Марина Линник

12 апостолов блокадного неба

Война во всем своем ужасе,

бессмысленная бойня,

самая зверская из глупостей.

Д. С. Мережковский

Достоверный художественный документ

Что нужно знать читателю, перед тем как приступить к чтению этой замечательной книги? Книги, редкой по искренности и смелости авторского замысла. Марина Линник назвала книгу «12 апостолов блокадного неба», и в этом она уже дала большое пространство для размышления. Явно в центре – человек, человек в его христианских доблестях в отнюдь не христианское время. Обращаться к прошлой войне для писателя всегда рискованно, но время торопит, время диктует свои правила, и Линник не желает оставаться вне натянутого исторического нерва. Она с головой бросается в сложнейшую тему, в омут, где творческая вода тяжела, как расплавленное олово, и находит свою ноту, свою интонацию, создает свою историю личного отношения к драматическим событиям истории.

Я бы выделил несколько ключевых качеств Марины Линник в подходе к теме. Многое тут объясняет эпиграф из Мережковского: «Война во всем своем ужасе, бессмысленная бойня, самая зверская из глупостей».

Вообще говоря, взять Мережковского эпиграфом к такой книге, учитывая его биографию, – ход на грани. Но не это главное для автора, главное для нее – это гуманизм как таковой, понимание геройства и доблестей как борьбы с самой войной за мир, за будущее.

Линник интересует человек на войне, во время войны, в тылу, человек обычный, простой, без суперменских замашек. Это подтверждает первый рассказ в сборнике. В нем обычный паренек проявляет немыслимую стойкость, такую, что даже враги восхищаются этим. Тут есть скрытая отсылка и к «Честному слову» Леонида Пантелеева, и к повести «В списках не значился» Бориса Васильева. Те же принципы заложены в третий рассказ – о храбром воине-эвенке: «Сонмирча не гнался за званиями или наградами, которые просто не поспевали за ним. Нет. Он защищал свою Родину, приближая, как и все граждане огромной великой страны, час Победы».

Нет никаких сомнений в том, что Линник провела огромную подготовительную работу, прежде чем приступить к написанию этой книги. Достоверность текста – это сложная, во многом двойственная категория. Только знание фактов и деталей не всегда способствует тому, чтобы читатель ощутил дыхание эпохи. Тут необходимо еще и художественное умение оживить фактуру, увидеть, домыслить человека. У Линник получается и то и другое. Достоверность – важный знак доверия со стороны читателя в отображении столь сложных тем. «Когда они подошли к зданию, перед глазами предстала толпа, густо окружившая школу. Люди с напряжением смотрели в сторону громкоговорителя, который мерно издавал тревожные звуки музыки. И вот в 12:15 раздалось страшное слово… ВОЙНА! Взрослые оцепенели, переполненные страхом, а ребята, переглядываясь с недоумением, лишь смутно осознавали масштаб надвигающейся катастрофы».

С исторической и художественной точки зрения выделяется рассказ «Операция “Буссард”». И здесь мы должны снова похвалить Линник за архивную зоркость. Выделен один неизвестный эпизод войны, когда абвер завербовал советских детей и отправил их с диверсиями в тыл к советским войскам. Все они сдались с повинной. В то время, когда для подростков существовала смертная казнь, это было решение тяжелое, но единственно честное. Линник прекрасным языком, интересно и ярко рассказывает эту историю. В ней нет ни капли спекуляции, только правда, только драматизм человеческих обстоятельств: «Судьбу же подростков, столкнувшихся с жестокостью и ложью этого мира в столь юном возрасте, окончательно решил сам Верховный Главнокомандующий, сняв с них все обвинения: “Арестовали, значит… Кого? Детей! Им учиться надобно, а не в тюрьме сидеть. Выучатся – порушенное хозяйство будут восстанавливать…”»

Стоит поразмышлять и о том, как Линник в тексте переваривает, переплавляет в художественное целое те ужасы и бессмысленности войны, о которых заявляет устами Мережковского в эпиграфе. Здесь она ищет и находит нужную меру. Война и все, что с ней связано, впитывает в себя почти все человеческие проявления, экстремально сгущая их. Невозможно писать правду о войне, не учитывая этого обстоятельства. В некоторых рассказах меня поражало, как Линник, погружая нас в военное время, создает атмосферу добрую, человечную, и как местами естественна для человека эта атмосфера. Но жестокости не уходят из ее авторского объектива, для нее не секрет, кто был зверями в этой войне, как бы их потом цивилизованно ни отмазывали. Она, если чувствует необходимость, использует весьма жестокие натуралистические описания, ставя автора и читателя в позицию свидетеля преступлений, у которых нет срока давности.

Для Линник важно, как христианские добродетели проявляются в человеке на войне, как сложно это взаимодействует с самой войной, даже самой справедливой. Благодаря таким подходам и таким внутренним живым оппозициям, благодаря многослойности подтекста Линник создает художественный документ, где нет ничего выдуманного, но нет и сухости фактологии, есть люди, великие советские люди, всем миром одолевшие страшного врага.

Марина Линник – настоящий патриот. Без крикливых истерик и обвинений всех и вся она делает свое дело в сложный для Отечества час, и делает его очень хорошо.

Максим Замшев,

российский писатель, поэт и прозаик, публицист, литературный критик,

главный редактор еженедельного литературного

и общественно-политического издания «Литературная газета»

Не могу…

Война – это не соревнование. Тут нет первых, вторых; нет лучших. На войне все герои: и тот, кто грудью защищает границу, и тот, кто четырнадцать часов трудится у станка, и тот, кто с последним патроном идет на таран, зная неизбежную участь, и тот, кто часами работает в ледяной воде, добывая торф.

История этого простого солдата, имя которого затерялось во времени, проста. С одной стороны – он не совершил подвига, но в то же время… в то же время юный парень вновь доказал, что стойкость и мужество – в крови русского человека.

О нем стало известно из местной газеты того времени. Но таких, как он, в годы Великой Отечественной войны было настолько много, что корреспондент лишь в пяти строках описал величие его поступка, даже не запомнив имя окровавленного, необычайно рано поседевшего солдата, доставленного накануне в лазарет. Однако чуть позже медсестре удалось разговорить молчаливого паренька и узнать о событиях того страшного дня.

Дело было в первых числах декабря. Беспощадный враг рвался к Москве, стремясь взять защитников столицы в плотное кольцо. Ваня Иванов и его сослуживец Пётр Бубка вызвались произвести разведку.

– Товарищ капитан, разрешите нам с Петром пойти, – настаивал юный солдат. – Да я эти места знаю как свои пять пальцев. Родился я тут недалеко. В детстве облазил все… мне каждая тропинка знакома, каждый куст.

– Опыта у тебя нет, боец, – нехотя оторвался от карты командир и, смерив взглядом щуплую фигуру, продолжил: в разведку пойдут бывалые люди. И это не обсуждается.

– Но, товарищ капитан, – не унимался паренек, – так потеряются они. Тут места гиблые, болота. Не берите грех на душу.

– Ты тут свои антисоветские мысли не распространяй, – вмешался политрук. – Живо у меня не в разведку, а в Сибирь отправишься. Ишь чего городишь. Распустил ты их, товарищ Сёмин. Враг на пороге, а у тебя личный состав антисоветчиной занимается. Надо…

– Что «надо»? Что «надо», Кирилл Кириллович? – перебил его капитан. – Горяч ты слишком. Бойцы не спят уже больше трех суток, патроны на исходе, теплой одежды нет, хотя и обещали доставить еще неделю назад, еды не хватает. Что «надо»? Нам дали приказ – ни шагу назад, и мы умрем, но не пропустим немцев к Москве. Любой из них – герой, понимаешь? А ты приехал из тыла и рассказываешь, что «надо»! Да я за каждого головой поручусь!

– Ладно, ладно, – глядя на командира стрелковой роты, недовольно буркнул политрук.

Немного помолчав, он обратился к Ване Иванову:

– А ты правда из этих мест?

– Так точно, – отчеканил парнишка. – Из села Лучинское. Там немцы сейчас и… мамка с сестренкой.

Он понурил голову и тяжело вздохнул.

– Не горюй, Ванька, – поддержал бойца капитан. – Кто знает, может, им удалось эвакуироваться до прихода немцев. еще повидаетесь, вот увидишь.

– Так можно мне…

– Вот ты настырный! – усмехнулся командир, и в его глазах, несмотря на смертельную усталость, загорелись искорки. – Хорошо, так и быть. Разрешаю разведку. Но с тобой пойдут два опытных красноармейца, Пётр Бубка и Степан Ильин. Товарищ Бубка будет старшим группы, а ты – проводником. Двинетесь, когда стемнеет. Понятно? Смотрите не нарвитесь на засаду. Рыщут они тут, словно гончие в поисках жертвы. Запомните: вы должны вернуться. Ясно?

– Так точно, – отчеканил боец и тотчас вышел из землянки.

– Не нравится мне эта затея, – глядя им вслед, проговорил Кирилл Кириллович. – Провалят они дело. Особенно юнец.

– Он смышленый, хоть едва оперился, – отозвался товарищ Сёмин. – Знаешь, приписал себе два года, чертяка. Я, как узнал, хотел в тыл отправить, но он упросил оставить, да и товарищи за Ваньку вступились. Любят его тут. Балагур. Байками поднимает боевой дух да и шустрый до невозможности. Видел бы ты, как он раненых вместе со Светланой из-под огня вытаскивал. Словно заговоренный. Ни одна пуля его не берет.

– Посмотрим, – хмыкнул политрук и уставился на карту.

Но, видно, судьба в тот вечер отвернулась от парнишки. Не успели разведчики пройти и пятисот метров, как нарвались на немецкий секрет. Лежа в кустах под шквальным огнем, бойцы не могли даже вздохнуть.

– Твою мать, – выругался Степан Ильин, – кажись, меня задели. У, ироды окаянные. Ишь, накрыли. Вона оттудова бьют.

Он указал на еле выступающий во тьме пригорок.

– Перекрыть бы им глотку, но как? Засели, словно налим под корягой. Не вытащить.

– Думаю, я смогу, – немного поразмыслив, отозвался Ваня. – Я тут бывал, местность знаю. Разрешите, товарищ Бубка, я мигом. Одна нога тут, другая – там.

– Куда ты, дурья башка? – Петро дернул парня за штанину. – Еще нарвешься на немцев. Их тут тьма-тьмущая!

– Не нарвусь, глазом моргнуть не успеете, как я уже вернусь.

– Ну, как знаешь…

Едва Ваня успел отползти на тридцать метров, как землю за его спиной разорвал чудовищный взрыв. Вжавшись всем телом в колючий снег, солдатик на мгновение замер, словно парализованный. Но внезапная мысль, пронзившая сознание, заставила его поднять голову и обернуться. Ужасающая картина открылась его глазам: там, где еще недавно в надежде на спасение жались к земле его товарищи, теперь зияла обугленная, дымящаяся воронка. Вокруг, словно осенние листья, разбросаны окровавленные обрывки тел тех, с кем он еще вчера делил последний сухарь и мечтал о доме.

– Петро… дядя Стёпа… как же так? – прошептал он посиневшими от холода губами. – Вы же… вы же… сволочи, фрицы! Дайте только добраться до вас, тогда уж не пожалею для вас патронов, гады.

Ваня сжал кулаки. В его сердце запылала неугасимая ярость, подкрепленная стальной решимостью во что бы то ни стало выполнить задание. В память о погибших товарищах. Как и обещал командиру. Солдат хотел уже было встать, как вдруг его голова уперлась в холодную сталь ствола пистолета-пулемета.

– Hände hoch!.. Рьюки верх, russische Schwein! Schnell![1] Вставать!

Ваня приподнял голову и увидел перед собой трех немецких солдат, вооруженных до зубов. «Эх, мне бы до автомата дотянуться. Всех положу! Ни одна тварь не выживет!» – промелькнуло в голове, когда взгляд упал на занесенный снегом автомат.

Медленно, стараясь не привлекать внимания, Ванька потянулся к оружию, но короткая очередь оборвала его движение. Обжигающая боль пронзила все тело бойца.

– Wage es nicht![2] Шьютить нет! – прорычал немец, ударив паренька прикладом по голове. – Вставать! Бьистро!

Через четверть часа Ваня и сопровождавшие его немецкие пехотинцы оказались в траншее, запруженной солдатами вермахта, которые о чем‑то говорили. С любопытством разглядывая щуплого паренька, они провожали его веселыми выкриками.

Несмотря на перебитую правую руку, ему связали запястья. Войдя в блиндаж, солдат вытянулся по стойке смирно:

– Herr Major, wir haben einen Gefangenen mitgebracht[3], – отчеканил фриц, подталкивая солдата вперед. – Die anderen Menschen starben[4].

– Gut, du kannst gehen[5], – внимательно изучая пленного, ответил сухой длинный офицер с колючими глазами, одетый в походную куртку.

Пленный солдат стоял перед ним склонив голову. Нет, это был не страх. Страх давно покинул этого отважного юношу. В его груди билось сердце льва. Ивана терзала лишь одна мысль: он не выполнил задания. Подвел. Не справился.

– Слушать меня, – сквозь шум в ушах услышал Ваня, – я спрашивать, ты отвечать. Хорошо?

Немецкий офицер старательно подбирал слова, четко выговаривая каждый звук.

– Ты есть из какой дивизии?

Ванька приподнял лицо и хмуро покосился на стоящего напротив майора.

– Ты можешь молчать, глюпый Иван, но все равно сказать. Итак, ты есть из какой дивизии?

– Не могу знать, – глухо ответил солдатик.

– Из какого полка?

– Не могу знать, – повторил он.

– Где стоять ваш батальон? Сколько есть человек? Вооружение? Пушки, пулеметы? Сколько? Отвечай! – властно проговорил офицер, буравя паренька небесно-голубыми глазами.

Солдат хранил молчание, исподлобья сверля взглядом допросчика. Из простреленной руки сочилась кровь. Багряные ручейки медленно струились, падая крупными, обреченными каплями к его израненным ногам.

– Почему ты молчишь? – не выдержал майор. Его глаза заметали молнии. – Вы уже проиграть. Наша доблестная армия шагать в Москве через неделю. Мы строить новый мир, а вы будете нашими рабами. Вы быть только рабами, глюпые Иваны. Sie sind Untermenschen![6] Говори!

– Не могу.

– Почему ты не можешь? Отвечать!

Но Ванька, стиснув зубы, молчал, становясь с каждой минутой все бледнее и бледнее.

– Отвечать! – повторил офицер, расстегивая кобуру. – Почему ты молчишь? Я знать все равно. Ты скажешь: доб-ро-воль-но или нет, но ты скажешь.

– Не могу по долгу службы.

– Что есть «долг слюжбы»? – не понял немец, вопросительно приподняв бровь. – Сказать!

– Присяга.

– Какая… Что есть «присьага»?

– Солдатская. Я не могу выдать врагу тайны. Я поклялся, – твердо заявил Ваня, вскинув взгляд.

– Глюпый Иван, я стрелять в тебя. Слышать? Стрелять! – закричал майор, выходя из себя.

Упрямство и строптивость русского солдата, которого он вообще не считал за человека, привели его в бешенство.

– Не могу! – повторил солдат, решительно мотнув головой.

– Глюпый Иван, глюпое упрямство! – сквозь зубы произнес немец и, достав пистолет, выстрелил в плечо молодому бойцу.

Резкая боль, от которой помутнело в глазах, обожгла тело Ваньки. Он было качнулся, но в ту же секунду вновь ровно встал перед разъяренным офицером.

– Не могу! – процедил солдат.

– Не могу? – воскликнул немец, пораженный несговорчивостью солдата. – Ты сам хотеть…

Вновь раздался выстрел. Жгучая боль пронзила ногу бойца, и он повалился на землю, из раны хлынула кровь, заливая землю вокруг. Но молодой воин не собирался сдаваться. Преодолевая боль, Ваня собрал всю свою волю и поднялся, словно каменное изваяние. Он смело смотрел потускневшими глазами в лицо немецкому офицеру. «За нами Москва, – промелькнула в его памяти фраза командира, получившего приказ стоять до последнего. – Отступать нам некуда. Наше правительство и товарищ Сталин велели удержать рубеж, стоять до конца. И мы это сделаем. Сделаем, потому что любим свою Родину, наших близких, поддерживающих нас и верящих в нас. Сделаем, чтобы отомстить за смерть наших родных, друзей, соратников. Мы сможем, мы выстоим».

– Да, мы сможем, мы выстоим, – еле слышно прошептал паренек и еще крепче сжал зубы.

– Ты опять молчать? Зачем? Разве не больно? Если ты молчать, то я опять стрелять. Это есть мой долг.

– Не могу…

С любопытством разглядывая пленного, немецкий офицер с мгновение молчал, а потом задал вопрос:

– Кормить вас хорошо?

– Продовольствие имеем, по закону, – хмуро отозвался солдат.

– Голод есть? Вы есть голодный?

– Мы сытые, имеем все, что полагается солдату.

– Что вы есть? Еда! Ты понимать меня? Что вы кушать?

– Не могу выдавать врагам военной тайны.

– Присьага? Да? – усмехнулся немец. – Ты решать свою судьбу сам.

Майор отступил на два шага и вновь выстрелил в Ваньку. Превратив второе плечо пленника в кровавое месиво, немец с нескрываемым, почти научным интересом вглядывался в лицо юноши, едва державшегося на ногах. Его поражала несгибаемая воля этого русского воина.

– Не могу… солдатская присяга, – услышал тот слабый голос паренька.

Сквозь пелену ускользающего сознания, вызванную адской болью и стремительной потерей крови, Ванька услышал недовольное, но в то же время исполненное восхищения восклицание майора:

– Ты состоять из дерева или кирпича? Ты все повторять: не могу, присьага, не могу, присьага. Ты не знать других слов? Ты соврать мне, чтобы спасать жизнь. Соврать! Это не есть сложно! Дивизия, есть, пулеметы… соврать! Чтобы я не убить тебя за молчание.

– Перед смертью не врут, – ответил солдат и рухнул к ногам офицера, проваливаясь в беспамятство.

Глядя на распростертое бездыханное тело, немец долго размышлял о загадочной русской душе, которую, сколько ни изучай, все равно невозможно понять никому, кроме самих русских.

– Herr Major, Russisch! Sie kommen! Sie treten ein! – прокричал вбежавший солдат. – Was sollen wir tun?[7]

Спрятав пистолет в кобуру, офицер поспешил к выходу. Но, остановившись в дверях, он обернулся и бросил мимолетный взгляд на окровавленное тело, казалось, навеки затихшее на полу.

– Если русские все такие непреклонные, то мы уже проиграли войну… Не зря герр Отто фон Бисмарк как-то сказал: «Даже самый благополучный исход войны никогда не приведет к распаду России, которая держится на миллионах верующих русских греческой конфессии. Это государство даже после полного поражения будет оставаться нашим порождением, стремящимся к реваншу противником». Он был прав. Теперь я это понимаю.

С этими словами майор стремительно вышел из блиндажа.

На календаре было 5 декабря 1941 года.

«Малютка»

На кухне тускло горела керосиновая лампа. Две женщины, кутаясь в потерявшие вид пуховые платки, готовили скромный ужин, то и дело поглядывая на бушующую за окном метель. Пурга и завывание ветра наводили на них тоску, ибо они знали, что завтра все дороги, ведущие к Марьяновскому промкомбинату и в местную больницу, вновь будут занесены.

– Опять снег, – проворчала одна из женщин, с тоской поглядывая на сушившиеся возле печи ботинки. – Будь он проклят! Ненавижу зиму!

– Нинка, ну чего ты опять ноешь? Можно подумать, что твои сетования что-то изменят, – наливая в чашку кипяток, произнесла соседка.

– Тебе легко говорить, Полина, – огрызнулась Нина, – ты привыкла к холодам. У вас на Смоленщине, наверно, сугробы в два метра – обычное дело. А я всю жизнь прожила на юге. Мы отродясь не видывали снега. Да еще и в таком количестве. Почему нас не отправили в эвакуацию в Среднюю Азию? Зачем я здесь?

– Я не в силах ответить на этот вопрос… Кстати, ты слышала? У вас в цеху решили собрать деньги для наших бойцов. Мне говорила Тося на днях. Это правда? В больнице мы тоже собираем на самолет.

– Как не слышала? Слышала, – недовольно хмыкнула Нина. – Вот еще чего надумали! Нам самим мало, вон в тряпках, как оборванцы, ходим, а тут еще и кровно заработанные отдавать. Это задача нашего правительства, вот пусть и ищут деньги для фронта. Хватит с нас и того, что мы работаем от зари до заката, по четырнадцать часов в сутки. Ни отдохнуть, ни продохнуть. Дети недоедают, а они – «даешь помощь фронту!». А кто мне поможет? У меня трое детей, мал мала меньше.

– Что ты такое говоришь? – ахнула Полина. – Как же тебе не стыдно! Сейчас всем тяжело. Ты думаешь, ТАМ, под пулями, легко? Вспомни о муже и брате! Каково им?

– А вот представь, что нестыдно. Они далеко, а я тут, и это на меня смотрят изо дня в день три пары голодных глаз, а не на них, – вспыхнула Нинка, поджав губы, взяла кастрюлю с жидким супом и демонстративно отправилась к себе в комнату.

– Почему тетя Нина такая сердитая? – спросила вошедшая в кухню маленькая хрупкая девчушка лет пяти. Она залезла на стул и устремила на мать чистый, как утренняя роса, взгляд. – Она на что‑то рассердилась? За то, что я не разрешила Славику взять мой карандаш? Так я сейчас принесу ему, мне не жалко… пусть только тетя не злится.

– Нет, что ты, милая. Просто мы хотим собрать деньги для наших солдат… для твоего папы и другим героям, чтобы они поскорее вернулись домой. Тетя Нина считает, что у них и так все есть.

Ада мигом спрыгнула со стула и исчезла в коридоре. Вернувшись спустя мгновение, она протянула маме зажатые в кулаке монеты. Эти сбережения девчушка копила на куклу. Единственную игрушку она потеряла во время бомбежки еще в Сычёвке. Тогда, в хаосе вражеского налета, матери было не до безделушек.

– На вот, возьми! Я очень-очень хочу, чтобы папа поскорее вернулся.

Смахнув внезапно набежавшую слезу, Полина прижала к себе дочурку и нежно поцеловала.

– Я тоже очень скучаю по твоему отцу, моя хорошая, – борясь с волной нахлынувших чувств, ответила Полина. – Но все же не надо. Оставь себе.

– Но, мамочка…

– Если хочешь, то собери сама… Ладно, давай поужинаем и спать. Мне завтра рано вставать на работу.

Всю ночь, слушая завывания ветра за окном, Ада думала, как она, маленькая девочка, мгновенно повзрослевшая с началом войны, сможет собрать деньги и помочь горячо любимому папе одолеть врага. «Как? – задавала малышка себе вопросы. – Что я могу? Что?» И лишь на рассвете, когда свирепая метель начала стихать, измученный бессонницей и усталостью мозг подбросил идею, от которой на душе у девчушки стало легко, и она мгновенно заснула.

Несколько дней спустя у них в гостях появилась журналистка местной, омской, газеты. Она сидела с мамой на кухне и обсуждала благотворительный сбор денег, организованный больницей.

– Да, мы уже собрали немалую сумму, – подтвердила Полина, наливая кипяток в кружку. – Осталось совсем немного, вот я и подумала, не напечатать ли объявление в газете? Уверена, что многие откликнутся. Остались еще неравнодушные люди, в отличие от некоторых, – добавила она после короткой паузы, бросив косой взгляд на Нинку, стиравшую белье неподалеку.

Та в ответ лишь пренебрежительно фыркнула.

– Полагаю, это отличная идея. Вы правы, – ответила журналистка, сделав пометку в блокноте. – Расскажу редактору о вашей инициативе.

– И я, и я, – влетев на кухню, прощебетала малышка, – я тоже хочу отправить письмо дяде редактору.

– Ада, детка, разве можно вмешиваться в разговор взрослых?

– Да все нормально, – отмахнулась журналистка. – У меня дома двое проказников-погодок: одному два года, другому – три. Чего только они не вытворяют! Так что я давно привыкла к их выходкам.

Затем она обернулась к девочке и, ласково поглядев на нее, полюбопытствовала:

– О чем ты хочешь написать в письме? Хочешь попросить новую куклу или пальтишко?

Девочка пристально, совсем по-взрослому посмотрела на женщину, и улыбка журналистки мгновенно поблекла.

– Я хочу собрать деньги папе на танк. Он у меня танкист. Чтобы поскорее разбил врага и вернулся домой.

Женщина повернулась к маме девочки и вопросительно взглянула на нее. Та лишь молча кивнула.

– Ну хорошо, милая. Напиши письмо, и я отдам его куда надо, договорились?

Воодушевленная ответом Ада очень долго и старательно выводила печатными буквами письмо, которое вскоре станет призывом для многих детей разного возраста.

«Я – Ада Занегина. Мне 6 лет. Пишу по-печатному. Гитлер выгнал меня из города Сычёвки Смоленской области. Я хочу домой. Маленькая я, а знаю, что надо разбить Гитлера, и тогда поедем домой. Мама отдала деньги на танки. Я собрала на куклу 122 рубля 25 копеек. А теперь отдаю их на танк. Дорогой дядя редактор! Напишите в своей газете всем детям, чтобы они тоже свои деньги отдали на танк. И назовем его “Малютка”. Когда наш танк разобьет Гитлера, мы поедем домой. Ада».

И в самом деле, после публикации заметки в местной газете в адрес редакции начали поступать крохотные сбережения юных героев, которые в силу своего возраста пока еще ничем другим не могли помочь мамам и папам, сражавшимся на фронте или неустанно трудившимся на заводах и фабриках. Отдавая свои собственные накопления, которые они откладывали днями, месяцами, годами, ребята передавали на нужды горячо любимой Родины. Более того, в письмах, зачастую наивных и неуклюжих, дети делились своими чувствами о войне, о тревогах и надеждах.

Посовещавшись, редакция газеты решила даже сделать отдельную рубрику для таких посланий, ибо понимала, насколько важно в тяжелые для страны дни поддерживать боевой дух народа, сражающегося не на жизнь, а на смерть с захватчиками.

По просьбе редактора в госбанке открыли специальный счет, куда стекались собранные ребятами средства. Вскоре всю сумму перечислили в Фонд обороны. В сопроводительном письме значилось: «Фронту от детей». И еще одна трогательная просьба – танк, построенный на эти деньги, назвать «Малютка». И танк Т‑60 «Малютка» действительно появился на полях сражений осенью 1942 года. Появился благодаря самоотверженности детей и их любви к своей Родине. Потому что без Родины человек – лишь одинокий листок, сорванный ветром. А осознание единства с великой державой придает ему веру, силы и мужество, необходимые для защиты своего дома, своей семьи, своей земли.

Сибирский колдун

Старший лейтенант исподлобья рассматривал вновь прибывших. «И что прикажете мне с ними делать? Как защищать рубежи с зелеными пацанами?» Посмотрев списки, он отметил про себя, что им почти всем – не больше восемнадцати, и это если они, как уже бывало не раз, не приписали себе годик-другой. Обстановка в зоне боевых действий была настолько серьезной, что на такие мелочи смотрели сквозь пальцы. Читая фамилии рядовых, он неожиданно наткнулся на странную запись.

– Сон-мир-ча На… Най-кан-чин, – вслух по слогам прочел командир. – Это еще что такое? Кто писал? Наверняка какая‑то ошибка.

– Я тута, эдэ тайча, – раздался из строя тонкий голос. – Я – Сонмирча Найканчин. Чего хотеть, тайча?[8]

– Этого мне еще не хватает, – пробормотал старший лейтенант, мысленно выругавшись, после чего громко скомандовал: – Рядовой Най… вот черт, не выговоришь… Найканчин, шаг вперед!

– Слушаюсь, эдэ тайча.

– Какой я тебе… эдэ… кто? Что за тарабарщина? Выйти из строя!.. Чего стоишь, рядовой? Сделай шаг вперед… да не назад, а вперед, – посуровел командир роты, видя, что новобранец не понимает команду. – Никакой я не эдэ… как там его. Я – товарищ командир. И не «слушаюсь» и «чего хотеть», а так точно. Ясно? Ты вообще говоришь по-русски? Понимаешь?

– Т-так т‑точно, товарщ командьир, – глядя на молодого командира ясными глазами, ответил рядовой. – Понимаю. Не все, правда.

Смерив его оценивающим взглядом, старший лейтенант отошел от новобранца и принялся объяснять вновь прибывшим боевые задачи, поставленные Ставкой. «Удерживать рубеж во что бы то ни стало», – гласил приказ, утвержденный для его роты.

Так началась служба Сонмирчи Найканчина, чье имя со временем обросло легендами, превратившись в символ неукротимой силы. «Сибирский колдун» – так окрестили его фашисты, чьи сердца сковывал ледяной ужас при одном упоминании эвенка. Ему посвящали строки прославленные поэты, его подвиги воспевали в сказаниях боевые товарищи. Но до этих дней славы было еще далеко. Пока же он был лишь одним из многих, призванных защищать Родину. Впрочем, «одним из многих» – это не совсем точное определение. С первых дней службы Сонмирча словно нарочно испытывал терпение окружающих. Языковой барьер воздвигал между ним и сослуживцами стену непонимания: путая команды, совершая досадные ошибки, он раз за разом ставил себя в неловкое положение. Вскоре от него отвернулись все: его не брали в разведку, избегали в бою. После очередного провала, едва не стоившего жизни группе разведчиков, старший лейтенант в сердцах отправил рядового на кухню. Но и там Найканчин не задержался надолго.

– Товарищ лейтенант, – через пару дней взмолился повар, – не могу! Увольте, отошлите, накажите, посадите под арест, но заберите вы от меня этого бестолкового. – Ни черта не может. Руки точно не из плеч выросли, а из…

– Так уж и «ни черта»? – перебил его командир роты, недоуменно уставившись на подчиненного. – По-моему, ты преувеличиваешь. Не давай ему готовить, пусть чистит, моет, режет. Этому‑то не нужно же учиться?

– Да вы посмотрите, как он нарезал хлеб! – повар протянул наполовину поломанный кусок черного хлеба. – Говорит, что у него на родине хлеб вообще не режут, а ломают. А что он вчера сделал с картошкой? Это вообще ужас! От ведра осталась едва половина. Прошу вас, Гаврила Петрович! Заберите! Сил моих уже нет!

– Хорошо, так и быть, – нахмурился старший лейтенант и отправил незадачливого рядового на вещевой склад. Но и тут Сонмирча Найканчин не особо отличался внимательностью: постоянно путал размеры выдаваемого обмундирования, а часто вообще что‑то забывал положить в комплект.

– Что ж ты, ирод окаянный, делаешь? – возмущался пожилой рядовой, потрясая кулаками перед самым лицом помощника. – Нешто должен я получать из-за тебя взыскания? Головы у тебя, что ли, нет на плечах? Куды смотришь, дурья твоя башка? Сколько можно тебе показывать, как надо смотреть размеры и как следует укладывать? Вот, смотри еще раз, горе ты луковое… Эх, да ты, как я погляжу, ни на что не способен. Везде от тебя один вред. Худой ты человек, Соня, ох, худой.

За бестолковость сослуживцы считали его ни к чему не годным и открыто потешались над товарищем. К Сонмирче приклеились обидные прозвища «бестолковый эвенк» да «сонная муха», что, безусловно, очень сильно ранило доброе сердце рядового, но он молчал, лишь улыбался краешком губ в ответ на насмешки. И так бы продолжалось и дальше, не случись вскоре событие, перевернувшее жизнь солдата и изменившее отношение к нему.

Сентябрь 1941 года стал временем тяжелейших испытаний для всего советского народа. Красная армия терпела поражение за поражением. Рота рядового Найканчина удерживала занимаемый рубеж, раз за разом отбивая яростные натиски гитлеровцев. Однако, неся большие потери, изнемогая от голода и жажды и не имея достаточного количества боеприпасов, рота не могла долго обороняться.

Оказавшись в огненном кольце окружения, бойцы попали в безвыходную ситуацию. Старший лейтенант принял тяжелое решение.

– Товарищ командир, связи больше нет, боеприпасы на исходе, с едой еще хуже, – доложил сержант Чайка. – Что будем делать?

– Да, мы сейчас находимся в отрыве от других частей Красной армии. Что ж… будем прорываться. Иного выхода у нас нет. Соберите боеприпасы и провиант и разделите между солдатами. Пойдем ночью, – распорядился старший лейтенант.

