я, пытаясь вырваться из железного захвата.

– А прапорщику тому глаз тоже не ты набил? Он сам упал, да? И так пять раз?

– Ну, тут уж точно я не виноват. Он первый на меня в автопарке с кулаками кинулся, ну я и дал, как ты учил. А он, собака горбатая, стучать побежал. Такой вот бессовестный человек, – оправдывался я, внимательно следя за дедовым кулаком.

– Правда, што ли? – пропыхтел дед и ослабил хватку, чем я без промедления воспользовался. Вывернувшись из захвата, отскочил метра на два и принялся потирать ушибленную шею. А крепко как он меня приложил. И то, надо думать, придержал предок руку, пожалел потомка. Нет, ну могуч он у меня, что там говорить.

– Конечно, правда, – обиженно промычал я, – когда я тебе врал? Сами нарываются, а потом жаловаться бегут. Гнилой сейчас народец, Иваныч, пошёл, не чета тебе, – польстил я деду, наблюдая за его реакцией – проглотит или нет? Лицо фронтовика осталось бесстрастным.

А в этот раз я не врал. Прапор тот, Соколов его фамилия, был из срочников одного со мной призыва. Имея характер скверный и нестойкий, он не сумел правильно поставить себя среди сослуживцев и, сообразив, что дело пахнет керосином, пожелал влиться в дружные ряды российских «кусков». Благо технарское образование у него имелось.

И вот это чучело, едва закончив школу прапорщиков и нацепив погоны с двумя маленькими звёздочками без просвета, заступил со мною в наряд по автопарку и тут же начал качать права. Оборзел настолько, что попытался припрячь меня драить немытые полы в дежурке. Меня! Уважаемого «деда» за два месяца до дембеля! Совсем, чушок, страх потерял.

– Я тебе приказываю, я приказываю! – кричал этот опарыш, брызжа слюной.

А когда я ему напомнил про унитазы, которые он лезвием бритвы чистил чуть ли не каждый день, словно петушок бойцовской породы, налетел, потрясая костлявыми кулачками. Ну я и врезал, а что мне оставалось.

А между нами, деду не в передачу, после того, как он на меня накапал, мы с Саидом отловили стукача и так ему накидали, что в больничке у него было время подумать о бренности жизни.

– Ну раз так, – задумался дед, потихоньку остывая, – тогда ладно. Пошли в дом, что ли? Поснедаем. А это что у тебя в сумке, никак гостинец? Гостинцы я люблю, – подвёл итог старый скряга и, закинув сумку на плечо, обнял меня, и мы как ни в чём не бывало двинули в сторону просевшего от времени крыльца.

Дрожал, а сосед мой рубака —

Полковник и дважды герой,

Он плакал, закрывшись рубахой,

Горючей слезой фронтовой…

– горланили мы дуэтом, шагая по мягкой весенней травке двора.

Соседский кот, привлечённый шумом на подворье бирюка, забрался на поленницу и с её высоты взирал на нас круглыми жёлтыми глазами, не скрывая любопытства. У Дружка от такой наглости сдали нервы и, наплевав на принципы, он громко залаял и попытался махом взлететь на кошачий НП, чтобы покарать негодяя. Неустойчивая конструкция не выдержала натиска лохматой торпеды и начала рассыпаться. Кота будто ветром сдуло, а мы продолжили:

Скупою слезой фронтовою

Гвардейский рыдал батальон,

Когда я геройской Звездою

От маршала был награждён.

Потом мне вручили протезы

И быстро отправили в тыл.

Красивые крупные слёзы

На литер кондуктор пролил.

– Постой, – вдруг замер дед, едва ступив на нижнюю доску крыльца. – А ведь про Милку-то я и забыл совсем.

– Про какую милку, дед? – ошарашенно посмотрел я на старого вдовца, не скрывая усмешки.

– Корова это моя. Милка. Так недоенной и осталась, – буркнул предок, и уже строже: – А будешь скалиться, я себе двуногую милку заведу. При моей красоте только свистнуть – отбою не будет. Иди уже, чего таращишься, я скоро. Рожу в тазике сполосни, вон полотенце, – махнул рукой дед и, поставив сумку на пол, вышел, прикрыв за собою дверь.

Я осмотрелся. На первый взгляд, в берлоге вдовца ничего не изменилось. Всё так же, на прогнувшихся от тяжести слегах сеней пылились мешки с крупой и ящики с «примой» и спичками. Из угла ощутимо тянуло запахом подсолнечного масла, которым под завязку была наполнена сорокалитровая фляга из-под молока. И над этими залежами стоял неистребимый густой мышиный дух.

Грызуны, пользуясь отсутствием в хозяйстве кошки, расплодились во множестве и, посчитав сени, набитые зерном, мышиным раем, изрядно прореживали запасы деда Степана. На что тот неутомимо рассыпал по полу какую-то отраву, потом, безбожно матерясь, выметал трупы мышей, но на поголовье серых воришек, кажется, это никак не сказывалось. С наступлением темноты они вновь и вновь совершали дерзкие налёты, оставляя после себя растерзанные мешки и кучки высыпавшейся из них крупы.

Но так было не всегда. Бабушка, не доверяя современной химии, завела пару разношерстных котов, которые быстро призвали мышей к ответу. Потом, когда бабушка ушла, ушли и коты. То есть не сразу, конечно. Сначала в доме появился Дружок и сперва вроде бы поладил с ними. Но так продолжалось недолго. Щенок, подрастая, дал котам понять, кто тут главный, и они пропали, оставив деда один на один с грызунами. Дружок же, лишив деда грозных союзников, от ловли мышей устранился и перебрался во двор, где властвовал безраздельно, заставив считаться с собою даже гордого предводителя кур петуха Цезаря. Вот так и жили.

Заяц, в прошлый свой приезд, полюбовавшись на кули, усеянные мышиными экскрементами, презрительно фыркнул: «Ну и Плюшкин у тебя дед, Саня». И невдомёк было глупому, что так – «с запасом» – живёт целое поколение страны. Люди, пережив голод тридцатых и настрадавшись в военное лихолетье, стремились обезопасить себя хотя бы на время и создавали такие вот НЗ.

– Только мыши-то не знают, что запас неприкосновенный, – иронично хмыкнул я и шагнул из сеней в горницу.

Сразу с порога, щекоча ноздри и оглушая, ударил пряный запах трав, сухими пучками развешанных тут и там. Особо много их было у печи.

– Вон то – чистотел, – с видом знатока присмотрелся я к гербарию на верёвочке, а это, кажется, чабрец, – узнал я знакомое растение. – Помню, с дедом собирали, – и шагнул мимо печи, делящей помещение на две комнаты.

Миновав железную кровать с никелированными шарами на спинках, стоящую в углу, справа от входа, я остановился у стены, увешанной чёрно-белыми выцветшими фото. На меня из тёмной деревянной рамки смотрела бабушка. Простое, доброе лицо, в ситцевом платочке, казалось, лучилось светом и теплом, а мягкая улыбка на тонких губах, говорила:

– Здравствуй, внучок!

На глаза предательски навернулась слеза, и пробормотав:

– Я вернулся, бабуля, – отвёл взгляд.

О, а это уже я, пятилетний карапуз, сижу на бабушкиных коленях и глажу кота. А это – Тамарка с родителями, по случаю приезда фотографа одетая в новое платьишко и с куклой в руках. Так, а это дядя Петя – младший брат отца и второй сын, значит, деда Степана. Здесь он стоит весь бравый такой, в морской форме и широко улыбается. Он ведь, как и я, служил в морской авиации. Только флот у него был другой – Черноморский.

– Постой, а ведь ему здесь столько же лет, как и мне сейчас, – задумался я. – Только нет уже дядьки, ушёл он от нас три года назад в расцвете лет. Врачи ничего сделать не смогли. Рак.

– Хоть куда ты, отец, сына вези – хоть в Америку, хоть в Израиль, нигде эта болезнь не лечится, – сказал тогда убитому горем деду областной онколог. Так и ушёл дядька к бабушке в свои 38. А дед остался. И только мы – внуки, да ещё, пожалуй, Дружок, держим его на грешной земле и не даём скучать, – грустно думал я, рассматривая старые фото.

Хлопнула сенная дверь, заскрипели половицы, и через порог в спальню шагнул Степан Иванович, держа в руке исходящий чесночным запахом шмат сала с погребицы.

– Ну что притих, Сашко? – и, разглядев меня у стенки с фото, понимающе кивнул. – Царствие Небесное Петру и Анисье, – он перекрестился. – Ты это, переодевайся, давай. Мы сейчас перекусим немного, – кивнул дед на сало, – и на ток колхозный поедем, фуража наберём, а то у меня уже все лари пустые.

– Да какой фураж, дед? Колхозов-то нет уже давно, – рассмеялся я.

– Колхозов нет, но колхозники-то остались, – подмигнул мне пройдоха. – На току сегодня свояк дежурит, так что возьмём столько – сколько увезём. А на поллитровки энти, ты не засматривайся пока, – кивнул дед на стоящие на широком подоконнике бутылки «Соличной». – Вечером посидим, Николай Петрович обещал зайти. А сначала – дело, – и, насвистывая мелодию про батальонного разведчика, дед отправился резать сало и жарить картошку.

Глава 5

Вечером после того, как экспроприированный на колхозном току фураж, был заложен в железные бочки, выдоена корова Милка и накормлена остальная скотина, старый «лорд» Степан Иванович решил отметить возвращение молодого «виконта» (меня то есть) в узком кругу. Я бы сказал в очень узком, ограниченном всего лишь одним приглашённым. И сейчас я тупо пялился в телек, с экрана которого через вислые усы ведущего светилась жизнерадостная улыбка идиота, орущего на всю страну: «Сектор «Приз» на барабане!», а дед Степан деловито сновал из одной комнаты в другую, по очереди выставляя на стол блюда с домашними деликатесами. Даже на мочёные арбузы расщедрился старый жмот. Знаю, в прошлом году неурожай на них был, да видно для меня приберёг дед вкусняшку.

Облачён он был в новенькую лётную кожанку (её, после случая в Муходёровке, со словами: «На память, Саша» – подарил мне Гапур) и, несмотря на жару от протопленной печи, не снимал её уже час и, проходя мимо зеркала на стене, всякий раз как бы случайно норовил взглянуть в него и стряхивал невидимую пылинку с лацкана.

Единственный гость, последний из оставшихся в живых друзей деда Степана, фронтовик Никифоров Николай Петрович сидел на колченогом стуле и рассеянно листал толстую книгу. На его плечах меховым воротником топорщилась ни разу не одёванная «технота» – зимняя куртка авиационного техника. На мой недоумённый вопрос Никифоров лишь отмахнулся со словами: «Лучше два раза вспотеть, чем раз замёрзнуть», и как ни в чём не бывало продолжил листать страницы.

Эту «техноту» я увёл со склада уже самостоятельно.

«А чё, Наливайко её всё равно «налево» бы толкнул, а так она хорошему человеку в самый раз оказалась», – успокоил я встрепенувшуюся было совесть.

Наконец, дед в качестве финального аккорда водрузил на стол запотевшую бутылку «Столичной» и, неохотно стянув с себя шевретку, пригласил всех к столу отведать что Бог послал.

А Бог послал деду немало. Крестьянский труд во все времена на Руси был тяжёлым и неблагодарным, а в нашу-то эпоху безумных реформ и подавно. Но справный работящий мужик всегда находил, чем накормить семью, да и на продажу кой-чего выкроить удавалось. Благо, что природа не обделила нас своими дарами. Знай только не ленись да успевай поворачиваться.

«Землица-матушка пропасть не даст», – любил говаривать дед. Вот и сейчас, кроме традиционной картошки стол был уставлен разнообразными солениями и маринованными плодами, в изобилии растущими в наших владениях. Здесь вам и фаршированные перцы, и крутобокие «бочковые» помидоры. Солёные огурчики и маринованные опята. И даже голубцы высокой горкой застыли на широком блюде посреди стола.

Я невольно открыл рот в удивлении – и когда дед успел? Тут просто стол накрыть для мужика, целая морока, а он ещё и перцы с голубцами сварганить умудрился. Уловив моё недоумение, дед неохотно проскрипел:

– Это Никитична-соседка, для тебя состряпала, пока мы мешки таскали. Ну что, у всех налито? С возвращением, внучок.

И дед Степан чокнулся с нами стаканом компота. Не дурак пображничать и покуролесить в молодости, он с годами стал к спиртному равнодушен, но любителей выпить строго не судил и на моё «баловство» смотрел сквозь пальцы. «Абы не во вред» – повторял он в таких случаях. Николай Петрович же с удовольствием опрокинул в себя стопку беленькой и, смачно крякнув, принялся закусывать квашеной капустой.

Этот благообразный сухонький старичок словно сошёл с портретов, висящих в школьных кабинетах. На них были изображены представители элиты русской интеллигенции девятнадцатого – начала двадцатого столетия. Выдающиеся учёные, педагоги и литераторы. Портрет Никифорова, несмотря на то, что сам оригинал занимал незначительную должность директора небольшой сельской школы, мог бы занять достойное место в этом пантеоне. В общении как с детьми, так и их родителями он неизменно был вежлив и тактичен. Но даже заядлых хулиганов продирал мороз по коже, когда скромный учитель истории тихим голосом выражал своё неудовольствие. Помню, как сосед Петька Чубарых рассказывал, что он бросил курить в пятом классе после первого же разговора с Петровичем. Да так с тех пор, за тридцать лет, к табаку ни разу и не притронулся.

Всегда выбритый, в скромном сером пиджаке, этот седой мужчина передвигался с мягкой кошачьей грацией хищника, приобретённой им в молодости и сохранившейся до преклонных лет. Только специфическая моторика движений да костюм с нехилым иконостасом наград, который бывший сержант Никифоров надевал каждый год девятого мая, и выдавали в нём бывалого разведчика с личным кладбищем врагов за спиной.

На надоедливые расспросы ребятни старый пластун только отмалчивался да отшучивался. И нам оставалось лишь жалеть, что его награды не умеют говорить. Уж они бы порассказали!

Два ордена Боевого Красного Знамени и орден Отечественной войны 1-й степени, помимо Красной Звезды и кучи медалей, за пустяки не дают.

Николай Петрович ещё немного поковырял вилкой в миске с капустой, хмыкнул и посмотрел на меня тем самым «учительским» взглядом, от которого пересыхает во рту и сразу хочется сказать: «Я больше не буду».

– А скажи-ка, друг мой Александр, что ты такое на службе своей вытворял, что начальник штаба, полковник, – Никифоров многозначительно поднял палец, – защиты у родичей твоих просил, а?

И директор школы снова вперил в меня свой покрытый ледяной коркой глаз. Меня, если честно, в этот момент прямо столбняк хватил. Да и как тут не хватит, когда ты счастлив от того, что сидишь за одним столом с кумиром детства и на равных кушаешь с ним водочку, а тут такой прилёт. Наверное, я сейчас испытывал то же самое, что и заяц из анекдота, который забрался на колобка и понял, что это кактус.

Я затравленно посмотрел на ухмыляющегося деда Степана – «Помогай, родной!». Но тот лишь издевательски хмыкнул и потянулся за пассатижами, чтобы переключить на телеке канал. Сообразив, что помощи ждать неоткуда, я ещё раз взглянул на учителя, избегая встречаться с ним взглядом, поёжился и начал исповедоваться. Рассказал и про Карпова-козла и про стукача Соколова и, вообще, про всё, особенно напирая на то, как грустно и одиноко мне было на чужбине, а мир так жесток и несправедлив. И вообще я не виноват – они первые начали.

Николай Петрович не перебивал, слушал внимательно, поощрительно кивал головой, всё время слегка постукивая подушечками пальцев по столу, пряча усмешку среди ниточек морщин, покрывших лицо. И лишь в конце моего слезливого монолога удивлённо спросил:

– За попытку отнять табельное оружие у офицера при исполнении всего лишь прокурорское предупреждение?! Да-а, совсем в армии дела плохи. Или прокурор белены объелся, раз такое наказание назначил.

– А что, он мне по-вашему гильотину назначить должен был? – вспылил я.

– Штрафбат, минимум! – в один голос воскликнули ветераны. – А по законам военного времени могли и шлёпнуть, – добавил Никифоров и потянулся за голубцом.

– Как будто штрафбат лучше. Та же вышка, – проворчал я, наливая водку в стаканы и искоса поглядывая на деда.

Николай Петрович нахмурил кустистые брови, но стакан принял и залпом проглотив содержимое, закусил опёнком и снова принялся буравить меня взглядом.

– А что ты, внучок, знаешь про штрафные части-то? Погорячились мы с дедом твоим, когда в батальон тебя определили. Не дорос ты до него ещё. Чином не вышел. Штрафная рота – вот что тебя ожидало в боевых условиях.

– Да какая разница – рота, батальон? Батальон – это просто три роты вместе. Как ни крути, а хрен редьки не слаще. И там и там солдату крышка была. Одно слово – смертники.

Я осмелел, охватившая в начале разговора робость растаяла в спиртном, и хотелось показать старикам, что и мы не лыком шиты и всё про всех знаем. А то, ишь ты, в батальон я не гож. Да я, если хотите знать…

Знать они не хотели и не дали моей мысли разогнаться.

– Понятно, – лицо старого учителя оставалось невозмутимым, – а позвольте, молодой человек, поинтересоваться, на чём зиждятся сии сентенции. – И заметив мой остекленевший взгляд, тут же пришёл на помощь: – Ну, проще говоря, откуда ты всё знаешь про штрафников, из каких источников ты мудрость черпаешь?

– Да как откуда? Все про это знают. У Высоцкого даже песня такая есть – «Вы лучше лес рубите на гробы – в прорыв идут штрафные батальоны». Лихие мужики в них воевали. Да вот только недолго. Их ведь в самое пекло бросали – где выжить невозможно. Разве что по ранению оттуда выбраться можно было, и то, если повезёт. В штрафники ведь отбирали тех, кто против Сталина был, политических, в общем.

Никифоров удивлённо поднял бровь, а дед Степан громко выругался, и я тут же поправился:

– Ну, не только политических, конечно. Были там и блатные – крутые пацаны и молодёжь – залётчики. Про это фильм хороший сняли. «Гу-Га» называется. Я его как раз перед службой смотрел. Там лётчик-курсант влюбился в девчонку, а она с майором штабным спала. Ну и закатали пацана в штрафбат, – посмотрел я с укоризной на Петровича.

– За то, что влюбился, закатали? – тихо спросил тот, болтая водку на дне стакана.

– Ну не совсем, конечно. Он рванул в самоход и на «кукурузнике» полетел к ней на свидание. Но нельзя же за любовь в ад засовывать! Они ведь там минные поля собою разминировали и высотки брали почти без оружия. В бой шли с одной винтовкой на троих. Те, кто выжил, с трофейными автоматами воевали. А чтобы штрафников подбодрить, за их спинами энкавэдэшники из заградотрядов с пулемётами стояли. Так что пути назад у них не было. Только вперёд. Вот и получается – «Подвиг по приговору», – припечатал я слышанной где-то фразой.

Деды уже не хмурились, а, широко улыбаясь, смотрели на меня сочувственно, как на деревенского дурачка Митроху.

– Да, чё вы лыбитесь-то? – пошёл я с козырей. – Даже сам Солженицын писал, что без штрафников не было бы победы под Сталинградом.

Фронтовики не выдержали и расхохотались.

– Ну ты даёшь, Санёк, – вытирая слёзы, отсмеявшись, выдавил из себя учитель. – Тут ты нас на обе лопатки положил, утёр нос неучам. Шурик Солженицын – это да! Это сила. Великий правдоруб.

Я ошарашенно смотрел на смеющихся стариков и не понимал, что происходит. Как же так – изо всех утюгов нам рассказывают, что Солженицын это наше всё – Ум, Честь и Совесть Эпохи. Истина в последней инстанции. А эти ржут, как кони.

Заметив моё смущение, Никифоров посерьёзнел и тут же подмигнул мне:

– Не тушуйся, Саня. Эк как они вам мозги загадили, что вы даже в элементарных вещах не разбираетесь. А ты что молчишь, Степан? Расскажи внуку, как Александр Исаевич страдал в сталинских застенках. Ты ведь в одних с ним местах свой срок отбывал.

– А что тут говорить? – поморщился дед. – Лично с ним свидеться не довелось – его уже к тому времени, как мне в Степлаг попасть, отправили на поселение там же в Казахстане. Но кое-что слышать за него приходилось. И по всему выходит – кумир перестройки есть жутко бессовестный негодяй, человек без чести и совести. Такому соврать – что высморкаться. На фронте пороху толком не нюхал, в лагере всё время на тёплых местах отсиживался, а тут время иудино пришло, вся накипь наверх полезла, и он сразу оп – пророком заделался и за «понос» свой Нобелевскую премию отхватил. Живут же люди, – усмехнулся дед.

– А за чушь, которую он о штрафниках нёс, ты, Коля, на внука не серчай. Не его в том вина, что правды сейчас днём с огнём не найдёшь. А лучше бы взял да рассказал, как оно на самом деле было. Не всё же ему Солженицыных с Резунами слушать.

Пожилой историк взял со стола растерзанную пачку «Примы» и прикурив дрянную сигаретку, затянулся и, выдохнув из себя клуб прогорклого дыма, проговорил:

– Ну ладно, слушайте, раз охота есть. Но только не жалуйтесь потом, что вам неинтересно. Сами напросились.

И поёрзав на стуле, он занял удобную позу и менторским тоном опытного лектора повёл свой рассказ:

– Начнём с того, что в действительности Солженицын назвал штрафников «цементом в фундаменте победы под Сталинградом». И тут хитрый Шурик верен себе, и фраза эта звучит двояко. С одной стороны, он вроде как признаёт мужество и стойкость осужденных солдат, а с другой – подчёркивает, что без бесправного пушечного мяса, которое гнали на убой сталинские палачи, разгром Паулюса был бы невозможен.

– Гад! – сказал словно выплюнул дед Степан и тоже закурил.

– Несомненно, – поддержал друга разведчик и продолжил: – Так вот вам, юноша, очевидно, известно, что аз многогрешный в начале своего боевого пути хлебнул штрафного лиха?

Через слово понимая речь сельского интеллигента, я согласно кивнул. Дед как-то проговорился об этом факте в биографии директора школы.

– И получил я свой срок как раз под Сталинградом, примерно за то, за что прокурор тебя лишь пожурил.

Петрович добил свою «Приму» и теперь искал глазами, куда бы спулить бычок. Не найдя ничего подходящего, он подошёл к грубке, открыл дверцу и, полюбовавшись на пламя, наконец-то предал древнему Рарогу несчастный окурок и вернулся к столу.

– Это было летом 42-го – в самый страшный для Красной Армии период. Страна стояла на краю гибели. Армия уже потеряла пленными, убитыми и ранеными миллионы человек. Плодородные районы Украины и юга России были оккупированы. Враг пёр по Кубани и придонским степям. Чтобы собрать в единый кулак разрозненные деморализованные части, нужны были неординарные решительные меры. И Верховный их принял.

Приказ № 227 «Ни шагу назад!» родился не на пустом месте и не из кровожадности Сталина, стремящегося уничтожить собственный народ, как нам сейчас твои Солженицыны рассказывают.

«Чёй-то они мои?» – ворохнулась мысль, но благоразумно промолчал, чтобы не нарваться на очередную насмешку.

– У Верховного просто не было другого выхода. Заградотряды, к твоему сведению, вовсе не были предназначены для того, чтобы протирать штаны и жрать усиленный паёк в тылу у штрафников. Да и сколько их было-то? На целую армию три-пять отрядов по 200–300 закалённых в боях бойцов в каждом, в чью задачу не входили меры по удержанию осуждённых на позициях. Как раз наоборот: заградительные посты выставлялись на пути отступающих деморализованных подразделений и были призваны прекратить панику и пораженческие настроения в их рядах.

Да, действительно, дезертиры и провокаторы выявлялись и уничтожались на месте. Но зато сколько храбрых, честных воинов, поддавшихся всеобщему безумию, благодаря усилиям парней из заградотрядов вернулись в строй и выполнили свой долг до конца. В Сталинграде гитлеровских вояк встретили уже не кучки растерянных окруженцев, а спаянные единым духом соратники, показавшие всему миру, что такое русский солдат.

Да, там были и штрафники. Куда же без них? Человек слаб, и за свои прегрешения приходится расплачиваться. Но это были отнюдь не смертники. У каждого из нас был шанс искупить вину и продолжить воевать в обычных линейных частях, которые, между прочим, зачастую выполняли те же задачи, что и штрафные. Да, к слову сказать, штрафной батальон – это не просто три роты, как ты нам здесь поведал, а воинское формирование, состоящее исключительно из офицеров. Разные то были люди. Попадали в штрафбат и за трусость в бою, и за пьянство. Служили здесь и те офицеры (а их было большинство среди переменного состава), кто не выполнил приказ, был разжалован судом военного трибунала и приговорён к различным срокам пребывания в штрафной части. Сроки эти составляли от одного до трёх месяцев, в зависимости от тяжести совершённого преступления.

Редко, конечно, но случалось и такое, что осуждённый офицер, лишённый всех наград и званий, попав в штрафбат, словно заговорённый, так ни разу с пулей и не повстречался, а отмотав срок без единой царапины, возвращался в свою часть. Все регалии ему, естественно, возвращались. А то мог и в штрафбате (возможностей для этого было хоть отбавляй) очередную медаль заработать. А то и орден.

Сейчас, с подачи борзописцев вроде Шурика, предателя Виктора Резуна, печатающего свои поделки под гордым псевдонимом Суворов, и ещё некоторых «историков» и «невинных» жертв сталинских репрессий, принято считать, что все командиры Красной армии, побывавшие в плену, если не были немедленно расстреляны, то попадали в штрафбат или на Колыму. Всё это враньё!

Нет были, конечно, случаи, когда бывших офицеров, сотрудничавших в плену с фашистами и чья вина была доказана, отправляли в лагеря. Или же когда изобличить факт предательства было невозможно, но оставались сомнения, особисты поступали просто – отправляли человека в штрафной батальон, там он быстро себя проявлял.

– Но, – Николай Петрович поднял палец, – рядом с нами человек, которого после плена ждала совсем другая история. – И он посмотрел на деда Степана, молча сидевшего на своей табуретке, опустив голову на грудь.

– Расскажешь, Стёп? Нет? Ну я сам попробую, если ты не против.

Никифоров, дождавшись одобрительного кивка от деда, выудил из пачки очередную сигарету и, разминая её пальцами, повёл рассказ:

– Дедушка твой, Степан Иванович, будучи рождённым в 1924 году, на начало войны призыву не подлежал, но по дурости своей мальчишеской, – усмехнулся учитель, – приписал себе год и ушёл на фронт добровольцем. Зачем, кстати, а, Степан? Ведь Советы отца твоего раскулачили, дом отобрали, его самого в ссылку отправили, заставив тебя с братом милостыню просить, чтобы с голоду не сдохнуть. А ты пошёл их защищать. Объясни внуку, зачем, мне-то это и так понятно. Сам такой.

– Так надо было, – буркнул дед, не поднимая головы.

– Ну, надо, так надо, – не стал спорить учитель. – На фронте быстро разобрались, что мальчишка смышлёный оказался, и отправили твоего деда, Санёк, на курсы подготовки командиров. Благо что и образование у него подходящее оказалось. По тем временам – профессорское. Цельных семь классов! Неплохо, а, для сына кулака при кровавом сталинском режиме? – ехидно подмигнул мне директор школы. – И вот уже через несколько месяцев мальчишка командует пулемётным взводом под Ленинградом. «Невский пятачок» – называлось то место, и выжить там было нельзя. Но твой дед выжил, Саня. Случайно, правда. Мина, прилетевшая к нему в окоп, контузила парня, осколки выбили зубы и порвали руку, а тут и гансы подоспели. Бесчувственного, его отволокли на сборный пункт, где военврач из пленных помог пареньку оклематься.

А дальше всё, как в приключенческих романах – лагеря, побеги и освобождение за час до казни. И заурядный по тому времени финал – бывший комвзвода Иванов достойно прошёл все проверки в фильтрационном лагере. Волкодавы СМЕРШа убедились, что предъявить им бывшему смертнику нечего – в плен он попал не по доброй воле, в лагере, как говорят твои друзья-уголовнички, не стучал, не косячил, а наоборот, своими побегами доводил до нервного поноса эсэсовцев из охраны. И потому в звании хоть и не восстановили, но определили дослуживать в оккупационную комендатуру. Откуда он со временем и демобилизовался. Домой, кстати, вернулся в английской шинели и девок охмурял нещадно. Там одни только пуговицы со львами и единорогами чего стоили!

– Да ладно, скажешь тоже, – смутился дед, – раз только всего и прошёлся. Или два.

– Или пять, или каждый день в течение года, пока её у тебя проезжие цыгане не спёрли, – хохотнул Никифоров. Посерьёзнев, он снова посмотрел на меня своими холодными, словно льдинки, глазами.

– Такие вот, значит, дела, Саня. Историю нужно знать. Она ведь живая, неподдельная рядом с тобою ходит, а ты себе голову бреднями всяких проходимцев забиваешь. Знаешь, один умный человек сказал: «Следующая война начнётся тогда, когда забудется предыдущая». А ты своим незнанием её приближаешь.

– Да как её знать-то, если вы ничего не рассказываете! – вспылил я, вспомнив, как ветераны старались свернуть разговор о войне, стоило мне только о ней заикнуться.

Николай Петрович смущённо опустил взгляд и прикрыл глаза ладонью, а дед Степан, напротив, оторвался от созерцания крашеных полов хаты и зло бросил другу:

– А всё ты с подходцами своими, педагогическими. «Нельзя травмировать детские души», – передразнил он товарища. – Да только гады эти недорезанные ничего не побоялись – ни травмировать, ни над памятью глумиться. И теперь вон чего, – махнул дед рукой.

– Ты уж прости, Саша, – едва слышно прошелестел в наступившей тишине голос старого учителя. – Мы ведь хотели как лучше. Не рвать вам души правдой, не омрачать юность ужасами, выпавшими на нашу долю. Ведь для того мы молодость на алтарь и поклали, чтобы вам жилось чище и светлее. Кто же знал, что так получится…

И уже твёрдо деду:

– Да, с педагогическими. Если хочешь знать, режиссёр Вилен Климов, когда снимал «Иди и смотри» – фильм правдивый, а потому пронзительный, для того чтобы исполнитель главной роли четырнадцатилетний Алёша Кравченко после съёмок не оказался в психушке, привлёк кучу врачей-психологов и разработал целую систему релаксации. Но в масштабах страны этот опыт, к сожалению, не применишь. Вот мы и молчали, жалели вас.

– Дожалелись, – снова вскинулся дед.

Николай Петрович в ответ на выпад деда лишь пошевелил бровями и, глядя в пустоту, задумчиво произнёс:

– Что же, время упущено, его не вернуть, но делать что-то надо, иначе конец всему, за что боролись, – и повернулся ко мне лицом. Его взгляд уже не блуждал, словно потерявшийся щенок, а выражал уверенность в принятом решении и намерении выполнить его во что бы то ни стало. Это был взгляд солдата перед атакой. Солдата, готового покинуть спасительный окоп с целью победить или умереть.

– Вот что, Саня, – начал свой рассказ историк, – начнём, как говорится, от печки. Знаешь ли ты, что любая война, как бы она ни называлась, – гражданская ли, мировая, столетняя или крестовый поход – это, в первую очередь, как модно сейчас говорить, – бизнес-проект. И изначально он задумывается не в кабинетах военачальников, как логично было бы думать, и даже не всегда в аппартаментах руководителей государств – участников предполагаемого конфликта. Прежде чем военные начнут портить бумагу карт, нанося на неё разноцветные стрелы ударов и охватов, рисуя диспозиции своих несокрушимых войск и грезя скорой победой и славой, что за неё причитается, за дело берутся незаметные клерки финансовых учреждений с накрахмаленными воротничками сорочек и в неизменных нарукавниках, чтобы не испачкать рукава своих неброских пиджаков, нет, пока ещё не кровью, нет, всего лишь чернилами.

И никто из них в тот момент, когда на бумагу ложатся чернила расчётов возможного риска потерь и, прежде всего, дивидендов от вложенных капиталов в такое доходное дело, как война, не думает, что чернила эти и есть кровь пока ещё не убитых женщин и детей, стариков и молодых мужчин, рождённых созидать и вынужденных убивать себе подобных только потому, что это кому-то выгодно. Это сгоревшие сёла и города с развалинами шедевров мировой культуры, создававшихся веками.

Клерки не слышат стоны умирающих и вопли обезумевших от ужасов войны людей. Они всего лишь клерки. И ватман перед ними – это не поле боя, выжженное и покрытое рубцами ран от воронок и окопов, среди которых разгуливают сытые вороны и шныряют наглые лисы. Поле, обернувшееся пиршественным столом для падальщиков всех мастей, включая и двуногих.

Перед клерками всего лишь ватман – прекрасная мелованная бумага, на которой так приятно рисовать таблицы расчётов. В левую колонку – цифры вложений, а в правую – цифирьки приобретений. И вот когда правая колонка значительно обгонит левую, вот тогда и принимается решение реализовывать проект, сулящий большие барыши. И только после этого, заручившись поддержкой «денежных мешков» и получив кое-какую мелочишку в качестве аванса, в дело вступают суровые генералы и бравые полковники, уже поднаторевшие в предыдущих кампаниях.

– Вот и Вторая мировая, Саня, была задумана ещё до того, как отгремели залпы Первой и был подписан Версальский мир. По сути, все плюшки от победы в той войне были разобраны Англией и Францией. Россия, перенёсшая все тяготы мировой бойни на стороне стран-победительниц, была отодвинута от раздела пирога из-за революций, разразившихся в стране накануне победы. И даже золото Российской империи, переданное Германии большевиками в качестве контрибуции, в финале оказалось в сейфах стран Антанты.

Вот тебе и повоевали, – грустно усмехнулся историк и принялся гонять по столу неизвестно откуда взявшегося паука. Наконец, тому удалось улизнуть, и Петрович снова вернулся к разговору, а правильнее сказать, к докладу, который неблагодарная публика в моём лице попыталась свернуть и вновь взялась за бутылку.

Не части, – одёрнул он меня, – лучше слушай. США в той делёжке ничего не получили. Они и в драке-то почти не участвовали. Так, повозились немного на Дальнем Востоке в конце войны и притихли. Но ненадолго. Аппетиты у господ за океаном что у бультерьера накануне случки. Да и в наглости и предприимчивости им не откажешь. Что ты хочешь спросить, что эти господа придумали?

Я покладисто кивнул головой, хотя ничего такого не хотел. От выпитого в жарко натопленной хате меня клонило в сон, но чтобы не нарваться на отлуп, вынужден был и дальше слушать монотонное бу-бу-бу историка.

– А-а-а-а, – учитель хитро прищурил глаз, – план был прост, как и всё гениальное. Стравить в драке две крупнейшие в Европе наземные державы, понимая, что в стороне от мировой заварухи мало кто сможет отсидеться. Дождаться, пока они намертво сцепятся в клинче, и спокойно стричь свои купоны, поддерживая то одну, то другою сторону. Так оно, в конце концов, и получилось! Европа в руинах, единая Германия перестала существовать, победившему Советскому Союзу ещё несколько десятилетий зализывать раны, а Штаты, с ореолом победителя нацизма, – в абсолютном выигрыше. Они даже своих извечных друзей – соперников-британцев подвинули, лишив их традиционной дойной коровы – Индии. Да и остальных колоний тоже.

Да, план был хорош, ничего не скажешь. Но как его претворить в жизнь? Предполагаемые гладиаторы по итогам Первой мировой и разразившихся вслед за нею революций находились в состоянии столь плачевном, что мало-мальски разбирающийся человек отлично понимал, что этим доходягам заварить мировой катаклизм сейчас не под силу. Но нет преград для крепнущего, замахнувшегося на мировое господство капитала. И он начинает действовать. Не знаю, может то, что я сейчас рассказываю, и похоже на бред выжившего из ума старика, но, глядя на события с высоты прожитых лет, порой мне кажется, что империю не растащили на куски, когда она буквально умирала от ран, а банально позволили ей сохраниться. Другого объяснения случившемуся у меня нет.

Да, был подвиг народа, строящего светлое будущее и готового отстаивать его. Энтузиазм и самопожертвование строителей первых пятилеток не имеют аналогов в истории. Да, страну возглавлял человек, обладавший выдающимся умом и непреклонной волей, принявший на себя бразды правления умирающей страной и фактически вернувший её с того света. Но это было позже – в конце 1920-х, в 1930-е. А что мешало интервентам урвать свой кусок сразу, во время бузы. Япония, к примеру, запросто могла оттяпать Дальний Восток. Но почему-то не решилась. Да и победа Красной армии, которой командовали бывшие унтера и вахмистры (пусть и под приглядом некоторых бывших царских генералов) над профессионалами Белой гвардии, кажется мне неубедительной.

И пусть сегодня на Сталина повесили всех собак, обвиняя его чуть ли не в геноциде собственного народа, но, поверь, внучок, то был единственный человек, способный возродить страну.

Ты знаешь, а я ведь принципиальный противник всяких революций. Вот такой вот парадокс, – огорошил он признанием.

Я удивлённо посмотрел на убеждённого, как мне казалось, коммуниста. Сон как рукой сняло.

– Революция – это зло. Чему наглядный тебе пример недавние события, погубившие нашу с тобой Родину. Мы от тех потрясений ещё нескоро оправимся. Если оправимся вообще. Всякие изменения в государстве должны происходить путём эволюционным. Не уничтожая своих граждан, а меняя их. Постепенно, по шажочку. Но, – тут же осёк меня учитель, едва я раскрыл рот для обличающей тирады. – В условиях, сложившихся в стране, после неразберихи семнадцатого года и гражданской войны, приход Сталина к власти и методы её усиления были абсолютно оправданны и единственно верными. Хотя я и не сторонник радикальных событий, случившихся в феврале и октябре семнадцатого, но глубоко уважаю личность Иосифа Виссарионовича и преклоняюсь перед тем, что он сделал для страны и для народа.

Ну, кажется, с одним действующим лицом плана мы разобрались. Советский народ строил социализм в отдельно взятой стране и готовился его защищать. Глава государства придумывал, как бы половчее это сделать, и пресекал козни всяких троцкистов и зиновьевцев, пытавшихся этому помешать и использовать огромную страну по своему сценарию. А что же противник, – спросите вы?

Я согласно кивнул. Рассказ учителя захватил меня окончательно.

– А и правда, как там Гитлер – редиска? Он же всю поганку и замутил. Евреев с цыганами, собака злая, по всей Европе перебил, чтобы на их деньги танки себе построить, – вспомнил я рассказанную кем-то во дворе историю.

В ответ на мою реплику историк лишь тяжело вздохнул.

– Знал, что всё плохо, но чтобы настолько… Редиска Гитлер, как ты только что изволил его величать, несмотря на то, что вошёл в историю как величайший злодей, был не чем иным, как марионеткой, пешкой в игре финансовых воротил. Придя в 1933 году, на волне популистских идей нацизма, к власти в нищей, ограбленной и униженной стране, вдруг через каких-то шесть лет во главе мощной армии развязывает мировую войну. У меня два вопроса: кто ему это позволил и на какие деньги он создал эту самую армию? Ведь не секрет, что солдат нужно одеть, обуть, накормить, обучить, создать новые системы вооружений. На какие шишы, позвольте спросить?

Если присмотреться внимательней, становится понятно, что на всём пути восхождения его, словно любимое дитя, вели за руку, не давая упасть. Аннексировал Австрию – что же, там братский народ, те же германцы. Оттяпал у чехов Судеты – его даже не поругали. А военные победы?! Некоторые из них – это чистой воды авантюры, удавшиеся чудесным образом. Такие, как высадка на Крит или захват Норвегии. А как можно было за месяц разгромить армию Франции вкупе с английскими войсками? Создаётся ощущение, что кому-то очень нужно было, чтобы Европа со всеми своими ресурсами перешла под власть одного-единственного для борьбы с кем-то очень большим.

Ну, а с деньгами и вообще всё очень просто. Штаты никогда не отрицали того, что военная промышленность Германии на 60 % принадлежала гражданам США. Есть ещё одна версия, и она достаточно убедительная. Речь идёт о том, что Гитлеру на создание его военной машины предоставили кредит швейцарские банкиры. Что же, вполне может быть. Но эти потомки тамплиеров никогда не развязали бы свою мошну на сомнительное дело без предоставления серьёзных гарантий. А кто им мог такие гарантии дать, угадаешь с одного раза?

– Американцы? – ошарашенно выдохнул я.

– Браво, мой мальчик! – похвалил меня учитель. – Ты делаешь успехи. И вот 22 июня 1941 года – день торжества людей в нарукавниках, измазанных чернилами. Всё получилось! Их план удался, нужно только проследить, чтобы всё не закончилось малой кровью и какой-либо из сторон не удалось одержать победу слишком быстро. Начались поставки по ленд-лизу в изнемогающий Союз. Только помощь эта была отнюдь не бесплатной. Мы с ними за такую «помощь» только спустя десятки лет расплатились.

– Ссссоюзнички! – сплюнул дед Степан.

Никифоров покосился в сторону товарища, но, наверное, я для него был предпочтительнее, и урок истории продолжился.

– Не знаю, учитывался ли в расчётах тех, кто затеял ту мясорубку, такой фактор, как русский характер, но захватчики, явившиеся в нашу страну, ощутили его в полной мере на собственной шкуре.

Знаешь, я хочу тебе рассказать историю, героями которой стали мои, в некотором роде, коллеги – диверсанты 10-го отдельного гвардейского батальона минёров, того самого, про который Окуджава поёт. То была группа из шести человек под командованием старшего лейтенанта Колосова. Шесть мальчишек в возрасте от 19 до 24 лет, выполнив задание в тылу врага (они склад боеприпасов, такой немаленький, в воздух подняли), уходили от преследования и угодили в самый центр проводимой фрицами облавы на партизан. Обложенные со всех сторон на высоте у деревни Княжино в Смоленской области гвардейцы заняли круговую оборону, заминировали подступы и показали карателям, что такое советский ОСНАЗ.

– Дали гадам просраться! – счастливо ощерился дед.

«Ишь ты, радуется, как будто тоже со спецами на той высотке фашиков мочил. А ведь наверняка такая высотка и у деда за плечами имеется. А может, и не одна. Похоже, он пока в плен не попал, со своим взводом пулемётным нацистам немало крови пустил. Четыре «максима» – это вам не шутки».

– Фашистов там больше тысячи собралось, – не обращая на деда внимания рассказывал Никифоров. – Ребята просто хотели продать свои жизни подороже. И им это удалось. Гитлеровцы потеряли на высоте свыше 150 своих солдат. Неся такие потери, они подтянули артиллерию, это против шестёрки автоматчиков-то, – усмехнулся разведчик, – и только после того как снаряды перепахали высоту, каратели решились подняться на неё.

Ребята, конечно, погибли, но фашистам так и не удалось их победить. Там сейчас в память об их подвиге памятник стоит. Все шестеро стали Героями Советского Союза. А до войны они работали в колхозах и на заводах, учились в школах и в институте и ни о каком подвиге и не помышляли. Понимаешь, к чему я клоню? – спросил учитель и посмотрел в мои пустые глаза.

– Съездить туда нужно, что ли? – попытался я угадать правильный ответ.

– Съездить-то, конечно, можно, только вряд ли тебе это что даст, – тихо вздохнул фронтовик.

– Недотёпа, – в сердцах выругался дед. – Петрович тебе за то толкует, что нечего нас трогать. Мы – народ мирный, но за своё, как звери лютые глотку порвём любому и врагов штабелями класть будем. Пока они, враги то есть, не кончатся. Так, Коля? – посмотрел дед на друга.

– Ну, примерно. Забыл только добавить, что звери лютые, как ты выразился, не потеряли человечности. Не оскотинились они до того, чтобы дома с людьми живыми сжигать и на фоне растерзанных трупов фотографироваться, как это «цивилизованные» европейцы делали. Мы вернулись к родным пепелищам заниматься тем, для чего создала нас природа. Пахать и сеять. Дома строить.

– Детей учить.

– И детей учить, – не стал спорить педагог. – Не кичась при этом ни прошлыми заслугами, ни наградами.

– Ну, это само собой, – ухмыльнулся дедушка, – но и излишняя скромность тоже до добра не доводит. От неё вон чего получается, – он кивнул на меня, а учитель смущённо отвёл взгляд.

Уловив общее настроение, я задал вопрос, мучивший меня, наверное, лет с пяти.

– Деда Коля, а за что ты свой орден получил?

– Какой?

– Красное Знамя.

– Какой из двух?

«Какой, какой, – в лихорадке крутились мысли. – О каждом хочется послушать, но начинать-то с чего? А, была не была…»

– Первый! – выпалил я и затаил дыхание.

Учитель посмотрел на меня как-то особенно. По-отечески, что ли? И даже льдинки в глазах пусть и не растаяли совсем, но всё же утратили свой всегдашний синий холод и стали серыми, словно снег в мартовскую оттепель.

– Ну, ладно, слушай, коли охота есть. Хотя подожди, что-то в горле пересохло, плесни немного, – и он протянул мне свой стакан.

Я тут же с готовностью исполнил его просьбу, ну и себя заодно не забыл. Мы чокнулись, и я, раскрыв рот, навострил уши, чтобы не пропустить ни одного слова.

– С Володькой Подгорбунским мы познакомились ещё в госпитале. Я словил-таки пулю в штрафной роте и зализывал в тылу рану, а он штопал свою в шестой или седьмой раз продырявленную шкуру. Парень простой и открытый, Володя легко шёл на контакт, и, когда я развернул ему свою штрафную душу, он лишь отмахнулся. Дескать, не один ты такой, я сам из беспризорников и не один срок за плечами имею.

Молодые шалопаи, мы быстро сблизились и порой вытворяли такое, что штрафная рота просто изнывала в ожидании нас. За один только спирт, что мы в процедурной стащили, можно было спокойно месяца на два загреметь. Это ещё не считая наших похождений с местными девчонками, которых регулярно навещали, попросту сбегая из палаты. Но, к счастью, всё обошлось, и я не смог сдержать слезу, прощаясь с Вовкой, которого выписали первым.

Вторая наша встреча состоялась как раз накануне битвы на Курской дуге. В запасной полк, в который я попал после излечения и уже успел замучить отцов-командиров просьбами отправить меня на фронт, Подгорбунский явился в чине младшего лейтенанта – командира разведвзвода одной из бригад Первой танковой армии. Он к нам припёрся в поисках безбашенных сорвиголов для доукомплектования своей банды. Едва завидев меня на плацу, отрабатывающего приёмы строевой, он, даже не поздоровавшись, поскакал козликом (видно, не забылись ему наши ночные вылазки) оформлять документы к командиру полка, который их с лёгкостью подписал.

Прибыв в часть, я буквально с первых дней понял, что влип во что-то, откуда могу выйти или героем, или… Никак, в общем, по-другому выйти не могу. Только героем. Но я и тогда не расстроился, да и сейчас с гордостью вспоминаю тот отрезок жизни и благодарю судьбу за подаренную возможность служить в разведке. Какие дела мы крутили, Саня! Рассказать кому – не поверят. Да и тогда многие даже глазам своим не верили.

Подгорбунский оказался командиром от Бога. Его у нас с лёгкой руки комбрига «гением разведки» называли. Человек отчаянной храбрости, он обладал острым аналитическим умом и просчитывал операции с ювелирной точностью. Мы часто ходили по лезвию ножа, но ни разу не споткнулись.

Никифоров будто скинул с плеч несколько десятков лет и перед нами сидел не пожилой педагог, видящий тебя насквозь, а задорный мальчишка с горящим взором. Точно таким, как у юного Ланового в роли Павки Корчагина в сцене сабельной атаки. Того и гляди, он сейчас взмахнёт вилкой и «Даёшь!» заорёт.

– Однажды мы, когда наша Первая танковая армия, в обороне стояла и держала «Великую Германию» с эсэсовцами на подступах к Обояни, такого «языка» добыли, что сам командующий Катуков Михаил Ефимович на КП звонил и лично Володю благодарил. А ещё он в своих мемуарах вспоминал, что Подгорбунскому не приказывал, а мог лишь только попросить.

Никифоров обвёл нас победным взглядом, но тут же спрятал гонор.

– Унтер тот много чего поведал. Не простой оказался. Да и ловкий, как кошка. Меня по башке чайником огрел, когда мы его в блиндаже брали. Чуть дух не вышиб, но ничего – справились, дотащили.

А позже, в Винницкой области, мы первые на двух танках в Казатин ворвались. Немцы, конечно, в панике, туда-сюда мечутся, а мы с двух танковых стволов по эшелону на вокзале как жахнем! Там как раз штаб дивизии эвакуировался. Ну, они окончательно поплыли и начали пачками сдаваться. Аж две с половиной тысячи гренадёров во главе с гауляйтером. А нас всего 19 разведчиков в том рейде участвовало. Вот тогда на грудь командира Звезда Героя и прилетела, а я свой первый БКЗ получил.

Потом много ещё чего было. Мы как-то на Днестре у фрицев целый понтонный мост увели, по которому армия через реку аки посуху прошла. Командира ко второй Звезде представили, но вручили почему-то только Красное Знамя. Только он не обиделся. Не за ордена ведь воевали. У него их и так столько было, что на груди места для всех не хватало. Поэтому и нашивки за ранение не все носил. Ограничивался только шестью, хотя был ранен 11 раз. Но, бравируя, на задания, в нарушение устава, всегда при всех регалиях ходил. Мы его только по Звезде Героя опознать и смогли, когда ночью обгоревшее тело с поля боя выносили.

Николай Петрович замолчал и о чём-то задумался. Потрясённый, я сидел едва дыша и пытался переварить услышанное. 19 против тысяч! Что-то невероятное! А шестёрка Колосова! Прямо чудо-богатыри какие-то сказочные. Не верить учителю я не мог. Такое и Беляев с Жюлем Верном не придумали бы. Такое только в жизни может произойти. Да и то далеко не с каждым, – размышлял я, пытаясь поймать словно змею за хвост ускользающую мысль. Что же это такое меня гложет словно червь изнутри? А-а-а-а, вот!

– Николай Петрович, скажи, а такие солдаты, как колосовцы, и вы с Подгорбунским, только в Красной армии были?

– Ну, у врага вояк матёрых тоже хватало. Немцы – бойцы жесткие и грамотные. А ты зачем спрашиваешь, не веришь мне, что ли?

– Да нет, что ты, верю, конечно. Просто спросить хотел: а тебе с такими доводилось встречаться?

– Один раз, – коротко ответил бывший сержант. – Мы тогда, одного гуся жирного – эсэсовца – прихватили и к линии фронта уходили. А эти егеря из ягдкоманды вцепились в нас, словно псы, и не отстают. Нам и без «языка» возвращаться нельзя – уж больно ценным оказался, и оторваться сил нет. Не у нас – у штандартенфюрера. Как чемодан без ручки, в общем, – нести неудобно и бросить нельзя.

И вот когда егеря уже совсем нам в затылок дышать начали, Володя решил устроить засаду. И так грамотно всех расставил, что опытные загонщики не почувствовали подвоха и сами превратились в дичь. Положили мы их, в общем, в том распадке лесном и двинули дальше. Но, – взгляд Никифорова потух и перед нами снова сидел много повидавший старик, – цену за победу с нас те егеря высокую взяли. Двое парней хороших там лежать остались. Семён Яшин и Егор Зуев. Мы их и похоронить толком не смогли. Так, ветками закидали и табаком присыпали, чтобы собаки не нашли. Они, наверное, среди того бурелома до сих пор лежат. Если зверьё не растащило, – вздохнул Петрович и снова задумался.

– Наверное, можно было сразу после войны, пока молодой был, поехать туда – найти ребят, – размышляя словно про себя, проговорил он, – да всё недосуг – живые в заботе нуждались. А сейчас и подавно не съездишь – чужие люди там. Им наши павшие до фонаря.

– Ты ещё заплачь тут, – сурово отчитал друга дед. – Как будто ты один друзей терял. Эка невидаль – двое с задания не вернулись. Да у меня под Ленинградом за неделю боёв, почитай, два раза во взводе личный состав менялся. Я и их имена запоминать перестал. А зачем, если не утром, так вечером всё равно убьют. И все они остались в своих окопах. Мы их только землицей немного, чтобы не смердело, присыпали и всё.

Все надолго замолчали, и было слышно, как в печи, словно патроны, сухо щёлкают дрова.

– Мне тут как-то на глаза газетка одна попалась, – первым очнулся учитель. – В ней пишут, что в стране зародилось некое поисковое движение. Проведены несколько всесоюзных экспедиций (они их Вахтами Памяти называют). Под Вязьмой, в Мясном Бору на месте гибели 2-й Ударной, в других местах найдены останки тысяч бойцов и командиров, считавшихся пропавшими без вести. Многие имена установлены и найдены родственники погибших.

– Ну, слава богу, хоть кто-то весточку о своём дождался, – вздохнул старый Степан и как-то странно посмотрел на меня. – Послушай, внучок, – вкрадчиво глядя мне в глаза, произнёс он, – съездил бы ты туда, помог людям. Может, и из моего взвода найдёшь кого.

Выпитая водка жёлтой водой ударила в голову, отравляя разум, и я, пьяно осклабившись, небрежно бросил:

– Конечно найду, дед! Говно – вопрос.

Тут же хлёсткая затрещина сбросила меня со стула, и надо мною нависло страшное, искажённое гневом лицо.

– Щенок! Да как ты смеешь? – прогремел дед, испепеляя взглядом. – То браты наши боевые, а ты их с говном равняешь! Они ведь жизни за тебя – гадёныша – отдали.

– Оставь его, Степан, – вмешался учитель, – молодой совсем, не созрел ещё. Не оставался он без кожи, «оттого, что убили его – не тебя», как Высоцкий поёт. Жизнь сама всё по местам расставит.

«И что они все меня жизнью пугают?» – думал я, пытаясь сфокусировать глаза и вспоминая слова Федоса, сказанные им на прощальной пьянке в баталерке. «Сначала старшина, теперь учитель…» Взгляд упорно не желал восстанавливаться и выдавал мне на «дисплей» картинку, где окружающие предметы утраивались. Голова гудела так, как будто в ней бомба взорвалась.

– Всё, хватит на сегодня истории, – успокаиваясь, подвёл черту дед. – Завтра дел полно. У Милки навоз почистить надо и под картошку соток пять я тебе оставил. Всё, бывай, Коля. Не видишь что ли: у ученика твоего перед картошкой мигрень разыгралась? – перебил дед пытавшегося что-то сказать учителя и пошёл закрывать за ним дверь на щеколду.

Глава 6

– Спасибо, дядь Петь! Дальше я сам, – поблагодарив подкинувшего меня на своём раздолбанном «жигуле» соседа дедушки Петра Чубарых, я с трудом оторвал от земли челночные баулы с гостинцами и двинул в сторону дома, до которого с трассы было рукой подать. Это если налегке. Увесистые сумки, прозванные в народе «мечта оккупанта», своею тяжестью гнули к земле, не давая ускорить шаг или хотя бы выпрямить спину.

Так и брёл я, на манер пионеров Аляски из рассказов Джека Лондона, по родной спортплощадке, проделывая этот маршрут уже дважды за неделю. Только в свой первый, дембельский, раз, я тут козликом (с одной сумкой-то) проскочил, ещё и перед салабонами повыделывался. Сейчас же, в роли вьючного осла, мне было не до развлекухи. Только силой воли заставляя себя не бросить эти сумари, чёрт бы их побрал, и смотаться за подмогой, я делал шаг за шагом, едва переставляя ноги, мало-помалу приближаясь к своей трёхэтажке, которая уже показалась из-за деревьев.

Дед, чтоб он… то есть дай Бог ему пожить подольше, конечно, не пожадничал и от щедрот своих отсыпал гостинцев на всю родню, чтоб они… Ну, в смысле тоже жили долго.

Степан Иванович на следующий после встречи любимого внука день, да и во все последующие, к вопросам истории не возвращался, а мельком взглянув на моё опухшее ухо лишь досадливо крякнул. А немного поразмыслив, решил, что Бог под старость лет решил его наградить и послал в подарок двуногий трактор.

«Вот где дедовщина, в натуре», – угрюмо думал я, таская из коровника навоз и удивляясь, как одна корова может наделать столько удобрений.

Только вычистил стойло, как старый сатрап тут как тут. Стоит с лопатой, ухмыляется и показывает, где семенную картошку брать. Да я даже по «чижовке» себя таким убогим не чувствовал. «ЧИЖ» – это ведь Человек, Исполняющий Желания. Вот дед и нашёл себе такого «Человека». Это нам ещё повезло, что он на пятьдесят лет раньше отслужил, а то с таким «дедом» мы бы повесились.

Я остановился, перекладывая поклажу из руки в руку, и наклонил голову навстречу весеннему ветерку, давая остыть мокрому от пота лицу. Задержал взгляд на одной из ненавистных сумок, и раздражение, бурлившее во мне, куда-то разом улетучилось. Эта огромная тара в клеточку со всем своим содержимым предназначалась Томке и её ребёнку.

Дед к появлению на свет правнучки отнёсся серьёзно и с крестьянской напористостью прошерстил все торговые базы в округе. Там контуженого ветерана знали не понаслышке и, дабы не нарываться на неприятности, без лишних слов раскрыли свои заначки и выложили на прилавок лучшее из того, что не пошло в открытую продажу.

Аж на целый мешок дефицита набралось. По крайней мере, на полгода дед свою правнучку обеспечил, да и остальных потомков не обидел. Я покосился на вторую сумку и слегка пнул её в тугой бок.

Правда сына старый проигнорировал. Провожая меня до машины, нехотя спросил:

– Отца видел?

– Когда? Я как домой приехал, так наутро сразу и к тебе.

Дед кивнул, обнял меня на прощание, ссутулившись, побрёл в хату, шаркая калошами, обутыми на босу ногу.

– Перекурить, что ли? Руки совсем отнялись.

И вытащив онемевшими пальцами сигарету из пачки, затянулся, прислушиваясь к ощущениям в натруженной спине. Так и горб нажить недолго. После второй затяжки мысли из спинного мозга вернулись на своё законное место – в мозг главный.

«Кури не кури, а с предложением Зайца, вернее, Болика, решать что-то нужно», – крутилось в голове.

Заяц хвастал, что под крылом Гены Жибоедова жизнь весёлая, лихая… Золотые горы рисовал… Так-то оно, может, и так, я и сам повеселиться люблю (и почти физически ощутил, как бес внутри радостно вздрогнул). Волчьи законы, говоришь… В стае жить нужно… (Бес воодушевлялся, всё настойчивее суча ногами в предвкушении).

– Цыц, – осадил я нечистого, – менты тоже не зря свой хлеб едят. Враз этих «волков тряпочных» в зоопарк отправят. Или на живодёрню. (Совесть тут же гордо расправила плечи.)

«Отстань, – отмахнулся я, – тут о шкуре думать надо, а не о всяком этом, эфемерном, – пришло на ум учёное слово. – Если в органах ещё остались такие, как Акимыч, нашим гангстерам сопливым ничего не светит. Да и мне вместе с ними тоже, – вспомнился наш бессменный участковый, недавно вышедший на пенсию в чине лейтенанта милиции, Сидор Акимович Топорков.

Весёлый, разговорчивый хохол с пудовыми кулаками начинал свою службу ещё в военном 1943-м, зелёным мальчишкой прибившись к одной из частей НКВД и в качестве «сына полка» дошедший с ней аж до Берлина. О войне он, как и многие фронтовики, не любил распространяться, но две медали «За отвагу» на его кителе говорили сами за себя.

Имея свои собственные представления о долге и чести милиционера, он больших чинов не выслужил, а всю жизнь проходил старшиной. Офицерские звёздочки ему только перед пенсией на погоны упали.