Черное небо заволокло грозовыми тучами, скрыв луну, озарявшую землю. Ночь выдалась темной, не было видно ни зги. Куда ни кинь взгляд, повсюду черным-черно. Посчитав это добрым предзнаменованием, командир с остатками роты двинулся в путь в полном молчании. Но, не пройдя и пятисот метров, отряд натолкнулся на немецких лазутчиков. Затрещали выстрелы, в ответ застрочили пулеметы. Однако спустя несколько минут стрельба внезапно прекратилась, и темный лес вновь погрузился в звенящую тишину.

– Что происходит? Куда делись немцы? Неужели мы упустили их? – спросил раненый старший лейтенант, сраженный автоматной очередью. – Скверно, очень скверно. Если они доберутся до своих и сообщат им, что в лесу скрываются советские солдаты, то через полчаса-час тут их уже будет сотня, а то и больше. Сержант, прикажи всем занять оборону! Стрелять до последнего патрона, не отступать!

– Не волнуйся, товарщ командьир, никто не уходить. Все тута, – послышался голос рядового Найканчина. – Я стрелял. Никто не выжил.

– Откуда ты знаешь? – с недоверием уставился на него сержант Чайка. – Ты что, кошка? Только они могут видеть в темноте.

– Я не знаю, я чувствую, – только и ответил Сонмирча. – Разрешите найти их?

– А вдруг там засада? Вдруг их там много? Вдруг затаились и ждут, когда мы двинемся дальше? – усомнился в словах подчиненного старший лейтенант.

Эвенк повернулся в ту сторону, откуда пришли немцы, достал что‑то из кармана и… замер, прислушиваясь. Сидевший на влажной земле командир и стоявшие поодаль солдаты недоверчиво покосились на странного бойца.

– Не, никого больше нет, – через пару минут нарушил всеобщее молчание Найканчин. – Восемь их было, они все сичась в мире праотцов.

– Ты уверен? – колебался командир роты.

– Да, товарщ командьир, – кивнул эвенк. – Я могу показать, где они. Я знаю.

– Но как? – не унимался сержант Чайка. – Темно, хоть глаз выколи, а ты утверждаешь, что убил их всех. Как ты различил‑то их?

– Разрешите сходить за убитыми.

– Хорошо, разрешаю. Сергей, – обратился он к сержанту, – возьми пару людей, сходите с рядовым. Может, Соня говорит правду.

– Слушаюсь! – козырнул Чайка и, бросив на Найканчина суровый взгляд, приказал двум солдатам следовать за эвенком.

Через полчаса тела восьмерых немцев уже лежали на небольшой полянке, окруженной пожелтевшими березами, изуродованными войной.

– Невероятно, – изумился старший лейтенант, рассматривая убитых, – ты попал им прямо в голову! Но как? Как ты смог увидеть лазутчиков?

– Я не видеть, я чувствовать, – пожал плечами эвенк, ничуть не удивленный своей работой. – Я бултамнй… то есть охотник. Мой отец был охотником, мой дед, дед амйнмй… моего отца. Я чувствовать, мои предки чувствовать…

– Никогда бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами, – пробормотал командир роты, с любопытством разглядывая тщедушного рядового. – Что ж, Соня, если нам суждено будет выбраться из окружения, то обещаю составить рекомендательное письмо и направить тебя в снайперский взвод.

– Мы выйти, товарщ командьир, – отозвался эвенк, улыбнувшись. – А пока я лечить раны. Я уметь, не сомневаться.

– Откуда ты знаешь, что мы выберемся, Соня? – спросил сержант Чайка, не сводя удивленного взгляда со скромного солдата.

– Духи предков, так сказать, – просто ответил Сонмирча, доставая холщовый мешочек. – Они говорить всегда правду.

Преодолевая немыслимые преграды, идя напролом и проявляя настоящее мужество, в конце концов рота все же присоединилась к регулярной Красной армии. Рядовой Найканчин по рекомендации старшего лейтенанта оказался в снайперском взводе, где, как выяснилось, и было его место. Именно здесь «бестолковый эвенк» проявил себя, используя свои способности и опыт предков. Идя на задание, Соня брал с собой различные амулеты, загадочные кусочки дерева, которые использовал для маскировки, веревки и другие странные предметы, вызывавшие недоумение у товарищей. «Шаман», как его окрестили свои, творил настоящие чудеса, повергая в изумление даже видавших виды солдат.

– Как ты видишь противника? – часто спрашивали его сослуживцы. – Как можно различить их, затаившихся в кустах, траве?

– Я предчувствовать раньше, чем видеть, – пожимая плечами, говорил Найканчин. – Мои отцы помогать мне.

Весть о стрелявшем без промаха снайпере пронеслась по передовой подобно лесному пожару. Бывшие сослуживцы, по достоинству оценившие способности «сонной мухи», восхищались им, а гитлеровцы… те трепетали перед «сибирским колдуном» и открывали шквальный огонь по позициям, куда, по слухам, прибыл стрелок.

За годы войны храбрый эвенк отправил в небытие множество врагов. По приказу командования Соня тенью скользил с одного фронта на другой, чтобы противник не смог выследить легенду и предпринять попытки его устранения.

Сонмирча не гнался за званиями или наградами, которые просто не поспевали за ним. Нет. Он защищал свою Родину, приближая, как и все граждане огромной великой страны, час Победы.

Ценой жизни

Стоял погожий летний день. Валька, только что окончивший девятый класс, сидел на большом подоконнике возле открытого окна и читал любимую книгу «Три мушкетера». Юноша знал этот роман почти наизусть; более того, он и его друзья не раз разыгрывали сценки, представляя себя на месте героев Александра Дюма.

– Эх, повезло мушкетерам – жили в героические времена. Как жалко, что время подвигов закончилось, – сокрушались ребята, мечтавшие драться с врагами, как Атос, Портос, Арамис и Д’Артаньян. – Разве в наше время продемонстрируешь свою отвагу? Уж мы бы показали неприятелям, где раки зимуют.

Тогда они и не представляли, с какой бедой им вскоре предстоит встретиться лицом к лицу. И что все их книжные представления о героизме будут проверены реальной жизнью.

– Валька! Валька! – услышал паренек голос друга. – Спускайся. Тут сказали, что надобно собраться возле школы в двенадцать часов.

– А кто сказал? – откладывая книгу, спросил Валя.

– Женька, а ему – тетя Клава из столовой. Говорят, будет экстренное сообщение.

– Бегу!

Парень спрыгнул с подоконника и, погладив по голове своего пса, помчался вниз по лестнице.

Когда они подошли к зданию, перед глазами предстала толпа, густо окружившая школу. Люди с напряжением смотрели в сторону громкоговорителя, который мерно издавал тревожные звуки музыки. И вот в 12:15 раздалось страшное слово… ВОЙНА! Взрослые оцепенели, переполненные страхом, а ребята, переглядываясь с недоумением, лишь смутно осознавали масштаб надвигающейся катастрофы.

Валька, не говоря ни слова, бросился к дому. Когда он вернулся, то застал родителей в комнате. Его маленькие сестры копошились тут же.

– Я так решил, – сказал отец, собирая вещи. – Сама посуди, могу ли я, участник гражданской войны, коммунист, отсиживаться в кабинете, когда на нас надвигается враг?

– Но твоя нога… или ты забыл о ранении? Тебя не возьмут, медкомиссия не допустит.

– Пусть только попробуют, – сердито отозвался отец.

Заметив стоявшего в дверях сына, родители замолчали.

– Батя, ты на фронт? Я тоже хочу! – вырвалось у Вальки. – Я пойду с тобой.

– Нет, сынок, – подошел к нему отец и ласково потрепал по щеке. – Ты останешься тут, с матерью и сестренками. Кто будет их защищать, если все мужчины уйдут?

– Но я тоже хочу бить фашистов!

– И на твоем веку найдется место подвигам, – набрасывая на плечо рюкзак, ответил отец и, обняв жену и детей, покинул квартиру.

К началу июля положение на фронтах стало настолько плохим, что по городу прокатилась весть об эвакуации. О ней начали говорить уже после первого налета вражеской авиации, случившегося через несколько дней после объявления войны, но тогда еще никто особо не верил, что все это надолго.

– Подумаешь… месяц-другой, и мы растопчем гадину, – слышалось повсюду. – Наша доблестная армия затопчет гадюку, отбив у нее охоту скалить зубы.

Но когда двадцать восьмого июня пал Минск, оптимизм горожан сменился тревогой.

– Сынок, мы должны собираться, – придя как-то с работы, сказала мать. – Наше учреждение эвакуируют. Нам только что приказали явиться завтра утром с вещами на вокзал. Так что иди, собери свои вещи. Много не бери, разрешили взять только самое необходимое.

– Мама, я не поеду, – тихо произнес Валя.

– Как это – ты не поедешь?

– Мы с ребятами решили податься к партизанам… Ничего не говори, это мое решение, я не отступлю.

– Валя, ты же слышал, что сказал твой отец! – воскликнула мать, прекрасно зная о пороке сердца у сына. – Тебе нельзя… ты должен остаться с нами. И в эвакуации будет место подвигам. На заводах и фабриках нужны руки. Твои руки.

– Мам, я все решил. Рекс пойдет со мной. Его все равно не разрешат брать с собой, а я не могу его бросить. Он мой друг.

Видя, что не сможет переубедить сына, женщина смирилась. Да и что мать могла сделать? Воспитывая с отцом единственного мальчика в духе беззаветной преданности стране, партии, делу, они с детства приучали его к неукоснительному выполнению своего долга перед Родиной.

На следующий день, простившись с сыном, мать с малышками отправилась на поезде вглубь страны, а Валя, собрав трех товарищей, принялся составлять план действий.

– Значит, вы хотите воевать? – внимательно рассматривая вновь прибывших ребят, с трудом пробравшихся через линию фронта в тыл противника, поинтересовался командир недавно сформированного партизанского отряда.

После взятия Минска Ставка выпустила директиву, призывая в оккупированных немцами районах организовывать партизанские отряды для борьбы с вражеской армией. Туда-то и направлялись многие подростки, воспитанные в духе патриотизма, на примерах героев гражданской войны. Они рвались в бой и были готовы ради Родины отдать свою юную жизнь.

– Да, – смело заявил Валя, глядя на коренастого человека, рассматривавшего карту местности. – Возьмите нас, не пожалеете. Мы шустрые. Пролезем туда, где не пройдет взрослый. Мы – внимательные наблюдатели и необычайно проворны: лишняя пара глаз, весьма зорких, и пара лишних ног, весьма быстрых.

– Это я уже понял, – хмыкнул командир. – Мне сказали, что вы из Могилёва? Это правда? Как же вы пересекли линию фронта? Тут гитлеровцев как грязи.

– Я же сказал, что мы шустрые, – усмехнулся Валька, не став рассказывать об испытаниях, выпавших на их долю.

– Верю… Собака твоя?

– Да, это Рекс. Он хороший. Нюх, как у охотничьих псов. За версту чует приближение людей.

– А вам известно, чем мы занимаемся?

– Уничтожаете гадов, – выпалил друг Вали. – Мы тоже хотим. Возьмите!

– Ладно, оставайтесь, не отправлять же обратно, – впервые за время разговора улыбнулся командир. – Да, собственно, и отправлять вас некуда. Только что стало известно, что на улицах Могилёва идут ожесточенные бои.

Приказав разместить и накормить ребят, командир партизанского отряда продолжил изучать карту.

В течение следующих двух месяцев ребята и взрослые совершали дерзкие, часто граничащие с безумием вылазки: факелами мести взвивались сеносклады, самодельные мины рвали полотно мостов. Выкраденное зерно, мука и картофель щедро раздавались нуждающимся, укрепляя авторитет партизан в глазах местного населения. Каждая такая акция становилась плевком в лицо оккупационной власти, демонстрацией того, что сопротивление живо и крепнет. И даже подводы полицаев, груженные отнятым у крестьян продовольствием, содрогались под их натиском. На счету вчерашних школьников числились взрывы железнодорожных путей, изувеченные автомобильные дороги, развороченные склады с боеприпасами, а однажды они на время лишили связи сорок шестой моторизованный корпус второй танковой группы самого генерала Гудериана. И всякий раз отважные мстители, ведомые своим бесстрашным «д’Артаньяном», ускользали от самой смерти. Но капризная фортуна, как известно, не вечна. Спустя три месяца после вступления в юных бойцов в отряд удача отвернулась от них, оставив наедине с беспощадной реальностью.

– Санёк, это мы… иди, погрейся. Моя смена, – похлопав по плечу замерзшего друга, проговорил Валя. – Все тихо?

– Да, даже как‑то непривычно. Обычно постоянно слышишь канонаду, ну или хотя бы далекие автоматные очереди. А тут… тишь. Не нравится мне это.

– Ты каким‑то мнительным стал, – беззвучно рассмеялся его друг. – Наверное, сказывается усталость. Пойди поешь и вздремни пару часиков. Только осторожно, хорошо?

Стояла глубокая ночь. Как и говорил Сашка, царило полное безмолвие, не нарушаемое ни далекими артиллерийскими залпами, ни автоматными очередями, ни даже одиночными выстрелами. Вслушиваясь в тишину, Валька и предположить не мог, что через несколько минут его жизнь оборвется.

– Тихо, Рекс, тихо, – услышав ворчание собаки, попытался успокоить ее Валька. – Ты чего? Или почуял кого‑то?

Собака замолчала, но по ее тревожному состоянию юный партизан понял: что‑то происходит. Верный друг еще ни разу не подвел мальчика.

– Твой чуткий нос и острый слух услышали то, чего не слышу еще я? – Валя уставился в темноту, пытаясь разглядеть то, что давно уже заметил его пес. И тут внезапно до партизана донесся звук работающего двигателя. Звук нарастал с каждой секундой, и вскоре среди деревьев замаячил свет движущегося транспорта.

– Немцы, – прошептал юноша, завидев колонну. – Может, проедут мимо?

Он тогда еще не знал, что высшим немецким командованием был дан приказ во что бы то ни стало найти и обезвредить группу подрывников, орудующих на территории района.

– Рекс, тебе нужно предупредить наших… на всякий случай. Кто знает, что на уме у этих фрицев.

Он погладил собаку и, приказав той найти Сашку, слегка подтолкнул упирающегося пса.

– Иди, Рекс, иди! Я подойду чуть позже. Ищи Сашу! Вперед!

Послушный пес бросился было в лес, но, остановившись, обернулся и поглядел на хозяина.

– Иди! Чего стоишь? Искать! – настойчивее произнес Валя.

Собака бросилась в чащу, а юный партизан продолжил наблюдение за колонной гитлеровцев.

– Одна, две, три, – считал юноша проезжавшие грузовики, – четыре, пять… да сколько же вас тут?

Неожиданно машины остановились. В свете фар Валька заметил, что из них выпрыгивают солдаты, вооруженные автоматами. Выстроившись цепью, они ждали лишь команды.

«Что же делать? – лихорадочная мысль бешено запульсировала в голове парня, отчаянно осознававшего, что времени, отпущенного на решение, почти не осталось. – Я не успею добежать, да и Рекс – тоже. А если он и успеет, то, пока наши поймут, в чем дело, их уже окружат немцы… Что же мне предпринять? Как предупредить наших?»

И тут его взгляд упал на лежавшую рядом ракетницу. «Жизнью своей никто не дорожит, когда речь идет о спасении Родины, – вспомнил он слова отца-коммуниста. – А советские люди всегда защищали, защищают и будут защищать свою страну. С рогатиной, с мечом, с винтовкой, с шашкой. Вот и ты должен вести борьбу с теми, кто хочет сломить нашу волю, кто хочет поработить и уничтожить наш народ».

– И я сделаю это, – прошептал юноша и, взяв ракетницу, выстрелил в воздух.

Он прекрасно понимал, что своим действием привлечет врага, но по-другому Валя не мог. Схватив автомат, юный партизан замер, напряженно наблюдая за противником. Возле машин послышались возбужденные возгласы, немцы напоминали растревоженный улей. Но вскоре их удивление прошло, и вслед за четкой командой послышались первые автоматные очереди, бившие наугад.

– Ближе… ближе, – шептал Валя, не сводя взгляда с идущего навстречу врага. – Еще ближе. Сейчас я отомщу за каждый сантиметр нашей земли, который вы топчете сапожищами, за каждую загубленную вами жизнь… Идите, я уже жду вас!

Продолжая стрелять беглым огнем по лесу, фрицы подошли достаточно близко, прежде чем Валя открыл ответный огонь. Юный партизан прекрасно осознавал, что у него не хватит патронов, чтобы уничтожить всех врагов, слишком уж неравны были силы, но в его власти было выиграть время, дать своим товарищам шанс занять крепкую позицию. Короткими очередями юный герой прижимал фрицев к земле, не давая им поднимать головы. Расстреляв все патроны, вчерашний девятиклассник выхватил гранату и, подпустив немцев к себе вплотную, вынул чеку…

Перед взрывом Валька на мгновение смог разглядеть удивленные лица карателей, заметивших того, с кем они вели бой. Юному солдату, беззаветно защищавшему своих товарищей и Родину, было всего шестнадцать лет…

Операция «Буссард»

Монотонный гул приближающихся самолетов наполнил морозный воздух, как предзнаменование надвигающегося бедствия. Транспортные машины, нагруженные кошмарным грузом, на который немецкое командование возлагало большие надежды и в который вложило немало средств, стремительно неслись над землей. Провалившаяся операция «Москва» вынудила Гитлера и Гиммлера пересмотреть свою тактику. Многие агенты из Abteilung Abwehr II Sonderdienst[9] группы А зондеркоманды изменили свои роли, став воспитателями сирот, оставшихся без родителей в безжалостно оккупированных землях. Именно этих несчастных детей высшее руководство Рейха мечтало превратить в «сарычей»[10], передавая на воспитание палачам. Эта бездушная механика превращала судьбы детей в мрачные схемы, расставляя фигуры на шахматной доске войны, где человеческое достоинство обесценивалось, а надежда на светлое будущее захлебывалась в крови.

С оперативной точки зрения идея была отличной: на праздношатающегося подростка мало кто обратит внимание, плюс сирота мог легко втереться в доверие к взрослым, ну и, конечно, что немаловажно, многие из них прекрасно ориентировались на местности.

Разместившись на холодных железных сиденьях, группа мальчишек из десяти человек держала в руках вещмешки, в которых кроме взрывчатки находились недельный запас еды и около четырехсот рублей. За спинами ребят, которым от силы было тринадцать-четырнадцать лет, висели парашюты. В штанину каждого подростка немцы вшили записку с паролем на немецком языке, упакованную в тонкую резиновую оболочку.

– Мишка, что будем делать? – еле слышно прошептал сидящий поодаль парень.

– А что ты предлагаешь?

Паренек бросил настороженный взгляд на сопровождавшего их офицера и, наклонившись к товарищу пониже, произнес:

– Думаю, как приземлимся, надо идти к своим.

– Ага, нас там ждут с распростертыми объятиями. Свои же и порешат.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Петька, светловолосый парень лет тринадцати. – Я, по крайней мере, возвращаться обратно к фрицам не намерен.

– Тебя же убьют! – ужаснулся Мишка.

– Какая разница, кто убьет: наши или немцы? Зато не буду чувствовать себя предателем. Решай, ты со мной или нет?

Поймав на себе настороженный взгляд офицера, мальчуганы замолчали. Тот уже хотел что‑то им сказать, но, заметив сигнал штурмана о начале высадки, громко произнес:

– Великая Германия предоставила вам возможность доказать, что вы достойны ее милости. Сделайте то, что приказано, и тогда сможете стать полноправными членами высокоразвитого общества.

Юные диверсанты выпрыгивали из самолета. Это был их первый боевой прыжок, проверка на прочность, крещение огнем. Приземлившись, группа должна была рассредоточиться по территории и приступить к диверсиям, подбрасывая мины, замаскированные под куски угля, в тендеры и выводя тем самым из строя паровозы. Если бы все посланные диверсанты совершили грязное дело, они нанесли бы значительный урон, на что, собственно, и рассчитывал враг, пытаясь всеми силами остановить наступление нашей армии.

– Стой! Кто идет?.. Стой, стрелять буду! – крикнул часовой, стоявший на посту возле Управления контрразведки «СМЕРШ» Брянского фронта. – Фу-у-у… Чего шляетесь, пацанье, ни свет ни заря? Чуть ведь не пристрелил!

Солдат настороженно смотрел на двух подростков, одетых в грязные выцветшие гимнастерки и обычные гражданские брюки и обутых в поношенные ботинки, покрытые слоем грязи.

– А ну-ка пошли отсюда. Здесь не место для прогулок, – прикрикнул часовой, уже готовый рявкнуть, но тут взгляд его вдруг зацепился за скомканный ворох тряпья в руках мальчишек.

– Нам нужен начальник, – произнес светловолосый подросток, немного выступив вперед. – Мы хотим сдаться.

– Чего вы хотите? – не сразу понял солдат. – Повтори!

– Мы диверсанты, – поддержал товарища второй, встав рядом с ним. – Сегодня ночью нас сбросили с самолета. Нам очень нужен начальник, но только самый главный.

Спустя пару часов генерал-майор Николай Иванович Железников, начальник Управления контрразведки «СМЕРШ», сидел в столовой напротив мальчишек, уплетавших за обе щеки кашу и трофейные конфеты.

– Ну что, ребят, вкусно? – разглядывая жилистых пареньков, спросил заместитель начальника Василий Степанович Шилин. – Давно такого не ели? Небось, фрицы морили голодом?

– Да нет, – Мишка оторвался от тарелки, оценивающе поглядев на мужчину, ответил: – Собственно, нас неплохо кормили. Сытно было. Лучше, чем дома. Да и все разрешали: курить, сквернословить, драться, даже вино давали.

– Вино? – товарищ Шилин поглядел на молчавшего Николая Ивановича.

– В сорок первом я уже слышал подобные истории, – подтвердил тот. – Только тогда подростков обучали управляться с гранатами и оружием, посулив взамен угостить сладостями, вином, денег дать и покатать на машине. А если откажутся, то обещали расстрелять родных.

– Мы сироты… из детдома. Нас не успели эвакуировать, вот мы и попали в концлагерь, – проговорил Петя, облизывая ложку.

– И что случилось с вами потом?

– Потом приехали какие‑то дядьки… в форме, собрали всех вместе… человек, наверно, пятьдесят… ну или меньше, бросили батон колбасы и принялись наблюдать.

– И вы дрались за этот батон? – Василий Шилин ошеломленно уставился на ребят. – Вы же пионеры! Вы же клятву давали! Как вам было не стыдно?

– Ну это ты зря, Степаныч, – остановил его генерал-майор. – Трудно даже представить, ЧТО ребята пережили в концлагере… так что не смей осуждать. Не нам клеймить их позором. Они через такое прошли, что нам, взрослым, и не снилось.

– Ага, – кивнул Мишка, недружелюбно поглядев на замначальника. – Посидели бы вы пару месяцев на одном куске хлеба и стакане воды в сутки, я посмотрел бы на вас. Да у нас ежедневно кто‑то умирал, не выдержав пыток и постоянной сдачи крови для немецких солдат.

– Да я бы ни за что…

– А что было потом? – Николай Иванович прервал Шилина, смерив того сердитым взглядом.

– Мы начали драться за колбасу, – просто сказал Петя. – А дядьки все смотрели и смеялись. После они отобрали самых смелых и сильных, в том числе и меня с Мишкой, и увезли куда‑то.

– Куда?

– В какой‑то охотничий дом, там полно было разных шкур, рогов, голов животных.

– Ага, это примерно в тридцати километрах от города Касселя, – добавил Мишка.

– Ты точно уверен? – Товарищ Железников и товарищ Шилин переглянулись.

– Да, мне удалось подсмотреть по дороге.

– И много вас там было? Ты знаешь, кто организовал школу в этом доме?

– Да, мне удалось подслушать… любопытный я от природы, – кивнул Мишка.

– Ты язык, что ли, знаешь? Откуда?

– Да нет, не очень. Старшая сестра в свое время учила в школе, вот я и шпрехаю немного.

– Ну и? Рассказывай, не молчи. Обещаю, что замолвлю о тебе словечко, если твоя информация подтвердится[11].

– Как я понял, жили мы у начальника… по-моему, капитана Больца. Он-то и руководит абвергруппой‑209. Он или кто-то еще, я не знаю точно, разработали операцию… «Буссард»… так, что ли. Я не знаю, что значит это слово.

– Сарыч… это такая хищная птица, – перевел генерал-майор.

– А… ясно. Из нас зверюг делали.

– Кто обучал вас и что говорили делать?

– Там были русские инструкторы… говорили, что сбежали из Страны Советов еще в двадцатых годах. Много чего интересного порассказали, – продолжил Мишка, запихивая очередную конфету за щеку. – Ими руководили вечно чем‑то недовольные фрицы.

– Шкуры продажные! – хлопнув по колену, произнес Шилин. – Эх, не добили наши отцы белогвардейцев…

– А что конкретно? – не обращая внимания на зама, задал вопрос генерал-майор.

– О своих приключениях, о странах, в которых побывали. Рассказывали, что видели. Вот бы так же… Эх… Потом возили на экскурсии по немецким городам, заводам и фермам. Говорили, что мы тоже так будем жить, когда выполним задание.

– Вас кормили хорошо?

– Ага, хорошо, – перебил его Петя. – Уже не надо было драться за еду. Хотя драки всячески поощрялись. Мы курили и пили вино, когда хотели. Нас не особо ограничивали. Тех, кто хорошо учился, и вовсе баловали. А кто нет, – лицо мальчика покрылось мертвенной бледностью. Он как‑то странно поглядел на взрослых и, судорожно сглотнув, продолжил: – За ними приходили, и… нас наказывали. Сильно наказывали.

– Понятно… А почему решили сдаться, раз вам пообещали золотые горы?

– Брехло они, – сплюнул Мишка на пол, – знаем, что не выполнят обещание. Смеются, улыбаются, а глаза злые. Убьют нас, вот что я скажу. Как только вернемся с задания, так и шлепнут. Как пить дать! Да и тут мать с батей похоронены… сестренка с братиком. Земля‑то наша… родная. Русская.

– И много вас таких? Кто не хочет воевать на стороне немцев? – поинтересовался Николай Иванович, которому понравился ответ юного диверсанта.

– Да многие… из тридцати человек, думаю, только пара-тройка способна на подлость. Остальные только и ждали, когда вновь окажутся в родных краях, чтобы сбежать.

– Ясно… Ну что ж, может, тогда поможете найти всех? – подмигнул товарищ Железников. – А, что скажете?

– А вы не расстреляете нас? – покосился на него Петя.

– За что? Вы же сами, добровольно. Я так и доложу товарищу Сталину, что, мол, такие‑то пришли с повинной и помогли организовать поисковую группу.

– Честное пионерское?

– Честное пионерское! – подтвердил генерал-лейтенант. Затем он обратился к заместителю: – Василий Степанович, принимай ребят под свою ответственность. С тебя спрошу. Да, и переодень их. Негоже им в немецком тряпье ходить. С этого дня они воины Красной армии.

– Так точно, слушаюсь!

Через несколько часов в Москву, в Государственный комитет обороны, поступило специальное сообщение с пометкой «Товарищу Сталину срочно», в котором в мельчайших подробностях было описано событие, случившееся в первый день осени. Чуть позже стало известно, что почти все ребята, заброшенные в разные районы железнодорожных станций Московской, Тульской, Смоленской, Калининской, Курской и Воронежской областей, явились с повинной. Никто из обученных диверсантов так и не выполнил данное им задание. Как ни старались немецкие инструктора, какие бы блага ни предлагали, ни один из ребят не запятнал себя предательством, не изменил Родине, проявив тем самым несгибаемую волю и отвагу, достойную восхищения.

Судьбу же подростков, столкнувшихся с жестокостью и ложью этого мира в столь юном возрасте, окончательно решил сам Верховный главнокомандующий, сняв с них все обвинения: «Арестовали, значит… Кого? Детей! Им учиться надобно, а не в тюрьме сидеть. Выучатся – порушенное хозяйство будут восстанавливать…»

Кудрист

[12]

Созданный по приказу Третьего рейха в мае 1941 года концлагерь находился в южной части города Амерсфорт и пользовался дурной славой. По документам он значился пересыльным и трудовым местом, сортировочным центром, где решалась дальнейшая судьба тысяч узников. Об условиях проживания в нем известно не так много, всю информацию немцы старательно уничтожили, скрыв следы преступлений, направленных против человечности. Тем не менее свидетели этих ужасающих событий сохранили в памяти образ жестокости и варварства по отношению к узникам. Благодаря их воспоминаниям мы, современные потомки, вскрываем правду – ту неприглядную и, увы, неудобную правду, о которой многие нынешние правители европейских стран предпочитают молчать или забывать. Лагерь в Амерсфорте стремительно разрастался. С увеличением числа заключенных менялся и облик лагеря, однако неизменными оставались отсутствие гигиены, медицинской помощи и пищи, а также жестокость охранников. Узники расплачивались жизнью за малейшие проступки, подвергаясь побоям и унижениям, в то время как собаки, натравленные на них, становились олицетворением невыносимого страха.

– Heil Hitler, – поприветствовав начальство, громко произнес высокий голубоглазый офицер, войдя в комнату коменданта. – По вашему приказанию прибыл.

Оберштурмфюрер СС[13] Вальтер Генрих окинул взглядом вошедшего подчиненного. «Истинный ариец, – подумал он, исподтишка изучая вошедшего. – Узкие бедра, широкие плечи, белокурый, кожа – алебастр, характер – сталь, закаленная в ненависти. Вот из такой глины и нужно лепить сверхчеловека, взращивать семена для идеальной расы».

– Присаживайтесь, Карл, – Вальтер указал жестом на стул, сам опускаясь в кресло за рабочим столом. – Что‑нибудь выпьете? Нет? Ну ладно, тогда перейдем сразу к делу.

Порывшись в ящике, оберштурмфюрер СС извлек какую‑то бумагу и положил ее перед собой.

– Знаете ли вы, что здесь написано? – задал вопрос герр Генрих, откинувшись на спинку кресла.

– Никак нет, герр оберштурмфюрер, – отчеканил подчиненный. – Но я смею надеяться, что вы удостоите меня честью и расскажете содержание письма хотя бы в двух словах.

– Это секретная директива министра пропаганды Йозефа Геббельса. В ней говорится, что по распоряжению фюрера именно нам с вами надлежит придать уверенность немецким солдатам. Думаю, для вас не секрет, что обстановка на фронте не столь радужна, как того бы хотелось. Наступление развивается не так стремительно, как планировалось изначально. Мы взяли Данию за шесть часов, Голландию – за пять дней, Бельгию – за восемнадцать, Францию – за полтора месяца. А тут… с начала войны прошло два с половиной месяца, а наша доблестная армия так и не добралась до столицы большевиков и не сровняла ее с землей. Перед судьбоносной битвой за Москву необходимо поднять упавший дух нашим славным воинам, которые… будем говорить начистоту, мы здесь одни… с трудом взяли Смоленск.

– Да, это удручает, – кивнул унтерштурмфюрер СС[14], не понимая, куда клонит начальство. – Но что мы можем сделать здесь, в Голландии?

– У нашего министра родилась гениальная идея, и он планирует осуществить ее в нашем пересылочном лагере. Именно поэтому я и позвал вас.

– Слушаю вас, оберштурмфюрер.

– Подробности после, а пока я приказываю вам встретить новую партию заключенных, которые прибудут сюда через час, – комендант поглядел на настенные часы. – Отправляйтесь с конвоем и приведите сюда пленных.

– Их расположить в только что возведенном бараке? – осведомился офицер.

– О нет, – усмехнулся герр Вальтер. – Это особые узники, а поэтому к ним нужен и специальный… особый подход.

Спустя десять томительных минут, получив сухие, как порох, распоряжения, Карл Берг покинул кабинет начальника. В сопровождении эскорта солдат он отправился на вокзал, где его уже ждало зрелище, леденящее кровь.

«Мой Бог, кто это? – пронеслось у него в голове, когда из вагона стали выпрыгивать сухощавые фигуры, облаченные в лохмотья, на костлявых ногах которых вместо обуви были намотаны тряпки. – Это вообще люди или диковинные животные? Нечто подобное я видел когда‑то в зоопарке. Обезьяны!»

Новоприбывшие жались друг к другу и осторожно озирались вокруг, не зная, что им делать дальше и куда пойти. Они напоминали потерянные души в чистилище.

– Все заключенные выгружены! – отчеканил роттенфюрер[15], вытянувшись в струну перед Карлом Бергом. – Жду ваших дальнейших приказаний!

– Проведите их по главной улице, – усмехнувшись, бросил тот, окидывая презрительным взглядом низкорослых людей со смуглой кожей и миндалевидными глазами. – Давно местные граждане не развлекались. Пусть полюбуются на тех, кто воюет с нами. Если в заключенных будут бросать камни или что‑то в этом роде, то не вмешивайтесь. Пускай горожане развлекаются.

Но простой народ и не думал веселиться, глядя на понуро идущих пленных, одетых в лохмотья, изможденных настолько, что лишь поддержка товарищей помогала им держаться на ногах.

– Мама, мама, а кто эти звери? Я не видел таких чудищ в зоопарке, – полюбопытствовал мальчуган лет пяти, удивленно рассматривающий колонну.

– Это русские солдаты, Ганс. Они попали в плен, – печально произнесла женщина, предчувствуя страшную участь, уготованную этим несчастным. Ведь тех, кто попадал в лагерь Амерсфорт, ждала верная смерть, ибо он являлся неотъемлемой частью системы уничтожения, направленной на искоренение целых народов.

– А все русские такие страшные? – не унимался мальчишка.

– Война не красит людей… она калечит… калечит не только тело, но и души.

Сочувствие к пленным выражали многие. Горожане, рискуя жизнью, пытались передать им хлеб, воду, сыр, но охранники прикладами отгоняли сердобольных жителей, не позволяя даже приближаться к измученным узникам.

Кем же были эти несчастные, прибывшие на вокзал города Амерсфорта в сентябре 1941 года? Лишь позднее, когда удалось найти русскоговорящего заключенного, выяснилось, что в душных товарных вагонах для скота в лагерь прибыли уроженцы из Средней Азии: сто один узбек. Они отчаянно сражались под Смоленском, до последней гранаты, до последнего патрона. Но, попав в окружение после продолжительных боев, не смогли прорваться и присоединиться к отступающей армии. Увы, они проиграли свой последний бой. И ценой поражения стала жизнь…

– Вы выполнили мое приказание? – оторвав глаза от бумаг, спросил герр Генрих вошедшего унтерштурмфюрера СС Берга.

– Так точно, оберштурмфюрер.

– Пленные размещены там, где я сказал?

– Так точно. Я распорядился поместить их не в барак, как остальных, а в отдельный загон под открытым небом, окруженный колючей проволокой.

– Вот и чудненько, – хмыкнул комендант и, немного помолчав, добавил: – Взятых в плен три дня не кормить и не поить. А после давать лишь половину положенного. Да, и следите, чтобы другие… сердобольные душонки… не смели их подкармливать.

– Все будет сделано, как вы приказали. Не сомневайтесь, – проговорил Карл, не совсем понимая замысел коменданта.

«Почему он не убьет их сразу? К чему все это? Голод, загон с колючей проволокой. Работники они никакие, слишком слабы… не понимаю», – роилось в голове у унтерштурмфюрера. Однако он был потомственным военным и никогда не обсуждал приказ, поэтому промолчал и в этот раз, оставив свои мысли при себе.

– А я и не сомневаюсь, дорогой Карл, – многозначительно поглядев на подчиненного, отозвался оберштурмфюрер СС. – Когда‑нибудь вы займете мое место. Вас же для этого сюда прислали, не так ли? Набираться опыта в этом… специфическом деле.

Карл Петер Берг ощутил, как краска заливает лицо. Его действительно направили в голландский концлагерь, чтобы отточить мастерство управления, прежде чем доверить одну из фабрик смерти.

– Ну-ну, не смущайтесь, – расхохотался Генрих, поднимаясь из-за стола. Он подошел к подчиненному и, похлопав его по плечу, продолжил: – Признаться, и я не намерен здесь торчать до конца войны. Так что все хорошо.

Отпустив офицера, комендант еще долго посмеивался про себя над Карлом, вспоминая растерянный вид молодого унтерштурмфюрера. Он упивался своей значимостью, безнаказанностью и властью.

Дни превратились в бесконечную вереницу, недели неумолимо сменяли друг друга, отмеряя время… для тех, кто был лишен его отсчета. Пленным казалось, что пролетели не недели, а целые эпохи. Эпохи, сотканные из жестоких испытаний, унижений и нечеловеческих страданий. Невозможно вообразить, какую боль испытывали эти несчастные души, оторванные от родной земли, от домов, где муэдзин когда‑то созывал их на молитву; где ветер играл с песком на рыночных площадях; где осень благоухала пряностями, а весна – ароматом цветущих садов. Истощенные голодом и непосильным трудом, они постепенно утрачивали не только силы, но и человеческий облик.

– Что за крики и шум? – хмуро глядя на унтерштурмфюрера, поинтересовался комендант. – Что стряслось? Кто‑то посмел поднять бунт?

– Нет, оберштурмфюрер, это все те русские варвары, – отрапортовал Карл, стоявший вытянувшись в струнку перед начальством.

– И что же сделали недочеловеки?

– Они посмели есть корм для свиней: остатки еды и картофельную кожуру. Вот и пришлось применить силу.

– Это хорошо, что наказали наглецов. Плохо, что они смогли найти пищу. Я же говорил, что необходимо следить за тем, чтобы это отребье не получало еду. Лишь только ту малую часть, которую они сейчас имеют, не более. Так вы выполняете мое распоряжение?

– Да, но пленные тогда не смогут работать…

– Плевать мне на это! – взорвался комендант. – Они должны быть ГОЛОДНЫМИ! Вам ясно?

– Да, оберштурмфюрер, – щелкнув каблуками, ответил Карл Берг.

– Хорошо… через неделю здесь будет высокое руководство. Помимо них к нам приедут журналисты и операторы с камерами. Мне нужно, чтобы русские были готовы. Им отведена особая роль, я говорил уже об этом. Все понятно? И если что‑то пойдет не так, то не только меня, но и вас не погладят по голове. Ясно? Идите!

Выйдя из кабинета, унтерштурмфюрер впал в раздумье: «Камеры, журналисты… для чего? Они хотят сделать фильм о лагере, это понятно. Непонятно только одно: при чем тут эти русские? У нас полно других пленных». И тут его осенило: приказ министра пропаганды! Вот оно что! Вот в чем причина. Здесь, на фабрике смерти, высшее руководство и решило снять мотивирующую немецких солдат киноленту.

– Что они задумали? – пробормотал Карл, подойдя к окну.

Под моросящим осенним дождем, словно загнанные звери, сгрудились изможденные, обессиленные голодом и непосильным трудом люди. Они жались друг к другу, стараясь хоть чуточку согреться. И все же, глядя на душераздирающую картину, унтерштурмфюрер СС Карл Петер Берг не сочувствовал им и не чувствовал угрызений совести. Для него те пленные были всего лишь Untermenschen – недочеловеки. А можно ли… точнее, нужно ли жалеть рабов?

Спустя неделю маленький городок преобразился: по его улочкам двигались тщательно вымытые легковые машины, за ними следом приехали грузовики, из которых выпрыгнули в начищенных сапогах одетые с иголочки немецкие солдаты. Они смеялись, шутили, затевали дружеские потасовки. Вслед за ними прикатили фоторепортеры, газетчики и операторы, тащившие на плечах громоздкую аппаратуру.

– Итак, комендант, – обратился к оберштурмфюреру СС важный офицер среднего роста, бросив на него надменный взгляд, – где же ваши подопечные? Надеюсь, вы учли все рекомендации моего начальника? Никаких сюрпризов не будет?

Группенфюрер СА Вернер Вехтер многозначительно поглядел на Вальтера Генриха, у которого душа ушла в пятки от тяжелого взгляда гостя. Не дожидаясь ответа коменданта, офицер неспешно пошел к загону, по периметру которого уже выстроились, словно сошедшие с обложки модного журнала, высокие, со светлыми короткострижеными волосами и небесного цвета глазами солдаты. Они с презрением и одновременно с любопытством смотрели на измученных пленников, сбившихся в одну большую кучу. Что и говорить: немецкие воины резко диссонировали с военнопленными.

И если бы задумка министра Йозефа Геббельса сработала, то уже через пару дней мир бы увидел пропагандистский фильм о врожденной низости людей неарийской крови, дерущихся и убивающих друг друга из-за еды. Для немецких солдат, с которых наши героически сражающиеся воины уже успели сбить спесь, эта кинолента должна была стать поучительным материалом, рассказывающим о том, что у них не должно оставаться места для жалости к такому отребью, потому что противник – не человек.

Выстроенные вдоль загона солдаты, кинооператоры и прежде всего начальство предвкушали удовольствие от зрелища.

– Можно начинать? – услужливо осведомился комендант у надменного офицера.

– Да, давайте, – махнул он перчаткой, брезгливо поморщившись, – не до вечера же тут торчать среди вони и грязи.

Оберштурмфюрер СС Генрих Вальтер кивнул Карлу Бергу, и тот без промедлений передал приказ солдату. Спустя мгновение к загону пленных подъехал грузовик. Подбежавшие охранники открыли грузовой отсек, и… все присутствующие внезапно уловили зовущий аромат свежеиспеченного хлеба, наполнивший воздух. Даже сытые арийцы невольно сглотнули от искушения, ибо этот обволакивающий аромат пьянил их. Он манил и дразнил каждого, кто был рядом…

– Скорее бросайте хлеб этому зверью! – теряя терпение, произнес группенфюрер, вспомнив о горьком пиве, привезенном для него лично из Фрисландии, которое подавали ему вчера на ужин с фламандским тушеным мясом. – Чего вы тянете? Эй, вы! Включайте камеры! Работать! Живо!

Один из охранников, взяв булку, швырнул ее в середину загона. Стоявшие по краям люди во все глаза смотрели на реакцию отчаявшихся. Тяжелая, давящая тишина зазвенела в воздухе, нарушаемая лишь звуками работающих камер. Все боялись не только пошевелиться, но и даже дышать. Собравшиеся «представители высшей расы» в предвкушении кровавого зрелища приготовились фиксировать каждый кадр жестокой бойни между бывшими товарищами по оружию. И тут… произошло такое, отчего даже самым прожженным циникам стало не по себе.

Отделившись от кучки людей, юный член группы подошел к лежавшему на земле хлебу. Опустившись на колени, он бережно взял его и, что‑то шепча, трижды коснулся губами буханки, как будто поклоняясь ей. Затем, поднявшись, исхудавший юноша с трепетом понес драгоценность к ожидавшим его товарищам. Он нес булку с таким благоговением, словно это была святыня. И действительно, для людей, которые находились на чужбине в нечеловеческих условиях, теплый свежеиспеченный каравай стал святая святых.

Подойдя к старейшему из узбеков, юноша с поклоном передал хлеб и отошел в сторону. В мертвой тишине немецкие солдаты наблюдали, как военнопленные, не сговариваясь, расселись в круг и, сложив ноги по-восточному, начали передавать по цепочке крошечные кусочки хлеба. Каждый, получивший свою долю, сперва грел о него замерзшие руки и лишь потом, закрыв глаза от удовольствия, неторопливо съедал его. А после странной трапезы по загону пронеслось таинственное: «Альхамдулиллах!»[16]

Это был полный провал и крушение надежд фашистского руководства, оказавшегося неспособным осознать величие душ людей другой, неарийской, расы… Гитлеровцы, обуянные яростью поражения, захлебывались в горьком разочаровании. Злоба, словно ядовитый плющ, обвивала их уязвленное самолюбие и раздутое высокомерие, требуя кровавой сатисфакции.

– Это еще что такое? – побагровев, сквозь зубы произнес группенфюрер СА Вернер Вехтер, щеки которого залила краска. – Я спрашиваю вас: ЧТО ЭТО ТАКОЕ? Где обещанная бойня? Где накал страстей? Почему эти твари не рвут друг друга на части? Посмотрите на них! Это же ЗВЕРИ, а не люди! А зверям несвойственно ТАКОЕ… благородное поведение! Что я покажу моему начальству, которое возложило на киноленту столько надежд? Вы разочаровали меня!

Бросив злобный взгляд на коменданта лагеря и стоящего тут же унтерштурмфюрера СС Карла Петера Берга, герр Вехтер зашагал к своей машине. Он был вне себя от злости. «Как такое возможно? – спрашивал он себя. – Кто бы мог подумать, что генетические уроды повлияют на планы Третьего рейха? В чем дело? Вероятно, их поступок – это результат халатности оберштурмфюрера или его заместителя. По всей видимости, они не уследили, и пленные имели возможность хорошо питаться. Или… те нелюди обладают теми качествами, о которых мы и не догадываемся? Возможно, поэтому наше наступление захлебнулось?.. Но… это навряд ли. Это НЕВОЗМОЖНО! Так или иначе, сегодня мне придется доложить о провале… точнее, о полном провале. Йозеф придет в негодование. Он придет в ярость, и еще какую. Не хотелось бы мне быть тем, кто принесет ему дурные вести. Пусть Генрих сам ему докладывает. В конце концов, это его “заслуга”».

Да, планы министра пропаганды провалились. Его мечты разбились о благородство народа, который, несмотря на голод и лишения, находясь на чужой земле, смог сохранить человеческий облик, сохранить совестливость, сохранить и показать зарвавшимся «хозяевам жизни» величие духа.

К сожалению, судьба этих достойных людей была предрешена. Никто и ничто не могло спасти их от гнева фашистов.

– Что прикажете, герр комендант? – спросил унтерштурмфюрер вернувшегося после разговора с начальником Генриха.

– Что прикажу? – прищурился тот, побагровев от ярости. – А как ты считаешь, милый Карл? ЧТО я могу приказать после полного провала операции? Я едва сохранил голову на плечах… Мой доклад, а группенфюрер оберштурмфюрер умыл руки, предоставив мне самому доложить о положении дел… так вот, мой доклад довел министра до белого каления. Я думал, что у меня лопнут барабанные перепонки.

– Значит…

– Ничего не значит, – буркнул оберштурмфюрер, раздосадованный тем, что его мечты поскорее покинуть это гнилое место и вернуться в Берлин разбились о характер советского солдата.

– Приказано избавиться от сброда. И чем скорее, тем лучше. Но мне кажется, что такая смерть слишком легка для выродков. Нагрузите их работой, пусть трудятся день и ночь на благо нашей империи… Ясно?

На следующее утро пленные подверглись жестокому наказанию, которое пережили, увы, не все. Несчастных били, мучили, истязали люди, мнившие себя высшей кастой, венцом творения, которые так и не смогли смириться с позором. Черепа двух умерших узбеков, не переживших кровавой расправы, долгое время «украшали» рабочий стол лагерного врача, голландца Николаса ван Ньювенхаузена, приказавшего пленным собственноручно обезглавить своих товарищей и варить их головы до тех пор, пока те не станут чистыми.

Из героической сотни до весны дожили лишь семьдесят семь человек. Голландский климат, чуждый их родным краям, пагубно отразился на их здоровье, и военнопленные не смогли больше работать. Тогда‑то оберштурмфюрер СС Вехтер вспомнил о приказе министра.

– Нам пора избавиться от советских солдат. Они – отработанный материал и уже неинтересны мне. Чтобы завтра их не было в лагере. Выполнять!

Стоя лицом к лицу с врагом, отважные души, осознавая, что их жизнь на исходе, продолжали являть чудеса стойкости и героизма. Смотря в глаза неприятелю, они пели песнь на родном языке – о Родине, столь далекой и в то же время столь близкой, мысль о которой поддерживала их все эти месяцы, наполняя сердца силой и решимостью.

Пропавший без вести

Майские жуки, словно тяжелые бомбардировщики, грозно жужжали в небесной дали. Ласковый и теплый ветерок играл в нежной листве, наполненный благоуханием распустившихся цветов, воздух пленил и опьянял своей чарующей силой. Ребята, радуясь погожему деньку, в приподнятом настроении бежали в школу, то и дело весело перебрасываясь безобидными шутками.

– Привет, дядя Лексей, – влетая в школьный двор, громко приветствовали странного мужчину, чей возраст оставался загадкой из-за густой бороды, потухших глаз и отрешенного выражения лица. Одет он был всегда в линялые военные штаны, поношенные кирзовые сапоги и потертую гимнастерку, поверх которой зимой носил стеганую фуфайку.

Дворник никогда не отвечал на приветствия ребят, и все же они неизменно приветствовали его день за днем, оставляя без внимания его полное равнодушие. В глубокой задумчивости он продолжал размеренно орудовать метлой, безучастный ко всему.

– Слушайте, а почему дворник не отвечает? Дядя Лексей работает у нас уже больше месяца, а никто до сих пор не слышал его голоса, – спрашивали друг у друга школьники поначалу. – Может, он немой? Или глухой? А может, контуженный? Мне мама рассказывала, что у них в госпитале во время войны таких было видимо-невидимо.

– А может, он был партизаном и немцы вырвали ему язык… вот и молчит, не хочет, чтобы все знали о его уродстве.

– Ой, да брешешь ты все. Он просто не хочет с нами говорить, гордится. Или прячется от кого‑то, скрывая прошлое. Кто знает? Может, он бывший полицай.

– Не… Эко ты загнул! Наш директор, Мирон Илларионович, не взял бы такого на работу. Да к тому же он сам привел его в школу, работу дал. Да и с учителями дядя Лексей не разговаривает, даже голову не поворачивает в их сторону. Странный тип, честное пионерское.

– Но директор проявляет к нему глубокое почтение. Сам видел, и не раз.

– Еще бы не ценил: дядя Лексей и сторож, и истопник, и плотник, и уборщик… и все за одну зарплату. Много ли таких найдется?

Так это было или иначе, но в школе неразговорчивый человек, окутанный ореолом тайны, пользовался большим уважением, несмотря на нелюдимость и необщительность.

Все прояснилось в канун Девятого мая. По традиции в школе проходили встречи с фронтовиками, которые во время Второй мировой войны, не жалея сил и жизни, бились с врагом, с каждой минутой приближая час победы. Ветераны рассказывали ребятам не только о том, как тяжело далась нашему народу эта победа, делились не только воспоминаниями давно минувших дней, но и говорили о сослуживцах, о мужестве простого солдата, о его подвиге, стойкости и отваге.

– Дорогие ребята, – начала Мария Степановна, учительница пятого «А» класса. – Сегодня к нам придут в гости необычные люди. Вы хорошо знаете их, так как встречались с ними в нашей школе не раз. Между тем до этой минуты вы ничего не знали об их боевом прошлом, о героизме и непоколебимой воле. Настало время узнать о…

– Мария Степановна, – входя в кабинет, проговорил директор школы, одетый в парадный офицерский мундир, на котором сияли орден Красного Знамени и Отечественной войны, – вы настолько захвалили нас, что мне уже неудобно даже что-либо рассказывать, а моему другу и подавно… Алексей, не стесняйся, заходи!.. Да не смущайся… заходи, заходи!

Немного робея, в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, чисто выбритый, одетый в новый черный костюм и начищенные гуталином ботинки. Но ребят удивила не наружность незнакомца, а медали, красовавшиеся на его груди. Помимо двух орденов: Красной Звезды и Славы двух степеней – на пиджаке – висели и две медали: одна – «За отвагу», другая – «За боевые заслуги».

– Ну что, ребята, – хитро подмигнул Мирон Илларионович, – не узнали нашего гостя? Не догадались, кто стоит перед вами?

Пионеры покачали головой.

– А тем не менее каждое утро вы здороваетесь с ним по пути в класс и прощаетесь, уходя домой… Ну! Неужели не признали?

– Дядя… Лексей? – ахнули ребята и уставились на потупившего взор человека. – Не может быть! Тот же… он же совсем старый, а этот… молодой.

– Может, может, – улыбнулся директор. – Прошу любить и жаловать: Алексей Иванович Егоров. Вы все знаете, что он наш плотник, сторож, истопник, да много еще что делает в школе, потому что у него золотые руки… Но прежде всего «дядя Лексей», как вы называете его, – мой боевой товарищ. К сожалению, во время налета вражеской авиации на госпиталь, в котором он лежал, Алёша был контужен и потерял память, а после был вынужден скитаться в надежде вспомнить прежнюю жизнь. Тем летом я случайно встретил его в Москве на вокзале и, не желая больше расставаться, привез его в село и устроил на работу в нашу школу. К счастью, болезнь отступает и память постепенно возвращается. Алексей Иванович уже многое вспомнил и может поделиться воспоминаниями. Поэтому о том, что нам пришлось пережить с ним, он расскажет вам сам.

Школьники переглянулись: разве немой может говорить? Это шутка? Ребята с любопытством принялись разглядывать оробевшего человека.

Дядя Лексей долго собирался с духом. Когда его хриплый голос наконец‑то прорезал повисшую тишину, царившую в классе, все ученики от неожиданности вздрогнули.

– Ваш… директор, – неуверенно начал сторож, – мой товарищ и командир… командир танка Т‑34. Я был механиком-водителем и отвечал за техническое состояние ходовой части танка. Мне приходилось водить танк в любых условиях, преодолевать препятствия и заграждения, выбирая оптимальные маршруты движения. И так было в течение полутора лет: мы громили врага, порой нас подбивали, мы ремонтировались и снова рвались в бой… Все изменилось 12 июля 1943 года.

Алексей Иванович замолчал. Ребята видели, как тяжело ему даются бередящие душу воспоминания, всплывшие из глубин подсознания. И кто знает, был ли он рад вернувшейся памяти?

– Мы получили приказ нанести контрудар по противнику и не дать гитлеровским захватчикам, которыми командовал… поправьте меня, товарищ командир, если я ошибаюсь… группенфюрер СС Пауль Хауссер, занять Курск ударом с юго-востока, – после непродолжительного молчания продолжил рассказ сторож. – Бои на прохоровском направлении велись уже больше четырех дней. Мы бились не на жизнь, а на смерть. Так же, командир?

– Да… Ситуация на фронтах в то время была такова, – подхватил рассказ директор школы, – что фашисты были вынуждены перенести главные усилия на прохоровское направление. В ответ наше командование решило нанести контрудар. Именно поэтому Воронежский фронт был усилен резервами Ставки.

– Да, так и есть, – подтвердил дядя Лексей. – Нашей пятой гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова была поставлена задача нанести контрудар по вклинившимся танковым частям противника и заставить их отойти на исходные позиции.

Бывший водитель-механик закашлялся и замолчал.

– Думаю, ребята, – воспользовавшись паузой, проговорил Мирон Илларионович, – вы уже все поняли, о каком сражении мы сейчас рассказываем вам?

Ребята закивали. Кто из них не знал о героическом сражении на Курской дуге? Но школьники и представить себе не могли, что услышат рассказ о тех событиях из первых уст.

– А это правда, что «Тигры» и «Пантеры» во многом превосходили по огневой мощи и бронестойкости наш танк Т‑34? – поинтересовался кто-то из мальчишек.

– Так уж «во многом», – подмигнул директор. – Да, соглашусь, эти машины были новыми, мощными, но наши самоходные орудия СУ‑152 могли с большим успехом бороться с ними. Что и доказали во время битвы.

– А было страшно?

– Бояться – это нормально, друзья. Это естественное состояние любого человека. Не боится только безумец. Да, было страшно. Но мы знали, что защищаем нашу родную землю, наших родных. Что боремся за нашу свободу, за право жить!..

– Мне кажется, что человек страшится только того, чего не знает. А мы знали, что наше дело правое, поэтому и не особо боялись, по крайней мере я, – продолжил рассказ Алексей. – Да… бои продолжались с утра до самого вечера. Земля гудела и стонала. Мы стремились вести ближний бой, так скажем, «броня к броне», поскольку дистанция поражения 76‑мм орудия наших танков была не более восьмисот метров, тогда как 88‑мм пушки «Тигров» и «Фердинандов» поражали наши бронемашины с расстояния двух тысяч метров. Обе стороны несли огромные потери под Прохоровкой, но никому из сторон не удавалось выполнить поставленную их командованием задачу. Если вначале 1‑й эшелон 5‑й гвардейской танковой армии медленно, но верно теснил врага на юго-запад, то во второй половине дня натиск ослаб, и частям, скованным яростным огнем, пришлось отбивать яростные танковые атаки противника. Что касается главных сил немецкой группы армий «Юг», то они окончательно исчерпали свои наступательные возможности.

Алексей Иванович перевел дух. События того страшного дня трудно поддавались описанию. Есть такая поговорка: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Как передать сегодняшним школьникам, не знающим ужасов войны, то, что чувствует человек, находящийся на волосок от гибели? Что испытывает он, глядя на груды раскуроченных дымящихся танков и бронемашин, рядом с которыми лежат на почерневшей земле полуобгоревшие трупы солдат? А повсюду запах гари, пороха и смерти.

– Не волнуйся, – положив руку на плечо товарища, мягко проговорил директор школы. – Это страшные воспоминания, но о событиях тех дней подрастающее поколение обязано знать, чтобы в будущем они не повторили тех же самых ошибок.

– Конечно… вы правы, – помедлив, ответил сторож, быстрым движением руки смахнув предательскую слезу. – Мы должны… рассказать правду!

Дядя Лексей обвел взглядом обратившихся в слух ребят и продолжил повествование более уверенным голосом.

– К концу дня силы противника были на исходе, впрочем, как и наши. Но никто не хотел отступать… Наш экипаж – тоже. Отстреляв полностью боекомплект, мы решили продолжать борьбу.

– Но как? – воскликнул мальчишка, сидевший за последней партой. – Вам же нечем было стрелять!

– Разумеется, – улыбнулся директор школы. – Но наш боевой Т‑34 в умелых руках этого бойца стал настоящим орудием возмездия.

– Ой, а расскажите, пожалуйста, – попросили ребята, глаза которых загорелись любопытством.

– Да что тут рассказывать? – смутился сторож. – Мы просто выполняли свой долг.

– Если Алексей не хочет говорить, то тогда я поведаю вам о том дне, – сказал бывший командир. – Как уже обмолвился мой товарищ, боекомплект наш иссяк до последнего снаряда. Но приказ об отступлении не поступал, да и не мог поступить. Мы должны были во что бы то ни стало, хотя бы и ценой собственной жизни, остановить эту вражью лавину. И тогда я принял единственно верное решение: идти напролом в самое пекло. Заметив впереди «Тигр», я скомандовал Лёшке выжать из машины все, на что она способна. Умело лавируя между остовами подбитых машин, наш танк, словно разъяренный зверь, несся навстречу стальной махине. О чем мы думали в тот миг? Думали ли о неминуемой гибели? Нет! Перед глазами вставали лица родных, оставшихся там, в тылу. Кто знает, что ждет их, если мы дрогнем? Если не выстоим? Эти мысли опаляли сердца, придавая нам силы…

– Протаранив «Тигр», мы его сразу же и обездвижили, – подхватил Алексей Иванович, и в голосе его зазвучал металл. – Фрицы даже глазом моргнуть не успели. В головах их, верно, не укладывалось, что русские способны на такую дерзость, на безумство, как им казалось. Но и наш танк не уцелел: гусеницу сорвало, и мы замерли как вкопанные. Когда выскочили наружу, тут же попали под шквальный огонь. Заняли оборону, отбиваясь от озверевших гитлеровцев. В том неравном бою смерть вырвала из наших рядов наводчика Егора Кравцова и заряжающего Лео Горидзе, а командира изрешетило: автомат выбило из рук, две пули грудь прошили, одна – ногу. Но он еще дышал. Подтащил я его в минуту затишья под броню нашего танка, перевязал. Меня тоже зацепило, плечо пылало, кровь сочилась, но силы пока оставались, чтобы вести огонь. И вот, укрывшись за нашим железным конем, поливал я короткими очередями немчуру. До последнего патрона, до последней капли сил отбивался от наседавших гадов. И только когда совсем выдохся, подоспела подмога.

Наступила короткая пауза, и в разговор вступил командир:

– Да, ребята, я стою сейчас перед вами только благодаря мужеству этого человека. Судьба распорядилась так, что нас развезли по разным госпиталям. Госпиталь, в который попал Алексей, вскоре подвергся массированному налету немецкой авиации. Почти все там полегли… А моего механика так и не нашли, ни живым, ни мертвым. Пропал без вести. Сколько их тогда пропало… не счесть. И только счастливый случай спустя годы вновь свел нас.

– Стало быть, фашисты проиграли то сражение? – спросил мальчишка, сидевший за первой партой.

– Конечно! В конце концов враг, захлебываясь злобой, вынужден был отступить на исходные позиции. Мы выиграли под Прохоровкой, не дали немцам вырваться на оперативный простор, сорвав их планы. Наши войска благодаря таким героям, как Алексей Иванович Егоров, выстояли в этой страшной схватке. Да, Курская битва была жестокой и беспощадной, и победа в ней досталась нам огромной ценой. И именно поэтому мы обязаны вечно помнить тех, кто до последнего вздоха сражался за свободу и независимость нашей Родины.

Ребята, слушая рассказ двух простых, самоотверженных людей, в силу возраста не могли постичь всю трагедию и весь ужас войны. Их деды, отцы, братья, матери и сестры редко говорили на эту тему. Никому не хотелось вспоминать о страшных временах, выпавших на их долю. Возможно, они были неправы… Не изучив человеческие ошибки, нельзя построить будущее, ибо мы должны всегда помнить, что история наказывает человечество за незнание уроков прошлого.

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок…

Один против всех

Стоял осенний пасмурный день. Стылое небо с самого утра заволокло свинцовыми тучами, грозившими с минуты на минуту разверзнуться проливным дождем. Пронизывающий холодный ветер гнал по асфальту упавшие пожелтевшие листья. Глядя на озябших людей, стоящих на остановке, Виктор Сергеевич поежился. Как же он не любит холод, слякоть! С того самого случая на войне…

– Деда, я побежала, – заглядывая в комнату, проговорила бойкая девица лет пятнадцати. – Мама спрашивает, почему ты до сих пор не идешь завтракать. Уже все готово.

– Иду, внучка, иду, – не отрывая взгляда от улицы, ответил пожилой мужчина.

– А чем ты тут с утра занимаешься? – бросив взгляд на стоящий посередине покрытый скатертью круглый стол, освещенный старинным абажуром, поинтересовалась девушка.

– Да не спалось что-то, вот и решил взглянуть на старые фотографии, – тяжело вздохнул дед и, отвернувшись от окна, подошел к столу.

– Пап, – входя в комнату, недовольным голосом произнесла женщина, – ну сколько можно звать? Чай с кашей стынут… Ой, а где ты это взял? – Дочка подошла поближе и недоуменно уставилась на стол, заваленный карточками и вырезками из газет: – Откуда они? Я никогда не видела их у тебя.

– Да они лежали тут… в коробке, – как бы извиняясь, объяснил отец, немного смутившись. – Вот решил посмотреть, пока вы спали, не хотел никого будить.

Женщина взяла пару фотографий и начала их рассматривать. На одной из них на фоне Т‑34 стояли люди в военной форме и улыбались. На другой на нее смотрел красивый, статный мужчина в гимнастерке, на груди которого красовалась медаль Героя Советского Союза.

– Пап, неужели… это ты? – подняв глаза, дочь вопросительно поглядела на отца. – Я знала, что ты был танкистом, с детства помню твои рассказы о войне, но я и понятия не имела, что ты заслужил такую высокую награду.

– Ну, дед, ты даешь! Я и не подозревала, что у меня такой героический дедушка! Почему ты раньше ничего не говорил? Мы бы тебя пригласили выступить перед моими одноклассниками, – восхищенно произнесла девушка, присев на стул. Она уже и забыла, что куда‑то торопилась. – Почему ты молчал?.. А за что тебе дали высшую награду? Ты совершил какой‑то подвиг?

– Да какой там подвиг, – отмахнулся пожилой мужчина. – На войне все были героями.

– Да, но не все же стали Героями Советского Союза, – внимательно поглядев на отца, возразила женщина, сев рядом с дочерью. – Может, поделишься?

– Да, деда, расскажи! Расскажи, расскажи! – затараторила девица. – Пожа-алуйста!

– Давай вечером, ты опоздаешь в школу, да и матери уже пора на работу.

– Вот уж нет, деда. Пока не расскажешь, не уйду! И точка! – скрестив руки на груди, упрямо заявила внучка.

– Пап, ну, правда, до вечера долго ждать… хотя бы в двух словах. Это же недолго.