Но, обладая чутьём ищейки и бульдожьей хваткой, колол он нас – молодых шалопаев, как сухие поленья, но редко доводил наши «шалости» до суда. Обычно всё заканчивалось тяжёлым разговором и звонкой оплеухой для памяти.

Да что там говорить о нас – шпане недозрелой, если и уголовный элемент, традиционно оседающий на таких задворках, как наше Соковое, обычно, после первой же беседы с улыбчивым участковым, вёл себя тише воды – ниже травы, занимаясь своим промыслом подальше от участка старшины Топоркова.

Ну а если по пьянке что-нибудь отчебучат, то долго потом, заботясь о здоровье, стараются на глаза Акимычу не попадаться. Побаивались, конечно, но и уважали старшину не на шутку. Да и пожилые опера из розыска – кореша Акимыча – тоже не подарок.

«С такими не заблатуешь», – думал я, к вящей радости совести, которая, успокоившись, потеряла бдительность, за что немедленно поплатилась.

Неугомонный бес, улучив момент, разбудил в моей памяти двух пройдох – патрульных на Курском вокзале, да и рассказы ребят о том, как синяк Мухин почти безнаказанно вырубил некоего лейтенанта Агафонова, ещё не забылись.

«А может, и правда попробовать? Пока такая кутерьма в стране – старая гвардия уходит, а новая поросль ещё не прижилась, не заматерела, авось, и прокатит…. Вон пацаны московские на джипах по Красной площади гоняют и никого не боятся, а мы чем хуже?» – подумал я и, с трудом оторвав от земли дедовы подарки, побрёл в сторону дома.

Стоя на перепутье, будто сказочный витязь, пытаясь определить, на какую стёжку свернуть, я взвешивал на весах судьбы все «за» и «против», совершенно не беря в расчёт своей юной головой то, что стоит мне только сделать шаг по скользкой дорожке, как тут же окажусь в трясине, которая обнимет с неумолимой беспощадностью и не отпустит уже никогда. Вход, как говорится, рубль, а выход два.

Что беззаботная жизнь, которую предложил мне Славик, это не детские забавы, расплатой за которые был отцовский ремень и кулаки Акимыча. Лёгкие деньги, кабаки и девочек придётся отрабатывать, расплачиваясь ценой, несоизмеримой с полученным удовольствием, а порой и самой жизнью.

Понимание этих простых, на первый взгляд, истин, наступит позже. Пройдёт через страдания, боль потерь, сформируется, выкристаллизуется из остатков разорванной в клочья души.

А пока я, изнывая от тяжести поклажи, ступил на родной двор и тут же замер, разглядев за нашим столиком под яблоней компанию парней во главе с Витькой Головорезом. На краю стола стояла поллитровка с немудрёной закуской, а перед этим натюрмортом расположился щуплый человек в форме с погонами младшего лейтенанта.

Деликатно отодвинув от себя пузырь с «самоплясом», мамлей раскрыл положенную ему по должности папку из «кожи молодого дермантина» и принялся составлять протокол на любителей распивать спиртные напитки в общественных местах. Предложенный ему стакан с «мутняком» он демонстративно проигнорировал, продолжая что-то строчить в своей папке.

«Ага, а это, похоже, и есть наш новый участковый, Антон кажется, о котором мне ребята говорили», – догадался я, с интересом рассматривая плюгавенького блюстителя порядка, которого угораздило забрести в наши края и сразу нарваться на Витька. Не свезло менту, так не свезло.

Головореза и Акимыч-то с трудом урезонивал, а тут чебурашка какая-то… Я ещё раз окинул взглядом фигуру милиционера. Невысокого роста, худенький, с топорщащимися ушами, он был похож на подростка, стырившего где-то форму, чтобы поиграть в милицию. Забавно морща нос и прикусив от натуги нижнюю губу, Антон старательно водил ручкой по листу протокола, и тут, пятная белый бланк мокрым донышком, перед ним встал стакан, наполненный «по рубчик».

Страж порядка тут же вскинулся и, нахмурив брови, принялся что-то (эх, жаль отсюда не слышно) сердито выговаривать Головорезу и стоящей за ним шантрапе. Не дав закончить участковому его гневный монолог, Витёк показал ему свой увесистый кулак, пальцы которого были покрыты синими перстнями с коронами, кивнул на стакан и что-то произнёс.

Прерванный на полуслове мент секунду подумал, не сводя взгляда с весомого аргумента в наколках, и, обречённо махнув рукой, обхватил презентованный ему стакан всей пятернёй. Народ оживился, одобрительно загоготал и, когда стакан опустел, тут же поощрил уже своего в доску Антоху солёным огурцом.

Глазея на развернувшееся под яблоней представление, я боковым зрением ухватил, как из подъезда вышла моя мама и, присев на лавочку, затеяла беседу с гопкомпанией.

Сгорая от желания послушать этот диалог, я подобрался поближе и, никем не замеченный, навострил уши, осторожно выглядывая из кустов черёмухи.

– Антоша, сынок, – донеслось до меня, – это кто же тебя такого сюда прислал?

– Родина направила, тёть Нин, – радостно сообщил захмелевший участковый и уже сурово добавил: – Я всегда там, где трудно.

Собутыльники немедленно заверили мента, что уважают его выбор. Тот важно приосанился и принял на грудь очередную порцию «настроения».

– Дурак, ты Антон, – охладила пыл борца с трудностями мама. – Ты посмотри на них, – она обвела рукой бражников и, словно ставя диагноз, припечатала: – Им пастух двухметрового роста нужен, с железной палкой в руках. Для их же пользы. А ты… – мать насмешливо фыркнула, – как ты их вразумлять-то собрался? У тебя небось и пистолета нет, – поддела мать салабона в погонах.

– Как нет? Есть! – вскричал задетый за живое сопляк.

– Да?! – недавно освободившийся с малолетки Толик Свисток бросил быстрый взгляд на пояс участкового и даже обнял его за талию, пытаясь нащупать что-то под полой кителя.

– В оружейке хранится, – огорчил Свистка Антоха, безмятежно хлопая глазами.

– У-у-у-у, обманщик! – Толик сделал вид, что обиделся, и попросил Головореза:

– Налей. А то так и веру в человечество потерять недолго.

Беседин усмехнулся и протянул Свистку ополовиненную бутылку.

– Тяни через шею, горемыка, мент стакан запарафинил.

– Вот пусть пистолетик там, в сейфе, и полежит, – подвела итог сердобольная мама. – И тебе спокойнее, и ребятам соблазнов меньше.

Сидя в кустах, я изо всех сил боролся с приступом смеха, душившим меня, но не выдержал и громко захохотал.

– О, Шмель, а ты откуда здесь? – удивлённо моргнул ресницами Головорез и, догадавшись, ощерился: – Подслушивать – западло.

– Санёк! – радостно завопил Свисток. – Давай к нам!

И погладил по голове «цербера», сомлевшего от возлияний.

– Это Антоха – участковый. Он хороший. Пистолет мне подарить обещал.

– А зачем тебе пистолет, Толик? – Меня накрыла новая волна смеха.

– Как зачем?! – возмущённо подпрыгнул на пятой точке юный друг милиции. – Родину защищать буду! Как ты. Меня ведь на приписной комиссии в ВДВ записали, а сука прокурор подводником назначил. Вот я, как два года назад нырнул, так только недавно и вынырнул.

– Саша, сынок, иди сюда, – позвала мама и осуждающе покачала головой, завидев, как поддатая компания вывернула подкладкой наружу милицейскую фуражку и пытается водрузить её на голову мирно пускающего во сне слюни Антохе.

– Вернулся, родной. А это что у тебя? – Её цепкий взгляд мигом выделил диспропорцию в моём организме. И не сводя печальных глаз с многострадального уха, она принялась громко перечислять кары для «старого пенька», посмевшего поднять руку на её «дитятко». Вот пусть он ей только попадётся.

Не слушая мать, я смотрел на въезжающую во двор знакомую «восьмёрку» цвета «мокрый асфальт» и как можно равнодушнее бросил:

– Я, кажется, нашёл работу, мам.

Глава 7

Глеб Жеглов и Володя Шарапов

За столом засиделись не зря,

– гремело на весь базар из ларька Гены Хомяка, торгуещего аудиокассетами.

– Глеб Жеглов и Володя Шарапов ловят банду и главаря, – подпел я люберецкому качку и, присев под широкий замах бугая в дешёвом «чемпионе», на выходе, правым «крюком», достал его массивную челюсть. Тот только клацнул зубами и, выплюнув кровавую крошку изо рта, прорычал:

– Хана тебе, мелкий, – и достав из-за складок спортивного костюма свинцовый кастет, напялил его на руку и зачем-то встал в боксёрскую стойку.

«Дурачок, – подумал я, следя за его неуклюжими движениями. – И учил тебя такой же придурок. А может, и никто не учил, так, нахватался верхов и возомнил себя Тайсоном. Точно – дилетант», – отметил я, потому как противник несуразно держал руки перед собою. Его правая от тяжести кастета неизбежно отставала от левой и, сползая вниз, заманчиво открывала для удара как челюсть, так и печень.

– Дебил, брось железку, надорвёшься, – я пританцовывал вокруг кастетоносца, выжидая момента для атаки.

«Атас, эй веселей, рабочий класс!» – надрывался из динамиков Расторгуев.

– Я тебе сейчас череп проломлю, – прохрипел прокуренными лёгкими здоровяк и, размахнувшись, влепил кастетом по фанерной перегородке. Аккурат туда, где секундой раньше была моя голова.

– Гуляйте, мальчики, любите девочек, – подхватил я задорный мотив и врезал деревянным ящиком по лысой башке агрессора. А что, я не виноват, он первым начал. Не надень он кастета, ещё можно было пободаться, а так… Победителей не судят, как говорится.

И, подхватив с соседнего прилавка черенок от лопаты, я закрепил успех, пробив оным черенком сначала по корпусу уже поплывшего «спарингпартнёра», и хлёстким махом в лучших традициях Бодзюцу закончил схватку.

– Иппон! – довольно осклабился я, опираясь на верный черенок, и тут же поморщился от боли в боку. – Ну почти «иппон», всё ж таки неслабо этот Кинг Конг меня вначале приложил. Мог и рёбра поломать.

«Атас. Атас. Атас, ата-ата-ата-ата, – Атас!!!»

– на финальном аккорде пролаяли стереоколонки голосом мускулистого лидера группы «Любэ» и замолчали. Видать, кассета закончилась.

А вокруг было лепо. Славик вырубил-таки своего визави, чья туша валялась на заплёванном бетоне шашлычной, и уже тормошил, приводя в себя, главаря тройки супостатов, посягнувших на наше кровное. Его Славка уложил первым. Главный беспредельщик оказался насколько наглым, настолько же и хлипким. С первого же прилёта в голову он мирно прилёг отдохнуть под столиком и весь раунд пролежал там точно паинька.

Теперь же, под хлёсткими пощёчинами, его голова безвольно моталась из стороны в сторону, а взгляд начал принимать осмысленное выражение.

Шашлычник Ашот, простоявший всё действо безмолвной статуей с испуганными глазами, наконец ожил и, вспомнив законы гостеприимства, принялся отдавать указания:

– Ларыса, накрывай паляну дарагым гостам. Мясо у мэна в халадылнике вазьми. Здэсь нэ надо, – он подозрительно посмотрел на кастрюлю с мясом у мангала и, потянув носом, поморщился. – Да, и коньячку прыхваты, того, что мнэ дядя Тигран из Эрэвана прислал.

Официантка Лариска – высокая грудастая блондинка, прибывавшая в прострации – вдруг неожиданно взвизгнула и принялась яростно топтать руку с надетым на неё кастетом. Пальцы бугая подозрительно хрустнули.

– Ларыса, ты чито тварышь? Нэ харашо, – укорил её Ашот, лучась удовольствием от происходящего.

– «Нэ харашо», да? – передразнила босса официантка. – Да он меня за грудь ущипнул, правую! Сволочь!

Она прижалась к Зайцу пострадавшей частью тела и подарила спасителю многообещающий взгляд. Тот с готовностью сграбастал официантку в охапку и, возложив на упругие ягодицы спасённой свои лапы, радостно заржал.

– Ларыса, Ларыса, – занервничал армянин, – займысь мясом, рыбка. У нас ещё мужской разговор нэ закончэн.

И он, с явно читаемой в миндалевидных глазах мольбой, посмотрел на меня.

– Ладно, Славян, хорош, десерт на потом прибереги. Давай с этими решать, – кивнул я на горе-конкурентов и, ещё раз взглянув на страдающего армянина, со смешком подумал: «Вот олень ты носатый. Бабу, что ли, себе, кроме этой профуры, найти не можешь? Её же ещё со школы по всем хатам в городе таскают. Там и болезнь нехорошую подцепить недолго…»

– А что тут решать? – Славик проводил официантку лёгким шлепком и, присев у «моего» амбала, с интересом осмотрел его кастет и разочарованно сплюнул: – Фуфло. Новодел.

И, поднимаясь, похвастался:

– У меня эсэсовский был, настоящий. Жалко, потерял где-то. – И уже по-деловому: – Значит так, чижики. За браконьерство с вас пока пятихаточка.

Очухавшись, но ещё не вполне придя в себя, «чижики», кто ещё сидя на полу, а кто уже и на четвереньках, поставили на «инспектора» удивлённые глаза.

– А вы что думали, рыбку золотую в чужом пруду безнаказанно ловить будете? Хрен вы угадали! Два дня вам сроку. Не управитесь – будете штуку должны. Через неделю долг не вернёте – останетесь без ушей. Всё, пошли отсюда, сявки.

И он, чертыхаясь, вытер об штанину самого наглого «браконьера» прилипшее к подошве фирменной кросовке кошачье дерьмо.

Днём ранее…

Гена Жибоедов, широко известный в узких кругах как главарь молодой перспективной ОПГ «Болик», встречал нас, восседая за столиком в своей резиденции – бывшей кафе-столовой «Лакомка». Едва завидев нас, перешагнувших порог его заведения, гостеприимный хозяин с непринуждённой лёгкостью тренированного тела покинул уютное кресло и, шагнув навстречу, с радушной улыбкой на дублёной физиономии картинно обнял меня и, потрепав по плечу Зайца, предложил перед разговором перекусить с дороги.

Стол, на первый взгляд, богатый по нынешним временам, заставленный деликатесами, удивлял своим однообразием. Несколько сортов нарезанной кружочками колбасы, ветчина с карбонатом да немного импортного сыра в вакуумной упаковке – вот и всё бандитское меню. Запивать этих «друзей гастрита» предлагалось томатным соком, банка которого стояла тут же, прямо на столе.

«Да, похоже нелегка гангстерская доля, и как они только на этом корме выживают?» – я жевал колбаску и тишком осматривал бывшее заведение общепита. Похоже, здесь уже давненько приготовлением нормальной пищи не заморачивались.

За спиной Болика располагался бар, стойка которого кичилась разнообразием бутылок с яркими этикетками, на фоне которых куцый ряд стаканов, оставшихся от прежних хозяев, вызывал ассоциацию с бедными родственниками, по недоразумению затесавшимися на этот праздник жизни. В стеклянной витрине можно было рассмотреть с десяток импортных шоколадок, выставленных веером.

«А он минималист, мой новый начальник», – хмыкнул я и тут же разглядел в дальнем углу зала микшерный пульт, а на потолке зеркальный дискошар в компании со стробоскопом. Похоже, что молодёжь, заглядывающую сюда вечерами, смертный грех чревоугодия обходит стороной, вручив своих несостоявшихся адептов в руки прекрасной Терпсихоры. Ну, ещё, пожалуй, Бахус здесь тоже был в чести.

«Да, не балует Гена своих посетителей. А может, и правильно? Жрать – свинячье дело. Пусть тёлки лучше пляшут – стройнее будут. Им ещё клиентов обслуживать. Ну и, пацанов бригады, само собой. Кто их толстых любить будет?»

Уловив скепсис в моих глазах, Жибоедов нахмурился, в задумчивости побарабанил пальцами по столу и с лёгкой обидой в голосе заявил:

– Не строй из себя сноба, Саня. Ты ведь тоже не из графьёв. Это… – он широко обвёл рукою зал, – всего лишь начало. Всё у нас будет – лучший в городе ресторан с изысканной кухней, живая музыка (арфистку из Москвы привезём), и посещать наше заведение будут только избранные. Всё что только пожелаешь, у нас будет завтра, но для этого сегодня нужно немного потрудиться. Ты правильно сделал что принял моё предложение, большие дела назревают. Кое-какие вопросы порешаю и начнём. А пока со Славкой потусуйся. Оботрёшься, с парнями поближе сойдёшься. Это тебе для начала, – с улыбкой доброго волшебника, которую чуть портила пустота на месте левого клыка, он выложил передо мною тонкую стопочку десятитысячных купюр.

В отличие от своих «гвардейцев», болтающихся по городу в традиционных «адидасах», главарь был одет в хороший костюм в светлых тонах и белоснежную сорочку, разделённую на груди узкой полоской тёмного галстука. Аккуратная причёска на левый пробор, тонкая щёточка усиков над верхней губою и перстень с большим опалом на мизинце левой руки: всё это придавало шарма гангстеру местного разлива и, подозреваю, – на постоянных клиенток «Лакомки» действовало безотказно.

«Прямо мафиози, блин, – фыркнул я про себя. – “Крёстного отца”, что ли, насмотрелся?»

И уже вслух:

– Спасибо, пока не заработал. У меня есть на первое время.

Правая щека Жибоедова едва заметно дёрнулась, но он быстро справился с собою, и, чуть оттопырив мизинец с опалом, смахивая деньги со стола в кожаную барсетку, бесстрастно произнёс:

– Ну, есть, так есть. Зайчик, смотайтесь завтра со Шмелём на центральный рынок. Там какие-то дикие на Ашота наехали. Разберитесь.

И уже, когда я открыл входную дверь, до меня донеслось едва разборчивое:

– Присмотри там за одноклассником своим. Не доверяю я ему. Что-то есть в нём такое… не наше…

Глава 8

После сытного застолья у хлебосольного шашлычника Ашота, где Заяц, не обращая внимания на пылающие гневом взгляды хозяина, вовсю любезничал с Лариской, крутившейся поблизости, мы заехали в бильярдную и, несколько часов погоняв там шары, отправились туда, где, по словам Славки, можно было получить «непередаваемое наслаждение».

На подъезде Заяц газанул и, лихо вывернув руль, юзом подкатил ко входу в заведение, на фасаде которого неоном горела броская надпись «Парадиз». Этот бар в нашем городе открыли недавно, и он сразу снискал себе славу «крутого» клуба. Стоял он на балансе ГОКа, и попасть сюда мог далеко не каждый.

Из приземистого двухэтажного строения доносилась ритмичная мелодия группы «Ace of Base», приглушенная цветными витражами окон. У мраморных ступеней клуба небольшими группками кучковалась молодёжь, надеявшаяся всё-таки проникнуть в этот рай. Но суровый привратник, в костюме и при галстуке вставший на пути паломников, был неумолим и лишь некоторым по каким-то своим соображениям делал исключение. Сделав шаг в сторону, он одобрительно кивал счастливцам, и те, радостно щебеча, тут же проникали в вожделенный заповедник.

Из припарковавшейся рядом с нами иномарки выбрались двое солидно одетых мужчин среднего возраста и неспешной походкой людей, «право имеющих», проследовали внутрь кабака, даже не взглянув на заискивающе улыбнувшегося им вышибалу.

– Испанцы, – буркнул Славик в ответ на мой вопрос, – на ГОКе мелзавод строят.

И уже пижону-вышибале в костюме:

– Это Саня Шмель. Запомни его, Вовчик! Он теперь с нами.

И, нарочито задев Вовчика, он шагнул в зал. Я, расправив плечи, следом.

А в зале дым стоял коромыслом. В буквальном смысле слова. Гремела музыка, проносились мимо официанты. В ярких лучах софитов и блеске зеркал причудливо ломались фигуры танцующих, временами скрываясь в клубах дыма, пускаемого из не заметных глазу отверстий.

– Вот это уровень! – с порога восхитился я и тут же язвительно подумал: «Не то что у Болика халупа. Постой, а не на эту ли роскошь наш главарь намерен лапу наложить?» И тут же отмахнулся:

– Плевать, на эту или на другую. Главное – наше будет. И тут же сам себе добавил:

– Да, НАШЕ! Бандит я или не бандит?! – и посмотрел в дальний угол зала, где за столиком вальяжно расположилась четвёрка крепких парней в спортивных костюмах. Коллеги по цеху что-то обсуждали, бурно при этом жестикулируя. Кажется, это у них «распальцовка» называется. Один из «братков» посмотрел на меня, расплылся в улыбке и приветственно замахал руками.

Это был Толик Филатов. Филин. Друг детства. Весь восьмой класс мы с ним за одной партой отсидели. Потом он в техникум поступил, а я в девятом остался, что не мешало нам дружить и вместе мотаться. Он и на службу мне писал, не забывал. Не разлей вода мы с ним были, и вот теперь, значит, сошлись наши пути-дорожки.

– Шмель! – кричал Филатов на весь зал, перекрикивая музыку. – Шмель, давай к нам! Чё ты там примёрз, в натуре!

– Здорово, парни, – подойдя, я поздоровался со всеми за руку и тут же был едва не задушен в медвежьих объятиях Толика.

– Здорово, мореман! – орал он мне в ухо. – Чудовище ты водоплавающее!

И он, рывком, будто штангу, оторвал меня от пола и принялся кружить, демонстрируя всем желающим. Желающих посмотреть, что такого у «братвы» стряслось, хватало. Но все они оказались людьми скромными, желания разделить радость от встречи друзей не выказывали, а лишь косились на нас с интересом, пряча любопытство подальше в себя. Чувствуется выучка. Похоже, мои новые друзья уже успели себя зарекомендовать. Ай да Болик, ай да сукин сын! Пока я служил, он тут с парнями время зря не терял!

– Филин, блин, поставь, где взял! – не стесняясь, заорал я на друга и слегка хлопнул его ладонями по ушам.

– Да пожалуйста, – всё с той же улыбкой пропыхтел он и водворил меня к торцу стола.

– Вы дурно воспитаны, Анатолий, – дурачась, попенял я ему и принялся заправлять выбившуюся майку обратно в штаны. – Разве можно так себя вести в приличном месте? – И я громко высморкался в салфетку.

Правила поведения в этом тесном и замкнутом мирке людей, противопоставляющих себя обществу, были просты и понятны мне с детства. Мы – дети окраин, не обременённые культурой поведения, прошедшие дворовый ликбез и выросшие на «понятиях», даже слова из песни Макаревича: «…не стоит прогибаться под изменчивый мир, однажды он прогнётся под нас…» понимали по-своему. И, наплевав на всех, не желая «прогибаться», вели себя развязно, считая, что только так могут держать себя «конкретные пацаны».

Филин на секунду замер, похлопал глазами, соображая, с кем это я сейчас разговаривал, а врубившись, что это я «типа пошутил», громко заржал и, хлопнув меня по плечу, сделал знак официанту.

– А куда это Заяц испарился? – усевшись за стол и сделав глоток «колы» прямо из бутылки, поинтересовался я.

– Узнаешь скоро, – с загадочным выражением лица подмигнул мне Толян. – Мы тут сюрприз тебе приготовили. Подкрепись пока, такого ты точно не ел… – И он отодвинул в сторону бутылку с шипучкой, освобождая место блюду с молочным поросёнком, принесённому ресторанным халдеем. Сидевший напротив Якут отрезал себе кусок свинины и принялся с наслаждением обгладывать рёбрышки.

– Да, готовят тут знатно. Не то, что у нас в… – поделился он наболевшим. Но, внезапно запнувшись, перевёл стрелки на меня.

– А что, Шмель, на корабле так же кормят? – он кивнул на растерзанную тушку.

– Мне почём знать? – пожал я плечами. – Я корабли только раз с берега и видел, когда в Североморске, в экипаже ждал, в часть отправки.

– Как так? – удивилась компания. – Ты же ведь моряк?

– С печки бряк, – проворчал я и потянулся за следующим куском умопомрачительно вкусного мяса. – Не знаю, кто вам что наплёл, только служил я не в плавсоставе, а в авиации Северного флота. В лесу, короче, наш аэродром находится, а мы на нём самолёты обслуживали. На нас из морского только форма-то и была.

– А-а-а-а… а мы думали, ты – моряк, океаны бороздил… – протянул Картоха. На его простоватом лице отчётливо читалось разочарование.

– И чё? Ты сам-то где служил? – спросил я, словно выплюнул, и навис над дурковатым Картохой, опираясь руками о стол. Ярость огнём клокотала внутри. Воины, блин, диванные. Достали!

– Всё, всё, брэйк! – вмешался Филин и, слегка надавив на плечи, усадил меня на место. – Семён у нас нигде не служил. Он в мирное время не годен – в военное опасен. Правда, Картоха? И ты, с язвой своей липовой, к Шмелю не приставай. Саня – парень геройский, ему всё равно где, в лесу или на море, он везде себя поставит правильно.

– А я чё? Я ничё, – захлопал глазами растерявшийся Семён и принялся коркой хлеба подчищать блюдо с деликатесом. – Остатки – сладки, – прошамкал он набитым ртом и, заметив что-то в углу с микшерным пультом, стал показывать туда пальцем. – Гля, гля, – вывалилось у него изо рта вместе с непрожёванным куском.

– Раз, раз, раз, проверка студийной аппаратуры, – раздался над притихшим залом бодрый голос Вячеслава Зайцева. – Дамы и господа, леди и джентльмены, сэры и сэрихи, так сказать, – хохотнул он. – Сегодня у нас замечательное событие. В нашем зале присутствует, без преувеличения сказать, великий человек. Он только что вернулся из боевого похода, который продолжался долгих два года. Бороздил моря и океаны, смотрел смерти в глаза, дрался с пиратами и шёл ко дну. И вот, наконец, он с нами. Продублённый ветрами, просоленный морем, обосранный… нет-нет, поцелованный чайками, он скромно сидит за столиком и ест молочного поросёнка, которым по старой морской традиции его встретили верные друзья. Дамы и господа, мой друг, адмирал флота Советского Союза Александр Иванов! Поприветствуем.

– Балабол. Клоун, – проворчал я под жидкие хлопки зала и отвернулся. Настроение окончательно испортилось. – И на хрена мне этот цирк?!

– Итак, для моего друга и героя, – продолжал Заяц ломать комедию, – звучит эта песня!

Он поправил микрофон и запел сильным красивым баритоном:

Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовёт!

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

А волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля…

Растаял в далёком тумане

Рыбачий, Родимая наша земля.[22]

– Во Заяц даёт! – восхитился простодушный Картоха.

Филин свысока посмотрел на него и небрежно бросил:

– У Вячеслава по пению всегда пятёрки были. Он даже в школьном ансамбле чего-то там лабал.

И Толик важно приосанился – мол, знай наших.

Тут на сцене появилась троица парней в тельняшках и бескозырках. Они выстроились за солистом и, подстроившись под него, тут же подхватили мотив:

Корабль мой упрямо качает

Крутая морская волна:

Поднимет и снова бросает

В кипящую бездну она.

– Погоди, а это что за альбатросы? – встрепенулся разомлевший Филин. – Они с какого корабля?

– Я их знаю. Это лабахи из нашего ДК, – ответил доселе молчавший Секач, – поют там, пляшут. Вот, значит, за кем Славян гонял, пока мы тут свинью жрали. Ну, артист!

Обратно вернусь я нескоро,

Но хватит для битвы огня!

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,

Как море мертво без меня!

– душевно выводила троица в бескозырках под командой Зайца в «адидасе».

Некоторые посетители ресторана, захмелев, приняли этот неофициальный гимн Мурманской области за «медляк» и решили размяться. На танцполе образовались парочки, которые, тесно прижимаясь друг к другу, медленно кружились по паркету. Заслушавшись исполнителей, я мерно покачивал ногою в такт, чего-то там подпевая. Расчувствовался настолько, что даже злость на бестолкового Картоху куда-то пропала, растворилась в героическом морском эпосе.

Нелёгкой походкой матросской

Иду я навстречу врагам,

Я со значением обвёл взглядом окружающих. Картоха отвернулся.

А после с победой геройской

К скалистым вернусь берегам.

Не устояв перед бурей эмоций, захлестнувших меня, забрался к певцам на возвышение, и закончили мы уже вместе:

Хоть волны и стонут, и плачут,

И хлещут на борт корабля,

Но радостно встретит героев Рыбачий,

Родимая наша земля.

– Александр Иванов! – объявил во всеуслышание Славик, как только стихли последние аккорды.

Я тут же, переняв у друга микрофон, пробасил:

– Вячеслав Зайцев!

И, склонив головы к микрофону, вдвоём прокричали:

– Десятая школа! Форевер!

От нашего стола нам дружно заулюлюкали парни, а соседи, подбадриваемые Секачом, поощрительно захлопали.

Двигаясь через весь зал к своим, мы, словно ледокол, рассекали волны танцующих, толкаясь и наступая им на ноги. Никто из столкнувшихся с нами не посмел выказать свое неудовольствие. Кто-то молча отступал в сторону, кто-то, робко улыбаясь, почтительно здоровался. Но никто не рискнул преградить нам путь и призвать к ответу. Было заметно, что многим не понравилось наше выступление, а проще сказать – выпендрёж. Но они молча проглотили и, делая вид, что их это не касается, занимались своими делами. Видать, народец уже понял, кто тут главный, и это радует. Похоже прав был Славка, когда трепался о волках и овцах. Мы – стая! А эти бараны вокруг только на то и годятся, чтобы их стричь и резать. И плевать мне на них. Каждому – своё, как говорится.

– Слушай, Славян, – догнал я Зайца, – а где те испанцы, что перед нами заходили? Что-то я их здесь не вижу.

– И не увидишь, – оскалился Зайцев, – они – голубая кровь, белая кость, чтоб им… – он грязно выругался. – В отдельных кабинетах господа гуляют. Не по чину им с простыми якшаться. Вон, видишь, ещё князья пожаловали, – кивнул он в сторону барной стойки, мимо которой шефствовали трое мужчин с надменным выражением на постных лицах.