– Да чего там рассказывать? – старик устало пожал плечами, опустившись на стул. – Сказать по правде, я не люблю вспоминать те страшные дни. Но чем сильнее я хочу забыть о них, тем навязчивее кошмары терзают по ночам. Вот и сегодня я не смог заснуть, когда мне приснился полыхающий закат над одной деревенькой в Псковской области. На какой-то миг мне почудилось, что я вновь очутился внутри застрявшего в болоте танка.

Мать с дочерью слушали затаив дыхание. Да, фронтовик редко делился с ними воспоминаниями и всякий раз делал это с неохотой, словно вытягивая их из себя клещами. Обычно подобные разговоры сводились к одному: в восемнадцать лет пошел на фронт, служил в 328‑м танковом батальоне, был стрелком-радистом. После тяжелого ранения долго лечился в госпитале. «Собственно, и вспоминать‑то нечего», – отмахивался Виктор Сергеевич Чернышёв, или Черныш, как прозвали его сослуживцы за смоляные волосы. Но сегодня привычные отговорки не сработали.

– Дело было в середине декабря 1943 года. Немцы тогда сильно окопались в деревне Смоляково… это деревенька такая в Псковской области. Не знаю, существует ли она сейчас или нет… Никак не удавалось выжить оттуда гадов. Места-то гиблые, кругом болота. И, как назло, погода в том году была слякотная: что ни день, то дождь со снегом. Развезло дороги так, что даже танки проходили по ним с трудом. Красная армия вела ожесточенные бои за каждый клочок той земли. Из шестнадцати танков нашего батальона шесть сгорели, пять были подбиты, а еще четыре потеряли способность двигаться: два – из-за перебитых гусениц, а остальные – из-за разрушенных траков. Заменить их – пустяковое дело в мирное время, так как металлические пальцы, которые скрепляют гусеницы танка, очень просто устроены и напоминают, скорее, длинный гвоздь. Но под постоянным пулеметным и минометным обстрелом справиться с такой задачей было нам не под силу.

– Шестнадцать минус шесть, минус пять, минус четыре, – вслух посчитала девушка, – получается, что остался только один танк?

– Да, – кивнул дед. – Все верно. Остался в батальоне всего один танк – наш. И тот на время боя считался пропавшим без вести.

– То есть? – удивилась дочь. – Это как? Объясни, пожалуйста!

– Все очень просто, – невозмутимо продолжил старик. – Во время боя наш командир принял решение зайти с тыла, прорвав тем самым оборону фашистов. Все бы так и случилось, если бы не болота, окружавшие деревню… будь они неладны… да выпавший ночью снег, припорошивший их.

– Вы застряли?

– Мы не просто застряли. Мы увязли на совесть. Причем в таком месте, где стали легкой мишенью для фрицев. Правда, это только с одной стороны. С другой стороны, наш танк тоже мог хорошо простреливать немецкие позиции. Одно плохо: количество боеприпасов было ограниченно.

– А почему вы не бросили танк под покровом ночи и не ушли к своим? – задала вопрос девушка.

Дед пристально поглядел на нее и только покачал головой.

– Как можно предать своего друга, «живого», хоть и неподвижного, когда он столько раз спасал тебя? Да и не могли мы показать врагу свою слабость: что, мол, так боимся их, что бежим, только пятки сверкают. Нет, мы не могли так поступить. В конце концов, на кону была наша честь. Но и оставаться в танке, который в любой миг могли подбить, неразумно.

– И что же вы сделали?

– Командир и водитель-механик решили разведать местность. Но едва они высунулись из укрытия, как огненный шквал фашистских автоматов обрушился на беззащитные фигуры. Водитель пал мгновенно, сраженный наповал, а лейтенант, скошенный пулями, рухнул на землю, истекая кровью. Сашка, мой верный товарищ, башенный стрелок, воспользовавшись кратким затишьем в этом адском концерте, бросился на помощь командиру, отчаянно пытаясь втащить его обратно в спасительную броню танка. Но немцы вели прицельный огонь, не позволяя даже поднять голову. Увидев сложившуюся ситуацию, я понял, что надобно что-то предпринять. А что? В голове промелькнула лишь одна мысль – обрушить на фрицев шквал ответного огня, ошеломить их, посеять панику и смятение в их рядах. И я, не раздумывая, принялся за дело, открыв ураганный огонь из пулемета. Под прикрытием этого огненного занавеса Сашке все же удалось дотащить командира до наших и доложить о напряженной обстановке. Я же остался в танке один на один с врагом.

– Один? – дочь и мать ахнули. – И никто не пришел на выручку? Но как же ты спасся?

– Да, в первый день мне пришлось защищать мою крепость самому. Сколько длилась эта осада, сколько патронов я выпустил, поливая свинцом подступающих гадов, не помню. Казалось, время остановилось. Бил длинными очередями, не жалея дисков, не давая им даже приблизиться к бронированному чреву танка. Сказать по правде, я вообще смутно помню те тринадцать дней. Лишь на второй день ко мне на выручку пробился Егор, первоклассный механик, которому было поручено любой ценой вытащить танк из болотной жижи. С его появлением стало немного… терпимее, что ли. Появилась возможность забыться тревожным сном на пару часиков. А так… нам ничего не оставалось, как только обороняться. Мы подпускали фрицев как можно ближе и… практически в упор расстреливали их из пулемета, посылая очередь за очередью в сторону врага. А они хитрыми были, черти. То с фланга зайдут, то с тыла подкрадутся. Но и мы не лыком шиты, на мякине нас не проведешь.

– То есть твой товарищ не выполнил задания?

– Увы, внученька. У Егорки ничего не вышло. Танк дюже застрял: ни туда, ни сюда.

– А что вы ели? Пили?

– Ну… с едой дело обстояло гораздо хуже, чем с боеприпасами. У нас имелось в запасе всего пара банок тушенки, кусок сала и немного сухарей. А пили… А вот воды в танке не было.

– Совсем?

– Почему совсем не было? Была. Та, что просачивалась в танк.

– Но это же болотная вода! – поморщилась девица. – Я бы лучше от жажды умерла, чем ее пить.

– Знаешь, дорогая, когда ты сидишь тут, в теплой квартире, сытая, одетая, обутая, когда над твоей головой не свистят пули и ты можешь спокойно спать по ночам, то тебе трудно осознать и понять, что может быть как‑то иначе. Что ты в любое мгновение можешь умереть. Не от свинца, так от голода или жажды. А тебе только восемнадцать. Ты еще не вкусила настоящей жизни, не познала ее горечи и сладости. Поэтому, дорогая, прежде чем судить кого-либо, попробуй примерить его шкуру, почувствовать на себе тяжесть его ноши.

Пристыженная девушка покраснела и опустила глаза.

– Пап, а как вы выжили? – дочь смотрела на отца широко раскрытыми от удивления глазами. – Без еды, воды? В сырости и холоде?

– Не знаю… В памяти моей те дни сплелись в один непрекращающийся бой. Каждая заря рождала новые атаки. Фашисты, словно хищные звери, обходили нас, рыская в поисках уязвимости. Они считали наш танк лакомым куском, легкой добычей. Как мы выстояли? Лишь силой духа и неукротимым желанием жить. Особенно Егорка… Когда он полз ко мне, его настигла вражеская пуля. Раны – глубокие, кровоточащие – терзали руку и бедро. Я перевязал их как мог, но яд заражения уже проник в его плоть. Через несколько дней товарищ мой ослаб, лишь изредка находя в себе силы подать снаряды или подтащить короб с патронами для пулемета. И знаете, что поразительно? Я видел его страдания, видел, как боль и забытье сражаются за его разум. Видел, как воспаленные раны жгут его тело, но ни разу не услышал от него ни стона, ни жалобы. Зная, что жизнь его угасает, Егор до последнего вздоха верил в наше спасение, в нашу победу. Сейчас много говорят о героизме, о подвигах тех страшных лет. Но героизм – это не слепая храбрость, не бросок на амбразуру с гранатой в руке. Героизм – это преодоление себя, своего страха, своей слабости.

Старик замолчал. Глубоко вздохнув, он взял пожелтевший лист газеты и протянул его дочери и внучке.

– Он был удивительным человеком. Настоящим героем!

– А твой товарищ погиб? Он умер? – тихим голосом спросила внучка.

– К сожалению, да. Егор умер уже в госпитале, в который мы попали через тринадцать дней осады, – помолчав, ответил дед. – Представьте: какое величие духа! Раненый, ослабленный, он находил в себе силы не только помогать мне физически, но и поддерживал морально. Вряд ли я выдержал бы без него. Егорка мог вселить уверенность одним только взглядом, одним словом. Сильный человек!

– То есть вас спасли только через тринадцать дней? Я правильно поняла, дед? – не веря ушам, задала вопрос девушка. – И все это время…

– Все это время мы бились с врагом один на один. Наш танк стал крепостью, частичкой нашей Родины, которую мы продолжили защищать даже тогда, когда закончились снаряды.

– Но как? – ахнули мать с дочерью. – Чем?

– Когда наш пулемет захлебнулся из-за того, что в диске закончились патроны, у нас остались еще три гранаты. Две из них я бросил в приближавшихся гитлеровцев, а одну приберег для нас. Хотел взорвать танк, чтобы он не достался врагу.

– И ты бы сделал это, дед?

– Конечно! А как иначе? – нахмурился Виктор Сергеевич, сердито поглядев на внучку. – Я – советский солдат! Я давал присягу.

– Папа, не волнуйся, пожалуйста! – положив ладонь на морщинистую руку отца, проговорила дочь. – Да, ты прав. Мы не в состоянии понять и осознать те события, о которых ты сейчас рассказываешь. Наверное, потому, что вы, люди, прошедшие войну, не любите рассказывать о тех страшных годах. А в книгах, в фильмах правда искажается или приукрашивается. Часто это всего лишь вымысел, задумка режиссера или писателя, нежели реальность. А зачем что‑то додумывать, когда перед нами открыта сокровищница живых свидетельств? Пока еще живы очевидцы и могут поделиться с нами воспоминаниями.

– Дед, прости, я не хотела тебя обидеть! – обняв дедушку за плечи, сказала девушка и, поцеловав его, спросила: – А скажи, кто спас вас? Нашим войскам удалось все‑таки освободить деревню? Раз ты жив, значит, они успели?

– Да, внученька. На рассвете тринадцатого дня наша армия прорвала гитлеровскую оборону и ворвалась в Смоляково. Освободив измученную деревню от врагов, наши бойцы, не теряя ни секунды, ринулись к проклятой лощине, где мы томились в ожидании, и вызволили из танка двух обледеневших, израненных и до предела истощенных солдат. Картина, представшая перед глазами, была ужасающей. Даже видавшие виды наши спасители были потрясены: вокруг танка, словно скошенная косой смерти трава, лежали штабеля тел фашистов, изрешеченных безжалостным огнем наших пулеметов. Взятые в плен немецкие офицеры, услышав о несгибаемых защитниках, попросили показать им этих людей, что столько дней удерживали позицию. Завидев полуживых, измученных, но несломленных солдат, они не могли поверить собственным глазам.

– Этот народ нельзя победить, – провожая нас взглядом, сказал один из них.

– А когда ты узнал, что стал Героем Советского Союза? – поинтересовалась внучка.

– В госпитале. Ко мне приехал мой командир и привез известие о высокой награде. Сказать по правде, я до сих пор не знаю, за что мне вручили ее. Верный присяге, я только выполнял свой долг. И так делал любой из нас, вне зависимости от чинов, званий, на фронте или в тылу.

Чай и каша на кухне давно остыли, в школе прозвучал звонок на первый урок, а в учреждении, где работала дочка героя, сотрудники приступили к своим обязанностям. Но собравшиеся за круглым столом в теплом свете старинного абажура потеряли счет времени. Мир за окном перестал существовать. Они внимали рассказу Виктора Сергеевича о днях минувших, и в сердцах матери и дочери рождался безмолвный вопрос: «А хватило бы мне мужества на такой подвиг? Выстояла бы? Обладаю ли я той несокрушимой силой духа, что вела предков сквозь огонь и бурю?»

Однофамильцы

Согласно архивным документам, в рядах военнослужащих РККА во время Второй мировой войны служило много однофамильцев руководителей Третьего рейха. За боевые заслуги награждались и Борманы, и Гессы, и Геринги, и Мюллеры, и… даже Гитлеры. Правда, чтобы получить награду «За отвагу», Семёну Константиновичу Гитлеру пришлось сменить фамилию, так как у советского командования просто не поднялась рука наградить медалью однофамильца фюрера. Но именно эта фамилия спасла семью героя от гибели во время оккупации.

– Семён, когда ты приедешь в следующий раз на побывку? – провожая сына на вокзале, спросила дородная женщина средних лет с волевым подбородком и носом-туфелькой, характерным для многих еврейских женщин. Ее кучерявые волосы бойко выбивались из-под соломенной шляпки.

– Мама, я не знаю, – пожал плечами красноармеец. – Может, осенью, а может, зимой. Как получится. Я напишу тебе обязательно, как узнаю.

– Семён, помни, что ты обещал! И не просто «напишу тебе», а ты должен писать каждый день, – увещевала его мать. – Не забудь о данном обещании. Тебе необходимо рассказывать обо всем, что с тобой происходит. Сколько раз я должна повторять непреложную истину? Как тебя встретят, где разместят… помни: обо всем! Да, и, пожалуйста, съешь все, что я и дядя Авраам положили тебе в корзину. Там твои любимые фалафель и цимес.

– Ну, мама! – заворчал красноармеец.

– Семён, не «ну, мама», а «буду писать и все съем»! Твоя бедная мамочка так старалась!.. Сын мой, что за манеры? – возмутилась женщина, с недовольством поглядев на сына. – И чему вас только учат в вашей армии? Вот и отпускай ребенка.

– Риночка, ребенку уже девятнадцать лет! – попытался возразить ее брат. – Август Октавиан возглавил армию в восемнадцатилетнем возрасте, как, собственно, и Александр Македонский. Да и Жанне д’Арк было семнадцать…

– Мне совершенно наплевать на твою историю, Авраам, – перебила его Рина. – Меня‑таки волнует лишь мой сын. Моя кровинушка.

– Хорошо, мама, конечно, не волнуйся, я сделаю все, как вы сказали. Все съем и, как только доберусь до места назначения, напишу, – ответил парень и, наспех поцеловав ее в щеку, вскочил на подножку тронувшегося поезда.

– Семён! Ты совсем не жалеешь меня! Я воспитала неблагодарного сына… Ох, Авраамчик… что‑то неспокойно у меня на душе. Ох, как неспокойно.

– Берегите себя, мама! Это главное! – крикнул парнишка родным и, помахав им, скрылся в вагоне.

Если бы он знал тогда, что эта встреча станет последней, то не стал бы спорить с матерью. Но в тот миг Семён, темноволосый, неприметный парень, обожавший свою родительницу, был раздосадован. «Ну сколько можно меня опекать и говорить, что мне нужно делать? Да еще и при народе? – кипел он, сидя в переполненном вагоне. – Мама до сих пор считает меня ребенком. А я уже второй год в армии, окончил пулеметную школу недавно. Еду сейчас к месту службы в Тираспольский укрепрайон. Я уже взрослый, черт подери, а она все еще нянчится со мной, словно с несмышленышем».75 Однофамильцы

Материнское сердце не обмануло. Связь с сыном прервалась 22 июня. Стремительный натиск вражеской армии, мучительное неведение, тревожные фронтовые сводки, страх за сына и родных, которых призвали на фронт, – все это терзало душу немолодой женщины.

– Почему от него нет письма? – постоянно изводила она близких одним и тем же вопросом. – Неужели нельзя выделить хотя бы пять минут своего времени, чтобы написать матери, прекрасно зная о моих душевных терзаниях?

– Риночка, не мучь себя, – пытался успокоить ее брат. – Ты же знаешь, что идет война, что в тех местах, где служит Сёма, продолжаются тяжелые бои.

– Ой, не напоминай мне об этом кошмаре! Как такое вообще могло произойти? Мы же подписали пакт о ненападении! – воскликнула она возмущенно. Но в ту же секунду ее некогда красивое лицо покрылось смертельной бледностью. – А вдруг с Сёмочкой что‑то произошло? Вдруг его убили? Может, поэтому он и не пишет? Лили, дорогая, где мои капли? Дай, пожалуйста! Никто обо мне не заботится!

– Достаточно того, что ты сама о себе слишком много думаешь, – буркнул брат и вышел из комнаты. Он до такой степени устал от капризов родственницы, что уже подумывал, не пора ли уехать куда‑нибудь.

«Если армия не удержит рубеж и враг прорвет оборону, нам всем несдобровать, – невеселые думы терзали пожилого мужчину. – Известное дело, как немцы относятся к евреям. Об этом не раз писали в газетах и говорили по радио. Их фюрер не раз грозил миру “очищением” от неугодных – политических врагов и тех, кто не соответствует их расовым представлениям. А то, что творится в Польше, – кровавое подтверждение его слов… Может, бежать? Подальше отсюда, к Киеву, а лучше – еще дальше. Интересно, когда же власти объявят об эвакуации?»

В тот же вечер дядя Авраам высказал терзавшие его мысли, однако в ответ на убедительные доводы он наткнулся на яростный отпор сестры.

– Чтобы я покинула наш дом? – кричала она. – Дом, где мы выросли и где я провела лучшие годы своей жизни? Я должна покинуть место, где похоронены наши родители? Бросить наше кожевенное производство? Покинуть крепкий, уютный дом и двор с цветущим садом? Ты выжил из ума, Авраам?

– Это ты, женщина, поступаешь неразумно! Подумай о детях и племянниках! Что с ними будет, если придут немцы? Или ты забыла, что в графе «национальность» у нас стоит еврей?

– Ой, не стоит меня запугивать, не на ту напал, – отмахнулась от него Рина. – По радио сегодня ясно сказали, что мы остановили натиск врага, а скоро и вовсе выбьем фашистов за пределы нашей границы, перейдя в контрнаступление.

Авраам недоверчиво качнул головой. Не то чтобы он сомневался в доблести наших солдат, способных уничтожить любую армию, даже ту, которая за считаные месяцы завоевала почти всю Европу. Но что‑то ему подсказывало: путь к победе будет долог. И не только долог, но и мучительно тяжел.

Вплоть до конца 1943 года, до освобождения Киева, Житомира и близлежащих земель, семья будущего героя оставалась в полном неведении о судьбе Семёна, скромного молодого солдата, совершившего подвиг. Но о нем семейство Гитлер узнает намного позже, а пока… пока им приходилось пожинать плоды слепой веры и упрямства.

Налеты вражеской авиации становились интенсивнее с каждым днем. А вскоре в село, где жила семья будущего героя, вошли немцы. Многие из вчерашних односельчан поспешили присягнуть на верность врагам, надеясь вымолить себе жизнь: кто‑то приютил оккупантов, кто‑то стирал их грязное белье, кто‑то подался в полицаи. Впрочем, не только страх толкал людей на предательство. Многие из тех, кто долгие годы таил обиду на советскую власть, с ликованием встречали захватчиков, поднося им хлеб-соль и свежие цветы. Они доносили на соседей, выдавали связи с партизанами, писали ядовитые анонимки. Каждый выживал, как умел: одни с оружием в руках сражались с врагом, другие продавали ближних за горсть объедков.

– Papiere![17] – потребовал вошедший в дом семьи Гитлер немецкий офицер, один из «цепных псов» нацистской Германии.

Он надменно поглядел на стоящее перед ним большое семейство. «Доброжелатели» уже доложили ему, что в поселке живет около десятка еврейских семей, поэтому в дом Рины и ее семьи он попал неслучайно. Получив приказ рейхскомиссара Эриха Коха найти и истребить всех евреев без исключения, его подчиненные, в том числе и обер-вахмистр Пауль Херрман, принялись рьяно выполнять распоряжение. Не было ни одного села, хутора или города на оккупированной территории, в котором бы евреи не подверглись гонениям. Выжить удалось лишь тем, кто успел вовремя эвакуироваться или уйти в подполье.

– Быстро! Schnell! – приказал он повелительным тоном, не терпящим возражений. – Я не хотеть ждать.

– Сию минуту, господин офицер, сию минуту, – взяв себя в руки, произнесла женщина и, подойдя к буфету, открыла дверцу.

Достав оттуда документы на всех членов семьи, она вернулась к ожидавшим их немцам.

– Вот, пожалуйста, – протянула она пачку паспортов стоявшему высокому офицеру с холодными, словно застывшими, голубыми глазами и каменным лицом.

Тот выхватил документы и, развернув один из них, внезапно переменился в лице. Закрыв его, обер-вахмистр открыл другой, третий…

– Вы есть смеяться над немецкий официр? – побагровел он от ярости. – Как сметь? Я прикажу вас стреляйт! Все!

– Я не понимаю, чем мы рассердили вас, господин офицер, – сделав шаг вперед, попытался успокоить фрица Авраам. – Мы ничего не сделали плохого…

Удар прикладом по спине тотчас заставил его замолчать.

– Ни с места! – заорал немец. – Молчать! Говорить тогда, когда я разрешать.

Офицер еще раз просмотрел документы семьи и, обведя их взглядом, подозвал Рину к себе.

– Объяснять! Что это? – он тыкнул в фамилию пальцем. – Это есть шутка?

– Нет, – покачала головой пожилая женщина. – Это наша фамилия.

– Ihr Name?! Гитлер? Как… как у… германский Führer? Невозможно! Ты врать!

– Я? – подбоченилась женщина, внезапно сообразившая, что совпадение фамилий может сослужить ее семье добрую службу и, по всей вероятности, спасет им жизнь. – Да спросите любого в нашем селе. Я – Гитлер, мой брат – Гитлер, отец был Гитлером, мать… все мои племянники и племянницы – тоже Гитлеры. Об этом знают все!

Обер-вахмистр Пауль Херрман стоял в нерешительности. Впервые в жизни он не знал, как поступить: схватить и расстрелять семью однофамильцев рейхсканцлера Германии, как было приказано, сослать в гетто или… или отпустить?

– Wir warten auf Ihre Befehle, Herr Oberbürgermeister![18] – проговорил один из конвоиров, решивший нарушить продолжительное молчание.

Офицер медленно повернул голову в сторону говорившего. По выражению его лица можно было понять о сомнениях, терзавших его.

– Stillgestanden![19] – сквозь зубы произнес фриц. – Habe ich dir die Erlaubnis gegeben zu sprechen?[20]

– Nein, Herr Oberbürgermeister![21] – отчеканил солдат.

– Что будет с нами? – видя замешательство фашиста, решительным тоном проговорила Рина. – Вы арестуете нас?

– Не сегодня, – потупив взор, ответил немецкий офицер и, отдав документы смелой женщине, вышел из дома.

– Тетя… дядя… мама… Риночка… Ави… неужели? Мы… живы! Мы спасены! – в один голос заголосило семейство, когда дверь закрылась за фрицами. Лишь сейчас они наконец‑то осознали, КАК им повезло. Повезло остаться в живых. Хотя бы сегодня. Что будет с ними завтра, послезавтра, их не волновало. Главное, здесь и сейчас.

– Может… может, они не станут нас трогать? – Рина поглядела с надеждой на брата. – Ты видел лицо фрица, когда он прочел нашу фамилию?

– Хм… что же тогда получается? – задумчиво проговорил Авраам. – Если мы, евреи, носим фамилию Гитлер, то тогда и сам фюрер… ЕВРЕЙ?

– Так это или иначе, – отмахнулась от него сестра, – меня это мало волнует. Самое главное, что сегодня нас не арестовали и мы ЖИВЫ! И кто знает… может, эта фамилия, которая прежде доставляла нам столько неудобств, послужит сейчас невидимым щитом и убережет нас?

Так и случилось. Ни местный комендант, ни гауптман, ни рейхскомиссар не посмели не только изничтожить семью, носящую фамилию фюрера Германии, но и даже сослать в гетто. Семья Гитлер была единственной, если не считать эвакуированных и ушедших к партизанам евреев, кто выжил во время оккупации.

А о судьбе сына пожилая женщина узнала уже после освобождения села. Однажды в дверь постучался военный, одетый в добротную шинель и шапку-ушанку. Он выглядел исхудалым и болезненным. Левая рука незнакомца покоилась на перевязи, а в правой он держал какие‑то бумаги.

При виде офицера сердце Рины бешено заколотилось. Побледнев, она, словно подкошенная, опустилась на стул.

– Вы… принесли мне… похоронку? – бесцветным голосом спросила женщина, мгновенно превратившаяся в глубокую старуху.

– Я пришел поблагодарить вас за сына и рассказать о героическом поступке настоящего человека, бравого солдата, верного товарища, – глухо ответил тот.

Через полчаса семье уже было известно о подвиге Семёна.

– Наши войска летом сорок первого года несли огромные потери по всем фронтам. Мы базировались в то время на южном фланге западной границы. Единственными природными преградами, помогавшими держать оборону, были заболоченные реки Турунчук и Днестр. Именно в этих местах и расположились оборонительные сооружения. Семён был наводчиком станкового пулемета в одном из дотов. В двадцатых числах июля фашисты форсировали Днестр и, прорвав укрепленную линию нашей обороны, окружили дот. Стрелковый взвод вашего сына был уничтожен…

– А что… что случилось с моим… мальчиком? – едва слышно проговорила Рина, еле сдерживая рыдания.

– Семён выжил, хотя и был изранен, но не оставил свой пост, восемь суток огрызаясь огнем, пока не иссякли патроны. Когда же стрелять стало нечем, под покровом непроглядной ночи он выскользнул из железобетонной западни. В глубоком тылу врага, изнемогая от усталости, ваш сын пробирался к линии фронта чуть больше десяти километров. И не один – со своим пулеметом. Без патронов он был всего лишь бесполезным куском железа, но Семён не бросил оружие, а нес его, не желая, чтобы оно досталось врагу.

– Он спасся? – с надеждой в голосе проговорила Рина.

– Да, тогда ему повезло. Семёна не только спасли, но и впоследствии даже наградили медалью «За отвагу», – продолжил рассказывать военный.

Он протянул удостоверение и медаль. Затем, порывшись, он достал пачку писем. Взглянув на них, Рина сразу узнала родной почерк.

– Ваш сын просил передать их вам, – негромко произнес офицер, понурив голову. – Сказал, что вы будете волноваться.

По иссохшим щекам пожилой женщины из глаз покатились крупные, горькие слезы. Дрожащими руками Рина взяла эти письма и, прижав к сердцу, разрыдалась. До этого страшного мига еще теплилась надежда, что молчание сына вызвано раной, потерей памяти… да мало ли что может случиться на войне. Но эти письма, принесенные командиром Семёна, развеяли иллюзию: ее любимого сына больше НЕТ… Ледяная игла утраты пронзила самое сердце. «Надежды больше нет, ничего не осталось, – стучало в воспаленном сознании. – Он больше не с нами… мой сын… его нет».

Ах, если бы только можно было вернуться в тот день. Как отчаянно она мечтала повернуть время вспять! Тогда вместо упреков она бы просто обняла его, прижала к себе и осыпала поцелуями. Провела бы ладонью по мягким волосам и прошептала, как безмерно, как бесконечно она его любит и как им гордится…

– Где… когда… он… погиб?

– В боях за Севастополь… 3 мая 1942 года.

Женщина еще долго сидела в немом оцепенении. Никто из присутствующих не смел прервать затянувшуюся паузу. Наконец, когда слезы уже иссякли, она поглядела на удостоверение и, взяв его из рук офицера, прочла:

– Выдано Семёну Константиновичу Гитле… ву? Но… почему Гитлеву? Наша фамилия Гитлер!

– Я знаю, – подтвердил военный. – Вместе с тем… вы сами понимаете, что подписать приказ о награждении солдата с такой фамилией…

– Да уж, – встрял в разговор дядя Авраам, – представляю, какие дебаты шли во время представления бойца к заслуженной награде.

– Значит, и мы теперь все станем Гитлевы, – решительно заявила пожилая женщина, вставая. – В память о сыне… в память о нашем герое!

Meine zarte Blume

С началом войны и до октября 1941 года маленький город Рыльск стал прибежищем для бесчисленных тысяч беженцев из северо-восточной Украины и Белоруссии, уносивших с собой надежду на временное забытье от ужаса бомбежек, пикирующих самолетов и страшного голода. Эта зыбкая передышка длилась до 5 октября…

Когда солнце клонилось к зениту, Рыльск внезапно утонул в грохоте и реве моторов едущих танков и мотоциклов. Немцы, торжественно войдя в город, спешно закреплялись на высотах, захватывая здания, столь необходимые для их нужд. Связисты оккупировали дом у Вознесенской церкви, в бывшей управе обосновались танкисты и мотоциклисты, офицеры нагло присваивали квартиры, невзирая на протесты, а местная больница стала их госпиталем, в котором спешно освобождали места, выбрасывая прежних больных на улицу. Николаевский монастырь стал пристанищем для гарнизона, а в госбанке позже оккупанты открыли Сельхозбанк.

Немцы, занимая город, начали крушить и грабить дома, магазины, склады, забирая у местных все, что можно унести. Кроме драгоценностей они тащили еду, одежду, утварь и скот. Тех, кто пытался сопротивляться, расстреливали прямо на месте, а их дома предавали огню. Город, ошеломленный этим беспределом, застыл в тревожном ожидании нового утра…

Второй день принес кажущееся затишье: ни в самом Рыльске, ни в его окрестностях не слышно было звуков боя, лишь редкие винтовочные выстрелы и снаряды, летящие к селу Боровскому, нарушали тишину. Люди осмелели и начали покидать свои укрытия, опасливо глядя по сторонам; самые шустрые бросились растаскивать из магазинов по домам все то, что вчера не успели или не захотели взять фашисты: крупу, промтовары, шляпы, мебель, музыкальные инструменты, игрушки и даже канцелярские товары, – все это исчезало в недрах города. К полудню город заполонили немецкие солдаты и офицеры, прогуливающиеся, наблюдающие за жизнью покоренных людей. Они, как новые хозяева, останавливались в домах, требуя пищу и напитки, забирали все, что могло им приглянуться. Теперь оккупанты стали истинными владельцами Рыльска, превратив прежних хозяев в рабов…

Но на третий день город содрогнулся от арестов. Те, кто по собственной воле вступал в полицию, обрекали своих соотечественников на мученическую смерть, превращаясь в доносчиков, чьи слова становились смертным приговором. Зверства полицаев, особенно начальника полиции Ивана Зинько, жестокость которого превратилась в легенду, вселяли ужас и ненависть.

– Машка, ты слышала, что в городе арестовали почти всех коммунистов и советских работников? – шепотом проговорила невысокая женщина, одетая в грубую суконную юбку и темную блузку, поверх которой она накинула вязаную шаль. – Слыхала я, что их Ванька Зинько всех сдал. Вот всегда недолюбливала его. Не зря его из комсомола выгнали. Правда, те, кто его выгнал, сейчас в сырой земле лежат.

– Да, мам, – хмуро проговорила девушка лет семнадцати с роскошной светло-русой косой. – Немцы вчера вечером расстреляли всех пожарных, а еще художника Тяпина.

– А его‑то за что? – всплеснула руками мать. – Чем малевальщик не угодил?

– Люди говорят, у него при обыске нашли карикатуры на Гитлера и фашистов. А еще киноаппаратуру, с которой он не захотел расставаться.

– Глупо, – фыркнула женщина, ставя примус. – Железка дороже жизни… Кстати, сама будь осторожней. То, что ты хорошо говоришь по-немецки, никто из этих не должен знать. Мало ли что. Ясно?

– Да разве утаишь? Вон сколько народу переметнулось: кто стирает, кто готовит, кто возит. Про полицаев я вообще молчу. Так и липнут на улице, отпускают похабные шуточки. А то, что я была отличницей, знают многие.

– Многие, не спорю, – согласилась мать. – Ты, главное, держись подальше от немцев и не шляйся без надобности. Поняла?

Девушка кивнула. Она не стала расстраивать маму и сообщать ей, что сегодня утром уже посетила комендатуру, расположенную в здании земства, и предложила свои услуги новым хозяевам в качестве переводчицы. Прекрасное знание языка позволило ей стать секретарем при коменданте, гауптмане Риттере фон Вюффеле.

Впрочем, шила в мешке не утаишь…

– Зин, дай мне килограмм муки, – попросила продавщицу Елизавета Николаевна, мать юной переводчицы. – Хочу пироги напечь, дочку порадовать.

– Ну, это ж конечно, – услышала у себя за спиной голос соседки. – Денег‑то теперь куры не клюют. Так чего бы не пошиковать, дочку-предательницу не покормить вкусненьким…

Елизавета Николаевна медленно развернулась к соседке и пристально поглядела на нее.

– О чем это ты говоришь, Марфа? Какие деньги? Кто «предательница»?

– А это ж надо у тебя спросить, – съязвила та, – тебе виднее.

– Да расскажи ты толком! – нахмурилась мать Маши. – Я ничего не понимаю.

– Ой ли? Нет, ну ты, Зин, погляди на нее. Сама невинность! «Ничего не знаю, ни о чем не ведаю». Заждались, небось, иродов-«освободителей», не так ли? Тьфу, мне даже находиться с тобой в одном магазине и то противно. Ну ничего, вот вернутся наши, всех вас к стенке поставят. И не жалко будет.

Марфа вышла из магазина, хлопнув дверью. Посетители с любопытством покосились на стоящую у прилавка озадаченную женщину.

– Зин, что‑то я не пойму, о чем речь, – Елизавета Николаевна вопросительно глядела на продавщицу.

– Лизавета, ты и вправду не знаешь?

– Нет, – пожала она плечами. – Сама посуди, стала бы я у тебя спрашивать.

– Твоя Машка уж с неделю как у фрицев работает. Вроде бы переводчицей. Так люди говорят. Вчерась даже в немецкой форме ее видели. Ехала с начальником полиции на подводе куда‑то.

– Что?! – воскликнула пораженная этой новостью Елизавета Николаевна, лицо которой покрылось краской. – Что ты такое говоришь? Как такое возможно? Она же комсомолка! Староста дружины!

– Да это не я говорю, люди. Да все уже про это знают… Неужто ты не догадывалась, откуда у вас деньги?

– Маша сказала, что устроилась на работу… куклы делает. Сама же знаешь – все кому не лень занимаются кустарным производством: кто из гильз зажигалки клепает, кто самоварные трубы, ведра. Мастерские пооткрывали – слесарные, сапожные, бондарные… да много чего! Вот ты, Людка, шьешь на дому, а потом немчуре продаешь.

– Лучше бы твоя тоже шила или вязала чаво, – проворчала бабулька из очереди. – А то срам, да и только. Немецкая подстилка… Доносчица! Скольких из-за нее уже расстреляли?.. А ты: «Мучки бы мне!» Тьфу!

Покраснев до кончиков волос, Елизавета Николаевна, так и не взяв муки, выбежала из магазина. В душе у нее бушевала буря. «Только приди домой, негодяйка, – повторяла мать по дороге домой, – получишь за вранье! Косы повыдергиваю!»

Поздно вечером над головой молодой девушки разразилась страшная гроза.

– Ты… ты… как ты посмела ославить меня перед всем городом? Я людям не могу в глаза смотреть! – влепив пощечину дочери, кричала мать. – Мерзавка! Как у тебя хватило совести наниматься к ним в услужение? Ты подумала о том, что о тебе, обо мне станут говорить?

– Но, мама… ты неправильно поняла все, – попыталась оправдаться Маша, из глаз которой брызнули слезы. – Я не…

– Как ты посмела пойти к ним, не спросив меня? Я же сказала, чтобы ты держалась от них подальше! Чтобы даже…

– Так не только я одна работаю на них, – вытирая слезы, перебила ее Маша. – Сама знаешь, что тех, у кого есть лошади, немцы заставляют работать в комендатуре. У них даже на дуге надписано «Комендатура». Ты сама говорила мне!.. А парнишка? Ты видела его не раз… Чалым кличут… Так он катает офицеров на фаэтоне дни напролет. За что и еду имеет, и защиту… Чем мы хуже? Нам тоже надо что‑то кушать.

– Так, значит, ты за еду продалась, потаскушка? За сыр и хлеб? – еще больше взбеленилась мать.

– А ты предпочитаешь, чтобы меня угнали на работы в Германию? Ты этого хочешь?! – вскричала Маша, уставившись на разгневанную мать. – Тогда совесть твоя будет чиста?! Да? Будешь тогда всем рассказывать со слезами на глазах, какая ты бедная и несчастная, единственного ребенка забрали. Так, да?!

Не дождавшись ответа, девушка кинулась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Ах, если бы она могла рассказать матери всю правду. Правду о том, почему она, не боясь пересудов и кривых взглядов, решилась работать на немцев. Носить маску предателя, при этом ежедневно рисковать, добывая и сообщая сведения только что сформированному партизанскому отряду.

Об этом станет известно гораздо позже. И единственное, о чем потом всю жизнь будет сожалеть Елизавета Николаевна, – это о той незаслуженной пощечине…

Но это будет потом, а пока жизнь в городе текла своим чередом. В Рыльске появились частные закусочные и буфеты, где трудолюбиво сновали русские женщины. Часто по вечерам в удушливом табачном смраде звучали песни не только на немецком, но и на родном русском языке. Пьяные полицаи, по натуре тупые и ленивые, пропадали ночи напролет в кабаках, налегая на самогон и приставая к официанткам. Начальник полиции Зинько не одобрял подобного поведения, но до поры снисходительно закрывал глаза на их «шалости».

В оккупированных немцами квартирах высшие чины тоже устраивали вечеринки: звенели застольные песни, на кухнях непрерывно шипели и кипели блюда. В кинотеатре «Маяк» демонстрировались немецкие фильмы и киножурналы, рассказывающие о достоинствах работы в Германии, о доблестных воинах-завоевателях, о великой Германии, а утренние радиопередачи, звучавшие в каждом доме, неизменно начинались с немецкого гимна. И если бы не ежедневные облавы и расстрелы, то жизнь в Рыльске можно было бы назвать относительно мирной и спокойной. Но такая иллюзия продолжалась лишь до тех пор, пока в самом дыхании города не ощутилось призрачное присутствие партизан…

Все началось с неожиданного и дерзкого налета мстителей на доты, который стал настолько ошеломляющим, что ни начальник полиции, ни комендант вначале не могли поверить в происходящее. Захватив большое количество станковых пулеметов, карабинов, автоматов, боеприпасов и гранат, партизаны ускользнули от фрицев, растворившись в ночи.

За ночным нападением последовали новые диверсии: вначале вспыхнул продовольственный склад, потом были освобождены отобранные для работы в Германии люди. А вскоре смельчаки подожгли дом самого начальника полиции, который стал мишенью их охоты. Лишь чудом Ивану Зинько удалось спастись, а после этого случая он стал хитрым и невероятно осторожным.

И никто из горожан не подозревал, что за всем этим стояла хрупкая девушка, которая под покровом ночи передавала ценные сведения подпольщикам, а по утрам, облаченная в немецкую форму, как ни в чем не бывало шагала на службу в комендатуру.

– Вон она идет… немецкая подстилка, – проворчала женщина, стоявшая в очереди в Сельскохозяйственный банк, чтобы уплатить установленный немецким командованием налог. – Теперь понятно, почему она училась на одни пятерки… готовилась, видать, ждала иродов. И мамаша ейная туда же.

– Говорят, Машке платят кучу денег да наряды и меха дарят, – прошептала другая.

– Да-да, я тоже слышала, – закивала головой третья. – Это она бедной родственницей прикидывается, немецкую форму носит, а дома с мамашей своей в шелках ходит. На днях мне бабка Евфросинья рассказывала…

– Ох, трещотки… чесать языками горазды, – прикрикнул старик в замызганной одежде. Он был одним из осведомителей отряда и знал, чем занимается Мария, поэтому слушать лживые наветы баб не мог. – Ну, чаво на девчонку набросились. Многие офицеры живут в домах, и хозяйки готовят им обед. И чё? Ты вон сама обстирываешь несколько персоналий фашистских… чтоб они горели в аду. Не прав я? А после стирки тебе платят хлебом да маслом. А судя по тому, что ты тутава стоишь, еще и деньжатами приплачивают. Так что язык‑то прикуси. Да и вам, сороки, советую помалкивать. Чай, у самих рыльце в пушку.

– Ой, не надо нас стыдить, старый хрыч, – окрысилась на него одна из недовольных женщин. – Я-то вот чуни делаю… работаю в холодном помещении, потому что дров нет, чтобы топить буржуйку каждый день. Иногда руки так мерзнут, что пальцы не разогнешь. А про ноги так я вообще молчу. Как до дома добираюсь, сама не знаю. Так что нечего взывать к моей совести и рот мне затыкать.

Бросив на неопрятного мужика сердитые взгляды, женщины понизили голос и опять зашушукали:

– А недавно… мне Манька рассказывала, видели ее в буфете… с каким‑то немецким офицером. Он вроде как завхоз в комендатуре. Высокий такой, глаза словно лед.

– Ага-ага… я тоже видала их, – подтвердила вторая. – Еще за ручку шли… ух, бесстыдница. Он то и дело на нее поглядывал, а она-то все глазки ему строила.

– Развратница!

– Изменница!

– Немецкая шлюха!

– А ну, куры, чего квохчете? – прикрикнул на них расхаживающий вдоль очереди с наглым видом полицай Митрич, неизменно одетый в синюю бекешу со смушками. – Чего горло дерете? Покоя от вас нет.

– Да мы ничаво, Митрич, ничаво, – отозвалась притихшая старуха. – Мы о своем, о бабьем.

– Да знамо дело, – крякнул полицай, сплюнув. – Все языками чешете… Машку, небось, опять обговариваете? Эх, хороша дiвка, хоть и тоща, как по мне. Но глазища… Ух!

Он причмокнул губами от наслаждения.

– Угадал, соколик, – ответил за молчавших женщин старик. – О ней судачили бабоньки. Все косточки перемыли.

– Эт вы зря, – достав из кармана семечки, начал Митрич. – Уж больно ее цінує наш комендант. В обиду никому не дает… Ви ж не в курсі? Ой, що було… Начальник‑то наш, Иванко, око на неї поклав… а она ни в какую, упирається, так герр Вюффель особисто поговорил с Зинько. Не знаю, що сказал, но после того разговора той стороною обходить дівчину, очі от неї воротит. А та тільки рада… Так что, курки, якщо жизня дорога, то молчите. Скажите спасибо, що поки немає наказу вас трогать. А як що… я перший за вас возьмусь. Пам’ятайте!

Отойдя в сторону, полицай медленно зашагал в сторону полицейской управы. А между тем Маша, не раз замечавшая косые взгляды и слышавшая шушуканье за спиной, продолжала идти вдоль улицы, ведущей к лесу. И никто из осуждавших ее женщин и не догадывался, какой опасный груз, прикрытый для конспирации русско-немецким словарем, несла та в сумке.

– Ты принесла динамит? – осведомился одетый в потертую фуфайку парнишка, поджидавший Марию в кустах неподалеку от тропы, ведущей в чащу.

– Да, – протягивая сумку, ответила та. – Под книгой лежит. Больше не смогла принести, опасно, заподозрить могут… Только давай быстрее выгружай, как бы меня не хватились.

– Я щас, мигом, – засуетился мальчишка лет четырнадцати, вытаскивая из сумки опасный груз. – Еще что‑то есть?

– Есть, Степан, а как без этого? – она достала из-за пазухи несколько бумаг. – Тут расположение новых блокпостов в городе, списки угоняемых с датой и временем отправки эшелонов с пленными в Германию.

– Спасибо, Маша, я все передам товарищу Синегубову, а тот – товарищу Морозову, – убирая листы под фуфайку, отозвался Стёпка, с уважением посмотрев на девушку.

Глядя на юную партизанку, работающую в немецком логове, он поражался ее хладнокровию и невозмутимости. «Неужели ей не бывает страшно? – не раз задавал он себе вопрос. – Она же такая… нежная, хрупкая. Каково ей там?»

– Да, кстати, командир просил передать, чтобы ты без особой надобности не рисковала собой. Нам очень важно иметь своего агента там, – он бросил взгляд на видневшийся вдали город.

– Поняла, – улыбнулась она. – Не волнуйся, там я на хорошем счету. Меня никто не заподозрит. Я исправно выполняю обязанности, не лезу куда не следует… ну, почти не лезу.

– Ну, тогда ладно. Хотя, считаю, необходимо действовать крайне осторожно и залечь на дно на пару-тройку недель.

– С одной стороны, ты прав. Мое постоянное отсутствие могут заметить. Но, с другой стороны, вдруг появятся срочные донесения? Как тогда быть? Надо что‑то придумать…

Замолчав, она призадумалась, отчаянно перебирая в уме разнообразные варианты. «Нужно отыскать такое укромное убежище… место, где я смогла бы оставлять информацию отряду, а Стёпка – забирать, оставаясь незамеченным, – размышляла она. – Но где? Куда в нашем городе можно свободно ходить, не вызвав подозрений?» И в тот же миг надежда озарила ее лицо.

– Придумала! На окраине города растет большой раскидистый клен… ну, ты наверняка видел его, рядом с горой Ивана Рыльского. Мы с подружками часто сидели там до войны, любовалась рекой… Там вид… просто потрясающий, особенно на закате. Эх, какое было замечательное время… – грустно добавила она.

– А, ну да, видел я его, – подтвердил парнишка после непродолжительного молчания. – И что?

– Так вот… в нем есть дупло… ты найдешь его, не ошибешься. Мы прятали в нем секретики. Только не смейся! Пожалуйста, – заметив улыбку партизана, попросила Маша. – Девчонками же совсем были. Война изменила всех сильно. Люди ожесточились, очерствели, стали подозрительными.

– Представляю, как тебе достается, – с сочувствием заметил Степан. – Тебе, наверно, трудно жить в городе.

Маша лишь вздохнула в ответ. Она не желала делиться тем, как к ней относились местные жители, особенно близкие и друзья, которые открыто ненавидели ее, поливая «перебежчицу» грязью, а некоторые и вовсе плевали вслед. Да что говорить, если самый близкий человек, испытывая неприязнь к дочери, постоянно упрекал ее и грозился выгнать из дома…

Отношение местных резко ухудшилось, когда горожане заметили Марию, прогуливающуюся под руку с немецким офицером, обер-лейтенантом Отто Адамом, заведующим оружейным складом. После этого поступка ее возненавидела даже родная мать.

– У меня больше нет дочери, – сердито заявила Елизавета Николаевна пришедшей с работы Маше. – Живи как хочешь и с кем хочешь, но ко мне больше не подходи. Я запрещаю тебе заговаривать со мной. Поняла? И деньги свои грязные забери, не нужны они мне вовсе. Ты умерла для меня!

– Но, мама, все не так, как ты думаешь. Выслушай меня!

– И-и-и… не желаю ничего слушать. Ты опозорила семью! Представь, что бы отец сказал? А дед? Он же коммунистом был… Хорошо, что он не дожил до этих дней. Какой стыд! Спутаться с нашим врагом! С убийцей!

Не смея никому рассказать правду, девушка жила под тяжким грузом переживаний. И лишь один человек, тот самый начальник оружейного склада, к которому она неожиданно прониклась нежным чувством, скрашивал иногда ее одиночество.

– Мне пора, – заторопилась Маша. – Не знаю, когда еще свидимся, но надеюсь, что скоро. Береги себя!

– Ты тоже, – проговорил Степан и, прихватив динамит, скрылся в чаще леса.

Поглядев ему на прощание, Маша поспешила в город.

– Где ты была? – сурово произнес комендант по-немецки. – Ты отпросилась всего на час, но тебя не было почти три.

– Мама сильно заболела, жуткий кашель, – как можно спокойнее проговорила переводчица, глядя прямо в глаза мужчине, сидевшему за столом, – пришлось идти к тете за редькой и медом в Будки. Дорога неблизкая, да и погода не летняя.

– Ты говоришь: редька? Это овощ? – вопросительно поглядел на нее тот. – И она помогает?

– Да, редька с медом. Она помогает при болезнях.

– Петер, ты слышать о… редка… ваш овощ? – по-русски спросил заместителя гауптман.

– А-то как же. Она хороша от простуды… Особенно с медовухой, – хохотнул господин Самойлов, толстый человек с маслеными губами.

– Хорошо, – бросив на Петра суровый взгляд, проговорил немец, – иди, приступай к работе, но больше не уходи надолго. Я запрещаю. Пусть твоя тетка сама лечит твою мать. А ты нужна мне тут. Понятно?

– Да, герр Вюффель. Простите меня, пожалуйста, я больше не буду.

Обстановка в городе ухудшалась с каждым днем. Немцы, принимая жестокие меры, постепенно закручивали гайки. А вышедший в начале ноября 1941 года приказ немецкого командования и вовсе показал истинное лицо захватчиков.

– Нет, вы слыхали, – произнесла недовольно Марфа, стоявшая в окружении таких же возмущенных соседок, – что еще удумали эти ироды? Все партийные и советские работники должны зарегистрироваться в комендатуре! А о тех, кто скрывает их, обязаны донести немцам. За сокрытие, между прочим, смертная казнь. Каково?

– А чего их регистрировать? Небось, Машка уже давно обо всех доложила и всех выдала. Она ж комсомолкой была, много кого знала, – фыркнула продавщица Зина. – Недаром на другой день на рассвете облава была. Человек тридцать в лесу расстреляли. Сама видела, как полицаи вели колонну по улице. А до этого Зинько лично допрашивал каждого.

– Ох уж и мерзкая она тварь… Эй, Лизавета! – окликнула Марфа, завидев мать Марии. – О твоей потаскухе говорим. Слыхала я, что замуж вроде как собирается за немца? Ну-ну… совет да любовь!

– Отстаньте от меня, – огрызнулась Елизавета Николаевна, сжав кулаки добела, – нет у меня дочери. Умерла она для меня.

– Да ладно, оставьте их в покое, – отмахнулась сухая старушка, понизив голос. – Мать за дочь не в ответе. Лизка и так сама не своя уж который день.

– Так сама такую дрянь воспитала, – попыталась возразить Марфа. – Вечно с Василием потакали ей во всем, все разрешали. Вот и выросла змея-змеею.

– Ну… она хоть кого‑то воспитала, в отличие от тебя, ты же у нас пустышка, так что сиди и молчи… Тут другое… Слыхала я, что в городе партизаны появились. Помните, как в прошлом месяце три зенитки взорвались? А склад сена? Ходят слухи, это их рук дело. А еще они поезд под откос пустили с пленными. Говорят, немцы уж больно осерчали. Проверку устроили, пытаются засланного казачка найти.

– Понятно, почему фашисты за голову партизана готовы сто рублев платить, – хмыкнула Зинка, – да только кто их выдаст?

– Ну, не знаю, не знаю… за укрывательство смертная казнь полагается, – задумчиво ответила Марфа, покосившись на проходившего мимо начальника полиции в сопровождении Митрича. – Была бы у меня информация, тотчас же пошла бы в комендатуру, ну или на худой конец в полицейскую управу. И другим советую. Чего ради головой рисковать? Лично у меня жизнь одна, и я не готова лезть на рожон.

– Да как же так? – возмутилась старуха, пристально поглядев на соседку. – Они же ради нас рискуют. Наши сыны, мужья воюют на фронте. Все во имя нашей победы, а ты… Непутевая ты баба, гнилая. Как осуждать кого‑то, так ты первая. А как помочь… Вот не зря на тебе Ванька Зинько отказался жениться. Как чувствовал, что худой ты человек.

Женщина одарила ее взглядом, прожигающим насквозь. Слова пожилой женщины задели Марфу. Бывшая невеста болезненно воспринимала всякое упоминание о несостоявшейся свадьбе.

– Ой, не стыди, Дарья Ивановна. Воззвать к моей совести у тебя не получится. Не на ту напала. А не нравится, что я говорю, так и не слушай. Какое мне дело до тебя и до мнения других?

Женщины еще долго пререкались, устраивая словесные перепалки. Они обрушивали свой гнев на немецкий приказ, требующий сдачи шерсти, молока и прочих жизненно необходимых припасов, которых не хватало для выживания голодных горожан. Не обошли вниманием и тех, кто соглашался работать на фашистов в обмен на еду, вспоминали близких, сражающихся на фронте, злословили о соседях. Но, само собой, больше всех доставалось Марии Васильевой.

Так прошло несколько месяцев. Наступившая весна вдохнула жизнь в город. Люди, влачившие жалкое существование на скудном пайке и мерзлой картошке, которую удавалось иногда накопать на поле, могли теперь на какое‑то время забыть о голоде. Жители деревень привозили к рынку молоко, яйца, сало, зерно – дары земли, обещавшие временное облегчение. С разрешения коменданта местным позволили разбивать огороды в районе Лавочкина леса. Для обработки земли немцы даже давали лошадей, строго требуя их возврата в чистом виде к указанному времени.

Все это время Маша продолжала вести подпольную работу, выуживая секретные сведения. Рискуя жизнью, она спасала невинных от неминуемой гибели, доказывая ошибочность ареста. Через мальчишек, купающих лошадей в реке Сейм после огородных трудов, девушка посылала грязному скитальцу – связному информацию о планируемых облавах для отправки в Германию, о передвижении войск, о прибытии поездов с провизией и многом другом.

Ее подрывная деятельность оставалась тайной, и никто не подозревал переводчицу. Ну, почти никто…

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался Адам у возлюбленной, когда та, спустившись с дерева, оправляла немецкую форму.

– Я… я…

Мария растерялась и не сразу сообразила, что ответить.

– Да вот, хотела вспомнить молодость, – наконец-то отозвалась та, бросив настороженный взгляд на офицера. – В детстве я часто приходила сюда, забиралась на дерево и глядела вдаль. Тут красиво, очень красиво.

– Да, не спорю, вид отсюда открывается хороший, – оглядываясь по сторонам, согласился немец. – Великолепный вид: и город, и река словно на ладони. Но все же? Чем ты тут занималась на самом деле?

В воздухе повисла напряженная тишина. «Неужели он следил за мной? – у Марии заколотилось сердце. – А вдруг его подослали специально? Что, если комендант шпионит за мной? Как я могла быть такой неосторожной, развесив уши? “Meine zarte Blume”[22]. Какая же я глупая! Из-за меня все может сорваться! Ах, какая я растяпа…»

Молодой офицер продолжал пристально глядеть на светлоглазую русскую красавицу с двумя длинными косами, спадающими по плечам. Наконец он взял ее за руки и тихо произнес:

– Я знаю все. Знаю, чем ты занимаешься.

– Ч-что?! – Мария попыталась вырваться, но Отто, крепко сжав ее руки, не отпускал.

Кровь отхлынула с лица девушки. Осознание обрушилось на нее словно ледяная лавина: западня захлопнулась. Тайное стало явным – нити подрывной деятельности, связи с партизанами… все всплывет на поверхность. Но это меркло перед главным кошмаром. Мысль, словно раскаленное клеймо, прожигала ее изнутри: товарищу Синегубову и его отряду уже не помочь, не предостеречь от нависшей угрозы. Эта беспомощность жгла больнее страха разоблачения.

– И… ч-что… ты… знаешь? – медленно произнесла Маша, пытаясь взять себя в руки.

– Я знаю, что ты помогаешь русским, точнее, партизанам добывать сведения о работе немцев, о ситуации в городе, о передвижении армии, об эшелонах с пленными. Знаю, что все проведенные диверсии организовали не только партизаны. Сами по себе они ничего не могли бы сделать. Им кто‑то помогал и продолжает помогать. И «кто‑то» – это ты! В комендатуре давно ищут русского агента. Им и в голову не могло прийти, что правая рука герра Вюффеля и есть тайный осведомитель.

У девушки подкосились ноги, она пошатнулась, но, собрав волю в кулак, вырвала свои руки и, устремив взгляд прямо в глаза немецкому офицеру, гордо произнесла:

– Да, ты прав. Я веду подрывную работу с первых дней работы в комендатуре, помогая своей группе. Ради ценных сведений я терплю унижения и оскорбления от соседей, близких, друзей, родной матери, не смея при этом рассказать им всю правду. Благодаря мне многие жители этого города спаслись. Под откос идут поезда, уничтожаются огневые точки, горят склады с горючим, взрываются мосты. – Все это моя заслуга и заслуга моего отряда, в котором я состою.

Девушка замолчала и с вызовом уставилась на офицера, который смотрел на юную героиню с восторгом.

– Что ж, – не дождавшись ответа, продолжила девушка, – теперь ты знаешь все. Можешь арестовать меня прямо здесь. Но предупреждаю, я все равно ничего не скажу. Можете пытать меня, можете расстрелять, мне безразлично, что со мной будет. Я не боюсь вас.

– Мой нежный цветочек, – вновь взяв девушку за руки, произнес Адам, – ты не представляешь, КАК я горжусь тобой и КАК восхищаюсь. Я даже не мог предположить, что в столь хрупком теле бьется львиное сердце.

– Ты… сдашь меня? – тихо спросила Маша.

Отто покачал головой.

– Но почему? Ты же…

– Ты считаешь, что я сдам тебя потому, что я немец? Потому что оккупант? – усмехнулся завскладом. – Да если бы я захотел, то тебя давно бы уже схватили. То, что ты работаешь на русских, я понял с того времени, как мы начали встречаться. Я… – Отто на секунду заколебался, но потом продолжил уверенно: – Я люблю тебя, Маша. Очень люблю. Полюбил с первой минуты, как увидел тебя в комендатуре. Это было… словно какой‑то взрыв. Когда ты ответила взаимностью, я начал ревновать тебя ко всем… именно поэтому и начал следить за тобой. Прости.

– Ты? Ты следил за мной? – Мария оттолкнула его, побледнев. – Как ты мог? Это так низко! Это… подло, в конце концов!

– Я знаю, – подтвердил Адам, – но я потерял голову. Потерял ее настолько, что совершенно забыл, что в Германии меня ждут жена и дочка.

– Так ты… женат? – девушка глубоко вздохнула и опустила голову.

Маше было горько осознавать, что любимый человек принадлежит, увы, не ей, что наступит время и им придется расстаться. Навсегда.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – подойдя к возлюбленной, молвил Отто. – Но ты можешь быть спокойной: я сделал свой выбор.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – отрешенно ответила Маша, не смея поднять глаза.

– Ты можешь полностью рассчитывать на меня. Я буду помогать тебе во всем: мы начнем собирать сведения вместе. У меня больше возможностей, так скажем.

Девушка недоуменно поглядела на немца, не поверив ему. «Как? Он предаст своих? Он станет заниматься шпионажем ради меня? – спрашивала она саму себя. – Но правда ли это? Или это хитрый способ втереться в доверие, чтобы потом выследить наш отряд?»

– Я вижу по глазам, что ты сомневаешься в моей искренности, – произнес офицер.

Засунув руки в карманы, он неспешно прошелся туда и обратно. Вернувшись, Отто продолжил:

– Понимаю. Я тоже с трудом принял бы на веру свои слова, будь я на твоем месте. Но клянусь тебе, не все немцы плохие. Когда я был мальчиком, то вместе с отцом участвовал в революционных волнениях, организованных Коммунистической партией Германии.

– Твой отец был коммунистом?

– Нет, но он всегда сочувствовал Советам.

– Тогда почему ты пошел в армию? Почему стал сражаться на стороне убийц мирных граждан?

– Некоторые, вроде меня, пошли в армию потому, что им не оставили выбора. Но мы ненавидим фашизм. Мы презираем тех, кто ратует за расовое превосходство. Но, как и многие другие, я просто не мог избежать мобилизации. В противном случае меня ждал бы концлагерь. Именно поэтому я здесь.

– То есть ты…

– Я хочу помочь твоей стране выиграть войну. Я хочу помочь тебе и твоим товарищам победить фашизм. Я хочу строить, а не разрушать. Я хочу остаться с тобой в СССР. Я хочу иметь детей и растить их с тобой. Я хочу подарить им мир и радость.

Маша подняла лицо и уставилась на раскрасневшегося Адама. Его пламенная речь, глаза, горящие лихорадочным блеском, волнение, столь нехарактерное для всегда сдержанного и уравновешенного немца, произвели на нее неизгладимое впечатление.

Сидя под старым кленом, они еще долго разговаривали, любуясь закатом. Не страшась чужих ушей, влюбленные говорили обо всем без утайки, раскрывая друг другу сердца. Словно не шла война, словно вокруг не умирали люди. Маша и Отто жили этим мигом, жили настоящим.

С этого времени Ромео и Джульетта, как прозвали их горожане, стали неразлучны: вместе ходили на работу, посещали танцы в клубе, собирали информацию для партизан. Адам помогал Маше как мог: то передаст копии секретных документов, то выведает полезные сведения от полупьяных офицеров, оплатив им угощения, то раздобудет оружие, медикаменты или продовольствие.

Появление «крысы» в комендатуре заподозрили не сразу. Первой об опасной игре дочери догадалась мать, случайно обнаружившая под кроватью дочери небольшой мешок с гранатами.

– Маша, откуда у тебя ЭТО? – Мать поставила увесистый мешок под ноги дочери. – Это твое? Скажи!

Окаменев от неожиданности, девушка не знала, что ответить. Немного поразмыслив, она все же призналась:

– Да, мое. Этот мешок я должна передать Сашке, сыну твоей сестры, завтра вечером. А он уже передаст отряду, что располагается близ Будков… Ну, если я смогу. Если ты, конечно, не донесешь на «любимую» дочь.

– Матрёна? Она что… помогает партизанам вместе с тобой? – ахнула Елизавета Николаевна. – Но почему же мне никто ничего не сказал? И давно ты работаешь в группе?

– Почти с первых дней войны. Потому и устроилась на работу в комендатуру, чтобы помогать добывать сведения.

– Почему ты молчала? Почему не объяснила с самого начала?

– Потому что я защищала тебя, мама, – глухо ответила дочь. – И я боялась за тебя. Не хотела, чтобы ты пострадала из-за меня. Мало ли что.

– А твой немец? – продолжала допрашивать ее мать. – Поэтому ты и связалась с ним, чтобы получать от него сведения?

– Нет, – уверенно заявила Мария, – я связалась, как ты выразилась, с ним потому, что люблю его. А он любит меня.

– Ну конечно, – хмыкнула мать, скрестив руки на груди. – Великая любовь!

– Называй ее как хочешь, но ради этой любви человек оставил прежнюю жизнь, родных, близких. Он полностью перечеркнул прошлые дни, начав все с нуля. Отто отказался от родины, нарушив присягу, и изо дня в день подвергает свою жизнь опасности.

Маша взяла мешок и понесла в комнату, спрятав его обратно под кровать.

– Так что, мама, можешь завтра пойти в комендатуру и рассказать обо всем, что сейчас услышала.

Вместо ответа женщина подошла к дочери и крепко обняла ее. Елизавете Николаевне было нелегко признаться в собственной неправоте. Прижимая Машу к груди, она не могла поверить, что ее худенькая девочка, совсем недавно еще игравшая в куклы, теперь каждый день рискует жизнью ради всеобщей победы. «Дочка вся в отца, – подумала мать, смахивая слезу. – Если бы он не погиб в Финскую, то гордился бы сейчас нашей девочкой… Когда моя девчушка успела вырасти?»

Мария и Отто действовали с величайшей осторожностью, стараясь не оставлять следов и не вызывать подозрений. Так продолжалось до января 1943 года. Когда же отряд партизан парализовал железнодорожное движение, пустив под откос поезд с продовольствием для регулярных войск, а после совершил дерзкое нападение на здание полицейского управления, освободив приговоренных к расстрелу, немецкое командование почуяло неладное.

– Я говорить не раз, что здесь у нас есть осведомитель. Фот, смотреть его работа! – рявкнул гауптман Вюффель. – Что мне говорить начальник? Что говорить рейхскомиссар Кох? Что? Я говорить фам: проверять! Проверять, проверять, проверять! Фи дурак, если думать, что мы добиться успеха, если доверять фсем.

Комендант, поправив покосившееся пенсне, гневно уставился на заместителя.

– Фи не есть нужен мне, если не фиполнять работу. Ver-stehen?22

22 Понятно? (нем.) А если фи фиполнять работу плёхо, то паф-паф… я стрелять фас. Verstehen?

– Герр начальник, – оправдывался красный как рак Петро Самойлов, – так я что? Даже вон Ванько… то есть начальник полиции не может справиться с проклятыми партизанами. А он‑то уж как хитер. На него давно уже ведут охоту, да пока он им не по зубам.

– Я не понимать, – поморщился гауптман. – Что фи хотеть сказать? «Не по зубам»… Was ist das?[23]

– Я к тому, что партизаны до сих пор не могут убить его. Зинько ускользает от них.

– Это не есть мне интересно, – он бросил злобный взгляд на зама. – Я хотеть знать, кто есть предатель. Фот о чем фи должен узнать.

– Да что я могу сделать‑то? Как узнать? – развел руками Петро. – Мы всех проверяли.

– Следить, арестовать, стрелять! Чем больше стрелять, тем больше бояться. Чем больше бояться, тем скорее признаться… Russisch Dummkopf![24] Фи иметь ровно один день. А если нет… завтра фечер фас стрелять.