– Руководство гоковское развеяться изволило, встряхнуться, так сказать. А чё им, ведь это их кабак, они даже под расстрелом в общем зале не сядут. Не по масти, – продолжал брызгать слюной Зайцев. – Но ничего, брателла, – Славик стиснул мне плечо могучей пятернёй, – скоро всё изменится, потерпи. Не сегодня-завтра попрём мы этих, – он кивнул в сторону кабинетов, – и сами там сядем.

«Эгей, голубчик, а ты ведь, похоже, завидуешь, – озарило вдруг меня, – при всей вашей браваде правите балом не вы. Другие здесь хозяева жизни. А все ваши понты только и годятся на то, чтобы лохов разводить».

Мне стало скучно. Ощущение превосходства и вседозволенности оказалось на поверку фикцией, миражом, родившимся в разгорячённом мозгу.

– Ладно, Саня, не кисни. Пройдёт и по нашей улице инкассатор. Пойдём лучше с пацанами перетрём, чё-то у них там веселуха какая-то.

И он подтолкнул меня в направлении стола, где четвёрка развеселившихся бандитов живо что-то обсуждала.

Присев рядом с Секачом, я несколько минут слушал его историю любви с женой замухрышки-коммерса. Пикантность ситуации состояла в том, что ветреная жена была намного моложе мужа, работала учительницей в школе, и у Вовы Секачова она вела математику в десятом классе.

Когда Вовчик на выпускном вечере зажал училку в классе и в первый раз признался ей в любви, то та, строя из себя высокоморальную особу, отвергла приставания прыщавого юнца. Даже вроде бы пощёчину влепила. Но спустя несколько лет сердце математички не устояло перед лихим бандосом Секачом. И поддавшись страсти, классуха ухнула в порочный омут с головой, чуть ли не каждый день отдаваясь рэкетиру, крышевавшему её супруга.

Недавно «рогоносец Бонасье», как окрестили его между собой бандиты, заподозрил жену в неверности и попросил «крышу» найти и покарать любовника. Жену он почему-то прощал. И теперь коллеги Секача, громко смеясь, обсуждали, как тому «и рыбку съесть, и на хрен не сесть». Вариантов предлагалось множество. За основной принимался тот, где терпилой за любовь бандита и блудливой училки должен был выступить какой-нибудь лох из должников.

Я слушал этих затейников вполуха, скроив для приличия весёлую физиономию. Мне они были уже не интересны – с их понтами и приколами. «Как там сейчас Томка с дочкой?» – носились мысли в голове. Сестру с ребёнком мы вчера забрали из роддома. Ни дед, ни отец девочки так и не пришли её проведать. Гниды. Ну и хер с ними. Обойдёмся. Крёстным племяшки буду я. Это уже решено. А крёстный отец – он даже ближе родного. Так что расти, Мариша, и не бойся ничего. С дядькой крёстным ты не пропадёшь.

– Нет, да что это такое?! Шмель, ты где сейчас? – вырвал меня из приятных размышлений возмущённый голос Зайца.

– Да здесь я, здесь, – успокоил я одноклассника, – не кипишуй.

– Да? А я подумал в Антарктиде. Не грусти, для тебя сюрпризы на сегодня не закончились, – хлопнул меня Заяц по колену и хохотнул.

В ту же минуту я уловил за спиною тонкий аромат духов, а на глаза легли тёплые мягкие ладошки.

– Болик? – предположил я и услышал, как сзади прыснули смехом.

– Головорез? Зёха? – продолжал я дурачиться, пытаясь сообразить, от кого это может пахнуть такими духами. Судя по всему, не из дешёвых.

– Какой же ты, Сашенька, недогадливый, – прошелестел нежный голосок, а руки с глаз опустились на плечи.

– Это же я – Лиля, – чарующе зашептали мне в ухо, касаясь мочки губами.

Жаркая волна ударила в голову, и я вскочил столь стремительно, что едва не сбил с ног свою первую любовь.

– Лилька, ты?! Не может быть! Вот сюрприз, так сюрприз! Что же ты молчал, злодей? – бросил я Зайцу и стиснул в объятиях бывшую одноклассницу.

Отличница и недотрога, она всегда смотрела на меня как на пустое место. Хлопая, словно бабочка крыльями, длинными ресницами, проходила мимо, высоко задрав носик, а когда я «плавал» у доски, ехидничала со своей первой парты. Как-то раз, после уроков, я отловил в школьном саду «ботана» и ябеду Веню Ширинского, осмелившегося донести Лилькин портфель, и набил ему глаз. Так она при всех обозвала меня «отбросом общества» и до самого выпускного ни разу не посмотрела в мою сторону.

А тут – пришла! Сама! Я ошарашенно повертел головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Уж не сон ли это? Или я попал в сказку, где все мечты сбываются?

– Да я это я, Саша! Не дёргай так головой, а то открутится, – Лиля залилась звонким, словно весенний ручеёк, смехом. – Вот, потрогай, – она взяла меня за руку, – это я, – живая и тёплая, и я тебе не привиделась, а сама пришла, как только узнала, что ты здесь. Какая же я была дурой. Ведь ты любил меня, страдал, я знаю. Бедненький, – она провела тёплой ладошкой по моей щеке, и меня бросило в дрожь.

– Мне тебя так не хватало. Я это поняла только тогда, когда тебя на службу призвали. Но теперь всё будет по-другому. Всё будет хорошо.

И она, прильнув ко мне своим ладным телом, затянутым в коротенькое платье-«резинку», жадно впилась в мои губы.

– Ну как, Саня, балдеешь? – хлопнул меня по плечу Заяц и взгромоздился на высокий барный табурет по соседству. И принесла же его нелёгкая как раз в тот момент, когда я, потягивая через трубочку сладковатое пойло, которое бармен назвал коктейлем, поймал воздушный поцелуй от танцующей Лили. Сердце заныло в истоме, предвкушая самую главную ночь в моей жизни. Лиля заверила, что сегодня точно меня никуда от себя не отпустит. Значит… И тут этот…

– А, это ты… Чего ты как шатун по залу бродишь? Решили, что с рогоносцем делать будете?

– Да чего там решать? Рассосётся как-нибудь, – беспечно махнул рукой Славка.

– А я, вообще, не понимаю, с чего тут сыр-бор поднялся. Ну, дал бы Секач «леща» этому оленю, и пусть он пасётся. А сам бы дальше с классухой кувыркался.

– Вот, сразу видно, что ты человек новый, в нашем деле ничего не смыслишь пока. Кто же «моржа» резать будет?

– Какого моржа? – не понял я.

– Да, уж… – Заяц посмотрел на меня свысока. – Суть нашей работы в чём?

– В чём?

– Да в том, чтобы поймать «моржа» и доить неспеша. Секач такого «моржа» поймал и доит. Много-мало, денежка капает. А его шашни с этой Олеськой к делу не относятся. Пусть сам с ней разбирается, лишь бы кассе не во вред. Ладно, то Секача дела амурные, сам-то ты, я гляжу, тоже не промах – склеил Лильку таки. Бери девушку своей мечты в охапку и вези в опочивальню, пока у неё ножки от плясок не разболелись. Ты такой красоте лучшее применение найдёшь.

– Подожди, – опешил я, – в какую опочивальню? У меня дома мать и сестра с ребёнком.

– Вот башка тупая, – хлопнул себя по лбу Славка, – совсем забыл, держи, – он протянул мне увесистую связку ключей:

– Это от «Лакомки».

– А как я в них разберусь, какой откуда?

– Не вникай. Лилька сама всё знает.

– Откуда знает? – дрогнувшим голосом промямлил я. Хотя сразу всё стало понятно.

– Откуда, откуда – оттуда! Давай, не тормози, таксист Игорь Длинный вас уже у парадного заждался. Не задерживай – ему ещё ночь бомбить. Деток кормить надо, – усмехнулся он и подтолкнул меня к выходу, откуда нам уже махала рукой моя школьная любовь.

Таксист остановил свою «девятку» у входа в бандитскую резиденцию, в чьих тёмных окнах отражалась полная луна. На мой вопрос о цене проезда он как-то странно посмотрел на меня и простуженным горлом прохрипел:

– Чё за дела, Лиль?

Та снова заливисто засмеялась:

– Саня новенький у нас. Недавно из тайги вернулся. Про льготный тариф ничего не знает.

– А-а-а-а, ну, тогда ладно.

Длинный понимающе кивнул и, газанув, исчез за поворотом.

Лилька, без труда отыскав в связке нужный ключ, не зажигая свет, по-хозяйски прошла по коридору и, войдя в третью по счёту дверь, остановилась у видавшего виды дивана.

– Часто здесь бываешь? – стоя в дверях, спросил я.

– Не часто, но бываю. А что, ты меня уже не хочешь? Брезгуешь?

– Да нет, мне по барабану.

– Ну вот и хорошо. – И бывшая недотрога, достав из шкафа бельё, принялась споро застилать постель.

Глава 9

Над садом стоял ровный низкий гул пчелиного роя. Работяги-пчёлы, махая своими прозрачными, неокрепшими ещё после зимы крылышками, деловито перелетали с дерева на дерево, по капельке собирали нектар, заодно опыляя разбушевавшиеся цветом яблони. Вот, наполнив под завязку свой «бункер», одна из пчёл тяжело оторвалась от лепестка и, натруженно гудя, понесла свою добычу в родной дом. За ней ещё одна, и ещё… и ещё… На смену им прилетали их товарки и тут же принимались за дело. Что-то сердито бормоча, по соседству с пчёлами в раскрывшемся наполовину бутоне ворочался толстый шмель в красной от пыльцы шубе.

На крыльце дома, чья крыша, словно в белом дыму, скрылась в ветвях цветущего сада, сидел мальчишка лет шести, торопливо откусывал от краюхи белого хлеба, запивал его парным молоком из алюминиевой солдатской кружки и нетерпеливо поглядывал куда-то в глубь двора.

«Интересно, кто это?» – мелькнула мысль и тут же на меня дохнуло давно забытым запахом, а нёбо обожгло теплом того самого бабушкиного хлеба из печи.

Паренёк разломал недоеденную краюху пополам и принялся крошить мякиш курам, разгуливающим вокруг. Куриный вождь, кочет Петька, придирчиво скосил на мальца глазом, но возражать не стал, а, хлопая крыльями, прокричал грозный клич и принялся с достоинством склёвывать хлебные крошки.

Из сарая, непрерывно жуя на ходу, словно пава, важно выплывала Зорька. Кормилица, не замечая едва успевшего смыться из-под копыт зазевавшегося кота, проследовала на середину двора, остановилась и протяжным «Муууу» оповестила округу о своём явлении. Поспешая за коровой, в чистеньком передничке шла бабушка Анисья, левой рукою поправляя ситцевый белый в горошек платок на голове. В правой она несла подойник с молоком, которое белой шапкой пены грозило выплеснуться наружу.

Меж тем мальчишка, дождавшись, когда Зорька поравняется с ним, сунул ей в рот остатки хлеба, задумчиво посмотрел на самодельные лук со стрелами, лежащие у крыльца, и решительно взял в руку короткий кнутик, слаженный дедом вчера вечером.

«Не до баловства сейчас», – раздался у меня в голове строгий мальчишеский голос.

Бурёнка, дожевав подношение, благодарно лизнула деловитого шкета по щеке и, убив хвостом назойливого слепня, важно прошагала на улицу через распахнутую калитку.

– Но, не балуй! – спохватившись, запоздало прокричал вслед корове пацан и, щёлкнув кнутом, поспешил за ней.

«Так этот мальчишка – я и есть! – вдруг понял я, ощущая на щеке мокрый след от шершавого «поцелуя» Зорьки. – Точно я – вон и «колёса» на нём – мои…» – разглядел я мелькнувшие в калитке ботинки на зелёной резиновой платформе, которые мне дед на шесть лет подарил.

«А где дед-то?» – подумалось, и тут же я услышал характерное: «Тук-тук. Тук, тук, тук» – молотком по лезвию косы-«литовки» из-за курятника.

– А и верно, Троица ведь сегодня. Бабушка всю хату свежим сеном застелила. Запах такой – что аж дух перехватывает. Сенокос в самом разгаре – вот дед и старается спозаранку, – мухами крутились мысли. А перед глазами вновь появился мальчишка, гонящий по улице корову, торопясь догнать удаляющееся стадо.

На краю поднятой коровами дорожной пыли, утопая босыми ногами в зелёную мякоть травы, стояла девушка в светлом сарафане и с венком из белых ромашек на голове. Она откусывала от зрелого сочного яблока и, звонко смеясь, глядела на то, как важно стегаю кнутом по земле я – маленький.

– Да ведь это Любаша, Николая Петровича – учителя внучка, – узнал я, – ты смотри, какая стала, а я и не заметил, когда.

Люба будто светилась, завораживая внутренней чистой красотой.

– Любаш, в клуб сегодня пойдём? – решился спросить я, а та, не слыша, молча повернулась и, подхватив стоящие у колодца полные вёдра, медленно пошла по узкой тропинке.

– Люба, постой, я помогу, – кинулся я вслед за ней и чуть было не улетел в глубокую яму, невесть как образовавшуюся на моём пути.

– Вот, чёрт, – выругался и стал нетерпеливо оглядываться в поиске выхода. Силуэт Любови уже был едва заметен вдалеке.

На дне ямы что-то блеснуло, потом опять, будто нарочно привлекая внимание, я нагнулся, чтобы разглядеть поближе, и оцепенел. Яркий свет, в который превратилась непонятная блескучка, ослеплял, притягивал к себе, отбивая желание сопротивляться. В груди, в предчувствии чего-то необыкновенного, разлилась сладкая истома желания, и я не в силах устоять сделал шаг. И тут же погряз в чём-то вязком и липком, сковавшем меня по рукам и ногам. В нос ударило тяжёлое зловоние, лишая возможности дышать и думать. Мерзкая масса коснулась подбородка, и я, напрягая всего себя, чувствуя, как рвутся жилы, рванул вверх, к свету. Но тщетно – бездна не хотела отпускать свою добычу, и я с головой снова оказался в трясине.

«Тук-тук. Тук, тук, тук» – уже где-то совсем рядом застучал молоток по «литовке».

– Дед! Д-е-е-ед, помоги-и-и! – прохрипел я и почувствовал, как последние силы покидают меня.

Над головой раздался отборный мат деда Степана. Его руки, словно клещи, схватили меня за воротник, рывок – я кубарем покатился по зелёной травке с жёлтыми одуванчиками и проснулся.

Тяжело дыша, с трудом оторвал голову от мокрой потной подушки и огляделся. Лилька, в сбившейся на ноги простыне, лежала рядом вполоборота ко мне и, дымя сигаретой, спросила:

– Кошмар приснился, Саня? Ты хрипел так страшно, всё время Любашу какую-то звал, а потом как закричишь: «Дед! Дед!» Я чуть не умерла от страха.

– Умрёшь ты, как же, – усмехнулся я. – Сама кого хочешь напугаешь. Дай закурить. Похоже, в ад меня чуть было не утащили, – начал я рассказывать, затягиваясь тонкой «дамской» сигареткой с ментолом. – Но сначала я побывал в Раю.

– Да? – Лилька опёрлась щекой на кулак и посмотрела на меня в упор. В её шалых глазах плескался интерес.

– И как там, в Раю? Ангелов видел?

– Видел, – расплылся я в блаженной улыбке, вспоминая бабушку с Любашей.

– А ещё кто там был? Апостол, как его… а, Пётр, и правда у ворот сидит?

– Не заморачивайся, головка заболит. Тебя там точно не было. Спи давай, – отрезал я и отвернулся.

Тук-тук. Тук, тук, тук, – колотила за окном клюом по жестяному подоконнику какая-то птаха.

Глава 10

Утром нас разбудило настойчивое автомобильное бибиканье. Я с трудом разлепил веки и выглянул в окно. В утренних лучах солнца ослепительно блестела лаком «восьмёрка», припаркованная прямо на газоне. Возле неё нервно прохаживался Заяц, всё время поглядывая на часы. Периодически он давил на клавишу сигнала и отпускал солёные комментарии на мой счёт. Славка обернулся и, рассмотрев в окне мою заспанную физиономию, заорал на весь двор:

– Вставайте, граф, нас ждут великие дела! Шмель, нет, я всё понимаю, бурная ночь и всё такое… Но нам на работу пора – терпилы тебя уже заждались.

– Какой сегодня день? – обернулся я к уже одевающейся Лильке.

– Суббота, – фыркнула та, поправляя на себе бельё.

– А, чёрт, точно! – вспомнил я. – Сегодня ведь первый мой рабочий день. Барыг стричь будем.

По выходным они съезжались к нам в городок со всей округи и торговали всем подряд. И было их так много, что власти даже целые улицы перекрывали, пуская движение автотранспорта в объезд этих импровизированных торговых площадок. По рассказам Славки, торгаши приносили неплохой доход бригаде Болика. Нужно было только не лениться и быть построже с вечно жалующимися на жизнь спекулянтами.

– Они, бывает, такого наплетут, аж уши заворачиваются, – делился опытом Заяц, паркуясь под знак «Остановка запрещена». – Один чего отчебучил – написал на картонке: «Фонд озеленения Луны» и сидит себе рядом, зубоскалит. Ну, народ у нас, понятно, разный, кто мимо пройдёт и не посмотрит даже, а кто и остановится потрепаться с затейником, да глядишь и кинет в коробку хохмача какую-нибудь мелочь, за находчивость.

Мы сначала тоже смеялись, пока знакомый адвокат не разъяснил, что вся эта затея не просто «хи-хи, ха-ха», а самое натуральное мошенничество, то есть получение дохода криминальным путём. А балагур этот стрижёт «капусту» на нашей земле и не делится, падла. Ну, мы ему объяснили всё честь по чести, так, мол и так, по понятиям отстёгиваешь долю малую в общак и совершай дальше своё противоправное деяние. Только он борзым оказался, упёрся рогом – не буду платить и всё. Пришлось «луноход» его спалить. Сейчас он вон носками китайскими торгует.

– Привет, лунатикам! – подошёл Славка к раскладывающему дешёвую бакалею на низком столике рыжему вихрастому парню. – Ну, чё?

Рыжий сунул пятерню в висящую на поясе сумочку и, выудив оттуда конверт, протянул его рэкетиру.

– Здесь всё? Штраф за прошлый раз не забыл? – осведомился тот, не открывая конверта.

Горе-мошенник молча кивнул головой, и мы пошли дальше, к очередному негоцианту, готовому поделиться доходом, лишь бы отстали.

На проезжей части и тротуарах яблоку негде было упасть от обилия расположившихся на них людей, желающих сбыть свой товар, и покупателей. Чем только здесь ни торговали! На цветастых раскладушках и журнальных столиках, а то и просто на ящиках, служивших когда-то овощной тарой, лежали как бэушные вещи советского производства, так и недавно в огромных баулах пересёкшие границу России китайские тряпки с химозным запахом. На самодельных тремпелях из проволоки висели турецкие кожаные куртки с торчащими из швов нитками и, скроенные где-то здесь, неподалёку, «варёные» джинсы.

Мордатый брюнет выглядывал из пивного ларька, стоящего на автобусной остановке, и предлагал интересующимся выбрать себе польскую мебель по фотографиям на стенде, расположенном тут же у витрины ларька. Витрина пестрела этикетками бутылок с алкоголем, пачками сигарет и презервативов. Неискушённым гражданам постсоветской России предлагался полный набор предметов, необходимых, по новой жизни, для приятного времяпрепровождения.

Среди этого столпотворения мой одноклассник чувствовал себя, как рыба в воде. Да он и был рыбой – хищной, опасной щукой, которая не упустит свой шанс расправиться с зазевавшимся пескарём. Сделав бесстрастное лицо, Заяц неспеша, с объёмистой барсеткой под мышкой, обходил ряды торговых палаток, которые, словно по волшебству, в течение четверти часа возникли под тополями на краю тротуара. Забирал почтовый конверт с деньгами, молча кивал и шагал дальше. Я, в роли статиста, брёл за ним следом, удивляясь, с какой лёгкостью, видно следуя принципу «как пришли – так и ушли», люди расстаются с собственными деньгами. Ни один из обобранных не возмутился, не призвал к ответу вымогателей даже тогда, когда невдалеке появилась пара патрульных милиционеров. Люди в форме, завидев нас, лишь перешли на другую сторону улицы и продолжили своё патрулирование, попутно замарадёрив стакан семечек у бабок.

Через некоторое время мы набрели на двух турок, косящих под братьев-болгар, проживающих в общаге по соседству. Предприимчивые османы разложили на своём импровизированном прилавке дефицитные товары и, сверкая жёлтыми зубами, предлагали проходившим мимо девушкам купить у них косметику. С нашим приближением они тут же поскучнели, а один, бросив на меня быстрый, испуганный взгляд, попытался смыться. Но, запутавшись ногами в тюках соседа, грохнулся на покрытый подсолнуховой шелухой асфальт и остался на месте, обречённо глядя прямо перед собой.

– Ба! Никак Мурат! – узнал я старого знакомца. – Сколько лет, сколько зим! А я уж думал – ты в Болгарию свалил или ещё куда. Ан нет – вот он ты.

С этим черноглазым красавцем мы пересекались ещё два года назад. Перед самой службой я заплатил ему за кроссовки вперёд, а обещанных «Ромиков»[23] так и не дождался. Но, видать, и в правду есть на свете Бог, и он сегодня на моей стороне.

– Ну, что будем делать, дорогой? – присел я на корточки перед упорно нежелающим подниматься турком.

«Ты смотри, какой хитрый, – догадался я. – Знает, что лежачего бить не буду, вот и валяется. Ну-ну…»

– Саша, я не виноват, – залепетал Мурат, – тебя ведь в армию забрали, ну как я мог тебе тогда кроссовки отдать?

– А перед службой ты зачем от меня целый месяц бегал, а? Молчишь? Ну, молчи, молчи…

– Санёк, он на что тебя кинул, на «Ромики»? – включился в разговор сразу въехавший в тему Заяц. – Сейчас разрулим. Значит, так, Касым, – обратился он ко второму турку, – вот эту пару, вот эту и вон ту. Нормально, Сань?

Я кивнул.

– Убери пока в пакет, мы позже заберём. И считай, что тебе повезло – новые зубы дороже стоят. Да, и конверт сюда давай. Давай, давай, с деньгами нужно расставаться легко, как с надоевшей женой. Сколько их у тебя было, а, Касым? Ладно, шучу я, – посерьёзнел Зайцев, убирая конверт в барсетку.

Переходя от точки к точке, я не мог отделаться от чувства, что всё, что сейчас со мною происходит, не нужно мне. Чужое, не моё. Этот терпкий рыночный запах товаров вперемешку с витавшими в воздухе флюидами страха и безысходности… эти торговцы с жалкими покорными взглядами. Правда, не у всех. Встречались экземпляры с глазами наглыми, вороватыми. Того и гляди – вцепится тебе в горло, только дай слабину. Таких мне было не жаль. Они ведь впаривают работягам втридорога хлам, который через неделю расползётся на гнилых швах. И вряд ли кто-нибудь из этих деятелей когда-нибудь раскается. Они такие же рвачи, как и мы, только духом пожиже. Так что пусть платят и радуются, что берём по-божески. «Долю справедливую», – как Заяц любит выражаться.

Я понимал, что такими рассуждениями пытаюсь обмануть сам себя, и оттого на душе становилось ещё более пакостно. Душно и мерзко, как в той яме, что я видел во сне. Противно было осознавать, что вся эта жизнь, лихая, бесшабашная, всего лишь мыльный пузырь. Дунь – и он лопнет, осядет под ногами клочками грязной пены. Всё в такой жизни было не настоящим, насквозь фальшивым. Даже девушка моих детских грёз на поверку оказалась потаскухой. Элитной, правда. Её Болик только под нужных людей подкладывает, как мне Заяц поведал. Так что мне, наверное, гордиться этим нужно. Суперприза удостоился.

Эх, Лилька, Лилька… Кто бы мог подумать, что из отличницы и недотроги вырастет бандитская подстилка.

«Хотя, если разобраться, то и отличница она была не настоящая, – злорадно думал я. – Просто её мать работала главным агрономом у нас в совхозе и с директором школы была на «вась-вась». Вот они её на золотую медаль и вытянули как-то. Но прагматичная девочка Лиля свою красивую головку учёбой в институте сушить не захотела, рано поняла, чем наградила её природа, и быстро сообразила, как в жизни преуспеть, не напрягаясь. Интересно, а Зоя Фёдоровна, её мать, знает, чем дочка на жизнь зарабатывает? Наверняка знает – стерва та ещё».

Остро, до ломоты в зубах, захотелось напиться или кому-нибудь в морду дать. А лучше и то, и другое вместе. Можно было, конечно, плюнуть. Высказать Зайцу всё, что я о них, волках плюшевых, думаю, и уйти. Можно было бы, если бы не одно но… Честь свою марать не хотелось. Это Лилька вон прыгает из койки в койку и не комплексует. А мужик не должен вести себя, как истеричная баба. Сегодня хочу быть бандитом, завтра не хочу… Как говорится: «Не дал слова – крепись, дал – держись». А это что такое? Неужели небеса услышали меня?!

Прямо напротив нас, через дорогу, поставили свою палатку гости из соседней республики и бойко торговали тепличными овощами. Но сейчас там творилось что-то непотребное. Миловидная девушка, мешая русские слова с «ридной мовой», ругалась с покупателями, а её напарник, своим обликом напоминающий совхозного борова, взашей толкал пожилую женщину, при этом громко шмурыгая сопливым носом.

– Сопля, – подстегнул меня в моём решении басовитый окрик Зайцева, – ты что творишь, паскуда?!

Не разбирая дороги, я уже летел к намеченной цели, в хорошем темпе перепрыгнул через ящик с каким-то ржавым инструментом, перепугав деда-продавца, и с налёта влепил кабану прямо в его поросячью хряпку. Под рукой хрустнуло, и на лицо мне брызнуло чем-то горячим.

Битый хохол поднял залитое кровью лицо и потянулся было за свинцовой гирей, но, разглядев спешащего к нам Зайцева, передумал и тут же опустил свои мутные поросячьи глазки.

Рядом, прижимая к груди, как икону, пакет с огурцами, причитала старушка:

– Я дома два раза перевешивала – здесь не два килограмма, а кило шестьсот. А он говорит, что я сама по дороге огурец съела. Да как же можно? А у меня кантор точный, вы не думайте…

– Что, Сопля, допрыгался? – отдышавшись, ровным голосом спросил жулика Зайцев. – Опять за старое взялся? Я тебя предупреждал? Предупреждал. Ну, пойдём обсудим, с чем ты сегодня домой возвращаться будешь.

Славка кивнул в сторону тополей и, не оглядываясь, пошагал в ту сторону. За ним, слезливо оправдываясь и прижав к лицу ладони, поплёлся Сопля. Между его пальцами сочилась кровь.

Под одобрительный гомон зевак я подошёл к прилавку с притихшей за ним продавщицей и, взяв свинцовую гирю, осмотрел. Как и думал, дно её было аккуратно высверлено.

– Я тебе щас этой гирей башку проломлю, – замахнулся я на перепуганную аферистку. – Другие есть?

Та часто закивала головой и кинулась к стоявшей тут же «четвёрке». Немного пошерудила в её багажнике и вернулась, сгибаясь под тяжестью деревянного ящика с «измерительным прибором».

– Ну, вот и молодец, можешь, когда захочешь. Перевесь тут всё, и чтобы без фокусов.

– Сынок, сынок, – теребила меня за рукав давешняя старушка, – у тебя щека в крови, давай я вытру, – и она, послюнявив кончик клетчатого платка, принялась обтирать мне лицо. – Окрошечки внучатам хотела приготовить, а свои огурцы-то когда ещё пойдут. Вот я и пришла к этим нехристям за тепличными. Кто же знал, что они – бесстыдники, мало того, что цену втридорога ломят, так ещё и обвешивают. А у меня пенсия – мышкины слёзы. Если сегодня свежим огурчиком полакомишься, то завтра на хлебушек может уже не хватить, – всплакнула бабуся, придирчиво осматривая дело рук своих.

– Ну ты, Саня, даёшь! Всё, бабка, – свободна, дальше мы сами.

Подошедший Вячеслав просто сиял от удовольствия. Чего нельзя было сказать о битом Сопле, прижимающем к носу какую-то тряпку. Нечистый на руку торговец овощами был бледен после разговора и, кажется, даже малость похудел. Видимо, мой напарник был настолько убедителен, что сегодня кое-кто стал беднее.

В ответ на реплику Зайца старушка лишь испуганно моргнула и тихо отошла в сторону, бережно неся в руках драгоценные огурцы.

– Да, не ожидал я от тебя такого! – радовался жизни Славик. – Как ты быстро с этим хряком сообразил. Ну, теперь не отвертится, свинота. Будет двойную таксу платить как миленький. А ты далеко, Шмель, пойдёшь. С такой-то хваткой, – продолжал восхищаться приятель, но, заметив гримасу на моём лице, посерьёзнел: – Погоди, ты что, и вправду эту старуху пожалел что ли? Ну ты даёшь! Нельзя быть таким слезливым. Всех сирых и убогих не обогреешь. В этой жизни волчьей выживает сильнейший. Или ты думаешь, что Сопля от того, что ты ему нос разбил, воровать перестанет? Ещё больше начнёт! Деньги, на которые я его напряг, отбивать то как-то нужно.

Мне опять захотелось кому-нибудь нахлобучить. Заяц – самый лучший кандидат. Но я всего лишь стиснул зубы и процедил: – Поучи учёного, гражданин верчёный. Хватит языком чесать, пошли дальше денежные средства у честных граждан вымогать. Кто у нас там следующий?

Она стояла, упрямо поджав губы, и смотрела сквозь нас, словно в пустоту. Наша первая учительница, Надежда Васильевна Синичкина, сильно сдала с тех пор, как я её видел последний раз три года назад. В её причёске почти не осталось волос природного русого цвета. Они остались в прошлом некогда видной жизнерадостной женщины, уступив место рано пришедшей седине. На её лице добавилось морщин, а на руках появились зловещие признаки старения, пигментные пятна. Надежда Васильевна положила на стол, сверху тряпок, которыми она торговала, белый конверт и, обращаясь к явно робеющему Зайцу, ледяным голосом произнесла:

– Что-то ещё, Зайцев?