Петро Самойлов побледнел. Леденящий ужас сковал его сердце. Малодушный коллаборант так дорожил жизнью, что готов был продать родную мать, лишь бы спасти свою шкуру. Пробормотав что‑то нечленораздельное и неловко поклонившись, он пулей вылетел из кабинета начальника.

– Чу, Петро, та на тобі лиця нема, – усмехнулся Митрич, сидевший в коридоре. – Ніяк привидєніє з косою побачив.

– Да тьфу на тебя, – сплюнул Самойлов. – Чего тут развалился? Вместо того чтобы партизан ловить, ты тут ошиваешься.

– Но-но, нечего тут глотку драть, – огрызнулся полицай, исподлобья глянув на земляка. – Бачили ми таких… По ділу тут, разом з начальником. Зрозуміло? То‑то. Кстати, вас ждет уже цілую годину.

– Как? Зинько здесь? Он‑то мне и нужен, – обрадовался заместитель коменданта.

Узнав на следующий день о том, что не только в городе начались облавы и проверки, но и в самой комендатуре, влюбленные поняли, что больше тянуть нельзя. Захватив со склада, сколько смогли, оружия, патронов и гранат, Мария и Отто, несмотря на разыгравшуюся метель, под прикрытием ночи двинулись к партизанам.

– Доченька, ну куда ж вы пойдете? – повиснув на руке у дочери, запричитала Елизавета Николаевна. – Погода‑то какая! Пурга да холод. Собьетесь с дороги, сгинете.

– Вот и хорошо, что метель. Фрицы попрятались по норам в такую погоду, – весело подмигнув Адаму, проговорила Маша. – Не любят они такую погоду. Холодно им.

– Да ты хоть своего бы поберегла. Не северный житель, смотри, как в воротник укутался, – бросив суровый взгляд на возлюбленного дочери, сказала мать. – Стоит, дрожит. О себе не думаешь, так его‑то пожалей. Заболеет же.

– Ничего, все обойдется, – Мария похлопала по руке Отто, который молча стоял рядом с возлюбленной, не понимая, о чем толкуют женщины. – Мы справимся. Лошадь сильная, я сама выбирала. Нам бы только до Будков добраться, а там уж до своих рукой подать. Мы забежали, чтобы с тобой проститься. Главное, не переживай, мам, хорошо? Как появится возможность передать весточку, я сразу дам о себе знать.

Ничего не говоря, Елизавета Николаевна ушла в комнату. Послышалась какая‑то возня, потом звук падающих коробок, и вскоре в предбаннике вновь появилась женщина, держа что‑то в руках.

– Переведи своему немцу, что эту шапку носил твой отец. Уходя, просил беречь… Так и быть, на вот, держи! – тыча в руки Отто, проговорила Елизавета Николаевна. – Твоя мать далеко. Позаботиться о тебе некому. Надеюсь, что для моей дочери она сделала бы то же самое.

Мария перевела слова матери Адаму. Тот подошел к стоящей перед ним женщине и, взяв шапку-ушанку, поцеловал вначале ее, а потом руку Елизаветы Николаевны.

– Мой мама есть хороший, – на ломаном русском сказал бывший завскладом. – Она любить Маша. Я знать… спасибо.

– Ступайте! Береги мою дочь, Адам. И, пожалуйста, – судорожно сглотнув, произнесла Машина мать, с трудом сдерживая слезы, – не дай ей попасть в руки гитлеровцев. Ты же знаешь, ЧТО делают ваши с такими, как она.

На следующее утро город был взбудоражен вестью о дерзком побеге. Пропажа боеприпасов и продовольствия лишь подлила масла в огонь. Невозможно описать словами ярость, охватившую гауптмана Риттера фон Вюффеля, когда ему доложили об исчезновении не только его переводчицы, но и части арсенала. В его глазах бушевала буря, готовая вот-вот обрушиться на головы виновных.

– Немедленно звать обер-лейтенанта Отто, – вскричал он, сжимая до хруста кулаки. Потемневшие от злости глаза впились в растерянное лицо Петра Самойлова.

– Никто не видел его с самого утра… вероятно, он ушел вместе с… вашей переводчицей.

– Ч-что? – побагровев, взревел комендант. – Backpfeifen-gesicht… die Arschmade… der Drecksack… Ich bestelle…[25] Приказ! Ти и полицай искать его! Schnell! Я хотеть фидеть шифой! Понятно? Найти! Я давать fünfzehntausend… пятнадцать тысяч марок für Oberleutnant Otto… Он и die Hure[26] жалеть, очень жалеть, что обмануть Риттер фон Вюффель… Ja! Они жалеть!

Однако на следующее утро дивизия Отто получила приказ оставить город, и до поимки «преступников» никому уже не было дела. После триумфа советских войск под Сталинградом и яростного контрнаступления Рыльск сначала замер в прифронтовой зоне, а затем и вовсе стал линией фронта. В городе остались лишь полицаи, но их спесь и самоуверенность развеялись словно дым. Вновь прибывающие солдаты вермахта обращались с ними без всякого почтения.

Благодаря связным, заранее предупредившим их о наступлении советских войск, Мария и Адам решились на дерзкий шаг: вывезти едва ли не половину запасов оружия и медикаментов прямо из-под носа оккупантов.

В Будках, налаживая связь с партизанами, влюбленные провели почти неделю, скрываясь в сарае у Машиной тетки.

– Завтра выступаем, – прочитав записку, проговорила Мария. – Товарищ Синегубов будет ожидать в Карыжском лесу неподалеку от Званного. Сказал, что вышлет нам навстречу своих людей, они встретят нас на окраине села.

– Хорошо, завтра, так завтра, – согласился немец. – Сказать по правде, я уже засиделся, не привык столько отдыхать.

– Что фриц говорит? – поинтересовался Сашка, сидевший напротив пары.

– Прекрати так называть его, – насупилась кузина. – Никакой он не фриц. Он немец. Нация такая. Среди них есть и хорошие люди. Взять хотя бы председателя Коммунистической партии Германии Эрнста Тельмана.

– Да ладно, ты чего, я же не хотел обидеть, – попытался оправдаться кузен, смутившись.

– А знаешь ли ты, что больше половины ее членов, а это почти сто пятьдесят тысяч человек, начиная с 1933 года подверглись преследованиям гестапо, – пропустив мимо ушей слова брата, продолжила Мария. – Эти смелые люди были брошены в тюрьмы и концлагеря, десятки тысяч убиты.

– Машка, да не заводись ты! Просто форма его смущает.

– Была бы другая одежда, так давно бы переоделись… хотя его форма подойдет для конспирации.

– Что ты хочешь делать? Неужели опять к фашистам пойдешь? – ужаснулся Санёк. – Так вас, небось, разыскивают. По крайней мере, твоего хахаля.

– Ладно, это решим потом, а пока надобно груз во что бы то ни стало доставить в отряд.

– Я пойду с вами, – уверенно заявил кузен. – Вы ни в жизнь не доберетесь сами, а я те места хорошо знаю, с батей ходили часто.

– Прости, милый, но я не возьму тебя. Только не обижайся!

– Это еще почему? Я не маленький! – вспылил Сашка, надув губы. – И я тоже хочу бить фрицев.

– Что он говорит? – задал вопрос Отто, с интересом наблюдая за ссорой брата с сестрой. – Почему Алекс возмущен?

– Потому что я не хочу брать его с собой, – объяснила Мария. – Это опасно.

– Он мужчина! А мужчина должен защищать близких. Это его обязанность.

Тут дверь сарая открылась, и на пороге показалась тетя Матрёна, сестра Машиной матери.

– По Будкам прошел слух, что завтра опять облава будет, – сообщила она, входя. – Машка, мой дом – ненадежное укрытие. Как бы чего не случилось… Не серчай! Пойми меня правильно. Не за себя боюсь, мне что? Отжила свой век. Но ртов в доме слишком много, не хочу грех на душу брать.

– Да-да, теть Матрён, вы правы, – согласилась с ней девушка, – я как раз хотела сообщить вам, что завтра на рассвете мы уходим.

– Хорошо… И Сашку прихватите с собой. Проку от него мало, конечно, но вдруг на что‑то сгодится. Боюсь я за него. Угонят в Германию. Вон соседа нашего, его ровесника, так уж месяц, как увезли в неизвестном направлении. Куда… жив ли? Никто не знает. Саньку́ тогда повезло, он как раз по дрова в лес ходил. Как увидел фрицев невдалеке от нашего дома, так и схоронился у бабки Анфисы. А пришел бы раньше… и не видать бы мне больше сына.

– Тетя, вы уверены? – с сомнением в голосе спросила племянница. – Это большой риск. Рано или поздно на отряд выйдут. Я слыхала в комендатуре, что начальник генерального штаба вермахта потребовал составить карту дислокации партизанских отрядов. Сейчас наряду с главным управлением безопасности работает и военная разведка. Неровен час, нас схватить могут.

– А где сейчас безопасно? А? – хмыкнула женщина. – Пока эти ироды разгуливают по нашей земле, нигде нам покоя не будет. Так что… пусть идет!

Оставшийся вечер прошел тихо, с легким оттенком грусти. Стараясь не думать о предстоящей дороге, Маша вместе с близкими вспоминала яркие мгновения из прошлого их семьи.

Около четырех утра груженая подвода и сопровождавшие ее люди тронулись в нелегкий путь. Идти было крайне тяжело из-за сильного мороза, ледяного ветра и выпавшего накануне снега. Телега, с трудом преодолевая занесенные дороги, вязла то и дело в глубоких сугробах. Лошадь, погружаясь едва не по брюхо, упрямилась и противилась движению, вынуждая партизан вновь и вновь останавливаться. Ведший колонну Санёк с беспокойством поглядывал на Отто, который, изо всех сил вдыхая холодный воздух, упорно толкал повозку вперед.

– Твой немец не особо сильный, некрепкого здоровья, – поправляя в очередной раз сбрую, проворчал Сашка. – Не могла выбрать кого-то покрупнее?

Маша только отмахнулась от него и, повернувшись к Адаму, бросила на него восхищенный взгляд.

– Еще немного, родной. Еще совсем чуть-чуть, – похлопав по плечу замерзшего человека с потрескавшимися губами и побелевшими от холода щеками, утешила она любимого. – Осталось совсем немного. Мы справимся.

– Да, мой нежный цветочек, – слегка улыбнулся в ответ немец, удивляясь выносливости, упорству и отваге возлюбленной. «Смерть ходит за нами по пятам, – невольно пронеслось у него в голове, – а она находит силы взбодрить меня. Невероятно!»

Только ближе к ночи маленькая группа увидела давно поджидавших их связных.

– Уф-ф-ф, добрались наконец‑то, – обрадовался Владимир, поежившись. – Мы уж думали, что не дождемся вас. С обеда поджидаем!

– Торопились как могли, – весело заявила Мария, немного успокоившись. – Сам знаешь, как вчера метель разыгралась. Еле пробрались к вам. Дороги все заметены, не сразу и найдешь. Хорошо, что Сашок… мой кузен, пошел с нами. Иначе ни в жизнь бы не доехали.

Через час все сидели вокруг весело потрескивающего огня, на котором варился суп. Лагерь поразил обер-лейтенанта порядком: по краю поляны стояли сани и повозки, тут же находились и стреноженные кони, а в самом центре ровными рядами расположились сплетенные из прутьев и жердей шалаши, покрытые лапником. Командир отряда товарищ Синегубов с любопытством разглядывал переодевшегося в фуфайку и ватные штаны Адама.

– Так он, говоришь, антифашист? – обратился мужчина к Марии. – Так чего не ушел в подполье в Германии? Наверняка там тоже много таких, как мы.

Девушка перевела вопрос Отто. Тот лишь бессильно развел руками.

– Пропаганда, – после минутной паузы отозвался солдат. – Это искусство в своем роде. Искусство убеждения, искусство навязывания своей, пусть и субъективной, точки зрения. И неважно, истинна она или лжива. Массы, утратившие самоидентичность, потерявшие свое лицо, становятся податливой глиной в руках демагогов. Знаете, что изрек Геббельс, один из ближайших приспешников фюрера? «Худший враг любой пропаганды – интеллектуализм». Отсюда и этот дикий, варварский ритуал сожжения книг, это истребление ученых, эта травля профессоров, интеллигенции. В этом же корень и безумной ненависти к евреям – они слишком умны, слишком независимы в своих суждениях. Вначале и я, ослепленный, верил в наше светлое будущее, в грядущее величие новой Германии. Но, столкнувшись с реальностью, ощутил лишь жгучий стыд за свой народ, так легко поддавшийся на сладкие посулы и лживые лозунги полуграмотных выскочек из Третьего рейха. Плюс… не будем забывать про всевидящее око гестапо.

– Понятно… если систематически внушать человеку, что он умнее других и ему уготовано повелевать низшими расами, во что он превратится? – услышав ответ, проговорил командир и, немного помолчав, добавил: – Маша, передай ему огромную благодарность за оружие и медикаменты. И то и другое на вес золота после последней вылазки.

– Товарищ Синегубов, разрешите обратиться, – немного помедлив, проговорила Мария.

– Конечно, обращайся, – улыбнулся тот. – Ты чего так официально?

– Пока мы добирались сюда, у меня в голове созрела хорошая идея: а что, если мы с Адамом, переодевшись в немецкую форму, будем колесить по окрестностям и добывать полезные сведения для отряда? Нас здесь никто не знает. Отряд Отто далеко. Мы ничем не рискуем.

Командир задумался. «Идея, безусловно, здравая, но… опасная, – проносилось у него в голове. – Хотя, с другой стороны, Маша права: часть Отто передислоцирована, документы у него в порядке, да и у Марии тоже. Особых подозрений они не должны вызвать. Придумаем убедительную легенду, а там будь что будет».

Согласившись с рискованным планом бывшей переводчицы, товарищ Синегубов кликнул Владимира.

– Принеси нам Пушистика.

– Пушистика? – удивилась девушка. – А кто это?

– Сейчас сама узнаешь, – усмехнулся командир, подмигнув ей. – Поверь, этот зверь тебе понравится.

Где‑то вдали раздался веселый лай, и через минуту на поляну выбежал белый шарик с веселыми глазками-бусинками и черным носом.

– Какая прелесть! – воскликнула Маша и засмеялась, забыв на время обо всем на свете. – Он и вправду Пушистик. Это же пудель? Я таких собак видела только на картинках.

– Так и есть. Забирай! Это тебе подарок. Теперь он твой. К тому же, разъезжая вместе с ним, вы не будете так сильно привлекать к себе внимание.

– Спасибо, командир.

И в самом деле план Марии был превосходным. Целый месяц молодые люди с легкостью колесили по близлежащим селам и деревням, не пробуждая подозрений у местной власти: Отто выступал в роли офицера вермахта, Маша – его переводчицы, а Владимир Голованов исполнял обязанности кучера. Для правдоподобности партизаны брали с собой белого пуделя.

Внимательно наблюдая и скрупулезно фиксируя каждое примечательное событие, Маша и Адам всякий раз возвращались с ценными сведениями, способствовавшими дерзким вылазкам их отряда. До поры до времени все шло гладко, но однажды… однажды перед ними возникли полузабытые тени прошлого.

Наступала весна. Хотя ночью небольшой мороз еще сковывал лужи тонким слоем льда, под воздействием полуденного солнца лед безвозвратно таял, оставляя землю влажной и мягкой. Наблюдая за пробуждающейся природой, трудно было поверить, что где‑то не утихает война и продолжают гибнуть люди. Между тем Мария и Адам узнали, что противник наращивает силы, увеличивает численность карателей и патрулей.

Вскоре отряд столкнулся с беспощадностью фашистов в глухом урочище Кумова яма. Оказавшись в окружении, партизаны получили приказ пробиваться к переправе через Сейм в район Самарки. По свидетельствам очевидцев, в этом сражении погибло множество людей. Те, кому удалось вырваться, прячась в ночи, скрылись небольшими группами среди близлежащих сел, с нетерпением ожидая дальнейших действий.

– Сашок, – обратилась к кузену Маша, – тебе опасно оставаться в отряде. Ты хорошо знаешь здешние дороги и, надеюсь, незамеченным доберешься до дома. Если понадобится твоя помощь, я дам знать.

– Но как вы? – парень вопросительно поглядел на сестру. – Пойдем со мной! Наш отряд почти разбит. Многие погибли, а те, кто выжил, либо ранены, либо схоронились.

– Это только до поры до времени, – уверенно заявила Маша. – Ты сам видел, что немцы, понеся потери, вынуждены были отступить. Они не стали преследовать нас. Стало быть, мы не проиграли этот бой… Иди! Береги наших мам!

– Ты не пойдешь со мной?

– Нет, мое место здесь. Война еще не окончена… Пойдем, я провожу тебя немного, а дальше уж сам. Надо поспешить, скоро темнеть начнет.

Саша, ведя лошадь за повод, молча шагал вдоль улицы в сопровождении сестры. Их путь лежал к застывшему полю, что уходило в седую даль горизонта. В сердце Саши боролись два чувства: с одной стороны, он осознавал правоту Маши, но с другой – ощущал себя мальчишкой, бессильным перед надвигающейся бурей.

– Хм… а это еще кто? – спросил сурового вида мужчина, уставившись в окно. – Не наши… Чужаки. Всех тут знаю как облупленных. Интересно, откуда пришли? Неплохо бы узнать.

– Смотрю, ты осторожничать начал, – усмехнулся его гость, сидевший за столом. – Что, покушение не прошло даром? А я говорил тебе: не верь этому сброду. Они только прикидываются угодливыми да услужливыми. А повернешься к ним спиной, так либо плюнут в лучшем случае, в худшем – ножом пырнут.

– Эх, пан Зинько, пан Зинько, – согласился с ним староста Самарки. – Кабы знать наперед, что тебе грозит.

– Что грозит? – усмехнулся бывший начальник полиции Рыльска. – Могу тебе сказать прямо сейчас: если вернутся Советы в эти места, то ни тебе, ни мне несдобровать. Все нам припомнят.

– Не нагоняй страху, – фыркнул Митрич, сидевший поодаль. – Нічого не станется. Прогонят червоних, будь впевнений.

– Будь уверен, говоришь? А кто сейчас может быть уверен в завтрашнем дне? – бросив на подчиненного сердитый взгляд, отозвался Иван. – Иди узнай, кто эти люди и чего им здесь понадобилось!

– А чого я там не бачив? – нехотя выходя из-за стола, буркнул толстый полицай с бычьими глазами. – Багато людей зараз ходить… а Митрич крайній.

– Разговорчики! – рявкнул Зинько. – Не перечь! Это приказ!

– Та йду, йду, – одеваясь на ходу, ответил полицай. – Дайте хоч випити трошки… на дорогу!

– Ступай! – буркнул староста, покосившись на бывшего начальника полиции.

Он никак не мог понять, почему Иван Зинько держит подле себя ленивого и тупого подчиненного, которого, кроме горилки и бабской юбки, в жизни ничего больше не интересует.

Выйдя на улицу, Митрич огляделся по сторонам. Заметив в конце улицы удаляющиеся фигуры, он хотел было догнать их, но врожденная лень одолела его. Поглядев им вслед, полицай лишь махнул рукой.

– Хлопець з конем і дівчина. Ну то що? – спросил сам себя Митрич. – Зовсім одуріли наші начальники. Тіні вже бояться.

Сплюнув, он зашагал к двери.

– Что-то ты быстро, – исподлобья поглядывая на подчиненного, бывший начальник полиции Рыльска тряхнул головой.

– Так на вулиці нікого вже не було, – соврал Митрич, снимая фуфайку.

– Ты уверен? – строго произнес староста.

– Я брехать не буду, – вновь садясь за уставленный яствами стол, только‑то и ответил полицай.

– Хотя вы и желанные гости, – произнесла приютившая партизан Марфа Ивановна, – но мой дом – ненадежное укрытие. К тому же вчера к старосте гости пожаловали… ваши, рыльские.

– Это кто же?

– Бывший начальник полиции Иван Зинько и его подручный… не помню фамилии.

– А, – протянула Маша, – и боров Митрич здесь… Да, вы правы. Они легко могут нас опознать. На рассвете уходить надо.

– Куда же вы пойдете? Кругом немцы, да и полицаи зверствуют.

– А когда было легче, баба Марфа? – улыбнулась девушка. – Ничего, вот закончится война, тогда соберемся все вместе, вспомним о тех, кто боролся против проклятых фрицев спина к спине.

– Ох, уж я пирогов с малиной напеку! – заулыбалась старая женщина. – Устроим пир на весь мир… а то, глядишь, и свадебку сыграем.

Маша покраснела от смущения.

– Что бабушка говорит? – поинтересовался Адам, с нежностью поглядев на возлюбленную.

– Надо уходить, опасно оставаться, – ответила она. – В селе наши старые знакомые: Зинько и Митрич. Они гостят у старосты.

– Ты права. Полицаи мигом опознают нас.

– Значит, завтра утром и двинемся. Баба Марфа, можно взять лошадь и телегу? Мы вернем… обещаю!

Получив согласие хозяйки, на рассвете трое партизан двинулись в путь.

– Где я міг бачить кралю? – потягиваясь, пробормотал Митрич, сморенный от горилки. – А може, показалось? Ох, випив я багато… Ні, все ж показалось.

Сделав глоток воды из кувшина, полицай забрался на печь. И все же Митрич никак не мог выкинуть из головы образ девушки с золотыми косами. Он был готов поклясться, что видел дивчину раньше. Но где именно? «Где я міг бачити дівчину? – крутилось в его голове. – Когось вона напоминает мені. Кого?» Но тут мысли пьяного верзилы начали путаться, и Митрич погрузился в забытье.

С первыми лучами солнца партизаны в сопровождении дочери хозяйки уже покинули Самарку, ловко избежав столкновения со старостой и полицаями.

– Иванко, це вона була, Машка, – неловко слезая с печи, взволнованно проговорил Митрич. – Клянусь на иконі!

– Ты чего заливаешь? Проспись-ка лучше, глядишь, чушь нести перестанешь, – хмуро глядя на подчиненного, ответил Зинько. – Сам посуди, как она могла здесь оказаться?

– Так німці вибили їх з Карыжського лісу, вона и прячется.

– Уверен?

Митрич энергично закивал.

– Ух, смотри, ежели ты ошибся… головы не сносить, пропойца!

Не прошло и получаса, как в Самарке начались обыски и аресты. Полицаи не церемонились ни с кем, без лишних разговоров забивая насмерть любого, кто попадался под горячую руку. Побывали и у Марфы Ивановны.

– Почто на улицу выгнали? – причитала баба Марфа. – Дайте хоть внучку одеть, холодно же, а она в одной рубашонке… А деда… куда его потащили? Инвалид он!.. Эх, ироды окаянные… Вещи‑то, вещи! Зачем же ломаете? Креста на вас нет.

– Говори, мать, где прятала? – прикрикнул на нее полицай. – Знаю я вас, подпольщиков.

– Да Бог с тобой, Василь Кузьмич… каких таких подпольщиков?

– Каких‑таких, – передразнил ее каратель. – Сама знаешь каких.

– Да скажи, соколик, какой грех‑то на мне?

– Рассказывай, что знаешь о вчерашних гостях? Видела? Знаешь, где найти?

– Так никого не принимали… внучка болеет, да дед еле ходит. Не до гостей нам. Неужто сами не видите?

– А дочь где? Куда она поутру уехала?

– В лес… дров добыть. Сына-то нет, сгинул мой соколик еще три года назад, сами знаете, дров привезти некому, вот и приходится все самим делать.

– Ох, если наврала мне… пеняй на себя, – окинув старуху взглядом с головы до ног, процедил старший полицай сквозь зубы. Он приказал покинуть дом и пошел прочь, прихватив с собой кудахчущую курицу.

В тот же день старосты близлежащих поселков получили приказ поймать беглецов любой ценой и доставить в комендатуру Ходяковки. На поимку или уничтожение партизан немедленно было направлено несколько машин. Усиленные патрули не пропускали без досмотра ни одной телеги. Однако облавы не давали результатов. Были схвачены многие партизаны, но они не выдали местоположения ни командира, ни Маши с Адамом, ушедших по Карыжскому лесу на восток.

– Маша, командиру и еще нескольким раненым нужен врач, – сказала молоденькая девушка, санитарка отряда. – Без лекарств, еды и нормального ухода они не выживут. Раны загноились. Посмотри, как мы живем. Люди спят под открытым небом, кроме мучной похлебки, я не могу ничего им дать. Воды нормальной нет, бинтов и тряпок – тоже.

– Знаю, Зоя, но что можно сделать? На всех направлениях выставлены усиленные патрули, идут обыски. Связной сообщил, что в Сухиновке и Званном свирепствуют полицаи с карателями. В Ходяковке расстреляли наших раненых, оставленных на лечение. Куда вести?

– Но здесь их ждет верная гибель, – заявила Зоя.

– А там – еще и пытки гестапо.

– Так что же делать? – беспомощно захлопала глазами санитарка.

– Не знаю… пока не знаю, – задумалась Мария, лихорадочно перебирая в уме различные варианты спасения.

– Что случилось? – спросил Отто, подойдя к возлюбленной. – Ты чем‑то огорчена?

– А что, мало поводов для огорчений? – опустив голову, произнесла девушка. – Мы в ловушке. Не сегодня завтра сюда нагрянут каратели. Как защищаться, чем? У нас много раненых и мало боеприпасов. Еды дня на два, не больше. Рации больше нет, связаться с нашими и попросить помощи мы не можем.

– Поводов много, – флегматично заметил Адам, никогда не терявший присутствия духа, – но это не повод опускать руки. Нужно что‑то предпринять.

– Что?

– Необходимо пробраться в Званное и наладить связь с остальными, – послышался у них за спиной слабый голос командира. – У товарища Терентича в сарае закопана запасная рация. Мы нашли ее в том году во взорванном нами поезде. Найдите ее. А там посмотрим. Пойдете вчетвером. Василий и Митя прикроют вас.

– Есть, товарищ Синегубов.

Ближе к вечеру отряд разведчиков под руководством Марии направился в деревню Званное. Избегая патрулей, участники группы пробирались по тайным тропинкам к дому деда Терентича, который был единственным связным партизан в этом районе. Несмотря на сложный характер деда, полицаи не трогали его, так как он варил лучший самогон в окрестностях.

– Кто здесь? – хмуро спросил Терентич, услышав легкий стук. – Нету у меня горилки. Вся вышла. Завтра приходите!

– Это я, Мария Васильева, – тихо проговорила девушка. – Впустите!

– Сейчас-сейчас, я мигом, – засуетился дед.

Шаркающей походкой он засеменил к двери и, распахнув ее, впустил нежданных гостей.

– Видать, вы из ума выжили, раз притащились сюда в такое время. Кругом фрицы, полицаи… Что ни день, то арест. Хватают по малейшему подозрению в заговоре против новой власти. А уж за поддержку партизан… расстрел. Так что, соколята мои, не в добрый час вы пришли.

– Да знаем, дед, – проговорил Василий. – Мы ненадолго. Нам бы рацию забрать да мешок муки. О большем и не просим.

– Рацию, говоришь? – внимательно поглядев на него, задал вопрос Терентич. – Это можно. Она в углу сарая закопана, под вилами. Раньше в сарае свиней держал. У меня ух какие хряки были. Под три центнера каждый. Загляденье. Пришли фрицы… всех порубили, сволочи… Иди, Васька, в сарае сейчас пусто.

Едва за партизаном закрылась дверь, как в нее громко постучались.

– Это еще кого принесло сюда? Вроде бы никого не жду, – насторожился старик. Затем он громко добавил: – Сейчас открою! Подождите… эхе-хе, старость не радость!

– Нам схорониться? – шепотом спросил Митя.

– Поздно уже. Ежели с обыском пришли, то только хуже будет. Сидите смирно, вы мои гости. Пришли за горилкой из Сухиновки. Ясно?

Кряхтя и жалуясь на возраст, хозяин дома поплелся к двери. Открыв ее, дед увидел на пороге старосту в сопровождении двух полицаев.

– Господин Игнатенко, входите, – засуетился дед, пропуская вперед важного гостя. – Вот уж не думал, что ко мне на ночь глядя дорогой гость пожалует… Вы заходите, прошу вас. У меня вот покупатели… из самой Сухиновки пришли. Даже там прознали о моем «живительном» напитке. Ей-богу, нигде такого не найдете. Присаживайтесь-присаживайтесь!

– Гости? Так поздно? – Он с подозрением разглядывал сидящих за столом людей. – На чем приехали? Неужто пешком?

– Ну что вы, господин староста, – спокойным голосом проговорила Мария, – разве мы дошли бы по таким дорогам? Вот только какие‑то разбойники у нас подводу отобрали. Налетело человек десять… с оружием. Мы‑то люди мирные: ни пистолетов, ни автоматов. Да и зачем они нам, раз вы есть?.. Что мы могли сделать? Вот и пришлось километров десять топать.

– А где вы видели тех людей? – прищурился староста. – Куда они уехали?

– На юг… вероятно, в сторону урочища Чаща… а может, куда‑то еще. Грабители нам не сообщили.

– Понятно, – разглядывая девушку, сказал Бондаренко. – Значит, в сторону урочища.

– Уж если вы найдете их, то, господин хороший, прошу вас, верните мне мою лошадь. Она такая… в гречку. Уж больно люблю я мою Зорюшку. Пожалуйста! – попросила Мария, молитвенно сложив руки.

Ничего не говоря, староста вместе с полицаями быстрым шагом вышел из хаты.

– Фу, по всей видимости, пронесло, – выдохнул Митя. – Признаться, душа у меня ушла в пятки. Эх, ловко ты, Машка, отправила их по ложному следу.

– Что‑то тут нечисто, – задумчиво проговорила Мария.

– Ты думаешь, что они узнали нас? – задал вопрос Отто по-немецки. – Но как? Тот господин никогда не видел нас.

– Ты прекрасно знаешь как. Возможно, у него было описание преступников. Я не раз видела такие листы в комендатуре, – произнесла Маша, глядя на закрытую дверь. – Его пронзительный взгляд прошил меня насквозь. В нем таилось нечто… зловещее. К тому же он молча исчез, ничего не сказал. Это дурной знак.

– Они гордецы. У местных старост слишком много спеси. Наше… то есть немецкое командование всегда отзывалось негативно о них, называя их прихвостнями, – пожал плечами Адам. – Но ты права. Вероятно, староста что‑то заподозрил.

– Что говорит немец? – насторожился старик, почуяв приближающуюся беду.

– Говорит, что встревожен… Почему Василий так копается? Колодец, что ли, роет? – занервничала Мария. – Чует мое сердце, уходить нужно.

Терентич, набросив на плечи тулуп, вышел в сени, но вскоре вернулся.

– Немцы!

– Мария! – воскликнул вбежавший в избу Василий, в руках которого чернела рация. – Там… они… там немцы!

– Я знаю, – перебила его Маша. – Вася, Митька, надо разделиться. Уходите через соседний двор, пока нас не окружили! Встретимся в лесу!

Два парня, подхватив рацию, метнулись в темноту.

– Прости, дед, если сможешь, что подвели мы тебя.

– Не бойся за меня, дочка, – ответил старик, положив морщинистую руку на плечо худенькой девушки, – я как‑нибудь выкручусь. А если нет… Так у меня припрятан танковый пулемет. В прошлом годе из болота вытянул. Как полагается: разобрал, смазал и в подполе схоронил. Ну а боеприпасы ваши уже подтянули. Прожил я дюже много. Пережил всех родных… Семья давно меня уже заждалась на том свете… Бегите!

С улицы послышались голоса и топот. Выглянув осторожно из окна, Отто заметил, что к дому со всех сторон, пригибаясь к земле, бегут фигуры.

– Солдаты и полицаи, – проговорил он, пытаясь что‑то разглядеть в темноте. – Человек двадцать-тридцать. Обложили!

– Ничего, будем прорываться! – решительно заявила Маша, прижав к груди автомат.

– Ребятушки, держите! – сказал дед, доставая из подпола небольшой мешок. – Думал, что взорву к чертям хату вместе с фрицами, когда напьются… да вам сейчас нужнее. А вот пулемет – мне… Я прикрою вас!

Развязав мешок, Адам увидел с десяток гранат.

– Карашо, дед, гут!

А между тем события стремительно развивались. Окружив дом, немцы и полицаи затаились в ожидании команды.

– Рус, komm! Рус, komm! – услышали Маша и Отто.

Следом за словами пронеслись несколько автоматных очередей, разбивших окна и перебивших посуду, стоявшую в горке.

– У, ироды окаянные, – заряжая оружие, проворчал Терентич. – Ну ничего. Сегодня дед щедрый. Он угостит вас на славу! Бросай гранату! Слышь?

Адам достал гранату и, сняв чеку, метко бросил ее в распахнутую дверь. Раздался оглушительный взрыв, заставивший фрицев укрыться за деревьями и сараем. Очнувшись спустя мгновение, они повели методичный огонь. Отто и Маша, спрятавшись за дверной притолокой, отвечали короткими очередями.

– Кидайте еще гранаты и прорывайтесь к лесу! – скомандовал Терентич партизанам. – Вперед!

Поливая врагов огнем, старик вызвал на себя их удар, давая возможность Маше и Адаму вырваться из окружения. Когда в диске не осталось патронов, хозяин дома бросил пулемет и, схватив карабин, прицелился. Однако, оправившись, немцы за это время успели занять позиции и теперь уже вели прицельный огонь.

Бежавшие в сторону леса партизаны внезапно услышали взрыв. Обернувшись, они увидели столб огня, охвативший хату доблестного хозяина.

– Спасибо тебе, дед Терентич. Мы никогда не забудем твоей доброты. Пусть земля будет тебе пухом, – прошептала Мария.

– Немцы, – указав на огни, сказал Отто. – Бежим! Нам нельзя останавливаться.

Увы, в этот день судьба отвернулась от героев. Силы были слишком неравны. Укрывшись за грудой дров в Карыжском лесу у Званного, они отчаянно отстреливались. Трассы вражеских пулеметов и автоматов прижимали их к земле. Пули свистели возле самых лиц. Прорезав очередью кусты огненной очередью, за которыми засели враги, автомат Адама замолк.

– Патронов больше нет, гранат – тоже, – сказал он, посмотрев на возлюбленную влажными от волнения глазами. – У меня осталось всего два патрона в пистолете. Ты понимаешь, для чего. Я обещал твоей матери, что ты никогда не попадешь в руки карателям… Прости меня! Я люблю тебя…

Именно здесь, на живописном берегу реки Сейм, в урочище Затон, двое влюбленных воссоединились. Их сердца, сродни извилистым рекам, слились в единое целое, унося с собой потаенные мечты и душевные переживания, хранимые в тайниках души.

Местные шептались, что, найдя тела партизан за грудой дров, фашисты еще долго бессмысленно пронзали штыками тело Отто и кричали что‑то по-немецки. Вероятнее всего, они мстили за неспособность постичь благородство человека, отказавшегося убивать во имя тоталитарной машины, жаждущей править через насилие. А быть может, они остались без своих «тридцати сребреников». Кто знает…

Держись!

Сергей проснулся с ощущением нависшей угрозы. С трудом раскрыв глаза, он насторожился, с тревогой оглядывая предрассветное небо. «Может, мне померещилось? – подумалось ему. – Неудивительно. Вчера не было сил даже поужинать. Вернувшись с задания, я сразу завалился спать. Сколько у нас вчера было вылетов: пять или шесть? Хм… странно. Раньше помнил все до мелочей. А сейчас… бесконечные схватки с истребителями и бомбардировщиками немчуры, разведка и штурмовки по немецкой пехоте – все слилось в сплошную гудящую мясорубку… Интересно, Степаныч успел залатать самолет? Да-а… нас вчера изрядно потрепали, еле дотянули до аэродрома».

Летчик погрузился в воспоминания о первом дне в полку. Подполковник Степан Харитонович Марковцев, командир 233-го штурмового, лично встречал свежее пополнение.

Окинув прибывших цепким, изучающим взглядом, он про-изнес:

– Несколько дней назад наши войска начали решительный штурм Ржева. Немцы превратили город и подступы к нему в неприступный укрепрайон. Наш приказ – поддержать с воздуха наступление, помочь освободить город, взять железнодорожные станции Суджа и Черополино. Знаю, среди вас есть обстрелянные бойцы, рвущиеся в бой. Не так ли?

В строю заулыбались. Конечно, грезили о схватках с асами люфтваффе. Горячая кровь кипела, жаждала подвигов, жарких баталий.

– Отставить улыбки в строю, – нахмурился подполковник Марковцев. – Наш враг еще силен… Мы отстояли Сталинград, но пока еще не изгнали полностью врага с наших земель.

Командир медленно прошелся вдоль строя, сверля взглядом лица новобранцев.

– Вот скажите, товарищи летчики, а вы знаете, зачем вы здесь?

– Как – зачем? – удивился один из новобранцев. – Чтобы воевать с немцами.

– Воевать – и всё? – остановившись подле него, задал вопрос Марковцев.

– Ну… нет. Воевать и побеждать.

– Вот именно, товарищи! – согласился комполка. – Бить, драть и побеждать. Но не забывайте, против нас брошены лучшие стервятники люфтваффе. Они тоже хотят бить и побеждать. Наша задача – вырвать им жало и истребить это змеиное гнездо… А теперь берите планшеты, карандаши… и рисуйте.

Вновь прибывшие удивленно переглянулись. Они не вполне понимали намерения командира, тем не менее послушно извлекли бумагу и карандаши и устремили сосредоточенный взгляд на подполковника.

– А что рисовать-то?

– Что спрашиваешь? – проговорил командир. – Вражеские самолеты: хейнкели, юнкерсы, мессеры. Вы же все уже видели их, не так ли? Хотя бы на картинке. Некоторые из вас, я знаю, еще и сбивали, но большинство стреляло только по конусам. Вот так и давайте изобразите их силуэты на бумаге.

– Разрешите обратиться, товарищ командир, – сказал младший лейтенант Сергей Жигальцов.

– Разрешаю.

– А рисовать самолеты в разных ракурсах с обозначением сектора обстрела и с полным вооружением?

Подполковник прищурился, окинув взглядом удалого бойца с открытым лицом, смелым взглядом и слегка поджатыми губами. «Толковый малый, сразу уловил суть дела, – заметил комполка. – Надо приглядеться к нему».

– Все верно… Участвовали в боях?

– Так точно. Разрешите приступить?

– Разрешаю!

Через пару дней новобранцы уже хорошо освоили слабые места противника, что в будущем стало их спасением и помогло сохранить многие жизни.

Новички, в том числе Сергей Жигальцов, рвались в бой. Подполковнику нравилась горячность пилотов, и он всячески поддерживал их стремление «воздать по заслугам», отомстив за гибель родных, близких, товарищей, даже несмотря на ряд происшествий, случившихся с новичками в первую неделю, в одном из которых погиб самый юный пилот, совершив досадную ошибку.

– Прежде чем садиться за штурвал, – устроил командир серьезную головомойку инструктору и летчикам, – вы обязаны проверить все! Мелочей не бывает в авиации. Рассеянность недопустима. Пустяк в виде неправильной длины педали ног унес жизнь нашего товарища, не сумевшего полностью дать руль поворота на выходе, из-за чего самолет свалился в штопор.

Первый боевой полет после переподготовки Сергей запомнил на всю жизнь. Получив задание, сопроводить уходивший за линию фронта разведчик Пе‑2, самолеты устремились в небо. Однако вскоре летчик понял, что мотор истребителя барахлит. Сообщив об этом ведущему, младший лейтенант вернулся на аэродром. Его тут же окружили техники, механики и оружейники, в задачу которых входило готовить самолеты к боевым вылетам, осматривать их механизмы, проверять двигатель и заправлять самолет.

– Почему бросил товарищей? – набросились они на Сергея. – Струсил?

– Да у самолета мотор барахлит. Сами посмотрите! – попытался оправдаться Жигальцов.

– Не заливай! Машина в полном порядке… Эх, еще летчиком назывался… Степаныч, вот уж досталась тебе заячья душа. Говорил, что уже воевал. Даже самолеты сбил. Брехло! Небось, все время в укрытии лежал и трясся от страха?

На младшего лейтенанта, покрасневшего от обиды, было больно смотреть. Стоя в окружении осуждавших его здоровенных мужиков, столь далеких от поля битвы, он остро ощущал несправедливость.

– Да я правду говорю! Не верите, сами слетайте! А уж потом будете клеймить меня позором.

– Что здесь происходит? – услышали они строгий голос комполка.

Техники молча расступились, пропуская подполковника.

– Из-за чего такой шум?

– Товарищ командир, – доложил один из механиков, – да вот товарищ Жигальцов утверждает, что у него самолет неисправен. Что, мол, мотор не тянет. А такого не может быть. Я лично со Степанычем осматривал машину. Он может подтвердить. И все хорошо работало. Младший лейтенант, по всей видимости… из робкого десятка.

– Значит, хорошо работал, говоришь. Все верно, Семён?

– Так точно.

– А что вы можете сказать, товарищ Жигальцов? – обратился комполка к Сергею.

– Мотор барахлит, товарищ подполковник. С разрешения ведущего вернулся на аэродром, – отрапортовал тот, ощущая жгучую обиду.

– Ага, как же… Это мы еще узнаем у…

– Есть только одна возможность узнать, кто прав, а кто нет, – проговорил командир и быстро запрыгнул в кабину.

Подав команду «От винта!» и получив ответ, подполковник включил магнето и выключатель вибратора.

Спустя пятнадцать минут, совершив ряд маневров над аэродромом, самолет пошел на посадку.

– А мотор-то и впрямь не тянет, – вылезая из кабины, сказал комполка. – Плохая работа, Степаныч. Очень плохая. И машину чуть не потеряли, а вы сами знаете, что каждый самолет на счету, и боевого летчика затравили, хотя на его счету уже пара сбитых юнкерсов.

Затем он повернулся к покрасневшему как рак Семёну:

– А ты… зайди-ка ко мне. Поговорим.

Поговаривали тогда, что технику влепили серьезный выговор, после чего отправили в запасной полк. Как ни странно, но после этого случая между летчиком и механиком Степанычем завязалась крепкая дружба…

– Степаныч, вставай, немцы! – крикнул Сергей, вскакивая.

– Ох… я только лег, – проворчал пожилой мужчина, – всю ночь корпел над самолетом. А ты «вставай»… Откуда ты взял? Тихо же кругом.

– А ты прислушайся!.. Неужели ничего не слышишь?

Механик замолчал и напряг слух. Но ничего, кроме стрекота кузнечиков и птичьих трелей, он не уловил.

– Приснилось тебе все, Серёга, – отмахнулся он от него. – Вчера летал весь день, вот и подустал. Ложись… есть еще полчаса, чтоб собраться с силами.

– Да ты послушай! – не унимался летчик. – Юнкерсы летят. И их много. Надо поднимать народ, пока не поздно.

– Да откуда ты знаешь? Неужто в предсказатели подался?

– Ты опять не веришь? – укоризненно поглядев на друга, задал вопрос Сергей.

– Да, верю-верю… но странным все это кажется.

– У этих машин моторы работают с особым звоном и переливом, – просто объяснил летчик. – Не как у мессеров.

Механик собирался уже что‑то ответить, но в это мгновение над головами с рокотом пронесся самолет, за ним – второй, третий, извергая шквальный огонь. Подняв взгляд, Сергей заметил еще один юнкерс, стремительно приближавшийся к аэродрому. Не сводя взгляда с черной точки, медленно превращавшейся в силуэт грозного врага, летчик, сам того не осознавая, вжался в землю. Кто мог его осудить в эту минуту? Когда вокруг тебя рвутся снаряды, а песок вздымается под градом пулеметных очередей, трудно сохранить выдержку и не потерять хладнокровия. Любой человек, ведомый инстинктом самосохранения, хочет спрятаться, закрыть глаза и уши, лишь бы не слышать свинцового дождя и рвущихся снарядов. Но в голове Сергея зародилась другая мысль: «На взлет! Я обязан прикрыть наших! Иначе фрицы уничтожат нас всех».

– Степаныч, машина в порядке? – прокричал он. – Горючее и боекомплект полностью заправлены?

– А то как же… я ж говорю: полночи ковырялись.

– Хорошо.

Поглядев по сторонам, летчик вскочил на ноги.

– Куда ты? Серёга, ты с ума сошел? В укрытие! – заорал механик, размахивая руками.

Но Жигальцов уже не слышал его. Схватив шлем, он бросился через изрытое воронками летное поле к своему самолету. «Только бы машина была цела, только бы успеть взлететь!» – твердил Сергей как заклинание.

Пробегая мимо очередной воронки, он заметил в ней троих мальчишек и девочку лет шести. Ребята в окровавленных рубахах лежали в неестественных позах, а малышка, сидя рядом с ними, горько плакала.

– Что вы тут делали? – спустившись к ней, спросил он. – Как очутились на аэродроме?

– Мы… нас, – всхлипывала она, размазывая кулачками слезы по грязному лицу, – кушали… Дядя Коля добрый. Нам каши дал… А потом бабах. Стрелять начали. Мы и побежали. А Славика и других…

– Вы из деревни?

Девочка кивнула.

– Мне больно и… холодно. Помоги, дядя!

Только сейчас Сергей заметил, что красное платье девочки мокро от крови. От жалости у него комок подкатился к горлу.

– Не бросай меня… мне так страшно, – попросила девчушка и, закрыв глаза, обессиленно поникла.

– Гады! – сжав кулаки, прохрипел летчик и, еще раз окинув взглядом мертвые тела детей, вновь устремился к самолету.

Жигальцову повезло. Его боевой товарищ был невредим, в отличие от покореженных машин вокруг. Вскочив в кабину, Сергей крикнул пробегавшему технику:

– Помоги!

– С ума сошел? Подстрелят!

– Не разглагольствуй! От винта!

– Есть от винта!

Мотор послушно загудел. Как бы помогая самолету взлететь, летчик наклонился вперед, утапливая педали до отказа. «Только бы успеть взлететь!» – вновь мелькнуло у него в голове.

Взмыв ввысь, истребитель круто устремился в небо. Впереди, словно призрак на фоне восходящего солнца, замаячила черная точка, вновь приближающаяся к аэродрому. Сергей отжал от себя ручку и устремился навстречу врагу. Мгновение, и… самолет противника с ревом пронесся мимо, уклонившись от столкновения в самый последний миг.

– Теперь главное – набрать высоту, – пробормотал летчик, резко уходя в вертикальное положение.

Сделав стремительный правый боевой разворот, Жигальцов оказался позади немца.

– Получай, гад! – нажав на гашетку, процедил сквозь зубы летчик. – За все исковерканные жизни получай, немчура недобитая!

Но юнкерс, вовремя заметив угрозу, резко ушел в сторону, скрывшись в облаках.

«Шалишь, лаптежник! От меня не уйдешь! – вертикально уходя вверх, подумал Сергей, у которого от перегрузки потемнело в глазах. – Решил избежать возмездия? Не на того напал. Я достану тебя, шкура!»

Очутившись вновь наверху, Сергей огляделся по сторонам, выискивая врага. Кроме маячившего перед ним бомбардировщика со зловещим изломом крыльев в виде «обратной чайки», других самолетов поблизости не было видно. Совершив налет на аэродром, они скрылись на запад, опасаясь возмездия.

– Вот ты где… ну уж нет. Тебе не уйти! Пора ответить за жизнь тех ребят, что лежат на дне воронки.

Жигальцов вновь отжал ручку от себя и, срезая угол, пустился в погоню. Машина с ревом заскользила вниз, теряя высоту. Прицелившись, Сергей нажал на гашетку. Град пуль обрушился на немца, который через мгновение, задымившись, камнем рухнул вниз и загорелся.

На аэродроме, изрядно пострадавшем от налета люфтваффе, летчика встретили как настоящего героя.

– Ну ты даешь… Молодец… лихо ты ему врезал, – наперебой заговорили окружившие летчика сослуживцы. – А как взлетел, как взлетел! Ух!

– Будет тебе «у-ух», – проворчал Степаныч, забирая шлемофон летчика. – Только вчера подлатал ведь машину. Ан нет, опять ремонтировать.

– Не сердись, – похлопав по плечу друга, улыбнулся Сергей, – ты поступил бы на моем месте так же.

– Тебя, кстати, комполка вызывает. Сказал сразу зайти к нему, как приземлишься.

– Ясно… Ладно, ребята, расступитесь. Батя ждет.

Наспех приведя себя в порядок, Жигальцов поспешил к ждавшему его подполковнику Марковцеву.

– Товарищ командир, вызывали?

– Вызывал, вызывал, герой, – хмуро поглядев на вошедшего, начал разговор Степан Харитонович. – Заходи!.. Что это за самоуправство устроил? Что за самодеятельность? Кто позволил тебе взлетать и подвергать опасности не только себя, отличного летчика, но и технику, которой и так не хватает?

– Но, товарищ командир, я как раз и хотел… не просто отогнать, а уничтожить врага. Вы же сами говорили – бить и сбивать. Помните?

– Запомнил, значит, – усмехнулся подполковник. – Это хорошо, что запомнил.

– И не только это… еще урок рисования. Сегодня он очень помог мне.

Командир отошел от стола и прошелся по землянке.

– Ну вот что с тобой делать? По-хорошему за такое… скажем так, превышение полномочий я обязан отстранить тебя от полетов. Если каждый будет летать по собственному усмотрению… без приказа и разрешения, о дисциплине в полку и речи быть не может. Но, с другой стороны, именно твои действия помогли минимизировать наши потери сегодня. Я сам видел, что, заметив твой взлет, самолеты немчуры ушли на запад. Последний из них просто не успел скрыться, так как ты лихо сел ему на хвост. Молодец! Но сбитый самолет не дает тебе права действовать без приказа.

Словно натянутая струна, Жигальцов стоял с пунцовым лицом перед командиром, не смея поднять налитые усталостью глаза на него. Он понимал подполковника, ответственного за жизнь подчиненных. Однако перед его глазами вновь вставала та зловещая воронка с бездыханными телами детей.

– Я готов понести наказание, – тихо проговорил летчик. – Только… только не отстраняйте от полетов. Пожалуйста! Позвольте продолжать сражаться с врагом!

Товарищ Марковцев молча барабанил пальцами по столу.

– Ладно, иди, – наконец проговорил он. – Отдохни, поешь, а потом у меня будет для тебя, старшего лейтенанта Павлова и лейтенанта Голованова задание. Ступай! Жду вас через час.

Глядя вслед уходящему летчику, командир невольно улыбнулся. Как же он напоминал ему себя самого в молодости в Испанскую кампанию: думающего, храброго и дерзкого.

За этим заданием последовали второе, третье, четвертое. Везение неизменно сопутствовало искусному летчику, не побоявшемуся бросить вызов врагу в тот памятный для полка день. Несмотря на контрнаступление наших войск по всему фронту, противник был еще очень силен. Тем не менее, сражаясь с объединенной Европой, наша страна продолжала давать достойный отпор немецким захватчикам.

Авиаполк был одной сплоченной семьей, где чужие горести и радости воспринимались как свои. Людей объединяли не только общее дело и внешний враг. Их сплачивали взаимная поддержка, взаимовыручка в бою, чувство солидарности и пережитые трудности. Потеря товарища оставляла неизгладимый след в сердце каждого однополчанина.

– Я Ястреб, я Ястреб! – донесся по рации голос ведущего. Он слегка покачал самолет. – Вижу цель.

Сергей скользнул взглядом вниз и увидел сквозь облака большую узловую станцию, переполненную немецкими составами. Вместе с ведущим он бросился в отвесное пике. Сбросив бомбы, эскадрилья открыла пулеметный огонь по врагу. Позади них пылали цистерны с топливом, разлетались эшелоны с боеприпасами и вагоны, начиненные взрывчаткой.

– Получайте, фрицы, – усмехнулся Жигальцов, но тут же раздался встревоженный голос ведущего, летевшего чуть ниже, справа от него.

– Мессеры!

Посмотрев вперед, он заметил шестерку самолетов противника, надвигающихся на эскадрилью. Мастерски владея вертикальным маневром, Сергей кинжальным огнем отражал атаку немецких самолетов, грудью защищая машину командира. Его истребитель взмывал к самой синеве – до пяти тысяч метров, а затем, развернувшись под прямым углом, вновь бросался в атаку, оказываясь в смертельной близости от вражеского мессершмитта. В памяти отчетливо звучал голос инструктора: «Боевой разворот, вертикальная спираль, горка с переходом в вираж – эти маневры не раз спасут вам жизнь. В бою у вас не будет времени раздумывать, вы будете действовать быстро и четко. Скорость – высота – маневр – огонь! Это аксиома воздушного боя. Запомните!»

– Скорость – высота – маневр – огонь, – повторил вслух ведомый, словно заклинание.

– Сергей, меня подбили, уводи группу.

– Командир, я не оставлю вас!

– Выполнять!

Потеря ведущего в разгар сражения всегда считалась грубым нарушением закона ведения боя. Что бы ни случилось, ведомые всегда должны были держаться командира.

– Почему вы, бросив майора Соколова, устремились в атаку на врага? – обрушился комполка на бойцов, только что вернувшихся на аэродром. – Неужели случай со Станкевичем ничему не научил? Из-за такой грубой ошибки новичков мы потеряли товарища, первоклассного летчика. Но они были желторотиками! А вы! Вы же летаете с первых дней войны. Как допустили такой досадный промах?

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться, – не выдержал несправедливых обвинений Сергей Жигальцов.

– Разрешаю, – буркнул Марковцев, исподлобья поглядев на летчика.

– Вы неправы. Мы не оставляли нашего командира. Лично от него я получил приказ уходить. Сказал, что подбит. Мы лишь выполнили приказ. И товарищ майор, когда вернется в полк, а я уверен, что он вернется, подтвердит мои слова.

– Посмотрим, – отвернувшись от членов эскадрильи, ответил командир полка. – А пока не прояснится ситуация, вы отстраняетесь от полетов.

Два дня и две ночи прошли в томительном ожидании. Никто в полку уже не питал надежд на добрые вести, поэтому однополчане и не заводили разговор на эту тему. Всем было ясно: майор Соколов либо погиб, либо попал в плен.

Лишь на третьи сутки стало известно, что потерявший много крови ведущий, преодолев более пятнадцати километров практически ползком, все же добрался до своих и в настоящее время находится в госпитале.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ подполковник, – отрапортовал Жигальцов.

– Заходи, Сергей, – пригласил его Марковцев. – Сегодня я получил письмо от майора из госпиталя. В нем он подробно описал бой, подтвердив твои слова. Андрей просил передать тебе, что он доволен схваткой, что, наблюдая за тобой и всей группой, хотел узнать, справитесь ли вы или нет. Он похвалил эскадрилью… Что ж, ты молодец! Смог вернуть домой свою группу.

– Служу Советскому Союзу!

– Хорошо, иди!

Взяв под козырек, Сергей уже хотел было уйти, но замешкался в дверях.

– Что‑то еще? – отведя взгляд от карты, осведомился комполка.

– Простите, товарищ командир, – смущенно произнес Жигальцов, – а товарища майора скоро выпишут? Когда он вернется к нам в полк?

– Скоро, скоро, – успокоил его Марковцев. – Андрею изрядно досталось. Три мессера изрядно потрепали самолет. А когда тот сел «на брюхо» в степи, враги вновь и вновь заходили, пытаясь добить раненую машину. Майору невероятно повезло: остался в живых.

Знойное лето уступило место дождливой осени, а затем суровой зиме. Нижнеднепровская стратегическая наступательная операция, второй этап битвы за Днепр, была в самом разгаре. Наши войска при поддержке авиации стремительно теснили врага на юго-западе: войска 2‑го Украинского фронта провели Знаменскую операцию и основательно укрепили плацдарм. Между тем новые попытки Красной армии овладеть Кривым Рогом вновь потерпели неудачу. Немцы отбили ее наступление, нанеся значительный урон советским войскам. Борьба за свободу и независимость продолжалась.

Жизнь в полку текла своим чередом: бесконечные вылеты с рассвета до заката, невзирая на погоду, перебазирование на новые аэродромы, налеты вражеской авиации, обучение новобранцев, потеря боевых товарищей. Шаг за шагом эти мужественные люди, преодолевая страх, приближали сладостный миг победы.

День догорал багряным закатом. Сергей, ведомый бортстрелком старшим сержантом Носовым, торопливо направлялся к самолету. Получив задание обнаружить силы противника, они торопились выполнить его.

Спрятавшись за плотными, тяжелыми тучами, самолет Сергея вскоре достиг указанных координат. Информация подтвердилась: враг хорошо укрепился под Кривым Рогом. На выровненном поле, словно шахматные фигуры, поблескивали новенькие мессеры – отполированные до блеска хищники, гордость Третьего рейха. Поодаль жались друг к другу палатки и бревенчатые домики, где разместился летный и технический персонал.

– Эх, вот бы сейчас долбануть по ним, – услышал голос стрелка. – Прямо‑таки руки чешутся.

– Ничего, Вась, завтра на рассвете как врубим по ним, мало не покажется. Мне самому не терпится скорее расправиться с немчурой. Отомстить за ребят… Ишь устроились. Как у себя дома. Ну что, летим назад? Похоже, ничего не упустили. Товарищ командир будет доволен.

– Да, давай домой, Серёга. Степаныч обещал сегодня… Вот черт!

– Что случилось?

– Мессеры… позади нас… один, два… вон еще пара летит. Замаскировались в облаках, стервятники… Прибавь газу, уходим!

Но враг, заметив легкую добычу, вознамерился во что бы то ни стало разделаться с дерзким русским. Они шли уверенно, ни на миг не сомневаясь в своей победе. Привыкшие к отточенной годами тактике, немцы разделились на пары и двинулись в атаку на Ил‑2. Зайдя тому в хвост и подойдя на расстояние около ста метров, они открыли огонь. Но Жигальцов не растерялся и, увеличив скорость, устремился вверх к заходящему солнцу, выжидая удобного момента для нападения.

– Стреляй, Васька, давай! – крикнул Сергей, атакуя один из вражеских самолетов сзади после стремительного пикирования.

– Командир, мессер. Он прямо за нами! – выкрикнул стрелок.

– Понял, – пробормотал Сергей и… резко дав ручку влево, убрал газ.

Не успев среагировать, самолеты противника проскочили вперед. Пристроившись в хвост одному из них, Жигальцов нажал на гашетку. Немецкая машина, задымившись, рухнула вниз.

– Один, – с ликованием воскликнул Василий. – Счет открыт.

– Рано радуешься, мы еще не дома, да и немец не сдается, – ответил Сергей, вновь набирая высоту.

Однако снова пристроиться в хвост врага не удалось. Распознав маневр Ил‑2, оставшиеся три машины, перегруппировавшись, устремились на него. Старший сержант Носов встретил немцев ожесточенным огнем, бросая пулемет из стороны в сторону. Уходя змейкой[27] от пулеметных очередей и пушечных ударов, Жигальцов тщетно пытался оторваться от неприятеля.

В разгар сражения вражеский пулемет полоснул по самолету Жигальцова, раздробив правую руку пилота. От нестерпимой боли летчик на секунду выпустил из рук управление, из-за чего самолет мгновенно вошел в штопор.

– Серёга, ты чего? Что случилось? Ранен? Ты живой или нет? – крикнул Василий. – Мы сейчас разобьемся! Сделай что‑нибудь!

Собрав все свое мужество и превозмогая мучительную боль, Сергей, ухватившись за штурвал управления здоровой рукой, вывел машину в горизонталь. Искусно маневрируя, летчик вскоре все же сумел оторваться от противника, растворившись в облачной пелене.

– Уф, повезло, – отметил старший сержант. – Серёга, ты как? Сможешь посадить самолет? Сильно ранен?

– А разве есть выбор? Мы уже почти дома. Главное, чтобы наша ласточка не подвела. Мотор, слышишь, барахлит. Вот-вот захлебнется.

С огромным усилием управляя подбитой машиной, раненый летчик вел боевого товарища на родную землю. Правая рука, онемевшая, безжизненно висела, потеряв чувствительность. Сергей поглядел на нее с тоской. «А вдруг не восстановят? Что, если мне больше не суждено вернуться в строй? Как же я без неба?» – промелькнуло у него в голове. Истощенный от значительной кровопотери Сергей тем не менее продолжал уверенно держать штурвал.

Звезды уже прорезались сквозь облака, когда израненная машина с разорванными крыльями достигла родного аэродрома.

– Мы на месте, – донесся до него из переговорного устройства голос стрелка. – Осталось совсем немного.

– Теперь у нас два дня рождения… Думаю, ни ты, ни я не забудем этот день никогда. Он навсегда останется в нашей памяти… Это еще что такое? Что за черт?

– Стряслось что-то? – тревожный взгляд старшего сержанта пробежался по небу. – Немцы?

– Нет, шасси… его заклинило. Видимо, компрессор вышел из строя. Гады, пробили магистрали, наверное, поэтому отказала работа воздушной системы.

– Что будем делать, командир? Садимся «на брюхо»?

– Ты сам знаешь, что не хватает техники. Мы не можем потерять машину.

– Но ты ранен!

– Я справлюсь! – Стиснув зубы, Жигальцов ушел на второй круг. – Попробую аварийное тросовое управление.

Летая по кругу, Сергей заставлял непослушную машину совершать резкие маневры. Но системы молчали. Находясь в полуобморочном состоянии из-за слабости, летчик не сдавался, невзирая на то что его здоровая рука, сведенная от напряжения, уже одеревенела, а перед глазами плыло.

При очередном крутом повороте машину сильно тряхнуло, и вдруг шасси покорно вышло.

Открыв фонарь кабины, Сергей подставил разгоряченное лицо ледяному, обжигающему ветру. «Дома… Мы смогли, мы это сделали», – вертелось у него в голове. Сняв шлемофон, он вслушался в знакомое оживление, царящее на аэродроме. К раненому самолету бежали люди, уже не надеявшиеся увидеть товарищей живыми. Сергей попытался выбраться из кабины, но силы окончательно оставили его.

– Живы, черти! Живы! – вскричал комполка, с тревогой наблюдавший за маневрами подбитого самолета. – Сиди, Сергей! Не двигайся! Сейчас врачи будут.

– Товарищ подполковник, – с трудом проговорил летчик, – ваше приказание выполнено. Самолеты обнаружены в указанном квадрате… Во время облета подверглись атаке четырьмя мессершмиттами. Сумели вырваться, сбив одного.

– Знаю, знаю! – подтвердил комполка. – Наша пехота уже доложила о воздушном бое. Какой это был бой!.. Молодцы! Вернулись живыми и машину уберегли. А за сведения спасибо. Ставка давно ждет разведданные.

– Служу Советскому Союзу!

Это последнее, что помнил Сергей Жигальцов. Уже в госпитале он узнал о награждении. Но какая награда может сравниться с чувством выполненного долга?

Лежа в больнице, он часто думал о своих товарищах, о тех, кто плечом к плечу прошел сквозь огонь и воду. Эти люди стали для него настоящей опорой и поддержкой в те времена, когда, казалось, уже нет сил двигаться вперед, когда ты полностью истощен. Они не стремились стать героями; они просто были собой, выполняя свою работу до конца. Память о них и о той искренней связи, что возникла между ними в часы опасности, для Сергея и его однополчан стала дороже любых регалий и почестей.

Сильны мы дружбой честной!

Если на сердце тоска,

Если ноша нелегка,

Вот, товарищ, моя рука!

12

апостолов блокадного неба

Целью похода на Россию является сокращение

числа славян на тридцать миллионов человек…

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер[28]

Предисловие

29 июня 1941 г.

Приказ Ставки Главного командования № 0096 войскам Северо-Западного фронта о дальнейшей организации обороны

1. Противник против войск Северо-Западного фронта наносит главный удар на фронте Двинск, Якобштадт в общем направлении на Псков. Вспомогательный удар наносится через Ригу.

К исходу 29.VI крупные колонны мотомехвойск и пехоты обнаружены в движении из района Каунас, Поневеж в направлениях на Двинск и Якобштадт.

2. Левее 22‑я армия, имеется соприкосновение с противником только на участке Друя.

3. Войскам Северо-Западного фронта продолжать оборону на фронте Рига, Якобштадт, озеро Лукнас, имея главной своей задачей не допустить прорыва противника со стороны Двинска и от Якобштадта в северном и северо-восточном направлениях. Резервы фронта сосредоточить в районах: Режица, ст. Мадона, Цесис – Смильтен. Глубокие фронтовые резервы в составе 41 ск, 22 ск и 1 мк сосредоточить в районах: Псков, Остров, Новоржев, Порхов. Основной задачей этих резервов ставлю, опираясь на Псковский и Островский УРы, подготовить упорную оборону и прочно закрыть направление на Ленинград. Местность, прилегающую к переднему краю на глубину до 10 км, подготовить к заграждению.