Меня она упорно не замечала.

– Да нет, всё в порядке, – встрепенулся бывший двоечник и, сунув конверт, в уже порядком разбухшую сумку, почапал дальше.

– Как же так, Славян, – догнал я его, – зачем она здесь?

– А куда ей деваться? В школе совсем платить перестали, а дочка после родов в кому впала. Год уже бревном лежит. Вот и приходится нашей Наденьке выкручиваться. Ничего, она баба сильная, выдюжит.

– И тебе её не жаль? Ведь она нас с тобой писать-читать научила. Тебя от отца пьяницы спасла, когда он вас с ножом по бараку гонял.

– Жаль? А меня кто пожалеет? Нет, друган, тут каждый сам за себя. Писать научила… Так ей за это зарплату платили. И нечего меня на жалость давить, а то я сейчас расплачусь. Вон ещё один убогий стоит, сострадания ждёт.

За прилавком с чудными резными фигурками зверушек, чуть скособочившись, стоял наш одноклассник Серёга Петряев и застенчиво улыбался. Серёжка, когда я лет семь назад пропорол в лесу ногу о сук, волок меня на себе до трассы. А это километра два будет. По лесному бурелому. Может, тогда он и заработал ту грыжу межпозвоночную, что так скрючила его и сделала на всю жизнь инвалидом.

Сергей, всё с той же блаженной улыбкой, отдал Зайцеву конверт и принялся с каждой по очереди знакомить меня с поделками, рождёнными в его руках.

– Вот это – Ёжик, а это – Медвежонок, а это – Заяц. Cмотри, какой важный, на нашего Славку похож, – улыбка на лице умельца стала ещё более радушной.

«Гады! – пульсирующей точкой билось в голове. – Гады. Да разве так можно?! На кого вы, суки, лапы подняли?!»

– А ну-ка, Слава, притормози на минуту, – догнал я удалившегося подельника. – Волки, говоришь… Закон жизни… Шакалы вы, а не волки. Паразиты, сосущие кровь. Гниды. Давай последние два конверта сюда.

Одноклассник удивлённо поднял бровь и посмотрел так, как будто видел меня впервые.

– Ты что, Шмель, чебуреками траванулся? Или этих пожалел? – и, подойдя ближе, вполголоса добавил: – Ты же сам мне говорил, что у Ашота в шашлычной тебе понравилось.

– Что понравилось? Да, быку морду набить было весело. Но последнее у бедолаг забирать – это скотство.

– Последнее?! Да у них, если хочешь знать…

– Деньги!

И Заяц, рассмотрев в моих глазах что-то такое, перестал спорить и: вынув из барсетки конверты, протянул их мне.

– Шмель, ты, конечно, пацан авторитетный, но перед Боликом ответить придётся.

– Я отвечу! Я вам всем козлам отвечу! – гнев душил меня, руки так и чесались врезать подонку, в которого превратился друг детства.

С трудом сдержавшись, я резко развернулся и пошёл к Петряеву, который, улыбаясь, показывал ёжика солидной даме с ребёнком. Завидев меня, та тут же подхватила чадо и удалилась.

– Серёг, – подойдя, я выложил перед ним оба конверта, – тут деньги твои и Надежды Васильевны. Ты уж передай их ей как-нибудь сам, а? Я не смогу ей в глаза посмотреть. И больше не платите, – никто вас не тронет. Я отвечаю.

Глава 11

Такси остановилось у подъезда, и я полез в карман за деньгами расплатиться. Вчерашний знакомец Длинный удивлённо засопел.

– Держи, держи, Игорёк, – протянул я ему купюру, – я больше не «льготник».

– Да? Быстро это у вас делается. Нет, всё равно не возьму. Может, ты завтра назад вернёшься, а нет, так они тебе и самому пригодятся, – отказался осторожный таксист и, развернувшись, попылил дальше, по своим таксистским делам.

– О, гля, гля, мафия приехала, – заорал от голубятни Головорез, где они с Калугой играли в карты. – Давай к нам, расскажешь, как вы комиссара Катани замочили.

– Да пошли вы, – огрызнулся я.

– Ты чё, бык, рамсы попутал? – начал подниматься с места Калуга и расстегнул рубаху так, чтобы видны были наколки.

– Подожди, Коля, присядь, – внимательно посмотрел на меня Беседин, – случилось что, Саня? Колись, давай, тут все свои.

Я отнекиваться не стал и сбивчиво рассказал всё как было. И про кабак, и про Лильку, и про случай с деньгами. На душе было тоскливо и хотелось выговориться.

– Когти рвать надо, – заключил Калуга едва я закончил рассказ.

– Ничего я рвать не буду. Я их не боюсь, – насупился я.

– Ты смотри, фраер дерзкий какой пошёл, – усмехнулся рецидивист. – А ты, Витя, чего молчишь? Объясни кенту своему, почём в Одессе рубероид.

– Так, Шмелёк, давай спокойней, – миролюбиво заговорил Беседин, – никто не говорит, что ты трус. Просто бывают ситуации, когда лучше лечь на дно. Уйти в тень на время. Так, Калуга?

– Ещё как бывают. Я сам два года по всему Союзу бегал, пока Мартын за мной концы подчищал. Если бы не это, спокойно мог «вышку» схлопотать. Да ты пойми, пацан, Болику недолго козлом скакать осталось. Он многим дорогу перешёл. На ГОК, дурачок, хавальник раззявил. Скоро ему рога отшибут. В Москве отмашку дали, Мартын в доле. Неделю, ну, максимум – две, отсидишься и вернёшься назад белым лебедем. От боликовской кодлы к тому времени и мокрого места не останется. Есть где затихариться? А то давай к нам? У нас беспредела нет, всё по закону. Я с Мартыном переговорю, он против не будет – ему нравятся смелые парни. А за «крестников» своих не беспокойся – присмотрим. Никто их и пальцем не тронет. Ну, так что, с нами?

– Нет.

– И что так?

– Не лежит у меня душа ни к воровскому закону, ни к бандитским понятиям. По-человечески жить хочу, по-людски.

От меня не укрылись усмешки, мелькнувшие в глазах уголовников, а заметив моё недоумение, Калуга снизошёл до объяснений:

– Маленький ты ещё, сам не понимаешь, чего от жизни просишь. Надо же, жить по-человечески…

И он тяжело вздохнул. Совсем как старый мишка в клетке, которого я видел в детстве, когда к нам бродячий зоопарк приезжал.

Глава 12

Дед поставил в центр стола на алюминиевую подставку сковороду со шкворчащей яичницей на сале и, нарезав хлеб, подмигнул мне:

– Навалились, Саня, – и принялся за еду.

Вторую неделю я гостил у дедушки на хуторе. За повседневными заботами все мои тревоги и переживания не то чтобы отпустили совсем, но как-то незаметно отступили на второй план, уступая место делам насущным. Накормить скотину, поправить покосившийся забор, отвадить зачастившего к нам копчика… Да мало ли к чему в деревне нужно руки приложить! Тут ещё картошка ростами из земли полезла, значит, опрыскиватель нужно готовить. Колорадский жук – зверь серьёзный, шутить не будет. В два счёта без урожая оставить может.

Я оброс густой рыжей щетиной на лице, а от долгого пребывания на солнце шея и руки по локоть покрылись «колхозным загаром». И разглядывая свою физиономию в зеркало, я с удовольствием отмечал, что бородка делает меня старше, а загар придаёт сходство с книжными героями из приключенческих романов. Ну, во всяком случае с такими, какими я их себе в детстве представлял.

Дед рассказ о моих похождениях и причине приезда выслушал спокойно, лишь изредка хмыкая в некоторых местах. В конце он спокойным бесстрастным голосом спросил:

– Кто знает, что ты у меня?

– Да никто! – тут же выпалил я и, немного подумав, добавил: – Заяц может догадаться.

– Думаешь – сдаст?

Я неопределённо пожал плечами. Ещё вчера возмутился бы от таких подозрений, но сегодня ни в чём быть уверенным было нельзя.

– Понятно, – вздохнул дед, – значит, нужно быть готовым на всякий случай. Я Николая предупрежу, пусть тоже мух не ловит. Шкварочки-то, подчищай, внучок, в них самый смак. Наелся, что ли? – сытно потянулся дед, когда на улице раздался странный хлопок.

– «Люгер»[24] бьёт, – тут же подобрался старый фронтовик и оскалился, чуть приподняв верхнюю губу, точь-в-точь, как его верный волк-полукровка перед атакой.

За стеной хаты ещё раз хлопнуло, по-щенячьи взвизгнул пёс, и раздалось насмешливое:

– Эй, хозяева, в штаны не наложили? Выходите – поговорим. Да не прячьтесь, я знаю, что вы здесь. Всё равно найду. Шмель, слышишь?

– Дружок! – дед схватил молоток и стремглав бросился в сени.

– Болик! – узнал я голос недруга и кинулся следом.

– Стоять! – раздавшийся вслед за окриком выстрел пригвоздил нас к крыльцу.

– Что, Шмель, думал спрятался, да? Только от меня живыми не уходят, – с глумливой ухмылкой на лице упивался безнаказанностью мой недавний патрон, вертя в руке воронёный пистолет «Люгер» P-08.

А он сильно изменился – Генка Жибоедов. Былой лоск слетел с него, оставив лишь белую полоску незагорелой кожи на месте фатоватых усиков. И сам он стал весь какой-то дёрганый, того и гляди в истерику сорвётся. И это всего за неделю. Что-то у них там в городе завертелось…

«Похоже в дальние странствия дон Болик собрался», – думал я, оглядывая фигуру незваного гостя. Стильный костюмчик с галстуком канул в прошлое, и одет сейчас Гена был как рядовой труженик бандитских «стрелок», ну или, на худой конец, обычный мастер спорта, в фирменный спортивный костюм. Только и здесь без выпендрежа не обошлось – вместо приевшегося «адидаса», как у всех его коллег, главарь вырядился в «пуму».

«Ох, Гена, доведёт тебя когда-нибудь твой индивидуализм до параши, зуб даю», – даже сейчас, я не отказал себе в удовольствии позлорадствовать. Заяц стоял рядом с потускневшим шефом, понуро опустив плечи и зачем-то спрятав морду в капюшон ветровки. Дурачок, да я тебя и под брезентом узнаю. Сдал-таки одноклассничек. Почему-то я не удивлён.

«Сам виноват, – злился я на себя, – предупреждал же дед, а ты расслабился, как индюк на ферме. Что же делать?» – носились мысли, лихорадочно ища выход. Главное – понять, решится он убивать или просто попугать приехал.

– Зря ты это сделал, парень, – дед оторвал мрачный взгляд от тела Дружка, замершего бесформенным комком шерсти неподалёку. Голова собаки была залита красным.

– Что, старый, собачку жалко? А внука, кровиночку свою, тебе не жалко?

– Послушай, Болик, так, кажется, тебя твои дружки кличут? Зачем ты приехал? Что тебе нужно?

– Шмель, а ты что дедушке про наши тёрки не рассказал разве? Чистеньким решил остаться? Ел, пил, гулял на мои, а как расплачиваться, так в кусты. Чё ты целкой-то прикидываешься? Типа я не такая, жду трамвая…

– Тебе потрепаться, что ли, больше не с кем? – холодно поинтересовался у болтливого бандита бывший комвзвода. Глаза у деда горели нехорошим. Я чувствовал, что он едва сдерживается. Ох, в несчастливую минуту ты, Гена, свернул к нам на хутор…

И словно прочтя мои мысли, Степан Иванович озвучил их по-своему:

– То, что ты сюда приехал, было твоей большой ошибкой. Но у тебя ещё есть шанс, последний, её исправить. Садитесь с приятелем в свою колымагу и езжайте отседова, пока целы.

– Убью этого и уеду, – упрямо стиснув челюсти, кивнул на меня Жибоедов.

– Так убивай, чего ты телишься? – дед смотрел с высоты ступенек крыльца куда-то за спину Болика. От его равнодушного тона мне стало зябко.

Гена побледнел и начал целиться. Пистолет в его руке ходил ходуном, мешая поймать меня в прицел. Автоматная очередь с сухим треском, словно старую простынь, разорвала напряжение, повисшее во дворе, заставив всех вздрогнуть. Один дед остался непроницаем, как будто знал, что должно было произойти.

– Ствол на землю! – коротко скомандовали из-за плетня.

– Послушай, ты кто? Давай поговорим, – Болик попытался обернуться.

«Прямо балабол-собеседник меня убивать приехал!» – фыркнул я. Нервы были на пределе.

– Ну! – грохнул выстрел, и пуля прошла впритирку с головой разговорчивого Гены, разорвала ему ухо и с глухим «чпок» спряталась в поленнице. «Люгер» тут же выпал из ослабевших рук бандита.

– На колени! Руки на голову! – последовала новая команда. Болик беспрекословно бухнулся на колени и замер, обхватив затылок ладонями.

Появившийся с автоматом в руках из-за тына Николай Петрович лёгкой танцующей походкой пересёк двор и, оказавшись рядом с убийцами Дружка, врезал застывшему, словно памятник, Зайцу прикладом ППШ[25] под дых. Мой бывший дружок сразу утратил монументальность и кулём с гнилой картохой повалился на землю, но был поднят за шкирку и водружён рядом с главарём в правильной позе. Прошелестев мимо Гены своим неслышным шагом, старый разведчик походя нагнулся и, подобрав пистолет, не глядя, кинул его деду Степану. Тот непринуждённо поймав пистоль, сделал шаг в сторону калитки и бросил:

– Машина?

– Чисто, – отмахнулся Никифоров, – без прикрытия явились, субчики. Не битые ещё, видать, наглые, – и он сделал шаг назад с линии огня напарника.

«Господи, – залюбовался я слаженной работой ветеранов, – это через что деды прошли, чтобы и в семьдесят так воевать?! Да, какие там Рэмбы, это боги, боги войны! А ты? Сам-то ты чего стоишь? Спрятался тут за стариков», – чётко, словно вбивая гвозди, непреклонным тоном заговорила совесть. Я даже оправдываться не стал. Жар стыда жёг лицо, и хотелось забраться куда-нибудь подальше, нырнуть поглубже. Но от себя разве спрячешься…

Серый Воин открыл глаза. Сквозь красное марево он с трудом различал находившихся в его владениях людей. Вот что-то, спросил старый Вожак. «Жив курилка»… – волна нежности к старику пронеслась в беспомощном теле. – И молодой здесь. Куда же без него?» – снисходительно подумал Серый, и тут его взгляд остановился на виновнике своей немощи. Это был – Враг, стрелявший в него. А самое главное – это был Враг Вожака, вторгшийся на территорию Серого, а он, Серый, призванный служить и защищать, так позорно оконфузился.

Только почему-то у Врага сейчас нет в руках той громыхающей штуки, из которой Серому прилетело по голове, а сам он стоит на коленях. Ну что же, так даже лучше, легче будет дотянуться до ненавистного горла.

– Убить! – клокотала в мохнатой груди ярость.

– Рвать! Смыть позор! – вторила уязвлённая гордость.

И Серый, испустив, как ему казалось, заставляющий цепенеть врагов клич, ринулся в атаку.

Никто не заметил, как пришёл в себя Дружок. Но, когда он глухо зарычал и, шатаясь от слабости, бросился на бандитов, все замерли. Такого не ожидал никто. Погибшая собака вдруг ожила и продолжила бой. Находившиеся на подворье словно приросли к земле, не в силах оторвать взгляды от этой сцены.

Все, кроме Болика. Вот кто, как крыса, загнанная в угол, рассмотрел шанс спастись. Он, будто «краповый берет» на показательных выступлениях, сделал гигантский кульбит вперёд и, вскочив на ноги, опрометью бросился в заросли, служившие живой изгородью огорода, откуда через пару мгновений дуплетом грохнула двустволка.

– Стёпка, ты что тут за Сталинград устроил? – над забором показалось встревоженное лицо соседки Варвары Никитичны. И тут же, заметив появление из кустов Петра Чубарых, одной рукой, словно кутёнка, тащившего сомлевшего грозу уличных торговцев, она решительно поинтересовалась:

– Баб с косами поднимать?

– Да погоди ты, Никитична, – отмахнулся дед, напряжённо всматриваясь в приближающегося Петра с поклажей.

– Дядь Стёп, а я смотрю у тебя по огороду кабаны разбегались, дай, думаю, подстрелю одного на всякий случай… – бросив обмякшее тело у крыльца и переводя дух, улыбнулся Пётр.

– Петька, а ты его случаем, не того? – дед приоткрыл пострадавшему веко.

– Да что ты, дядь Стёп, я его аккуратно, всего лишь солью по заду погладил. Только кабан нынче какой-то хлипкий пошёл. Чуть что – сразу сознание теряет и похоже, того… обмочился, – кивнул охотник на мокрое пятно, расползающееся по штанине спортивного костюма.

– Ладно, пусть пока сохнет. Присмотри за ним, Саня, чтобы он опять чего-нибудь не выкинул, – начал отдавать команды раздосадованный тем, что едва не упустил «пленного», старый сержант. – А мы пока, «языка» допросим. Говори, – повернулся он к Зайцу.

– Мочат нас.

– Кто?

– Из Москвы команда поступила, Мартын поддержал. Приехала бригада «чистильщиков», вроде курганские, и начала тупо нас отстреливать. Картоху сразу положили, Секач в больничке с простреленным лёгким лежит. Нас с Боликом взорвать хотели, да только, похоже, мина у них была самодельная, и моя тачка разлетелась раньше времени. Вот мы и разбежались кто куда. Филин залёг неизвестно где, а Болик надумал в Абхазии отсидеться. Да вот по пути решил сюда завернуть, чтобы Саню наказать.

– Чем ему мой внук дорогу перешёл, что он, даже шкуру свою спасая, про него не забыл?

– Болик хотел из Шмеля, внука вашего то есть, киллера сделать. Мы даже уже винтовку снайперскую для него купили. А тут такой облом. Вот Гена и закусился. Обидно ему стало.

– Какой из Саньки снайпер? Он – шалопай, а не убийца.

– Он единственный из нас, кто в армии служил. То есть, не единственный, конечно… – тут же поправился Заяц, заметив недоверчиво изогнувшуюся бровь старика. – Гена, сначала думал «афганца» Анархиста попробовать, но у того после контузии фляга сильно свистит. К тому же он – торчок. Как такого удержать? Вдруг своих мочить начнёт. А так Шмеля бы на пару акций хватило. Он всё равно Болику никогда не нравился. Слишком правильный.

И поняв, что сболтнул лишнее, Славик отвёл взгляд и неожиданно расплакался.

– Мы же как лучше хотели. Гена говорил, что это наша земля и ГОК на ней тоже наш. А московские пусть у себя в Москве пасутся, – мямлил он сквозь слёзы.

– Ну и что теперь, с ними делать будем? – задал Никифоров вопрос, волнующий всех.

– По законам военного времени, – дед Степан чиркнул ногтем большого пальца себе по горлу и посмотрел на Дружка в белых бинтах, которого уже наспех обработала сердобольная Никитична. Рана на голове собаки оказалась неопасной. Пуля лишь по касательной прошлась по черепу, сорвала кусок кожи и контузила пса. «До свадьбы заживёт», – поставила диагноз ветеринар на пенсии Варвара Никитична, поправляя повязку на голове Серого. Тот смотрел доверчивыми глазами и, не выдержав, благодарно лизнул ей руку, отчего вконец растроганная соседка всплакнула.

– А-ля-гер ком а-ля-гер, – блеснул знанием французского фольклора образованный мочила-фронтовик, – неси мешки, Саня, – Никифоров передёрнул затвор и прицелился.

И только сейчас до меня дошло – деды не шутят. Прошедшие огни и воды, выжившие в сотнях заварушек, они будут действовать так, как подсказывает им их боевой опыт. Убей или умрёшь. Вроде всё логично – никто Болика с Зайцем сюда не звал. Вот и пусть отвечают по заслугам. Но что-то во мне сначала смутно, робко противилось этому. Ну, нельзя же, в самом деле, безоружных убивать… И наконец, укрепившись в решении:

– Нет, – твёрдо заявил я, – это вам не привыкать, а я не хочу грех на душу брать.

Никитична одобрительно поддакнула. Охотник Чубарых промолчал. Ему, похоже, было всё равно. Как старые решат – так и будет. Долго, что ли, заряды с солью на боевые поменять…

– Так что теперь, ждать, когда они снова заявятся? – искренне не понимал меня дед.

– Как хотите, а я не дам их убивать. Да, они – уроды. Вы что хотите из меня такого же сделать?

Старики переглянулись, и, покряхтев, старый учитель наклонился над людьми, чья судьба решалась в эту минуту.

– Значит так, дефективные. Слышишь, Болик, – попинал старик ногой бывшего атамана, – тебя это тоже касается. Не притворяйся, ты ещё три минуты назад очухался. Садитесь, значит, сейчас в своё корыто и валите отсюда как можно дальше. Не забудьте во всех церквах, которые встретятся по дороге, за Саню Иванова свечки ставить. Потому как жизнь он вам сегодня подарил. Может, и зря, – тяжело вздохнул Петрович.

– Надумаете сунуться ещё раз – закопаем так, что никто вас в жизни не найдёт. Мы же здесь – на хуторе, почитай, все – родовичи. За своих любому кадык вырвем, – хмуро добавил дед Степан.

– Ты погляди, какие вы у меня деды – кровожадные! – радовался исходу дела я.

Глава 13

Как часто бывает ранней весной в этих широтах, ночью ударили заморозки. Не просохшее ещё после дождя полотно палаток покрылось ледяной коркой и хрустело под руками, грозя сломаться на сгибах. Аккуратно отодвинув полог, я выбрался наружу и, кряхтя, потянулся.

«Видать и вправду старость не за горами», – думал я, чувствуя, как натруженные мышцы, не успевшие отдохнуть за несколько часов сна в промёрзшей палатке, скрипя, жалуются на жизнь с безмозглым хозяином, опять забравшимся туда, где волки нужду справлять боятся. Да и бессонница, привязавшаяся в последнее время, здоровья не добавляла, заставляя ни свет ни заря покидать тёплый спальник, невзирая на боли в суставах, и, стараясь не разбудить всё ещё похрапывающих друзей, отправляться навстречу наступающему утру.

Переступив порог палатки, я едва не шлёпнулся у входа, поскользнувшись на заиндевелой прошлогодней траве. Готовое вырваться ругательство так и повисло у меня на языке, не смея оскорбить открывшуюся глазам красоту. Посеребрённые инеем сосны, заботливо укрывшие лапами жилища поисковиков, величественно устремили свои пики, казалось, к самым облакам и никак не отреагировали на моё появление. Лишь, нарушая покой ещё дремлющего леса, сойка прокричала что-то на недалёкой ветке, да дятел где-то пробарабанил замысловатую дробь. Багровый солнечный диск, выглядывая своею макушкой из-за крон деревьев, неспешно вставал на востоке, знаменуя рождение нового дня и даруя радость пробуждения всему сущему.

– Ох, что-то день грядущий нам готовит, – беззлобно ворчал я, пытаясь раздуть едва тлеющие угли в кострище. По обыкновению мы не стали тушить костёр на ночь (благо всё вокруг промокло настолько, что угроза пожара отпадала сама собой), а перед сном сунули в очаг толстую корягу, не способную за ночь выгореть дотла, что позволяло сейчас без труда реанимировать огонь.

Наконец, не выдержав моего напора в страстном желании согреться, берёзовая кора занялась, и на ней запрыгали первые огненные человечки. Робкие вначале, они крепли на глазах, и, наконец, загодя приготовленный кусок коры разгорелся настолько, что можно было уже без опаски погасить несмелое пламя, подкинуть дровишек, заботливо уложенных Куртом в поленницу под навесом.

– Ну, вот и славно, трам-пам-пам, теперь чайку согреем, – весело мурлыкая себе под нос, я открыл крышку пластикового бака с водой и замер. Вода, то есть то, что ещё вчера было водой, улыбнулось мне из бака искристой льдинкой.

– Ну, да не беда, не такие шали рвали, – не расстроился я и, круша железной кружкой лёд в баке, добрался до вожделенной ашдвао. И уже возвращаясь с полным чайником к костру, я взглянул на часы.

– Половина седьмого, пора бы уже и дневальным объявиться. Или, ладно, пускай мальчишки ещё полчасика поваляются, сам управлюсь.

Но не тут-то было. Я явно недооценил пацанов, на чью долю сегодня выпало дежурство по лагерю. Сначала из палатки подростков выглянула заспанная физиономия Данилы Шипилова, а за ним, поторапливаемый напарником, появился Лёшка Зацепин.

Ребята сноровисто водрузили здоровенный казан на железное костровище и принялись разогревать вчерашнюю кашу на завтрак.

– Покури, дядь Саш, – осадил меня Данила, когда я было сунулся к ним с помощью, – тебе напрягаться нельзя, тебе ещё командовать.

– Поберегите себя, Александр Васильевич. В ваши-то годы кастрюли таскать… – обнажил зубы в ехидной усмешке Зацепин.

– Ну, ладно, заботливые вы мои. Значит, так: сегодня, помимо стандартных дел, выкопаете ещё яму под мусор и туалет пенопластом утеплите. А то, Юрий Владимирович жаловался – дует там очень, – кивнул я в сторону наспех сколоченного, обтянутого плёнкой строения. Да и носки эти сожгите, наконец. Третий день уже на ветке сушатся. К нам даже комары залетать перестали. Что, Алёша, хочешь что-то сказать?

Он хотел. Даже очень. И судя по кислой физиономии, что-то нехорошее. Но, молодец, справился с собой, только лишь озадаченно хмыкнул:

– А где я среди леса пенопласт-то возьму?

– Не грустите, мон шер, всё уже решено. Васька Иванов – поисковик местный – на днях холодильник приобрёл, тару упаковочную хотел к себе на дачу отвезти. Там всё – и пенопласт, и рейки. А наш прохиндей – начальник штаба – убедил Василия передать стройматериалы (добровольно!) тем, кому они нужнее. То есть нам. Так что воюйте. К обеду Вася приедет.

– Понял, командир, сделаем, – повеселел юный друг строителей.

– Ну и гуд, как выражается наш прекрасноволосый Андреас Кнодель (так Друг себя на своих реконсах обзывает, когда немца изображает), – я блаженно откинулся на спинку походного кресла и сделал глоток из кружки с чаем.

«Нет, ну какие они всё-таки молодцы, – с гордостью думал я, наблюдая, как наши воспитанники споро принялись за дело, – настоящие мужики. И не скажешь, что им недавно только по шестнадцать исполнилось. Жаль, что Серёга Шипилов, отец Данилы, не смог в этот раз с нами поехать, – вспомнил я старинного друга, – вот бы кто порадовался за сына».

Данила, можно сказать, вырос в отряде, лет с семи начав пропадать с нами в лесах и полях. Да и Лёха, хоть и был принят к нам недавно, а уже проявил себя. Вот что значит закваска правильная, казачья. И остальные ребятки, что дрыхнут сейчас в палатках, не из пакли сделаны. «Плюшевые» бы здесь не выжили. Есть в мальчишках стержень, есть. И это радует. Даёт надежду, что не ослаб дух в народе, не развеялся пеплом по ветру над обломками рухнувшей державы. Пусть Союз уже не собрать воедино, в его прежней ипостаси, но не следует считать, что вместе с его границами были похерены ценности, культивируемые в народе веками. И кто знает, может быть, вот так по колоску, по зёрнышку и возродится уникальная культура.

– Часик в радость, чифирок в сладость, – раздалось у меня над головой. От неожиданности я поперхнулся кипятком.

– Привет, супера, привет, – поздоровался с молодёжью Якуп, явившийся спозаранку.

На язык так и просилась поговорка про незваного гостя и татарина, но я прогнал её подальше и, встав из кресла, обнял друга.

– Здорово, братка. С тобою так заикой станешь. Не можешь ты без прибауточек своих, зоновских. Чего припёрся ни свет ни заря? Людей пугаешь… На пока чайку попей, – протянул я кружку побратиму, – каша сейчас подойдёт, завтракать будем.

– Спите долго, – проворчал Равиль, принимая кружку и усаживаясь на пенёк по соседству, – мои уже час как на ногах.

– Ну, ты и зверь, – восхищённо посмотрел я на татарина, – а и правда, сколько сейчас времени? Лёха?

– Семь тридцать две, дядь Саш!

– Пора! Полк, подъём! – проревел я трубным басом.

– ТЭЧ[26], подъём! – тут же отозвался Данила.

– Эскадрилья, подъём! – вторил ему Лёха.

– Первая эскадрилья, выходи строиться! – после секундной заминки раздался из палатки звонкий голос Максима Курашова.

– Э-э-э-э-э?! – ошарашенно смотрел на меня глазами с блюдечко однополчанин.

– Вот, так вот! Знай наших! Это тебе не с примочками твоими уголовными блатовать, – млел я. – Просто вчера, перед отбоем, пацанам про сержантов наших рассказывал, – отсмеявшись, ответил я на немой вопрос, стоявший в глазах Якупа.

– Да, – друг постепенно приходил в себя, – Юрка Каширский, Коля Пастушенко… Знаешь о них что-нибудь?

– С Каширой мы регулярно по телефону общаемся. Думаю, скоро встретимся, в соседних областях живём как-никак. А про Пастуха так со службы ничего и не слышал. Он ведь из Николаева сам, а у них, на Украине, сам знаешь, что сейчас творится.

– Да, уж… – вздохнул татарин и отхлебнул из кружки.

– Всем привет, – Олег Курчин поздоровался и бодро порысил умываться к баку с краником, закреплённому на высокой берёзе.

– Привет, привет, – невпопад отозвались мы.

– Вот и первая ласточка показалась, – задумчиво посмотрел я на фыркающего под ледяной струёй Олега, – остальные чего-то нас игнорят.

Потом немного подумал и решил пофилософствовать:

– А может, к ним в палатку гранату кинуть? – Я закатил глаза, подражая профессору-богослову, которого недавно на канале «Культура» показывали.

– Слышишь, Друг? – настаивал я на диалоге, уплетая гречку из алюминиевой тарелки. Ох, каша хороша! Не зря мы ведь вчера в котёл восемь банок тушняка ухнули. На славу кашка получилась. С утра самое то.

– Не надо гранату, мы уже выходим, – отозвался Друг.

– Выходить с поднятыми руками, – решил принять участие в веселухе Курчин, присаживаясь за стол, – стволы, финки на землю.

– Так ты не ответил – чего с утра пожаловал? – переключился я на Равиля, который уже доел свою порцию и с интересом прислушивался к нашему словоблудию.

– А? – с улыбкой на лице повернулся ко мне Равиль и тут же посерьёзнел. – Ты как работу на сегодняшний день планируешь?

– Да как обычно: Ёрш с Антохой в свободном поиске, остальные группами чешут лес. А что, – догадался я, – у тебя есть предложение?

– Да мне тут люфтовую фотку этого района скинули. Интересные траншейки там вырисовываются. Давай проверим?

– Снимок на карту наложили? – тут же заинтересовался я.

– Нет пока. По ландшафту привяжемся.

– А твои как же?

– Так, у моих это фото на планшетах тоже есть. Они матёрые – разберутся. А мне, брат, с тобою побродить охота – слишком долго мы не виделись.

– Ну, что же, добро, побродим. Только вдвоём несподручно будет. Третий нужен, – и я придирчиво осмотрел своё помятое воинство, только-только начинающее собираться на поляне. Да, этих следопутов долго ждать придётся. Когда ещё раскачаются… И тут мой взгляд упал на моющего в тазике тарелку Курчина.

– Олег, пойдёшь?

– Я за любой кипиш, командир.

– Ты как, Равиль, не против?

– Три – хорошее число, – не стал возражать татарин.

– Ну, вот и договорились. Я беру сво ТМ, Русан, Игорь, вы, группами работаете по старой схеме. Особое внимание обратите на тот распадок, где немца нашли. Всё. Четвёртый прибор – в резерве. Генерал, присмотри в лагере за мальчишками. Если что, разрешаю рукоприкладство.

Мой заместитель сурово сдвинул брови и со значением посмотрел на юниоров:

– Все всё поняли?

Те в ответ заулыбались. Довольный понятливостью наряда пожилой поисковик поднялся из-за стола и, заметно прихрамывая, пошёл мыть посуду. Да, нелегко Юрию Владимировичу приходится, с каждым годом всё сложнее и сложнее. Как бы он ни бодрился, а в свои шестьдесят с хвостиком ему за молодыми уже не угнаться. Сказываются годы, отданные шахте, да и Чернобыль серьёзную брешь в Юркином здоровье пробил. Это ещё чудо, что он находит в себе силы для экспедиций. Вот мы с парнями и придумываем способы аккуратно, не дай бог обидится, поберечь ветерана. Ну да хватит о грустном. Будем живы – не помрём, как говорится.

– Ну, что, Олежка, собираемся. Иди готовь сухой паёк, через двадцать минут выходим.

Глава 14

– Саня, на котелок похоже, – Олег свесился в раскоп, пытаясь разглядеть что-то грязно-белое, явно алюминиевое, среди комков глины.

– Вижу, не мешай. Дойдёт до него черёд.

– А вдруг подписной?

Я промолчал, продолжая сосредоточенно работать ножом. Нетерпение Курчина было понятно, я и сам ощущал нечто схожее. Несколько дней изнурительной работы не приносили результата, и вот он – наш первый боец. Да ещё с личной вещью впридачу. А если и в правду подписан, значит…

«Ничего это не значит», – одёрнул я сам себя, боясь сглазить. Хотя как тут можно сглазить? Котелок – вот он. Если на нём есть имя, то никто его уже не сотрёт. И, преодолев искушение поскорее добраться до заветной вещи, чтобы приоткрыть завесу тайны, я продолжил работать поочерёдно то ножом, то садовым совочком, освобождая потемневшие останки воина от сковывавшей его десятки лет глины…

Снимок, сделанный разведчиком «люфтваффе» в 1943-м, не подвёл. Да и местность несильно с тех пор изменилась. Разве что пойма реки густо заросла бурьяном и подлеском. Ну, да нам не привыкать. Ещё раз сверив снимок с натурой, мы уверенно двинулись в излучину речки, где на фото можно было различить белёсые полоски позиций.

Разоблачившись, я снял с себя всё железо и, включив прибор, неспешно двинулся по предполагаемой траншее, прислушиваясь к писку, издаваемому ТМ-кой. Сознание отключилось напрочь, мир вокруг меня перестал существовать, сконцентрировавшись в маленькой коробочке с антеннами. Да я и сам стал частью прибора, пропуская через себя и отсеивая на внутреннем фильтре пустые звуки.

Первый серьёзный сигнал не заставил себя долго ждать, и после пары минут работы лопатой на свет явился крупный осколок авиабомбы. Первый на сегодня.

– С почином, братцы, – не унывал татарин, – а давай, Саня, правее возьмём, ближе к реке.

– Ну, правее, так правее, как скажешь, начальник, – и я, добавив «чуйку» на глубиннике, сместился на несколько метров в сторону небольшой речушки, служившей нам ориентиром. Техника техникой, но даже самая совершенная, она не заменит тех способностей, которыми нас наградила природа. Я сам неоднократно был свидетелем того, как находили бойцов на чистой интуиции. И потому, ничтоже сумняшеся, двинул в направлении, указанном другом, низко припадая к земле рамками металлодетектора.

– Сороковник, – прокомментировал я отклонившуюся стрелку на индикаторе прибора и поднял руку, привлекая внимание товарищей. «Сорок» – индекс обнадёживающий. Не глубоко и не близко. Может быть, и лопатка сапёрная, а может, и каска, если пониже лежит…

– Где, Саня? – первым подоспел Олег.

– Вот здесь примерно, – очертил я носком ботинка на земле квадрат, – начинайте копать, а я ещё попробую что-нибудь назвонить.

– Ну что? – минут через двадцать, отметив палками пару сигналов, я вернулся к друзьям, увлечённо копающим там, где я их оставил. Они углубились почти на метр и оживлённо о чём-то переговаривались.

– Уже скоро, немного осталось. Равиль щупом что-то железное набил, – отозвался Курчин, азартно работая лопатой.

Я присел рядом с раскопом и присмотрелся к комьям земли в отвале.

– Да ведь это «мешанка», друзья мои.

– Она самая, – счастливым тоном подтвердил Якуп, – траншея это, Саня, отвечаю.

– Да я и сам вижу, что траншея, – тут же напрягся я, заслышав, как чиркнула лопата по металлу.

– Ну?! – мы с Равилем, словно коршуны, нависли над ямой, пытаясь что-нибудь углядеть в её сумраке.

– Баранки гну, – беззлобно ответил Олег, выгребая мешанку лопатой.

– Нож! – протянул он руку и, получив требуемое, согнулся на дне раскопа.

– Каска! – раздалось долгожданное, и поисковик распрямился, блаженно улыбаясь.

– Наша?

– Наша, наша, не температурьте, – и, предвосхищая вопрос, проронил: – Останков пока не вижу.

Сердце бешено стучало даже тогда, когда на бруствер легла ржавая «шестиклёпка», и Курчин как приговором припечатал:

– Потеряшка. Нет здесь солдата.

– Ты не торопись, – сопели мы с Якупом, – до материка грунт выбирай. Щупом по сторонам попробуй. Да, дай, я сам. Вылазь.

И я спустился в раскоп, чтобы через несколько минут ощутить горькое разочарование. В бессчётный уже раз на своём, не таком уж долгом поисковом веку. Кажется – вот он – долгожданный миг. Нашёл! Победил! И тут… Горше этого – только боль от утраченного медальона, когда держишь на ладони драгоценный восьмигранник, а там, вместо заветного вкладыша, способного помочь вырвать человека из лап забвения, пустота… И ты проглатываешь судорожный комок в горле и, стиснув зубы, продолжаешь свой путь поисковой тропой. Тропой, выбранной тобою, и с которой тебе уже не свернуть.

– А может, зря мы носы повесили, – сумрачно глядя мимо нас, предположил Равиль, – может, солдатик просто потерял здесь свою каску, а сам благополучно до Победы дошагал?

– Может, и так, – согласились мы с побратимом только потому, чтобы хоть как-то унять волнение.

– У тебя как, командир, путные сигналы есть? – спросил Курчин, протягивая мне фляжку с водой.

– Два, – я отпил немного и передал фляжку Равилю, – один обширный, вероятно, настрел пулемётный. Второй – глубокий, на грани фона. С какого начнём?

– А ты сам как думаешь?

– Я бы с глубокого начал. Это траншея, к бабке не ходи. Может, я на её дне что и зацепил.

– Ну, проверим, – не стали спорить со мною ребята.

– Ох, и разворотило тебя, родной. Не иначе как «восьмидесятка» прилетела, – бормотал я, обращаясь к неведомому бойцу, обстоятельства чьей смерти открывались мне с каждым движением ножа. Вот показался череп, с начисто срезанной осколком верхушкой. За ним – поломанные рёбра и перебитая рука. А то, что у него нет ног ниже колен, я уже знал.

– Ну, вот и котелка очередь настала. Сейчас узнаем, с именем ты или нет, – шептал я, работая ножом вокруг помятого взрывом, избитого осколками куска алюминия, сохранившего контуры солдатского кормильца.

Солдат лежал, как и предполагали, на дне траншеи. И то, что он здесь, стало понятно сразу после того, как мы, углубившись на пару штыков, попробовали пощупить. Металлический стержень, пройдя чуть больше метра твёрдого грунта, провалился вниз, отчего щупивший Равиль едва удержался на ногах.

– Провал! – выдохнул он и принялся вновь и вновь энергично погружать щуп в землю, пока наконечник не стукнул обо что-то твёрдое.

– Кость! – узнали мы характерный звук.

– Боец! – в этом не было сомнений.

– Так, пора! – решился я и, поддев котелок ножом, освободил его из плена. Волнуясь, дрожащей рукой вытер грязь на боковой стенке и почувствовал, как из-под ног уходит земля.

УГОЛЬКОВ ПЁТР СТЕПАНОВИЧ. АВГУСТ 1943, – смотрела на меня из огненного лета корявая надпись. В голове, словно после шторма, царила пустота. Чувства остались где-то за гранью сознания, поблекнув перед значимостью свершённого.

– Держи, Олег, помыть нужно, – протянул я наверх находку, – дождь, что ли, начинается, – и размазывая грязь, вытер неожиданную влагу на лице.

– Да ты плачешь, командир! – удивлённо воскликнул Олег, принимая котелок.

– Тебе показалось, – буркнул я и отвернулся, пытаясь унять слёзы, ручьём бегущие по щекам, застревая в щетине небритого подбородка.

– Это у него нервное, да? – как будто сквозь вату расслышал я тревожный голос Курчина.

– Повернись ко мне, брат, – тихо произнёс Равиль и, внимательно посмотрев мне в глаза, спросил: – Это какой по счёту тобою поднятый боец?

– А я знаю? – огрызнулся я. Неуместность вопроса раздражала. – У Генерала спросите, у него в архиве данные на всех найденных нами солдат есть, а я их после трёхсотого считать перестал. Зачем? Они все для меня как первый.

– Ну вот видишь: больше трёхсот раз ты испытал сильнейшее потрясение. Триста раз ты с ними умирал и возрождался. Триста раз их оплакала твоя душа. А человеческий организм не безразмерный. Вот выплаканные тобою слёзы и попросились наружу. Водки бы тебе сейчас стакан выпить или лучше спирта. А хочешь, – Якуп заговорщицки наклонился ко мне, – драпа покуришь? Здесь недалеко куст «дички» растёт, нам он без надобности, а тебе сейчас полезно будет.

– Сам кури эту гадость!

– Ну, нельзя в себе столько носить! Как ты расслабляешься-то? – искренне недоумевал Равиль.

– Я – православный человек. По приезде пойду в церковь – причащусь и исповедаюсь.

Брови татарина удивлённо взлетели вверх, и он замолчал, задумавшись о чём-то о своём.

Добрав останки и зачистив раскоп до материка, мы решили пообедать и, расположившись на пригорке, расстелили мешок и принялись выкладывать на него немудрёные свои припасы. Вынули из рюкзака варёные яйца, сало, хлеб, открыли пару банок тушёнки, и только я потянулся к ней, как старый друг Равиль движением фокусника, выудил тушняк из-под ложки и принялся внимательно разглядывать этикетку, принюхиваясь к содержимому.

– Она у вас точно говяжья? – крутил носом татарин.

– Да, какая тебе разница? Ты же на службе вместе со мною сало хавал так, что за ушами трещало. Забыл, что ли?

– Э, нет, брат. Что было – то прошло. Не один ты к Богу обратился. Я хоть и не слишком ревностный мусульманин, но основные заповеди чту и мечеть посещаю.

– Правда, что ли? – недоверчиво прищурился я, хотя давно уже понял, что ни один человек, в коем сохранились хотя бы остатки души, мимо Всевышнего не пройдёт. И как бы он ни грешил в молодости, со временем всё равно обратится к Создателю. Якуп проигнорировал мой дурацкий вопрос, поставил подозрительную банку на место и принялся чистить яйцо.

Под сытое урчание желудка я прилёг на предусмотрительно расстеленную фуфайку, земля-то ещё местами не оттаяла, и, задумчиво грызя травинку, вглядывался в низко проплывающие облака.

Каким ты был, только что поднятый нами боец Угольков Пётр Степанович? Откуда ты родом и где искать людей, оплакивающих тебя? Далеко не факт, что их не согнала с места война и не разбросало по миру в перестроечное лихолетье. За семьдесят с лишним лет ой как много воды утекло. Да и есть ли твоё имя в ОБД? Конечно, полнота данных облегчает нам задачу. Не думаю, что полных однофамильцев было так уж много на этом участке фронта. Но сколько раз мы сталкивались с ситуацией, когда имя бойца вообще отсутствует в базе. Да, вопросы, вопросы… И вполне вероятно, что не на все нам удастся найти ответ.

– Слушай, Саня, – заворочался рядом Якуп, – а мне вот непонятно, почему тот учитель, Никифоров, хоть и коммунист, а не любит революцию? Это же всё равно, что я буду посещать мечеть и говорить – мне не нравится Аллах. Ерунда какая-то получается…

Вот неугомонный. А я-то думал, что он и не слушал меня совсем, а вот, поди же ты запомнил.

– Эка ты загнул, Равиль. Не надо брать так высоко, здесь всё гораздо проще. Николай Петрович, дед мой Степан, ещё десятки миллионов людей, до революции населявшие Российскую империю, кто были по происхождению?

– Крестьяне?

– Правильно, крестьяне. А русский крестьянин по природе своей консервативен. Ему эти революции как серпом по одному месту. Это пролетариату, как Ленин говорил, терять было нечего, революционеры профессиональные по заграницам шастали и оттуда воду мутили. А крестьянину не до заграниц было. Он о них толком и не знал-то ничего. Ему бы вовремя надел свой куцый засеять да урожай собрать, чтобы зимой с семьёй своей многоротой с голодухи не пухнуть. Ты о приметах народных знаешь, что-нибудь?

– Нуууу… – затянул татарин, – это, если, к примеру, на Троицу идёт дождь, то зима будет снежной, или наоборот. Так что ли?

– Молодец. А знаешь, что позволило приметы эти заприметить?

– Ну?

– Да то, что из года в год, из века в век в природе, как и в крестьянской жизни не менялось ничего. Знания, традиции вместе с родовыми наделами передавались от отца к сыну, жизнь текла размеренно, не торопясь, и тут бах – революция! Одна, другая. Царь – помазанник Божий – уже не авторитет, а потом его и вовсе вместе с семьёй расстреляли. В каждой губернии – по своему царю или атаману, как вариант – реввоенкому, завелось. И все жрать хотят. Помнишь, как в «Свадьбе в Малиновке» – «белые придут – грабят, красные придут – грабят»? Все устои крестьянской морали рухнули. Просто та, к что ли, тамбовские пахари во главе с Антоновым поднялись?

– И тут приходит Сталин, белый и пушистый, и давай крестьян подарками одарять. Кому – калач, кому – бублик, ну а кому и мармелада кило, – иронично смотрел на меня поисковик.

– Ты не веселись-то шибко, – урезонил я ёрничавшего друга, – Иосиф Виссарионович, конечно, не был ангелом во плоти и кровушки пролил немало. А ты думаешь, другие революционеры пролили её меньше? Да они, даже не обладая верховной властью, столько её пустили на местах, что куда там Дракуле. И никто из «старых большевиков», таких, как Троцкий[27], Каменев, Зиновьев, и не думал о крестьянах. Вернее, не так – думал: как бы «хитрых мужиков» вывести на чистую воду и отжать у них харчей побольше. Хлеборобы для этих «строителей вселенского счастья» были всего лишь спичками в «пожаре мировой революции». Вся политика военного коммунизма, а позже НЭПа напоминает мне идеологию рэкетиров девяностых: «найти моржа и доить неспеша». Помнишь, я тебе рассказывал? Для достижения своих безумных амбициозных целей целую страну в «моржа» превратили. Обалдеть можно.

– А Сталин? Он же с ними в одной упряжке тусовался, – непонимающе смотрел на меня Якупов.

– В одной, да не в одной. Среди людей, перевернувших мироустройство с ног на голову и внезапно оказавшихся на вершине, никогда не бывает единодушия. Каждый, упиваясь властью, знает одну-единственную верную дорогу к счастью, по которой должен пойти народ во главе с ним, любимым. Но только гениям дано довести задуманное до конца. Сталин, идя по предложенному им пути, вывел страну из тупика, осуществил мощную индустриализацию, позволившую преодолеть величайшие испытания, и привёл свой народ к Победе. Какие ещё доводы тебе нужны? На момент смерти вождя в 1953-м страна находилась на пике своего развития. За неполных сорок лет она, родившись на развалинах империи, доказала свою жизнеспособность и уникальность.

– Ты, Иванов, прямо как на митинге чешешь, – потянулся татарин, – только нас с Олегом агитировать не нужно, мы и сами это знаем. Для крестьян что хорошего усатый вождь сделал? Загнал в колхозы, чтобы они все там с голода вымерли?

– Равиль, не тяни ты кота за эти… – поморщился я, – говоришь, что знаешь, а сам… Объясни мне, поисковик, как советскому правительству, понимая, что война неизбежна, можно было к ней подготовиться, находясь в окружении враждебных государств? Помнишь, что Виссарионович сказал в 1931-м году не помню уже на какой конференции? Да и не важно, где сказал, а важно, что сказал.

– О чём ты? – недоумённо переглянулись ребята.

– Он сказал, что путь, который ведущие державы мира прошли за сто лет, нам нужно пробежать за десять. Сейчас, дай бог памяти, а, цитирую: «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Прошло ровно десять лет – они попытались и не смяли. Значит, народ сделал это. Наши с вами деды и бабушки на пределе человеческих сил совершили невозможное. А кто тогда стоял у руля? Вот то-то.

А что касается колхозов, куда, по-твоему, Сталин крестьян загнал… Скажи, в условиях жесточайшего цейтнота, при полном отсутствии промышленности, когда семьдесят процентов населения составляли крестьяне, где правительство могло изыскать средства на проведение гигантского рывка? А ведь все приборы, станки и механизмы приходилось закупать за границей по грабительским ценам.

– В деревне, где же ещё, – задумчиво бросил Курчин, давно с интересом прислушивавшийся к нашей дискуссии.

– Правильно, Саня, говоришь – у Сталина просто не было выхода. И Тухачевского с компанией он грохнул за дело. Сейчас никто уже особо не отрицает существования военного заговора в РККА. А главарь его, Тухачевский, вместе с другом своим, Уборевичем ещё во время подавления антоновского восстания отличились. Это надо же было додуматься – свой народ газами травить. Фашисты не решились боевые отравляющие вещества применить даже в пиковых ситуациях. А эти… И пусть заткнутся те, кто поражения первых лет войны списывает на сталинские чистки. Дескать, не уничтожь «палач» в тридцатые элиту армии, то расстрелянные маршалы не допустили бы такого разгрома. Как бы не так! Я уверен, что такие беспринципные люди, могли предать кого угодно и что угодно.

Да, всё верно, Олег, – согласился я, – но давай всё-таки за колхозы договорим. Так вот, средства можно было взять у крестьян. Но сколько они могли дать со своих мизерных клочков истощённой земли, при отсутствии техники. Самый простенький трактор крестьянин-бедняк никогда бы в жизни не купил, а плодить кулаков-мироедов не входило в планы советской власти. Вот и приходилось для получения промышленного зерна кооперировать крестьян в колхозы и совхозы, обеспечивая их техникой и научными методами ведения сельского хозяйства. Были, конечно, и перегибы, да куда от них денешься? Новой стране на тот момент было чуть более десяти лет – ребёнок ещё, не успела она обзавестись ни законодательной базой по многим вопросам, ни вырастить опытных специалистов. Впрочем, о чём я говорю, какой, на фиг опыт, если всё приходилось делать впервые. Отсюда и ошибки. Но и результат впечатляет. Я сам, к слову сказать, из семьи раскулаченных. Мой дед, чтобы с голода не умереть, два года милостыню просил, пока прадед в ссылке находился. Но при всём при том как-то умудрился семилетку закончить, не обозлился и на фронт добровольцем ушёл. Значит, не так уж мрачно, как ты нам тут, Равиль, рассказываешь, было. И уважали деды-ветераны своего верховного за то, что спас он крестьян от беспредела, ликвидировал безграмотность, избавил от вечно голодных вёсен… Да, много чего за время своего правления сделал Иосиф Виссарионович, всего и не перечислить. А самое главное – он дал людям почувствовать себя хозяевами своей земли, веру в себя и чувство защищёности. То, чего сегодня нам так не хватает.

А по поводу пресловутого «культа личности» я тебе отвечу словами Шолохова: «Да, был культ, но была и личность». И чтобы понять её глубину, нужно прибегать к первоисточникам, анализировать факты, учитывая послезнание, а не вешать огульно всех собак на великого правителя, повторяя бредни всяких проходимцев. А уж тебе как поисковику это, тем более, непростительно, – и заметив смущение побратима, я переменил тему.

– Ну, ладно, то дела давно минувших лет. Меня вот что сейчас заботит: куда ушли те времена, когда не запирали двери на ключ, а всего лишь подпирали палочкой, и этого было достаточно? Когда приходили на помощь соседу, не задумываясь о последствиях для себя. У соседа беда! Он нуждается в помощи! И это было главное, что двигало людьми. А остальное – пустяк, не стоящий внимания. Разве Петруха Чубарых, когда палил из двустволки по Болику на огороде деда, в тот момент думал, что ему за это светит срок? Да как бы не так! Тревога за близких – вот что им двигало. Родич в опасности, его нужно выручать, а всё остальное – побоку. Рассосётся как-нибудь.

А Никитична, которая собралась бабок с косами поднимать?! И подняла бы, вот что характерно. Дед ведь не пугал Болика с Зайцем, когда объяснял, что с ними случится, если они ещё раз к нам сунутся. Их бы реально закопали, и никто из хуторян никогда бы не проболтался. Люди жили единой семьёй, тесно сплотившись друг с другом. Всем миром строились, и всем миром от врагов отбивались. Бывало, и ссорились между собою, в семье всякое бывает. Но случись с тобою нехорошее, ты и глазом моргнуть не успеешь, как вчерашний недруг, живущий от тебя через три двора и с которым ты уже забыл, что не поделил, тут же придёт на помощь и подставит тебе своё плечо. Потому что от предков так было завещано.

Тогда, в 1993-м, смотрел я на своих земляков, и казалось мне, что нет на свете никого, способного сокрушить, разрушить нашу общность. Что так будет всегда – деды, а с ними сила духа и сила рода, будут жить с нами на земле вечно и никуда не уйдут.

Как же я ошибался! На силу нашлась другая сила – подлая и коварная. Я до сих пор в толк взять не могу, как на место щедрости и добросердечия, качествам, присущим нашему народу, словно гадкие крысы, прокрались алчность и стяжательство. А чувство локтя и сострадание вытеснили индивидуализм и равнодушие.

– Ну, ты, командир, жути-то не нагоняй, – задумчиво проговорил Курчин, гоняя по лопате какую-то букашку, – и сейчас, хватает друзей, готовых прийти на помощь.

– Да? А ты всех своих соседей по подъезду знаешь? Наверняка лишь тех, кто с тобой на одной площадке живёт, да и то только в лицо, ну, может, имена некоторых запомнил. И многие из них, когда к тебе грабители залезут, рискнут оружие применить? А братьев троюродных ты давно видел? Молчишь? То-то. Ушли те времена, Олег, ушли безвозвратно и ценности свои с собою унесли. Наши старики, последние их хранители, так и не смогли передать то, что было нажито веками, своим потомкам. А может, и не больно-то потомкам это, по их меркам барахло, нужно было. Куда как проще жить, поддавшись низменным желаниям, чем поступать по совести, как деды учили.

Человек слаб, и он легко отдаётся пагубным страстям, тем более, если они, страсти эти, и грехом считаться перестали. Сорную траву не нужно возделывать – полоть и удобрять. Её семена не требуют ухода и кропотливого труда. Едва попав на податливую почву, они тут же выпускают цепкие корни и прорастают колючим чертополохом, грозя загубить всё живое вокруг себя. Куда как сложнее вырастить что-то культурное, тем более, если место уже занято сорняком. Я сейчас, Равиль, о молодёжи сегодняшней говорю.

Со времён гибели Союза прошло без малого тридцать лет. Целое поколение за это время успело родиться, повзрослеть и дать потомство. Что исповедуют люди, рождённые в 1990-е, в начале 2000-х? Помнишь эти прибауточки на тему «Как жизнь?» Вариантов ответа много, но все они сводятся к одному: «Как в курятнике», «Как у картошки», «Как в Польше»… ну и так далее, всех не перечислить. Ты скажешь – ну и что? Это просто анекдот такой. Шутка. Только в каждой шутке есть лишь доля шутки, а все эти анекдоты не что иное, как завуалированная популяризация блуда, подлости, предательства…

Если уж говорить откровенно, то я считаю, что современной молодёжи в тысячу раз сложнее разобраться в происходящем, чем нам в своё время. В годы советской власти была создана глобальная система, по принципам которой жили миллионы советских граждан от мала до велика и над чем трудились тысячи профессиональных педагогов, пропагандистов и информаторов. Ты лыбу-то не тяни, – одёрнул я ухмыляющегося Олега, – или в демократы записался?

– Кто, я?! Да, чур меня! – замахал руками соратник.

– То-то, – потянулся я. Под задушевную беседу и не заметил, как мышцы затекли. – Нынешние либерасты при слове «идеология» чуть ли не крестятся и шарахаются как чёрт от ладана. Им скоро карапузов в детских садиках пугать начнут. Хотя ничего постыдного в этом понятии нет. Все лозунги идеологов социализма – это призывы к совершенствованию, векторы, задающие направление в стремлении к лучшему, чистому, светлому. И, по сути своей, они перекликались с христианскими догмами. Не делай такие глаза, Равиль, а лучше покопайся в своей памяти, и ты согласишься со мною. Пресловутый «Кодекс строителя коммунизма» есть не что иное, как переиначенная Нагорная Проповедь Иисуса Христа. Нет, да что это такое? – Похлопал я по спине поперхнувшегося при моих словах Курчина. – Такое ощущение, что я не с искателями разговариваю, а с дикарями из племени Мамба-Юмба. Даже стыдно за вас. Учите матчасть, юноши. Постулаты, прописанные в Кодексе, – один в один заповеди, данные Христом своим апостолам.

Что показательно, пиндосы, на правах победителя, написавшие в 1990-е Конституцию новой России, запрещающую всякую идеологию, понимая значение этого института, у себя дома каждый день с утра до вечера проповедуют своим гражданам величие и исключительность американского образа жизни. Они даже у нас в стране, в специально открытых американских школах, это пытались насаждать.

А самое главное, чего мы лишились, – опыта и мудрости наших предков. Поколение дедов ушло, и мы стали забывать их рассказы. А напомнить уже некому. Остались, правда, воспоминания, мемуары, книги, только кто их сейчас читает. Вот и растут наши дети Иванами, родства не помнящими. Юношам и девушкам сложно разобраться в том потоке лжи и ненависти, который обрушился на их неокрепшие умы, на незакалённые души, а ориентиров, способных помочь справиться со стихией и найти выход, с годами становится всё меньше и меньше. В такой паутине клеветы взрослый человек не сразу разберётся. Что уж говорить о недорослях?

Вспомни, что сейчас по телеку показывают. Кто там образец для подражания? Продажные менты, бандиты, деловары всех мастей и «офисный планктон». Людей рабочих специальностей будто в природе не существует. Если какой-нибудь работяга и промелькнёт на экране, то обязательно в образе алкаша или неудачника. Отсюда и падение престижа человека труда и, как следствие, кадровый голод в любой сфере. Сейчас даже хорошего сантехника днём с огнём не найдёшь, не говоря уже о более квалифицированных специальностях. Потому, что многие ПТУ закрыли, а те, что остались, обозвали колледжами и плодят разных юристов с экономистами, которые, получив диплом, работу найти не могут.

А про современные фильмы о войне и говорить не хочется. Там, вообще, полный бурелом. Войну, оказывается, выиграли диверсанты, все поголовно бывшие «враги народа» и благородные уголовники. Политруки, поднимавшие в атаку роты и батальоны, превратились в скользких подхалимов, а сотрудники НКВД и СМЕРШа, водившие за нос хвалёный Абвер, стали дегенератами, способными лишь невинных пытать и путаться под ногами у «истинных» героев. Мерзость сплошная. И это на центральных каналах, призванных поднимать патриотический дух в народе. Дай сигарету, – попросил я Якупа. От волнения и забыл, что курить бросаю.

– Саня, ты чё, я ведь не курю, – удивлённо посмотрел на меня однополчанин.