4. В случае отхода с рубежа р. Западная Двина принять все меры к сбережению войск фронта и организованному выводу их за УР. При отходе на всех путях производить массовые заграждения, уничтожение мостов, желдорсооружений, уничтожать линии связи, выводить с территории все транспортные средства и конский состав.

5. Границы прежние.

Тимошенко

Сталин

Жуков

14 июля 1941 г.

Письмо т. Сталину от женщин-коммунисток Островского района Ленинградской области

«…Пограничный город Остров и его район оказались совершенно не подготовлены к условиям современной войны. Он не был прикрыт ни авиацией, ни частями регулярной армии, ни подразделениями ПВО. Город охранялся только истребительным отрядом, половина которого не имела военной подготовки, что привело к тому, что фашистские самолеты имели возможность безнаказанно бросать бомбы и 3 июля высадили десант с танками. К 3 часам утра 4 июля город был зажжен, горели склады, нефтебаза, льнозавод, ж.-д. станция…»[29]

29 сентября 1941 г.

Секретный приказ начальника Военно-морского штаба от 29 сентября 1941 г. (Штаб 1-а 1601/41), адресован только штабным офицерам

«…Фюрер решил стереть с лица земли Санкт-Петербург. Существование этого большого города не будет представлять дальнейшего интереса после уничтожения Советского Союза. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у ее границы…

Предлагается подойти близко к городу и уничтожить его как с помощью артиллерийского обстрела из орудий различного калибра, так и с помощью длительных воздушных атак…

Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты…

Проблема жизни населения и снабжения его является проблемой, которая не может и не должна решаться нами. В этой войне… мы не заинтересованы в сохранении даже части населения этого большого города»[30].

7 октября 1941 г.

Секретная директива верховного командования вооруженных сил за №44 1675/41

«…Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже – Москвы не должна быть принята даже в том случае, если бы она была предложена противником…

Следует ожидать больших опасностей из-за эпидемий. Поэтому ни один немецкий солдат не должен вступать в эти города. Кто покинет город против наших желаний, должен быть отогнан огнем…

Недопустимо рисковать жизнью немецкого солдата для спасения русских городов от огня, точно так же как нельзя кормить их население за счет германской родины…»[31]

10 октября 1941 г.

Приказ фельдмаршала Рейхенау

«…Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью».

Вражеское кольцо сжималось вокруг Ленинграда: фашистам не удавалось захватить вторую столицу Советского Союза, но этого и не требовало немецкое командование, сделав ставку на непрерывные, смертоносные налеты авиации и артобстрелы, холод, лишения и голод. Предотвращение внезапного появления противника с неба стало жизненно важной задачей, решение которой оказывалось нелегким. Прибор, разрабатываемый акустиками и доставленный в город в конце 1941 года, теоретически должен был обеспечить раннее обнаружение вражеской авиации, но на практике результаты разочаровывали, потому что важнейшим элементом звукоулавливателя был человек. Человек, обладающий исключительным слухом…

Глава 1

22 июня 1941 года

Теплый ветерок ворвался в небольшую комнату, залитую утренним солнцем. Зина открыла глаза, потянулась и легко спрыгнула с кровати. На часах было восемь утра. Пора было собираться и спешить в библиотеку. Завтра очередной экзамен, и желательно еще разок повторить материал по древнему миру. Она никак не могла понять, зачем им рассказывали об отсталых цивилизациях, где так безжалостно эксплуатировали рабов.

– Вот если бы я жила в те времена, то непременно подняла бы восстание, как Спартак, и отомстила бы патрициям! – воинственно заявила как‑то Зинаида на лекции. – Я никогда бы не допустила подобной несправедливости.

Но экзамен есть экзамен. И сдавать его все равно придется, независимо от того, на чьей ты стороне.

– Дочка, ты чего так рано? – спросила ее мать, суетившаяся на кухне. – Вчера легла чуть ли не за полночь, а вскочила ни свет ни заря… Да не шуми ты! Отца разбудишь с сестренкой.

– Пусть встают. Погода‑то какая! Солнышко, тепло. Папа, кстати, пообещал Тае сводить ее в парк и купить мороженое. Я, как освобожусь, тоже к ним присоединюсь.

– Ты же знаешь, дочка, у меня полно дел. Постирать надо, еду приготовить на вечер и на завтра.

– Ну, ма-ам, – протянула Зина, схватив со стола горбушку свежего хлеба, – пожа-алуйста! Мы так давно никуда не выходили вместе: то у меня экзамены, то у тебя работа, да и отец вечно сидит в своем архиве…

– Ты же знаешь, папин начальник, Алексей Алексеевич[32], очень строгий… Да не хватай ты со стола! – пожурила дочку мать. – Сходи лучше к Петру Петровичу и скажи, что чайник уже закипел.

– Давай я лучше отнесу его, – предложила Зина. – А то сложно ему: чайник горячий, палка… не представляю, как это – жить в кромешной тьме, особенно если раньше видел мир. …

Зиночка закрыла глаза и попыталась представить, каково это – потерять зрение. Она сделала несколько шагов по кухне и остановилась. Окутавшая ее тьма вызвала легкий трепет.

– Ой, – проговорила Зина, широко раскрыв глаза. – Это ужасно! Не представляю, как он справляется. Пётр Петрович – сильный человек. Несмотря на увечье, продолжает работать, приносить пользу обществу. А как на пианино играет! Обещал меня научить, между прочим.

– Ох и болтушка ты у меня, – улыбнулась мать, протягивая чайник. – На, неси, раз вызвалась. И возвращайся быстрее, а то завтрак остывает. Пойду отца и Таю будить.

– Уже бегу-у, – пропела Зиночка, слегка пританцовывая.

Дойдя до двери соседа по квартире, она постучалась:

– Пётр Петрович… Пётр Петрович, ваш чайник!.. Вы позволите войти?

За дверью послышались шаркающие, неуверенные шаги. Щелкнул замок, и на пороге появился опрятный мужчина лет сорока пяти в льняных брюках и светлой рубашке. Его глаза скрывали синие круглые очки. Со смущенной улыбкой он стоял перед девушкой и смотрел вперед.

«И как ему удается выглядеть всегда так аккуратно? – невольно подумала Зина, оглядев его. – Некоторым ребятам из университета стоит у него поучиться».

– Я принесла чайник, – повторила девушка. – Можно войти?

– Ой, Зиночка, не стоило беспокоиться, – посторонившись, сказал мужчина. – Я бы и сам справился. Мне так неловко утруждать вас. Вы так рано встали из-за меня. А вам отдохнуть бы перед завтрашним экзаменом.

– Вы вовсе не утруждаете меня, – весело ответила соседка. – Мне все равно нужно в читальный зал. Забыла выучить одну тему, а по закону подлости она как раз и попадется. Я просто уверена!

– Это да, вы правы, – тихо засмеялся Пётр Петрович и неспешно подошел к столу. – Поставьте чайник… Хотите печенье? Я вчера после работы купил. Говорят, очень вкусное.

– И красивое, вы разве не видели? – сказала Зина и тут же осеклась, густо покраснев. – Ох, простите, Пётр Петрович… я… я…

– Все хорошо, – грустно улыбнулся мужчина. – Не смущайся. Я не обиделся. Никто не виноват в моей слепоте, только я сам. Знаете, что бы я сделал сейчас? Написал бы себе самому письмо и отправил его в прошлое, рассказав, что, прежде чем что‑то делать, нужно думать о последствиях своих поступков.

– Вы никогда не рассказывали, что с вами произошло, – тихо проговорила девушка, не смея поднять глаза от стыда.

– Да что рассказывать? – отмахнулся от нее мужчина, подойдя к горке.

Он нащупал две чашки и, взяв их, подошел к столу.

– Дураком был малолетним. Егозой. Вечно искал приключения.

– И что же случилось?

– Как‑то один мой друг принес патрон своего отца-охотника. Стащил без спроса. Как мы тогда радовались! А я возьми и предложи: а давайте его в костер бросим?

– В костер? – ахнула Зиночка. – Так это же опасно!

– Нам тогда по десять лет было, – вздохнул Пётр Петрович, – глупые… Ну, мы и бросили.

– Ох…

– Вот именно, «ох», – грустно подтвердил слепой мужчина.

– И тогда вы потеряли зрение?

– Нет, тогда обошлось. Но моему приятелю отняли правую кисть. А… несколько лет назад зрение стало стремительно ухудшаться, и вскоре я погрузился в кромешную тьму. Врачи сказали: атрофия зрительного нерва, вызванная детской травмой. Такие вот дела. Не люблю рассказывать об этом. Не хочу, чтобы люди смеялись над моей глупостью… Чай?

– Нет, спасибо, меня родные уже ждут!

Еще раз извинившись за бестактность, Зина подошла к двери.

– Только, пожалуйста, – попросил ее мужчина, – пусть наш разговор останется между нами. Хорошо?

– Конечно, Пётр Петрович… Если вам будет что‑то нужно, говорите! Я с удовольствием помогу и… и не забудьте: вы обещали научить меня играть на пианино, когда я сдам сессию. Представляю, какие глаза будут у моих подруг, когда я в сентябре сыграю им, например, «Амурские волны».

– Я помню, – улыбнулся сосед. – Постараемся удивить ваших подружек.

По дороге в библиотеку Зина Павлова не переставала думать о слепых, лишенных возможности созерцать красоту мира, наслаждаться ярким солнцем, радоваться вместе со всеми. Безусловно, есть общество таких же людей, где они могут общаться, обмениваться мыслями, делиться информацией. К тому же, чтобы не чувствовать себя обузой и оторванными от общества, утратившие зрение трудятся на Ленинградском электромоторном заводе и в учебно-производственных мастерских, внося свой вклад в строительство коммунизма.

– Я так не смогла бы, – вслух произнесла девушка.

– Чего ты не смогла бы? – подлетев к ней, спросила Светлана, закадычная подруга Зины еще со школьных лет.

– Быть слепой.

– Это ты к чему? – вздернув брови, поинтересовалась та.

– Да так… Я говорила тебе, что у нас новый сосед появился месяц назад. Старые жильцы съехали, а Петру Петровичу дали комнату.

– И при чем тут слепота?

– А он ничего не видит. Как крот. Даже свет не различает.

– Да уж… думается, это тяжело… Ладно, некогда. Давай уже заниматься. Времени мало.

Однако их планам помешало сообщение Молотова…

– Мама, мама! – вбежав в квартиру, затараторила Зиночка. – Ты слышала? ВОЙНА!.. Какой ужас! Говорят, что немцы уже на двадцать километров вглубь прорвались.

– Вранье все это! – нахмурился отец. – Зачем ты ерунду повторяешь? Среди нас еще есть алармисты, сеющие панику среди таких легковерных граждан, как ты. И им верят!

– Но, папа, наш преподаватель…

– Я давно говорил, что он не заслуживает доверия! – резко перебил ее отец. – В старые времена его бы давно расстреляли за одно лишь подозрение в неблагонадежности.

– В наше время – тоже, – покосившись на дверь, где сейчас жил товарищ Борейков Пётр Петрович, тихо проговорила мать.

– Не вмешивайся, – цыкнул Виктор Фёдорович, недовольный тем, что жена встряла в разговор.

После аварии, унесшей жизнь их двенадцатилетнего сына и лишившей его самого ноги, характер главы семейства изменился до неузнаваемости. Виктор Фёдорович стал раздражительным, сварливым и вечно всем недовольным. Лишь младшей дочке удавалось укротить его взрывной нрав, да и то ненадолго.

– Что же теперь будет?

– Ничего, Зина, не будет. Месяц, два… и Красная армия раздавит эту гадину. Говорил же тебе всегда: читай газеты, слушай радио. А ты несерьезные книжки листаешь да на танцульки бегаешь.

– Так ведь это ее время, – не выдержала Вера Дмитриевна. – Когда еще‑то наслаждаться молодостью?

– Вот-вот, – нахмурился мужчина. – Вам бы только «наслаждаться». Строить новую страну нужно! Защищать ее от врагов! А вам бы все… тьфу!

Взяв костыль, глава семейства поковылял к двери.

– Я в архив, – бросил он. – Пойду узнаю, что к чему. Приду поздно, на ужин не ждите.

– Ничего нового, – тихо проговорила жена. – Все как обычно.

– А вот и пойду защищать! – крикнула ему вслед девушка, обиженная словами отца. – Я тоже что‑то могу. Даже не сомневайся!

В ответ она услышала лишь скептическое хмыканье.

– Мама! – заплакала девушка и бросилась к матери. – Ну почему он такой? Почему перестал любить меня?

– Не только тебя, дорогая, – обняв ее, ответила Вера Дмитриевна. – Отец очень изменился после той аварии. Трудно ему, понимаешь?.. Ладно, иди готовься. Я так понимаю, экзамены же никто не отменял?

– Нет, не отменяли… Более того, иногородним запретили уезжать из Ленинграда. Сказали, что справки не выдадут.

– Понятно… Ну, тогда иди заниматься.

Поцеловав мать, девушка вышла с кухни и отправилась в их комнату. Проходя мимо двери Петра Петровича, она услышала тихую, но пронзительно печальную мелодию. Постучавшись, Зина попросила разрешения войти.

– Вы уже знаете? – поинтересовалась она у соседа. – Война началась.

– Да, услышал по радио, – сидя за инструментом, не сразу отозвался Пётр Петрович. – Началось то, чего так многие боялись.

– Вы думаете, что она продлится долго?

– Никто не знает. В любом случае война – это великое бедствие, она несет разрушение, страдание и смерть. И глуп тот, кто считает, что она не коснется его.

– Папа сказал, что через месяц-другой война закончится и что не стоит волноваться.

– Будем надеяться, что он прав. Скоро мы узнаем.

Покинув комнату Петра Петровича, девушка вернулась к себе и, опустившись за стол, притянула поближе тетрадь. На чистой странице она вывела:

«22 июня 1941 года.

Несмотря на воскресенье, библиотека была полна студентов. Но после сообщения о начале войны все устремились в институты, куда уже пришли взволнованные преподаватели. Нам сказали, что учебный процесс пока остается без изменений. Чего ждать? Пока неизвестно. Но очень тревожно».

Глава 2

25 июля 1941 года

С каждым днем напряжение в городе нарастало, подобно тяжелой туче, сгущающейся перед бурей. Группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба, переправившись через Двину, захватив Остров, Псков и другие ключевые пункты, неудержимо рвалась к Ленинграду, стараясь обойти город с востока и прервать его связь с Москвой. Уже тогда всем стало ясно, что война – не на пару недель. Но никто еще не мог представить, какие испытания выпадут на долю более чем двух с половиной миллионов советских граждан, оставшихся в городе в самом начале блокады Ленинграда…

– Пётр Петрович, – услышал за спиной слепой мужчина, – сегодня в Домпросвете состоится собрание. Явка обязательна. Приедет сам товарищ Галвин. Не опаздывайте!

Сборщик электроприборов обернулся на звук и, глядя в пустоту, кивнул.

– Не волнуйтесь, товарищ Маслов, я буду вовремя. Вам же известна моя пунктуальность…

– Знаю, знаю, – проговорил мастер, потрепав работника по плечу. – Это я так, к слову. Вот если бы все были такими же ответственными, как вы, то мы мигом бы выиграли войну.

Общее собрание общества слепых проводилось в большом зале, едва вместившем всех его членов. В воздухе витало напряжение, вызванное не только тревожными сводками с фронта, но и неопределенностью будущего. Внезапный приезд председателя областного и городского отделов ВОС Эдуарда Яковлевича Галвина в такое неспокойное время не сулил ничего хорошего.

– Товарищи, – начал он свою речь, когда стих гул голосов, – ни для кого не секрет, что Ленинград – крупнейший промышленный и культурный центр СССР. И именно поэтому с самого начала Великой Отечественной войны он стал стратегической целью для немецкого командования. Гитлеровские генералы понимают: захватив вторую столицу, они не только откроют себе путь к дальнейшему наступлению на северо-западе Советского Союза, но и получат контроль над Балтийским морем. Кольцо вокруг нашего любимого города сжимается. Вчера был издан приказ товарища Ворошилова о создании в Ленинграде Комиссии по оборонительным работам[33]. В нем говорится о мобилизации рабочих, служащих и колхозников для производства оборонительных работ, в частности для строительства укрепленной полосы.

– То есть вы хотите сказать, что нас отправят копать окопы? – раздался голос из зала. – Но справимся ли мы с этой задачей?

– Нет, к подобным работам привлекать не станут. Но вы понимаете, что сидеть сложа руки, когда Родина в опасности, мы не можем и не будем. Полагаю, вам это ясно.

– Но мы же работаем…

– Да, мы не сидим на шее государства и вносим свой вклад. Но сейчас нужно тоже мобилизоваться и трудиться за троих-четверых. Однако прежде всего мы обязаны подумать об эвакуации детей и стариков нашего общества. Официально всеобщая эвакуация пока не объявлена. Сейчас вывозят детей и эвакуируют предприятия вместе с рабочими, служащими и членами их семей. Наше общество также включено в план, разработанный правительственной комиссией по эвакуации. Необходимо в ближайшее время подать списки. Нас торопят: враг рвется к Октябрьской железной дороге, стремясь отрезать город.

– Да как такое возможно? – заволновались члены общества. – Наша армия, Ставка не допустят такого!

– Тише!.. Товарищи, прошу тишины! – Эдуард Яковлевич постучал стаканом по графину. – Да, вы правы. Наша героическая армия мужественно сражается с фашистскими оккупантами. Но, увы, враг силен. По сути, мы воюем со всей Европой. Пока Красная армия, опираясь на Лужский оборонительный рубеж, смогла задержать наступление немцев, а успешный контрудар советских войск в районе города Сольцы отбросил их на сорок километров, что дает нам время подготовить оборону на случай дальнейшего продвижения гитлеровцев. Впрочем, я твердо верю, что, получив по заслугам и почувствовав нашу мощь, эти шакалы уберутся с наших земель.

Собрание затянулось надолго. Были составлены эвакуационные списки, намечен план дальнейшей работы и многое другое. Когда наконец Пётр Петрович вернулся домой, его встретили встревоженные соседи.

– Что‑то вы поздно, – увидев входящего на кухню соседа, проговорил Виктор Фёдорович. – Мы не знали, что и думать.

– Задержали на собрании в Домпросвете, – отозвался Борейков, ставя чайник на плиту и тщетно пытаясь зажечь газ дрожащими руками.

– Давайте я помогу, – предложила Вера Дмитриевна. – Вижу, вы чем‑то взволнованы.

– Не надо, – насупился Пётр Петрович, не любивший, когда подчеркивали его немощность. – Я справлюсь.

– Да я не хотела обидеть вас… просто помочь. Вы устали, чем‑то встревожены.

– Что‑то произошло? – поинтересовался глава семейства. – На вас лица нет.

– Нет-нет, все в порядке, – уступив соседке, проговорил Борейков.

Он подошел к стулу и, отодвинув его немного в сторону от стола, осторожно сел.

– Просто предложили эвакуироваться сегодня… Сказали, что по состоянию здоровья я подхожу. А я не знаю. Многие согласились, движимые страхом перед неизвестностью.

– Эвакуироваться? – хмыкнул Виктор Фёдорович. – Нам тоже предлагали увезти архив и уехать вместе с ним. Но мы решили остаться. Не верю я, что немцы войдут в Ленинград. Никогда еще вражеская нога не ступала в город Великого Петра, и сейчас этого не произойдет.

– Вот и я так подумал, поэтому отказался. Останусь в городе и буду помогать. Многие из нас тоже решили остаться и бороться наравне со всеми, если придется.

– Но чем и как? – всплеснула руками Вера Дмитриевна, но, заметив тень страдания, скользнувшую по лицу соседа, тотчас же добавила: – Ой… я, похоже, лишнее сказала. Простите, не со зла.

– Все верно вы говорите, – печально произнес Пётр Петрович. – Что можем мы, слепые, принести обществу? На нас всегда смотрят либо с сожалением, либо с презрением. Хорошо, что мы этого не видим… не замечаем этих косых взглядов. Но вот голоса… мы различаем с поразительной ясностью. И мы знаем, о чем шепчутся за нашими спинами.

– Ой, да не обращайте внимания на слова моей жены, – попытался успокоить соседа Виктор Фёдорович. – Вы же знаете, у этих женщин язык без костей. Сначала говорят, а потом думают.

– Но Вера Дмитриевна права, – пожал плечами товарищ Борейков, встав со стула. – На что мы годимся?

Он взял чайник и побрел шаркающей походкой в свою комнату.

– Пессимизм – нелучший советчик, – сказал вслед товарищ Павлов. – Вы и сами знаете, что незрячие люди – часть нашего социалистического общества, они вносят свой посильный вклад. Уверен, что вам дали какое‑то задание, с которым вы обязательно справитесь.

Ничего не ответив, Пётр Петрович вошел в свою комнату и закрыл дверь. Оказавшись наедине с самим собой, он горестно вздохнул. В который раз он проклинал день, сыгравший с ним такую злую шутку.

Глава 3

Встав рано утром, Зина соскользнула с постели и поспешила к висевшему на стене календарю. Оторвав листок, она бросила взгляд на обнажившееся число и печально произнесла:

– Последний день лета. А что нам готовит осень? Скорбь или радость?

Девушка с тоской поглядела на листок, который держала в руке. Если еще недавно теплилась надежда на скорый конец войны, то теперь она исчезла.

Зиночка шагнула к столу и, открыв дневник, вывела на странице дневника:

«31 августа 1941 года. Вчера получили хлебные и продуктовые карточки на сентябрь, а нам, студентам, выдали пропуска в столовую. Мы с мамой, папой относимся ко второй категории, поэтому положено по 400 граммов хлеба в день, а Тая – к третьей, ей, увы, всего 300. По карточкам будем получать сахар, крупу и растительное масло. А что, если мы потеряем их? Страшно даже представить!

Наша столовая стала госпиталем, поэтому мы теперь будем ходить в бывший ресторан на Невском, я там раньше не бывала. Вообще напряжение и тревога витают в воздухе. Вчера сообщили, что занятия в университете будут короткими, так как многие студенты ушли либо добровольцами на фронт, либо рабочими на заводы, либо укреплять оборону. Мы со Светой записались в команду МПВО. Будем ходить с ней на дежурство, защищать наш любимый город. Нас обещали обучить способам борьбы с зажигательными бомбами, пожарами, химическим нападением и оказанию первой медицинской помощи.

Вчера, придя с работы, папа сказал, что немцы перерезали последнюю железную дорогу, связывающую Ленинград со страной. Правда ли это или дезинформация? Я, честно говоря, не знаю, что и думать».

8 сентября 1941 года

Иван Филимонович Скоробогатов, некогда возглавлявший духовой оркестр слепых музыкантов, чьи выступления на городских площадках долгое время радовали слушателей разнообразными программами, сидел в просторной комнате Домпросвета. Окна ее, занавешенные плотными портьерами и оклеенные газетами, совсем не пропускали света. Из трубы в его руках лились звуки военного марша. Воспоминания уносили его во времена, когда его оркестр был популярен и любим в городе. Так продолжалось вплоть до начала Великой Отечественной войны, когда большая часть оркестрантов эвакуировалась, а оставшиеся, включая его самого, трудились не покладая рук в усиленном режиме в мастерских, плели маскировочные сети. Однако каждый вечер после работы он приходил сюда и около часа играл. Порой к нему присоединялись и бывшие коллеги по оркестру. Эти минуты дарили им силы, вселяли веру и надежду в лучшее.

– Иван Филимонович, это вы? – услышал он за спиной. – Можно войти?

– Конечно, конечно, – остановив игру, откликнулся мужчина.

– Спасибо.

– Товарищ Никоновиков, если не ошибаюсь? – спросил он бывшего коллегу. – Что‑то вы сегодня рано.

– Вчера получили распоряжение выйти в мастерскую на час раньше, чтобы составить план, а потом зайти за материалом для маскировочных сетей, – ответил Аркадий Никоновиков, подойдя к стулу возле окна, на котором лежал его баян. – Полагал, что я приду сюда первым.

– Так получилось, – усмехнулся Скоробогатов. – Сегодня на собрании общества говорили о возрождении нашего оркестра. В докладе я подчеркнул, как важно поддерживать не только солдат на передовой, но и граждан в столь трудное время.

– Полностью согласен, – сказал Аркадий. – Музыка спасала и помогала во все времена.

– Да и к тому же сегодня что‑то неспокойно на душе, – признался Скоробогатов, – почти не спал всю ночь, мучили тяжелые предчувствия. Слишком уж тихо в последние дни. Не к добру это. Ой не к добру.

– А может, наши войска отбили атаку и теснят врага?

– Кто знает, кто знает. Надеюсь, что это так, но все равно тревожно…

– А у меня радость: пришло письмо от родных. Они уверены, что у нас тут спокойно и тихо. Тихо… возможно. После первого налета и правда затишье. Интересно, что задумало гитлеровское руководство?

– У ваших родных все в порядке? Они благополучно добрались до Куйбышева?

– С приключениями… По дороге налет на их эшелон был, многие погибли. К счастью, родители и сестренка не пострадали. Просят выслать им еды, Машка – сладкоежка, конфет хочет. Пишут, что там со снабжением плохо. Им сказали, что все в Ленинград отправляют.

– Да уж… знали бы они правду, – с грустью произнес товарищ Скоробогатов. – Но я считаю, что пусть так думают. Меньше за вас переживать будут.

– Согласен.

– Что ж… не будем грустить. Давайте что‑нибудь сыграем, – предложил слепой музыкант и, взяв в руки баян, извлек первый аккорд.

В ту же секунду раздались оглушительные взрывы, и здание содрогнулось. Сбросив оцепенение, мужчины поспешили к выходу. В коридоре они услышали беспорядочные, поспешные шаги. Кто‑то кричал, стараясь перекричать гул сирен воздушной тревоги и рев самолетов, кто‑то молил о помощи, но шум был столь оглушительным, что казалось, будто мир погрузился в хаос. Кто‑то из сотрудников Домпросвета призывал не паниковать, а немедленно спуститься в подвал.

Каждый новый взрыв, казалось, приближал нечто неизбежное и страшное. Незрячие понимали, что необходимо спасаться бегством, пока не стало поздно, но, лишенные возможности быстро передвигаться, они могли лишь надеяться на счастливую случайность.

На улицах сирены скорой помощи и пожарных машин разрывали воздух, еще не утихший от громовых раскатов. Казалось, бомбежке не будет конца. Небо рвалось на части, словно гнев природы проявился в этом бесконечном громе. Каждый взрыв был молотом, ударяющим по самым основам города, и земля дрожала в унисон с этой безумной симфонией разрушения.

Жители в ужасе искали любое укрытие, прячась в подвалах и импровизированных убежищах, надеясь пережить этот кошмар.

Это был первый массированный налет вражеской авиации, в результате которого были уничтожены продовольственные склады имени Бадаева. Многочисленные деревянные постройки, теснившиеся на весьма обширной территории, были буквально погребены под градом зажигательных бомб. Пламя вспыхнуло одновременно во многих местах, и огонь стремительно перекидывался с одного склада на другой. Высокая температура и едкий дым делали попытки тушения почти невозможными. Над крышами домов взметнулся огромный столб дыма, медленно расползаясь по тускнеющему вечернему небу. Его зловещий силуэт был виден далеко за пределами города. Вражеские самолеты, обрушив на территорию шквал пулеметного огня, налетали снова и снова, оставляя после себя поврежденную технику и горький след разрушения.

Некоторые улицы Ленинграда, некогда процветавшего города, превратились в руины, их стены, обугленные и искореженные, стали немым свидетельством ужасающего вторжения. Повсеместно виднелись разрушенные здания, трамваи стояли на рельсах, как немые свидетели пережитого ужаса.

Жители Ленинграда, привыкшие к выдержке и внутренней силе, теперь терзались смесью страха и гнева. Власти, долго до того уверявшие в несокрушимой защите города, теперь вынуждены были признать суровую правду: он оказался не готов к обороне. Налет стал испытанием для всех горожан, которые понимали необходимость сплотиться и укрепить веру в победу, несмотря на близость врага. В тот миг каждый осознавал, что впереди их ждет долгое и изнурительное сражение за Ленинград.

– Кажется, все стихло, – прислушиваясь, сказал Аркадий Никоновиков.

– Пожалуй, вы правы, – согласился бывший руководитель оркестра.

Они не успели спуститься в подвал и стояли в вестибюле первого этажа.

– По всей видимости, мы уже можем выйти наружу. Я живу в двух кварталах отсюда. Давайте вы переночуете у нас, – предложил баянист. – Сейчас небезопасно передвигаться по городу. Кто знает, какие разрушения принесла вражеская авиация.

– Хорошо, Аркадий, я принимаю ваше предложение, – согласился Иван Филимонович и, выйдя вместе с коллегой из здания, последовал за ним вдоль улицы.

Но, пройдя квартал, мужчины, ощутив на лицах волны тепла и пыли, услышали гул голосов и крики пожарных, отгонявших людей и просивших не мешать им работать.

– Ч-что тут происходит? – вслух проговорил один из музыкантов.

– Ой, Аркадий Артемьевич, – вскрикнула стоящая невдалеке женщина, – миленький… несчастье‑то какое… беда какая.

– Раиса Павловна? Это вы?

– Я, родненький, я, – женщина, уже не сдерживая слез, заголосила. – Как же так? Как такое могло произойти? Что же теперь будет? Как жить‑то теперь?

– Да объясните наконец, что произошло? – сурово произнес товарищ Никоновиков, хотя в глубине души уже догадывался о случившемся.

– Да вы что, не видите… ах, да… простите, миленький, – утирая грязными кулаками слезы, ответила соседка. – Дом наш, дом наших родных… больше НЕТ! Было прямое попадание. Остались лишь одни руины.

Аркадий Артемьевич замер, словно пораженный громом. Ему почудилось, будто он ослышался, будто услышанное – лишь злая шутка, не имеющая ничего общего с реальностью.

– Что… что вы сказали? – прошептал он, поворачиваясь к женщине и устремляя невидящий взгляд куда-то поверх ее головы.

– ОНИ ВСЕ ПОГИБЛИ! – закричала Раиса Павловна и, обезумев от горя, бросилась к нему, обвивая его шею в отчаянном объятии.

Слепой мужчина, пронзенный острой болью утраты, неуклюже прижал к себе скорбящую фигуру. Он безмолвно застыл посреди пыльной улицы, внимая нескончаемому потоку голосов, надеясь различить в нем знакомые нотки. Аркадий не мог поверить, что его горячо любимые дочка и жена исчезли навсегда.

«Может, они ушли за хлебом или еще не вернулись из детского сада? – спрашивал незрячий мужчина сам себя. – Но откуда соседке знать, что они были в квартире в то время? Наверное, стоят где‑то в сторонке и волнуются за меня». Отстранив от себя плачущую женщину, он спросил строгим голосом:

– Вы уверены, что они погибли? Лиза должна была забрать дочку из детсада… вероятно, они еще не вернулись домой.

– Пришли, миленький, своими глазами видела, – всхлипывала соседка. – Я столкнулась с ними в парадном. А через пару минут началась бомбежка. Я побежала обратно, но тут раздался страшный взрыв, и дом… он обрушился прямо на глазах. Митя мой… сыночек… там остался. Ироды проклятые!

– Аркадий, – до баяниста донесся голос руководителя, – идемте ко мне. Вы уже ничем не можете помочь вашим родным… Мне очень жаль.

Слепой вновь прислушался к гулу, раздававшемуся с пепелища, и, развернувшись, зашагал вдоль по улице.

Глава 4

Первый массированный налет на Ленинград после взятия немцами Шлиссельбурга обрушился на город словно неумолимая стихия, вызвав многочисленные пожары, из которых особенно устрашающим было пламя, охватившее Бадаевские склады, где хранились городские запасы продовольствия. Официальные данные утверждали, что на них в сентябре 1941 года продовольствия было немного. Но по городу распространились слухи, что в огне пожара без остатка исчезли запасы муки, зерна, сахара, круп и прочих жизненно важных продуктов.

Несколько дней спустя выяснилось, что три тысячи тонн муки были уничтожены, а около двух с половиной тысяч тонн сахара-рафинада превратилось в густой сироп с угольно-черной коркой. Позднее эту сахарную массу переработали на кондитерские изделия, и потери сахара, по мнению работников торговли, не превысили семисот тонн. Так это было или иначе, но уже