– Ах да, точно. Ладно, здоровее буду. А из интернета сколько гадости льётся? – продолжил я, преодолев позывы к никотину. – Чего далеко ходить, если даже ты про культ личности нам пургу мёл? А детишки, они ведь, как губки, впитывают всё, что им ни дай. А помочь разобраться в этом хаосе некому.

– Как некому?! – от возмущения Курчин аж подпрыгнул на пятой точке. – А мы? Сколько у нас детей под крылом?

– Сорок шесть мальчишек и девчонок в возрасте от 9 до 18 лет, – нехотя отозвался я, – только что это меняет? Капля в море. Мы, конечно, не единственные поисковики, работающие с подростками. Но на всю страну едва ли несколько десятков таких отрядов наберётся. Смогут они миллионную армию молодёжи охватить? Конечно, нет. Нужна система воспитания во главе с опытными неравнодушными людьми. И включать в себя она должна не только доскональное знание изучаемых вопросов, но и личный пример педагогов. А то какой тогда из тебя «водитель детей», если ты говоришь одно, делаешь другое, а думаешь, вообще, чёрт знает что. Юные души на «бла-бла» не разведёшь. Фальшь и лицемерие они раскусят на раз.

– Это да, тут не поспоришь – вмешался Якупов, – только ты тоже не прибедняйся – сорок шесть человеческих судеб по нашим временам далеко не капля. А чем вы с ними занимаетесь? К поиску готовите?

– Да, разным, – уклончиво ответил я, и тут меня снова прорвал. – Равиль, не забыл ещё фразу Суворова, которая для нас, поисковиков, является руководством к действию?

– Ты что, как можно?! – возмущённо вскинулся татарин и, закрыв глаза процитировал наизусть: «Война не закончится до тех пор, пока не будет похоронен последний солдат».

– Правильно, молодец, – похвалил я друга, – только мы эти слова трактуем шире, чем просто поиск и захоронение пропавших без вести бойцов. Война, которую ведёт русский мир за право на существование, уходит своими корнями в глубокую древность. Ещё со времён Византии потомки вандалов, разрушивших Рим, пытались навязать цивилизованному Востоку, с центром в Константинополе, свою волю. Двигала католическими священниками и нищебродами-рыцарями элементарная алчность и зависть, богатству и культуре империи.

С падением Византии её преемником стала Русь, принявшая православный крест из рук просвещённого соседа. Но в качестве наследства от великой империи нам перешли не только вера и культура славных ромеев. Враги, сумевшие растерзать и ограбить величайшее достояние человечества, не успев отпраздновать победу на пепелищах древних городов, вдруг узрели, что с гибелью титана ничего не закончилось. Семена культуры, упавшие на благодатные нивы, проросли, и на месте мелких разрозненных восточных княжеств возник мощный бастион православия, с гарнизоном из народа, не желающего отрекаться от веры предков и принимать на себя чьё бы то ни было ярмо. Будь то татаро-монгольское иго или экспансия западных «цивилизаторов».

– А, я знаю, – решил не ударить в грязь лицом и блеснуть знанием истории Олег, – Византию ограбили венецианские купцы. Они, козлиные рожи, на Константинополь крестоносцев натравили. А после того, как эти шакалы, для которых шедевры культуры были всего лишь добычей, опустошили столицу, на умирающую империю обрушились османы.

– Да, Олежка, так и было, – мрачно сплюнул я, – но наше противостояние с Западом началось ещё до падения Византии и с тех пор не прекращается ни на минуту. То накаляясь до предела и выливаясь в вооружённые конфликты, то переходя в стадию «тихой войны», идёт борьба двух культур, религий, моральных и нравственных принципов. Ну, и о природных богатствах не стоит забывать. За «бугром» хватает гиен, готовых поживиться за наш счёт. Сталкиваясь в открытой борьбе, западные стратеги давно уяснили для себя, что русский мир можно взорвать только изнутри. Разорвать его на куски и посеять сомнения в душах. А кто наиболее подвержен влиянию? Правильно. Сейчас идёт война за умы и души наших детей. Чего только, не гнушаясь никакими средствами от прельщения своим кажущимся благополучием до откровенной клеветы, не внушают западные пропагандисты нашим отрокам. Даже само понятие «патриот» извратили. Ни разу не приходилось слышать это слово как ругательство? А я наблюдал такую картину. Ощущения не из приятных, поверь.

Да и наши чиновники, со своим топорным подходом, превратили патриотическое воспитание в фарс. Ведь что получается: одели на 9-е Мая мальчиков и девочек в гимнастёрки, спели они на площади «Катюшу» – и всё, всех сразу можно в патриоты записывать? Да нет, конечно! Воспитать патриота своей страны – это всё равно, что булатный клинок выковать. По грамму, по капельке, чтобы не сломать, не испортить, слой за слоем наполнять юные умы знанием истории и традиций, прививать детям культуру и мораль нашего народа. Чтобы со временем человек, войдя в полную силу, знал, что ему есть чем гордиться и что защищать. Вот тогда на выходе мы получим превосходную сталь, без раковин и примесей, достойную своих великих предков, и будем уверены, что закрытый, словно щитом, деяниями пращуров вчерашний подросток устоит перед любым натиском. Вот наряду с подготовкой к экспедициям и изучаем мы историю, читаем стихи русских поэтов и разговариваем о своих корнях. Да много чего у нас в программе, всего и не перечислишь. Ты-то, Олег, знаешь это не хуже меня.

Тот коротко кивнул.

Взглянув на притихших друзей, я почувствовал себя неловко. Эк, меня разобрало. Прямо как комсомольский секретарь на митинге по случаю годовщины Октября.

«Ну и пусть! – тут же одёрнул я себя, – молчать уже сил нет. Надоело терпеть позор и бессилие своего когда-то преданного верхами народа. А то, что пафоса избежать не удалось, так под стать делам и слова должны быть. Эх, чёрт, как же всё-таки курить хочется…»

– Что, Якуп, притих, грузанул я тебя?

– Да нет, – задумчиво кусая прошлогодний стебель, ответил побратим, – всё, что ты нам сейчас рассказал, я и сам знал или чувствовал. И за Сталина всё верно, это я так, просто подзуживал тебя. Ты же не обидишься на брата? – весело подмигнул татарин.

Я демонстративно потянулся к увесистому дрыну, лежащему неподалёку.

– Только, – Равиль вдруг посерьёзнел, – гляжу я на тебя, Иванов, и никак не пойму – ты это или не ты. Я помню Саню Иванова – весёлого дерзкого парня, всегда готового прийти другу на помощь, не дурака подраться и не пропускающего ни одной доступной юбки. А здесь, только не смейся, я вижу человека с государственным мышлением. Ты ведь не понтовался сейчас, когда говорил. Этого не сыграешь. Да и зачем тебе играть перед нами? Так вот ответь мне, брат, куда подевался мой однополчанин Саня Шмель, которого я знал и любил, и откуда взялся Александр Васильевич Иванов, что сидит рядом со мною? Тебя что, инопланетяне подменили?

– Оттуда, – буркнул я, – как будто сам не знаешь-то, что мы делаем, ни больше ни меньше – дело государственной важности. Сохранение памяти и воспитание преемников всегда было прерогативой державы. Большевики это хорошо понимали, потому и взрастили поколение, готовое без сожалений отдать за Родину жизнь. Только нынешние правители забыли это, но, помяни моё слово, скоро вспомнят. Иначе быть беде пострашнее, чем развал Союза – Россию можем навсегда списать.

– Вот-вот я и говорю – ты прямо как древний оракул чешешь. Точно, без инопланетян не обошлось, или идеолог Суслов в тебя вселился, – посмеивался Якупов.

– Да отвяжись ты со своими инопланетянами, – разозлился я, – откуда мне знать, как так получилось? Учителя хорошие по жизни встретились. Вон от дедовых «лещей» до сих пор в голове звенит, – потёр я и вправду занывшее ухо, – а главное, – я понизил голос и показал рукою на мешок с останками Уголькова, – вот: они нам силы дают, как Мать – сыра земля сказочным богатырям. Ведь это – мощи. Мощи святых воинов, положивших жизни за други своя. Их пример вдохновляет нас и призывает на борьбу. Их пример не даёт нам успокоиться и опуститься до уровня животного, в котором потребительские инстинкты вытеснили всё человеческое. Здесь – в лесах и болотах – лежит совесть нации, и предать её мы не имеем права.

– На, командир, закури, – протянул мне сигарету некурящий Курчин.

– Откуда?! – опешил я.

– Знаю я тебя, вот и держал про запас. Самый крайний момент выжидал. Сейчас тебе в самый раз.

– Бросишь тут с вами, – деланно возмущался я, затягиваясь ароматным табаком, – ну, ладно, поговорили. Пойдём второй сигнал проверять.

И я, спрятав бычок во влажную землю, кряхтя, поднялся на ноги.

Глава 15

– Генерал, ты что, прачечную решил здесь открыть?

Отработав намеченный квадрат и ожидаемо не обнаружив на нём ничего, кроме «настрела» – сотен пулемётных гильз, мы вернулись в свой лагерь, где застали Юрия Владимировича в интересных декорациях. На верёвке, натянутой между двумя деревьями, сушились камуфлированные куртка и брюки, а сам досточтимый начальник штаба отряда сидел к нам спиною и с непринуждённостью истинного мастера, виртуозно распекал подчинённых ему юнцов, умудряясь при этом не опускаться до примитивного мата.

– А-а-а-а, ещё одни работнички припёрлись! – Юрка развернулся всем телом и теперь, ехидно щурился, словно прицеливался, явно намереваясь сразить нас метким словом. Одного взгляда на его довольную физиономию хватило, чтобы понять: Генерал в хорошем настроении, и его просто распирает от желания побалагурить.

– Постой, – опередил я соратника, – а ведь это Андрея Галушкина «кобра» сушится. Он что, показывал молодым, как викинги в доспехах плавать умеют?

Капля воды на манжете куртки, набухнув до критической массы, сорвалась вниз и, обнявшись с землёй, превратилась в грязную кляксу. Да, не похожи эти тряпки на стираные вещи. Что же здесь произошло, хотел бы я знать. И ответ не заставил себя ждать.

– Ты книгу «Охота на пиранью» читал, когда-нибудь? Бушков написал.

– Погоди, это про подводный спецназ, что ли? Мазур – главного героя звали?

– Капитан первого ранга Кирилл Степанович Мазур, – уточнил дотошный «бушкинист».

– Ну, а Друг то тут причём? – всё ещё не понимал я.

– Ещё как причём, – наслаждался моментом Генерал, – когда утром все отправились по маршрутам, Андрей взял поисковый магнит, пригласил с собою Серёгу Курашова, боевые пловцы ведь парами всегда работают, и попёрлись они на речку в то место, где в 1943-м брод был. Обещали наш музей экспонатами под потолок завалить. Только смотрю – через полчаса бредут назад невесёлые. Друг – мокрый и, что характерно, без «хабара». Ну, я вежливо так, у меня ведь чувство такта врождённое, интересуюсь: Уважаемые Биба и Боба, что случилось?

Так этот ненормальной бабки внук как давай ни с того ни с сего меня матом поливать, представляешь? Меня! Интеллигента в первом поколении! Обозвал ещё «крысой сухопутной» и сказал, что я ничего не смыслю в красивой морской жизни, – делился с нами наболевшим оскорблённый в лучших чувствах Юрий.

– Ну, я, понятно, пытался урезонить хулигана в свойственной мне, эстету, манере. Указал на деструктивность его поведения, особо отметив, что хамские выходки не красят поисковика и он не имеет никакого морального права разговаривать со мною в таком тоне.

Слушая словесные выкрутасы старого шахтёра, я с удивлением ощутил нечто, похожее на сострадание к бедолагам, попавшим на острый язык куражащемуся Юрке.

«Не финти, – думалось мне, – я же, крот ты подземный, знаю тебя как облупленного и хорошо могу себе представить, что здесь происходило на самом деле».

Бедный Друг. Наверняка в ходе диспута с «воспитанным» Генералом он много чего нового узнал о себе, в цветах и подробностях. Наверное, придётся несчастного до конца вахты водкой отпаивать, а по приезде к хорошему психологу сводить не помешает. Хотя о чём это я? Такие прения у них через день случаются, для обоих это уже во что-то вроде спорта превратилось, и Галушкин наверняка в долгу не остался.

– В общем, – наконец-то подошёл к сути дела Анников, – у Прекрасноволосого там, на речке. Под ногою сук подломился, ну, он и занырнул, не хуже Кирюхи Мазура. Верный Курт на подстраховке не сплоховал и вытащил мокрого «пиранью» на берег.

– А где они теперь-то? – борясь со смехом, просипел я.

– Так ты что думаешь, что «морские дьяволы» только на воде сильны? – хитро посмотрел наземный полководец. – Много ты понимаешь! Спецназ он везде спецназ! И на море, и на суше. Переодевшись, эти супермены взяли запасной прибор и отправились за счастьем в лес. Только… – взял паузу старый интриган, но через секунду не выдержал и раскололся, – батареечки-то – вот они! – и он выложил на стол эбонитовый контейнер с питанием для металлодетектора. – Игорь их ведь ещё три дня назад, чтобы не окислялись, вынул. А эти… – Анников покатал на языке крепкое слово, но сдержался, – не проверили. Да что-то, задержались, я думал – сразу вернутся, а они уже часа три где-то бродят.

– Как это?! – на секунду завис я, краем глаза заметив, как рядом в приступе смеха оседает на пенёк татарин.

– А они не того? – щёлкнул я себя пальцем по горлу.

– Да нет, – Юрка отрицательно покачал головою, – ты же им надысь всю их будущность доходчиво донёс. Эта пара – расвистяи, а не суицидники, – и Генерал, внезапно потеряв к нам интерес, тут же переключился на мальчишек, суетящихся у недоделанного строения.

– Алёша, у тебя носки шерстяные есть?

– Есть, а что? – недоумённо отозвался Зацепин, удерживая на высоте глаз рейку, по которой азартно колотил молотком Данила. Головы и плечи мальчишек были усыпаны жёлтой еловой хвоей, а на щеке у Лёшки красовалась здоровенная царапина.

– Ты гляди, щели там хорошенько заделывай. А то у меня организм нежный, альфа-частицами покусанный, и если он хоть один сквознячок почувствует, то придётся тебе, дружок, носочки – мамкин подарок – расплести и на самой красивой берёзе удавиться, – стращал воспитанников свирепый чернобылец.

В ответ Лёха лишь дёрнул пораненной щекой, посмотрел мимо вредного деда и, углядев мешок с останками, который мы оставили у палатки, дрогнувшим голосом спросил:

– Бойца нашли, дядь Саш?

– Нашли, Алексей, нашли. И не простого, а с именем, – и я, подойдя к столу, выставил на него помятый котелок.

Если мат, извергнутый в эту минуту «интеллигентным» Генералом, не брать в расчёт, то над лагерем с редким «И ты молчал!» в паузах повисла плотная тишина.

– Всё, Юрочка, полегчало? Ну, иди тогда, заводи генератор, нужно ноутбук зарядить. Сегодня в базах Уголькова и поищем. А что нам вкусненького Бог послал? – с интересом заглянул я в котлы. – О, борщец! А это что? Макарошки по-флотски! И даже салат забахали. Ну, парни, от души! – нахваливал я наряд, глотая слюни.

– Пока, Саня, пойду я к своим. На совете командиров свидимся, – протянул мне руку, прощаясь, Равиль.

– Как к своим?! – возмутился я. – Порубаем и вместе на совет пойдём. Или ты законы гостеприимства не уважаешь?

– Уважаю, конечно, но второй части вашего «мармезонского балета» я не переживу, – улыбнулся татарин и показал головой в сторону высотки, по склону которой с прибором на плече одиноко брёл Галушкин. Злополучному Другу оставалось пройти каких-то метров сто, но зная, насколько смирен и кроток нрав у товарищей, с нетерпением поджидавших его в лагере, он явно не спешил оказаться в наших объятиях.

– А почему один? Где второй? – встрял в разговор вездесущий Генерал, из-под ладони вглядывающийся в фигуру поисковика, на фоне закатного солнца выглядевшего очень романтично. Можно даже сказать – героически. Я любовался Другом, преодолевающим препятствия на пути к макаронам, а в голове уже готовил убийственную речь. Вот только поближе надо подпустить, не рвать же мне горло, в самом деле. Несолидно как-то.

– А вот и второй, – заметил наблюдательный Якуп, – он верхом, через подлесок прошёл. Бывай, Иванов, сильно не лютуй, – хлопнул меня по плечу побратим и смылся.

Показавшийся из-за палаток Курашов вежливо поздоровался со всеми и, больше не произнося ни слова, направился к умывальнику.

«Ну, ладно. – успокаивал я сам себя, – Курт всего лишь орудие, не стоит на него красноречие переводить, дождёмся заводилу».

Но как только Друг, не обращая на меня внимания, с видом триумфатора проследовал к столу и поставил рядом с котелком Уголькова точно такой же пробитый пулями предмет, но с хорошо разборчивой надписью: «МАКСИМОВ», я захлопнул рот, не в силах вымолвить хотя бы слово.

– Командир, я мешок с останками рядом с вашим поставил. Красной проволокой отметил, чтобы не перепутать, – как контрольный выстрел, прозвучали слова Курашова.

Мир перевернулся! Я сплю. Вокруг и лес не лес, и вода не вода, а Галушкин настолько велик, что ему не с нами по грешной земле ходить, а впору занять своё законное место в вышних чертогах. Но как, скажите мне, как записные раздолбаи смогли поднять бойца без прибора? Фантастика!

– Друг, сколько вам можно объяснять, что я – Андрей Прекрасноволосый – великий маг и чародей, проникший в тайны мироздания и разгадавший её секреты. Мне подчиняются все силы – земные и космические. Каждый лесной житель, от медведя до самой маленькой букашки, в моей власти. Захочу – всех бойцов в округе за неделю соберу. Но не бойтесь, я не стану этого делать. Вы – мои друзья, и не в моих правилах друзьям дорогу переходить.

– Курт, что он несёт? Как было дело?

– Да всё просто, Василич. Там, на склоне, бросилась в глаза впадинка небольшая, я попробовал щупом и сразу в кость попал. Ну а дальше – дело техники.

– Да?! – вскинулся Галушкин, – а на склон кто тебя привёл, а ямку ту кто первый заметил?!

– Ты, мой хороший, конечно же, ты, – словно ребёнка погладил я Друга по лысине и даже поцеловал его в макушку, – видны вы у Бога, Андрюха, что тут говорить. Гнилушке, какой-нибудь солдат ни за чтобы не открылся. Хоть ты и с закидонами, но душа светлая. А свет к свету тянется.

– Везёт дуракам и пьяницам, – не утерпел язва Генерал.

– Всё, Юра, – закрыл я тему, – иди, с базами работай. Не порть людям настроение, они у нас герои сегодня.

Группы Русанова и Черных на поляну прибыли одновременно, немного обескураженные очередной неудачей. Но, узнав о поднятых нами бойцах, воспряли духом и принялись приводить себя в порядок, попутно обсуждая план действий на завтра.

Саня с Антоном объявились уже в сумерках. Тяжело ступая натруженными ногами по рыхлой земле, устеленной хвоей, Ершов прошёл к ёлке, возле которой мы устроили пункт временного хранения находок, выгрузил из рюкзака глухо звякнувшие железяки, держа в руках плохо различимый предмет, шагнул на свет, и мы увидели его трофей.

– «Халхинголка»! – завистливо выдохнул Галушкин. Вещь эта была находкой нечастой, и Друг просто грезил ею.

Меж тем Саня для всеобщего обозрения положил каску на стол и, почерпнув из котла наваристого борща себе в тарелку, принялся неторопливо работать ложкой. Зная этого обстоятельного мужика уже чёртову уйму времени, съев с ним, как говорится, не один пуд соли, я просто кожей чувствовал, что он что-то недоговаривает.

– Ну, – не утерпел я, – не томи, рассказывай, что там?

– Яма, командир, – Ершов отложил ложку и посмотрел мне в глаза.

– Большая?

– Не знаю. Железо бьётся по периметру примерно три на три. Может «сброс». Сколько там бойцов, не берусь сказать. Мы докопались до костяка, но по тёмному вскрывать не стали. Эта каска оттуда.

– Ну что же, завтра всё выясним. С утра всеми силами яму отработаем, а потом видно будет. А интересно получается – СШ-36 встречается в основном в местах, где шли бои в начальный период войны, то есть по 41-му году, реже – по 42-му, а здесь наши в 43-м высоты брали. Да, загадка, – посмотрел я на шлем, тёмным бугром возвышающийся над столом, и задумался.

– Ничего, друг, решим и эту задачу, в первый раз, что ли? – обнадёжил Андрюха. – Вскрытие покажет, как говорится.

– Дядь, Саш, – окликнул меня самый младший в нашей команде четырнадцатилетний Максим Курашов.

– Чего тебе, Максик? Поел? Ну, ложись сегодня пораньше, ты же в наряд с утра заступаешь.

– Да я это… – замялся мальчишка, – с вами завтра хочу.

– Да? А в тылу кто оборону держать будет?

– Да ведь Лёха с Данилой туалет ещё не доделали, котлы не помыли… – затянул хитрюга.

– Чего?! – раздалось грозное из кустов, где старый наряд как раз драил казаны.

– Значит, так, – я внимательно посмотрел на переминающегося с ноги на ногу подростка, – ты с кем завтра дежуришь?

– С Сергеем Викторовичем.

Сергей Викторович Пивоваров – шахтёр на пенсии и по совместительству одноклассник вечно молодого Генерала находился рядом, с интересом прислушиваясь к диалогу.

– Сергей Викторович!

– Яволь, Александр Васильевич!

– Что можешь сказать по данному вопросу?

– Ничего не имею против. Если Максимка с вечера ведро картохи начистит, то будет вам на завтра жаркое. Мне приготовить нетрудно.

– Слыхал, Максим? Согласен? – Тот понуро кивнул.

– А раз согласен, то вот тебе ведро, вон картошка, занимайся. До отбоя чтобы управился. А я на совет поскакал.

– Подожди, Василич, притормози один раз, – остановил меня шагнувший из темноты на свет начальник штаба. – Значит, ситуация такая: по Уголькову на «Мемориале» ничего нет, но, – Юра поднял палец, пресекая разочарованный вздох коллег, – на «Памяти Народа» есть приказ по 17-му стрелковому полку 32-й стрелковой дивизии от 17 ноября 1943 года о награждении телефониста 254-й отдельной роты связи Уголькова Петра Степановича 1923 года рождения, белоруса, медалью «За отвагу». Следовательно, погибнуть в августе наш герой не мог. Более того, отважный белорус в мае 45-го был награждён медалью «За победу над Германией». Значит, до Победы довоевал, а может, и по сей день жив-живёхонек, правнуков воспитывает. В общем, нашли вы, ребята, неизвестного бойца с котелком Уголькова. Но, – Генерал снова сделал жест рукой, призывая оживившийся народ к порядку, – во всей 9-й гвардейской стрелковой дивизии, бравшей в августе 43-го эту высоту, числится только один боец по фамилии Максимов. Я проверил, ошибки быть не может. Так, зачитываю, – Юра заглянул в лист бумаги, который держал в руках: «Максимов Ефим Парфёнович – красноармеец 22-го гвардейского стрелкового полка, 1900 года рождения, уроженец Белорецкого района Башкирской АССР, погиб 19.08.1943 года». Соображаешь, Друг?

– А я вам говорил! – всхлипнул счастливый Галушкин.

– Говорил, кто же спорит? Если родственники найдутся, ты лично прах Максимова на родину сопровождать будешь. Пусть и башкиры на тебя полюбуются. Ладно, погнал я, готовьте котелок, приду – солдатиков помянем. Лёха, Данила, айда со мною, поможете мешки до «времянки» донести.

И я с трудом оторвался от приютившей усталое тело лавки.

– Да как много подняли уже, – удивлённо протянул Лёшка, рассматривая ряды пластиковых мешков с останками, накрытых еловыми лапами.

– Ну а как иначе, Алексей? Вахта который день уже стоит, отряды работают, не жалея себя. Это только мы до сегодняшнего дня лодыря гоняли, – улыбнулся я, – так, ставьте вот сюда, в уголок. Лапу эту в сторону немного подвинь. Вот так, нормально.

Разместив прах найденных солдат в пункте их временного хранения – на небольшом утоптанном пятачке, огороженном свежими лесинами, мы обнажили головы и застыли в молчании, благоговея перед подвигом воинов, отдавших жизни за Родину, долгое время пролежавших в лесах и болотах и, наконец-то, поднятых поисковиками на «дневную поверхность». Несколько десятков бойцов, найденных нами в этих местах за короткий промежуток времени, – это всего лишь крохотная часть от общего числа погибших, оставшихся непогребёнными.

– Эх, родные, сколько же вас здесь ещё лежит, – горестно вздохнул я и перекрестился. Ребята последовали моему примеру. Бросив короткий взгляд, я отметил слёзы в глазах мальчишек, которые они украдкой смахивали, и непривычно строгое выражение на их лицах.

Ничего, орлята дорогие, придёт время, и вы поймёте, что в ваших слезах нет ничего постыдного и рождены они благим порывом ваших горячих сердец. Таким великодушием и способностью сострадать, как у вас, гордиться нужно, как горжусь вами я, птенчики вы мои желторотые.

– Ладно, дядь Саш, пойдём мы, а то вон Нина Германовна уже в штаб зашла, совет вот-вот начнётся, – напомнил мне ломким баском Данила и снова отвернулся.

– Ну, давайте. Дорогу назад найдёте?

Юные следопыты, позабыв про смущение, вскинули на меня полные недоумения, ещё влажные от слёз глаза, и такой неподдельной была их обида, что я не нашёл ничего лучшего, как пробормотать:

– Верю, верю, – и перешагнув высокий порог, спрятался за пологом штабной палатки.

Под высоким сводом походного шатра было людно. Собравшиеся здесь лидеры команд энтузиастов со всей страны, пока руководитель Вахты Памяти Нина Германовна Куликовских не призвала всех к порядку, а низко склонив голову к столу, что-то строчила у себя в блокноте, вполголоса переговаривались между собою, делясь последними новостями. Почти всех я знал, а с некоторыми за годы совместной работы сошёлся настолько близко, что почитал их за братьев.

Но были и новые лица, впервые приехавшие в эти дебри за тысячи километров от дома. Как, например, командиры отрядов из Якутии и Донбасса. Сейчас они, осматриваясь, крутили головами по сторонам и с интересом прислушивались к рассказам бывалых. Ничего – оботрутся. Поисковое братство с радостью примет новичков в свои ряды, поддержит и обогреет. У нашего костра хватит места для людей с открытой душой, а в котлах всегда найдётся миска каши для голодного собрата.

На секунду замерев у входа, я заметил сигнализирующего мне Якупа. Сообразив, что я вижу его, он рукой показал свободное место между собой и Мишей Леоновым и снова принялся с ним что-то увлечённо обсуждать. Протискиваясь между рядами деревянных скамеек с сидящими на них людьми в камуфляже, я с трудом добрался до побратимов и, плюхнувшись между ними, блаженно вытянул сопревшие в резиновых сапогах ноги.

– Здорово, дядя Миша, – протянул я руку Леонову, – как успехи?

– Да голяк сегодня, – неохотно признался обычно удачливый Алексеевич.

– Ну, ничего, – успокоил я товарища и не упустил возможности поддеть его, как он меня когда-то: – Всё будет, но не сразу.

– Это да, – держал удар дядя Миша.

– Что нового?

– И так, друзья мои, рада вас всех видеть здравыми и весёлыми, начнём нашу традиционную перекличку, – негромко произнесённые слова «мамы» поискового движения Смоленщины были услышаны, и народ, как по мановению волшебной палочки, с непринуждённого общения тут же перестроился на рабочий лад.

Нина Германовна – невысокая хрупкая женщина с роскошной копной волос на голове и застенчивой улыбкой – всю свою жизнь посвятила Поиску. Ещё в конце далёких восьмидесятых, будучи завучем в ПТУ, она организовала из студентов свой первый отряд и, начав с нуля, проделав долгий тернистый путь, смогла вырастить из него крупное объединение, в которое вошли десятки поисковых отрядов, и принимала на своей земле энтузиастов изо всех регионов России, а зачастую и сопредельных государств. В этой милой интеллигентной женщине сочеталось, казалось бы, несочетаемое. Врождённые доброта и милосердие не мешали ей руководить сотнями матёрых, прошедших и Крым и Рим следопытов, и разруливать железной рукой (поисковики ведь тоже люди, а кто не без греха) случающиеся порой эксцессы. Её силе воли и уверенности в праведности своего дела позавидовали бы многие мужчины, и авторитет, среди соратников она имела не меньший, чем когда-то маршал Жуков в войсках. А может, и больший, как считать…

Сейчас она закончила перекличку, целью которой было убедиться в том, что все отряды благополучно закончили на сегодня свою работу, и делала небольшой доклад по текущим вопросам.

– Да тут хохма ночью получилась, – наклонившись ко мне, вполголоса проговорил Алексеевич, – представляешь, где-то в час ночи в лагерь прикатил на служебной тачке пьяный гаишник с «тёлкой», и как давай в матюгальник орать: «Русские, сдавайтесь! Вы окружены! Выходить с поднятыми руками!» и тому подобный бред. Не знаю, на его беду или на счастье, а только стоял он рядом с палаткой Ромки Стрельца.

– Командира «Фронта» из Смоленска?

– Ну да.

– Погоди, так Стрелец ведь мастер спорта по рукопашке. И что, этот гаишник целым от нас уехал?! – не верил я своим ушам.

– Да пожалел его Ромка, не стал с убогим связываться. Предложил на выбор – либо сопляк сваливает по-тихому, либо мы его здесь закопаем. Ну, понятно, что мент выбрал. Только для него на этом история не закончилась. Германовна, по сердобольности своей, решила принять всё за неудачную шутку и спустить дело на тормозах, но Толик Морозов закусился, дал команду своему начальнику СБ, тот нажал куда надо, и придурка уже сегодня выгнали со службы.

Я посмотрел на моложавого мужчину в стильных очках в тонкой золотой оправе и лишь кивнул головой – Анатолий Иванович в своём репертуаре: к друзьям щедр, к врагам беспощаден. Морозов, владея крупной агропромышленной корпорацией и обладая, надо думать, солидным состоянием, всё своё свободное время проводил на местах давно отгремевших боёв, со щупом и лопатой в руках, разыскивая павших. При немалых своих возможностях он мог, как большинство его партнёров по бизнесу, наслаждаться жизнью на дорогих курортах и питаться в лучших ресторанах, а он, вот поди же ты, часами сидит в раскопе на корточках, выбирая озябшими пальцами истлевшие человеческие кости.

Что влечёт его сюда? «Извращённое сознание» – мерзко хихикнет какой-нибудь «эстет» и тут же получит в бубен. Так называемым «эстетам», в своём скукоженном до уровня миски со сладкой похлёбкой мирке, никогда не понять чувства, двигающие нами.

«Лесанутые» – часто слышим мы в свой адрес и не обижаемся, нам даже нравится. Среди «лесанутых», собравшихся в этой палатке, были шахтёры и депутаты, сантехники и начальник уголовного розыска одной из областей России. Находились здесь почтенные пенсионеры и юные студенты… Людей с разных ступенек социальной лестницы собрала вместе общая боль и совместная цель, хоть на немного, но приблизить к концу самую страшную в истории человечества войну.

– Саня, ты слушаешь? – дёрнул меня за рукав Леонов.

– Да, конечно, – встрепенулся я, – поделом дураку. Всегда удивляли такие вот отморозки, которые своим поведением просто умоляют, чтобы им харю начистили. Говоришь, молодой мент был? Ну, дал бы Бог, чтобы даром урок не прошёл. Может, что путное со временем из него и получится…

– Сашенька, Иванов, у вас один, которого Равиль заявил? С котелком. Мы, кстати, пробили его по базам – это не Угольков.

Вот, блин, задумавшись над рассказом приятеля, я упустил момент, когда руководитель Вахты к подъёмам перешла. Надо будет за это дяде Мише «ламбарика моряцкого» пробить.

– Двое, Нина Германовна. Второй тоже с котелком подписным. Максимов. Родом из Башкирии. Регион тыловой, есть большая надежда, что родню удастся найти. А за Уголькова мы уже в курсе, – похвастался я, с удовольствием наблюдая, как вытягивается лицо Якупа, а его раскосые глаза становятся квадратными.

– Откуда второй-то? – прошептал Равиль одними губами.

– Друг с Куртом принесли, – ошеломил я однополчанина и уже громко, для всех, добавил:

– Но это ещё не всё. Ершов яму настучал, до останков докопался, но поднимать не стал. Так что на завтра работы хватит.

– Да, Саша, сегодня ваш день, – одобрительно кивнула головой Нина Германовна, – ну, всё, друзья мои. Если вопросов больше нет, на этом заканчиваем.

– Не забываем сдавать протоколы эксгумации, – тут же вставил свои «пять копеек» Илья Гуреев – начальник штаба экспедиции.

– Ты написал? – спросил я компаньона.

– Только на Уголькова. Откуда я знал, что они у тебя такими везучими окажутся, – отозвался татарин.

– Эх, всё сам, всё сам, – ворчал я, вертя в руках чистый бланк.

Закончив с формальностями, мы распрощались с товарищами и двинули с Якупом в наш лагерь. Над готовящемся отойти ко сну лесом повисла хрупкая тишина, нарушаемая лишь звуками жизнедеятельности людей, спешащих до отбоя доделать свои дела или просто желающих поболтать у костра.

Подсвечивая себе фонариком, чей яркий луч, словно меч, резал сгустившиеся сумерки, мы спустились в небольшой овражек по уже утоптанной за несколько дней хождений тропинке и, разогнавшись на взгорок, с маху выскочили на поляну, где весь личный состав отряда, от мала до велика, усевшись в кружок и весело переговариваясь, бодро чистил картошку. Вернее сказать, уже заканчивал её чистку.

Без малого полное ведро клубней, в которое со всех сторон, словно ядра, летели большие и маленькие корнеплоды, избавленные от кожуры, стояло в центре «лобного места» и, накренившись набок, грозило свалиться в грязь вместе со всем своим содержимым. Раздался короткий «ряв» Генерала, и Курашов младший, оторвал свой седалищный нерв от пенька и, подскочив к ведру, мгновенно исправил ситуацию.

– Максим, а что тут происходит, стесняюсь спросить? Они тебе что, все в нарды проиграли? – обвёл я насмешливым взглядом компанию.

– Да, Александр Васильевич… – замялся новоявленный Том Сойер, – одному чистить долго, вот все и решили мне помочь. Сами, – на всякий случай уточнил проныра и тут же похвастался: – А я им всем ножики наточил.

– Вот это правильно, это по-нашему, – сверкая идеальными зубами, под свет фонаря выступил Якупов, – какой талант пропадает, не ценишь ты кадры, Иванов. Тебя, Максим, нужно послом в Америку отправлять, чтобы ты там тоже всем «ножики наточил», ну, в смысле, проводил выгодную твоему государству политику.

– Да ты не ругайся, Василич, – сказал, вытирая руки полотенцем, Серёга Пивоваров, – ну как было мальчонке не помочь? Он бы один убился на ведре. А так он завтра в раскопе себя покажет. Покажешь ведь, Максимка? – Тот с готовностью кивнул и клятвенно приложил руку к сердцу.

– Ну, ладно, накрой чем-нибудь ведро и тащи сюда котелок. Братья, давайте за стол – помянем воинов.

Упокой, Господи, души Воинов, на поле брани убиенных И пропавших без вести,

Ты, Господи, знаешь их имена. И прости им согрешения их, Вольные и невольные,

И даруй им, Господи, Царствие Небесное. Аминь.

Я пригубил краешек алюминиевого котелка и передал его стоявшему одесную от меня Сане Ершову. Тот сделал глоток, и пошла гулять братина по кругу, переходя из рук в руки, символизируя единение душ и помыслов товарищей, собравшихся за этим столом. И не важно здесь, сколько каждому в отдельности лет, четырнадцать или уже за шестьдесят. Главное, что все мы вместе – братство, скованное в единое любовью к Родине и призванное служить ей.

Так когда-то, в седой древности, поступали воины-русичи. А сейчас мы – их потомки, – принимая священный в эту минуту сосуд, беззвучно приносим клятву верности заветам пращуров и отдаём дань памяти воинам, сложившим головы во имя Отчизны.

Волна трепета, охватившего меня во время вершившегося таинства обряда, схлынула, когда я заметил, как Лёшка, приняв в руки котелок с алкоголем, вдруг бросил на меня быстрый взгляд из-под бровей. Нахмурившись, я покачал головой – рано тебе ещё, дружок. Тот всё понял правильно и, прикоснувшись губами к краю импровизированной чаши, вздохнул и передал её стоявшему рядом Игорю. Черных, будучи на данный момент в глухой завязке, лишь символически причастился и, сделав шаг к недалёкому костру, весело стреляющему искрами, передал остатки напитка древнему божеству. Всё, обряд свершился, и парни начали выходить из некоего оцепенения, неизменно возникающего в такие минуты.

Друг, тоже заметивший, как Алексей боролся с искушением, тут же принялся подтрунивать над безусым отроком, втолковывая ему, что он, Лёшка, значит, прирождённый алкаш и, когда вырастет, его ждёт блестящее будущее. Вплоть до дурдома. И он – Друг, то есть Андрей Викторович Галушкин, естественно, готов взять под крыло молодое дарование и приступить к его подготовке хоть прямо сейчас. Благо, что в рюкзаке имеется заныканная поллитровка, про которую ни командир, ни даже Курт не знают.

Обескураженный таким вниманием Зацепин смущённо отнекивался, упирая на то, что ничего такого он не хотел, а Андрею Викторовичу всё померещилось.

– Так, Друг, – вмешался я, – после Вахты вы с Лёхой к наркологу кодироваться поедете. А пока пузырь, про который я ничего не знаю, сюда давай.

Сразу сообразивший, как он глупо погорел, доверив сокровенное мальчишке, Галушкин буркнул:

– Нет у меня ничего, пошутил я, – и, схватив ведро, поспешил к реке за водой, которой у нас и так было – хоть залейся.

Глава 16

– Да, Саня, не соскучишься у вас, – посмеивался Равиль, с кружкой чая усаживаясь у костра и приглашающе хлопнув по бревну рядом с собою.

– Славно сегодня поработали, – ответил я другу, устраиваясь с подветренной стороны так, чтобы дым от тлеющих головешек не резал глаза, – два подъёма, перспективная яма… Это, это… Большая удача, в общем, это.

И тут меня осенило:

– Да ведь это ты нам её принёс! Будешь теперь с нами всегда ходить. Вместо талисмана, – пытался шутить я.

– Замётано, командир, – широко улыбнулся татарин и посмотрел мне в глаза.

Подожди, подожди, какой я ему к чертям собачьим командир?! Он что, серьёзно, что ли? Ну и на фига мне это надо? Да нет, прикалывается. Наверное…

– Послушай, Саня, а что дальше-то было? Не возвращались больше эти полупокеры? – словно не замечая моей озадаченности, в лоб спросил Равиль, меняя тему.

Я немного поёрзал на пеньке, пытаясь поймать нужную волну, и воспоминания вновь начали проситься из ящика, спрятанного в дальнем углу чердака памяти, на свободу.

– Да, ну, куда им… Наши предки сильнейшую армию мира на лоскуты порвали, Гитлера до самоубийства довели, а этим дешёвкам оказалось достаточно разок над ухом пальнуть, и они, обделавшись, забыли на хутор дорогу. Болика с той поры я больше ни разу и не встретил. Сгинул где-то. А где, не слышал, да и не интересовался, если честно. Заяц иногда на глаза попадается, городок-то у нас небольшой, но близко не контачим.

Он объявился в начале нулевых, когда угар бандитской романтики пошёл на спад, обстановка в стране нормализовалась, поскольку делить больше было нечего – всё давно было поделено. Но Заяц, вот же настырный, собрал вокруг себя шпану, пропел им любимую песню про овец и волков, и вот они уже который год носятся по городу в подержанных иномарках, делюгу какую-то непонятную трут-мнут, с кого-то долги получают, кого-то на счётчик ставят. В общем гнут того, кто гнётся, и мечтают о красивой жизни. Маета, одним словом. Со мною он старается не пересекаться, как и я с ним. Ну, был в моей жизни такой эпизод, так что же теперь…

Правда, Славик дружка своего Семёна Карташова, геройски павшего в 1993-м от рук курганских киллеров, не забыл и раскошелился на шикарный памятник ему на городском кладбище. По другой версии (лично я ей доверяю), памятник изготовил за свой счёт двоюродный брат Семёна, московский предприниматель, а Заяц нагло себя в меценаты записал.

Но как бы там ни было, а стоит теперь каменный Картоха на постаменте, возвышаясь над крестами и могильными холмиками, заложив правую руку в карман спортивных штанов, и улыбается хулиганам-голубям, облюбовавшим для насеста столь красивый монумент. На груди грозного бандита, в вырезе расстёгнутой олимпийки мастер-каменотёс высек мощную, типа золотую, цепуру, чтобы каждый проходящий мимо смог оценить авторитет покоящегося под плитой героя.

Каждый май, в день гибели друга, Заяц приезжает со своей пристяжью к нему на могилу, возлагает цветы и под песни Круга толкает речугу. Рассказывает, каким ему Картоха верным другом был и бесстрашным пацаном. Как они с ним лохов щемили и с врагами воевали. Повыпендривавшись, садятся в тачки и едут поминать злодейски убиенного раба Божиего Семёна в забегаловку («Парадиз»-то давно закрылся) на краю города.

– Да, неугомонный человек, этот твой Заяц, – задумчиво протянул Якупов.

– Ну да Бог ему судья, – отмахнулся я, – у каждого свой крест. Удивительная судьба выпала Вовке Секачёву. Секачу. Задира и бабник, он ведь тогда, по сути, с того света вернулся. Ранение было настолько серьёзным, что врачи лишь руками разводили и, не стесняясь, советовали Володькиной маме молиться и надеяться на чудо. И истовая молитва матери свершила-таки невозможное. Секачёв остался на этом свете. Оправившийся Секач воспринял своё излечение как знак и, едва встав на ноги, отправился в возрождающийся монастырь замаливать грехи. И, видно, настолько Володя стал угоден Господу, что церковь приняла молодого послушника, а со временем возвела его в сан иерея и направила служить настоятелем небольшого сельского прихода. Сейчас отец Владимир – почтенный родитель семерых детей и уважаемый благочинный церковного округа в одном из райцентров Нечерноземья. Я иногда бываю у него – сидим, пьём чай и степенно беседуем. О прошлом благочинный вспоминать не любит, а я и не настаиваю. Зачем? Та страница нашей жизни перевёрнута, и возврата к ней нет. Может, Создатель и послал нам испытания затем, чтобы мы смогли стать теми, кем являемся сегодня. Как знать? Пути Господни неисповедимы.

А вот Толик Филатов оказался самым умным из нас. Он и в школе, в перерывах между приводами в милицию, хорошо учился. «Умная голова, да дураку досталась», – любил приговаривать наш «трудовик» Анатолий Тихонович, отчитывая юного «Кулибина» за изготовленный в школьной мастерской самострел. Оказывается, Толик, ещё будучи как бы бескомпромиссным бандитом, втихаря ото всех умудрился поступить на заочку политеха и через некоторое время, после разгрома шайки Болика, пересидев где-то грозу, успешно закончил его и, здраво рассудив, пошёл работать на ГОК (горнообогатительный комбинат) автомехаником. Со временем Анатолий Владимирович, будучи человеком цепким и не глупым, сделал неплохую (по нашим меркам) карьеру. И сейчас возглавляет автохозяйство, принявшее его двадцать лет назад. Рабочие под руководством бывшего группировщика в своём начальнике души не чают. Он хоть и может в борьбе с «несознательными элементами» «отбоксировать» под горячую руку, как мне однажды Свисток пожаловался, но зато за своих стоит горою. Самого пропащего пьяницу тянет до последнего, редко, отчаявшись исправить, выгоняет.

Ну и работяги, понятное дело, на добро отвечают добром. А если кто подведёт «Папу», как они Филина между собою величают, то разговор с таким отщепенцем короткий. Карают его мужики беспощадно, «со всей пролетарской ненавистью».

«Ты прямо затерявшийся во времени осколок брежневского застоя», – шучу я, когда Толик иногда забегает к нам в музей. Тот лишь отмахивается и всё грозится с нами на Вахту рвануть. «Вот только с делами разгребусь – и сразу…», – обещает он последние лет семь. Да всё как-то не разгребётся…

Коля Калуга, помнишь, я рассказывал? Ну, урка из мартыновских. Спалился всё-таки на «мокром» и теперь досиживает свой век на «ПЖ» в «Чёрном Дельфине». А вот сам Мартын только недавно скончался в собственной постели, окружённый друзьями и близкими. Хоронили преступного патриарха с помпой. Люда было – не протолкнуться, а от цветов и речей в глазах рябило и голова разболелась. Но за пафосной мишурой хорошо было заметно неподдельное горе многих собравшихся. А проводить авторитета в последний путь пришли не только его коллеги по стезе, были там и простые люди из народа. Работяги и врачи, учителя и музыканты… Даже чиновник из городской администрации мелькнул, цветочки на гроб положил. Потом правда смылся быстро, но всё же, всё же…

Такого трогательного единения людей в своей скорби я даже на похоронах губернатора не видел. Было что-то такое притягательное в личности Дяди Саши, что, невзирая на ореол преступной славы, шли к нему люди за помощью, которую отчаялись получить у властей официальных. И, что важно, – получали её. Когда советом, а когда и делом. Для простого обывателя навсегда останется загадкой, как в одном человеке уживались столь разные по сущности качества.

Видно, душа его – яростная и непокорная, мечущаяся из крайности в крайность, искала свою нишу, свой причал и не находила его. Но ушёл старый вор вопреки своей бунтарской натуре тихо и спокойно. Не болел, не мучился, просто уснул и не проснулся. И кто знает, в каких лабиринтах потустороннего мира душа его обретается. Одно известно – хоть и сотворил Мартын много зла на земле, но и добра от него люди видели немало. А Господь милостив, может, простит он грешника и не осудит душу его на муки вечные. Ты бы видел, Равиль, сколько слёз по нему было пролито на кладбище. Я и не подозревал, что столько народу будет горевать по его кончине. Царствие ему Небесное, упокой, Господи, душу раба твоего.

Я перекрестился и, задумавшись, начал ворошить палкой угли костра, рассеянно наблюдая, как из него огненными шмелями во все стороны разлетаются искры. Отрываются высоко от материнского тепла пламени и, сгорая, угасают. Так и жизнь человеческая – промелькнёт и не заметишь: вроде был человек, а уже нет его.

– Да, – вдруг пришло мне в голову, – помнишь, я тебе про Петра Чубарых рассказывал?

– Это который деда твоего сосед? Он ещё из ружья Болика подстрелил?

– Он самый. Нет больше с нами дяди Пети. Не смог он гибель сына – сержанта спецназа – пережить. Мишка ведь единственный у него был. Поздний, а потому любимый до самоотречения. Вообще, надо сказать, у Чубарых вся семья геройская. Михаил Дмитриевич Чубарых, родной брат отца дяди Пети, свою Звезду Героя на Днепре в 43-м получил. За то, что в числе первых форсировал эту мощную артерию и выстоял среди ада на плацдарме, положив при этом из своего пулемёта кучу «гансов». Правда, потом, в 44-м, он пропал без вести. Ну, как пропал… В пулемётное гнездо Героя немецкий фугас прилетел, и весь расчёт распылило просто. И тут сработала армейская бюрократия – нет трупа, нет и факта гибели. В родной Редкодуб полетела не похоронка, а извещение о том, что сержант Чубарых пропал без вести в июле 1944 года. А там понимай, как знаешь. То ли погиб, то ли в плен попал, то ли и вовсе дезертировал…

Воооот, – выдохнул я, – а Пётр Андриянович, значит, первенца своего в честь дяди героя решил назвать. Кто же знал, что внук Миша, почти в точности повторит судьбу деда Михаила. Мишка ведь там, в ущелье под Шатоем, с пулемётом отход группы прикрывать остался. А когда кончились патроны, рванул себя и «духов» последней гранатой. Звезду Героя дяде Пете сам губернатор вручал. Да только проку от неё убитому горем отцу не было. По слухам, он её после награждения так ни разу из шкафа и не достал, а через год и сам к сыну отошёл. Вот такая вот история, Равиль.

А на центральной усадьбе бывшего колхоза, возле Дома культуры, два гранитных бюста героев стоят. Деда и внука. По праздникам, в назидание потомкам, возле них митинги проводят, речи говорят, а если в деревне свадьбу играют, то молодожёны цветы к подножию возлагают. В городе эта традиция давно отмерла, а у нас, на земле, вот поди же ты, живёт и забывать её не думают. Оно и правильно. Жизнь – это штука такая, – снова пришло на ум сравнение, – у кого она вроде искр этих, мелькнёт и погаснет, будто и не было её вовсе. А у кого горящим метеоритом пролетит по небосклону и яркой звездой навеки поселится в высях, чтобы светом своим послужить идущим следом.

Равиль задумчиво опустил голову и лишь спустя несколько минут спросил:

– Ну, а сам-то ты как жил, чем занимался всё это время?

– Да как тебе сказать… – усмехнулся я, – по-разному жил. Сразу, как только с Боликом разрулилось всё, устроился в организацию одну лихую, монтажную. Трест, в который я пришёл, занимался на комбинате ремонтом и обслуживанием дробильного оборудования и имел репутацию «дикой дивизии» за буйный нрав тамошних работяг, которых у нас в народе «рэксами» звали. Работа была очень тяжёлой и грязной. Таскать на пупку тяжести и по локоть в мазуте копаться в железном хламе, менять в подвале ржавые трубы, постоянно рискуя не удержаться на гнилых кронштейнах и рухнуть вместе с этими трубами вниз, не каждый сможет. Потому и шли туда в советские времена лишь те, кого больше никуда не брали. Каждый второй – судимый, а каждый первый только по чистой случайности избежал встречи с судьёй. Даже правило такое негласное существовало: если «рэкс» привёл на работу с улицы человека, то он за это автоматом два отгула получал.

По каждому мало-мальски значительному поводу, будь то отпуск или день рождения, ставилась «банка», а на всех рабочих секциях в укромных местах хранились жестяные «чайники» для варки «чифиря». Бывшие зеки не забыли лагерных привычек, и нередко можно было видеть, как монтажники в грязных робах во главе с «бугром», присев на корточки у мельницы, передают кружку по кругу и, обжигаясь, глотают из неё горячее варево.

– И что, приняли тебя мужики? – глухо спросил Равиль, копаясь палкой в углях.

– Не сразу, – не удивился я проницательности бывалого татарина, – за мной ведь ещё долго душок гулял, что я из «боликовских» дармоедов. Вот и отнеслись ко мне «рэксы» настороженно. Раз в раскомандировке подслушал случайно, как Селезень, начальник участка, Луку – бугра моего – наставлял, чтобы он присматривал за мною, и в случае чего не церемонился. Всё было, чего уж греха таить. Измазаться легко, очищение куда как труднее даётся. Заслужить уважение трудяг-монтажников и стать с ними на равных помогла формула жизни, услышанная мною от деда. «Работай честно, живи по совести, и люди тебя увидят. Они ведь не слепые, люди-то», – напутствовал меня мудрый предок. Да, дед, если бы не ты… – вздохнул я и замолчал.

Якуп потянулся и как бы равнодушно бросил:

– Скажи, всё неловко было тебя спросить, а вот медальон у тебя на груди, это ведь ЛОЗ[28]? – показал побратим на овальную алюминиевую пластину с шестизначным личным номером.

С нею я не расставался с момента заключения контракта в сентябре 1995-го, нося её на тонком шёлковом гайтане в качестве талисмана.

– Ты что, воевал? – продолжал допытываться Якупов.

Я коротко кивнул.

– Чечня? По контракту?

Новый кивок.

– Зачем? – словно буравом, воткнул мне в глаза взгляд татарин.

Серёгу Шилова привезли под вечер. О том, что Шило погиб в Чечне, мы знали уже неделю, и потому встречать уазик с цинковым гробом собралось всё Соковое. Возвращаясь с работы по петляющей между трёхэтажек от автобусной остановки дорожке, я издали заметил толпу земляков, собравшихся у третьего подъезда, и, не заходя домой, сразу рванул туда.

Не сказать, что мы были с Сергеем большими друзьями – разница в три года всё-таки в юности имеет значение, но Серёга был парнем с нашего двора, частью большого дружного братства. Мотался вместе с нами, попадал в переделки, но неизменно выходил сухим из воды. Везение сопутствовало ему во всём. Вася Прасолов, приходивший в отпуск, после того, как вернулся со своим «Витязем» из командировки в Грозный, рассказывал, что видел Шилова в Ханкале и просто диву давался, в каких передрягах тот невредимым оставался. И вот, похоже, кончилось везение. Нарвался Шило…

Огромный цинковый короб стоял на табуретках посредине зала, напротив мебельной стенки, чьи зеркальные детали были завешаны полотенцами. У гроба, обнявшись, с невыносимой скорбью на помертвевших лицах, замерли две женщины. Мать Сергея, тётя Зина, и его невеста Юлька. Горе, застывшее в их глазах, мёртвыми точками будто напечатанных на белых полотнах лиц, в обрамлении траурных платков, заставило меня содрогнуться. Не в силах выдержать эту муку, я протолкался среди соболезнующих соседей и, выбравшись в коридор, замер, прислушиваясь к приглушенным голосам, доносящимся из кухни.

– …послушай меня, отец, я «двухсотых» ещё с «афгана» вожу и знаю, что некоторые родители, желая убедиться, что там действительно их сын, вскрывают цинки. Я прошу тебя как мужик мужика, прошу – не делайте этого. Мать при виде того, что стало с её ребёнком, с ума сойти может. Если сердце раньше не откажет. Его пытали жутко, отрезали всё, что можно у мужика отрезать, и выбросили на дорогу. Сделай так, как я тебя прошу. Слово офицера – твой сын, а не кто иной, в этом гробу лежит.

Рука невольно потянулась к ручке двери, ведущей на кухню, и, сделав шаг внутрь её, я рассмотрел сидящих за столом с початой бутылкой водки дядю Ивана – отца Серёги и немолодого майора с колодкой орденских планок на кителе. Он, видно, и доставил тело солдата родным. Старший Шилов, не замечая моего появления, так и смотрел в одну точку висевшей на стене деревянной дощечки с выжженным медвежонком. Помню, Шило хвастался, что сам её смастерил в подарок матери на 8-е Марта.

Офицер же встрепенулся и, подняв на меня мутноватый взгляд, коротко бросил:

– Чего тебе, парень?

– А кто Серёгу резал, чеченцы?

Тот раздражённо дёрнул щекой и зло посмотрел на меня.

– Тебе какая разница? Ну, конкретно Шилова замучили не «чехи», а дружки их – басмачи из Афганистана. Только что это меняет? Сами горцы недалеко от них ушли – глумятся над русскими как так и надо. Озверел народ. Ты про то, что Басаев со своей бандой в Будёновском роддоме вытворял, знаешь поди?

Я кивнул. Новость эта облетела все телеканалы, вызвав гнев и непонимание у всех нормальных людей. Кем нужно быть, чтобы с бабами беременными воевать?!

– Они даже не волки – бешеные собаки они, которых нужно убивать и закапывать на помойке, – словно прочитав мои мысли, проскрипел майор и хлопнул ещё рюмашку.

Остро захотелось увидеть Саида и, заглянув ему в глаза спросить:

– Как же так, брат? Что могло случиться с твоим народом, если вы вытворяете такое?

А может, народ тут вовсе и ни при чём, а всё дело, как сказал майор, только в «кучке бешеных собак»? И если их уничтожить, то народ сможет выздороветь? Одни вопросы… А где искать ответы? Да только там, где эти вопросы родились.

Эх, как молоды и наивны мы были тогда и не понимали, что спрашивать нужно было не у поднявшихся абреков, а у тех, кто разбередил нужные точки, спровоцировав гражданскую войну. Ведь говорил же старый учитель Никифоров, что все войны из-за денег. Для их зачинателей – это всего лишь бизнес, с немалым доходом. Как был прав старик, да только я его не слушал. А если бы слушал, то что бы я сделал тогда? Да всё равно бы поехал, и думать нечего.

– Саня, Саня, что с тобой? – тормошил меня Равиль. – Ты где сейчас был?

– Да здесь я, здесь, – ответил я, включаясь в действительность.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Ну, тогда ответь мне наконец, зачем ты туда попёрся?

– Так надо было! – буркнул я, упрямо стиснув зубы.

Примечания

1

Ручная граната Дьяконова. Обр 1933 г. – Здесь и далее прим. авт.

2

Хворост, хворостняк, кустарник, мелкая поросль, молодежник. Хмызник и хмызняк, то же; или – лесной сторож.

3

ТМ-808 – металлодетектор глубинный. Эффективен до 4 метров.

4

Бей (азерб.).

5

Ругательное. Сын осла, свинья (азерб.).

6

Дембель (разг.) – то же, что демобилизация, увольнение военнослужащих из вооруженных сил по окончании войны или срока действительной службы.

7

Второе полугодие срочной службы.

8

Дисциплинарный батальон – дисбат или, на жаргоне, «дизель» – место, куда боятся попасть все военнослужащие без исключения.

9

Сленговое название всех имеющих какое-либо отношение к флоту.

10

Солдат со сроком службы, как правило, от шести месяцев до года (сленг).

11

Табуретка (сленг.). «Переводные банки» – часть ритуала перевода военнослужащего из одной категории в другую. Пробивались соответственно: чижу – 6, карасю – 12.

12

Матрос отслуживший год срочной службы. Статусная ступенька, следующая за «чижом».

13

Гауптвахта – в Вооружённых силах России место содержания военнослужащих, получивших взыскание в виде дисциплинарного ареста.

14

Идти в конце строя.

15

Мария Деви Христос – Марина Цвигун (Мамонова) была осуждена 9 февраля 1996 года Киевским городским судом за попытку захватить Софийский собор в Киеве, провести там свой молебен и затем его сжечь.

16

Самозарядный карабин Симонова.

17

Татуировки.

18

«Бригантина» – песня Георгия Лепского на стихи Павла Когана, написанная в сентябре 1937 года, признается одной из первых бардовских песен.

19

«Опасна поисковая тропа» – автор Николай Данилов.

20

Опасная бритва.

21

«Я был батальонный разведчик» – песня написана в 1950 году. Авторы: А. Охрименко, С. Кристи, В. Шрейберг.

22

«Прощайте, скалистые горы» – песня композитора Е. Жарковского на стихи Н. Букина. 1943 год. Изначальный вариант был опубликован под названием «Не жить мне без моря». Неофициальный гимн Мурманской области.

23

Марка спортивной обуви, которую в советское время можно было приобрести только в фирменных магазинах «Березка». В данном случае речь идет о «фуфле», подделке, которую нечистые на руку «иностранные специалисты» впаривали доверчивым «аборигенам».

24

Пистолет Люгера (Люгер, Парабеллум; нем. Р08 Parabellum, Borchardt-Luger) – немецкий самозарядный пистолет, разработанный в 1898 году австрийцем Георгом Люгером на основе конструкции пистолета Борхардта. Весьма ценимая вещь понимающими людьми.

25

Пистолет-пулемет Шпагина.

26

Технико-эксплуатационная часть. Одно из подразделений авиационного полка.

27

В действительности Лев Троцкий не может относиться к группе «старых большевиков», поскольку вступил в ряды РСДРП(б) лишь накануне октябрьских событий, до которых был известен как меньшевик, ярый противник В. И. Ленина.

28

Личный опознавательный знак. В просторечье – смертник.

Content

Александр Юдин
Чести не уронив. Исповедь поисковика

От автора

Пролог

Часть первая Дембель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая Дома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания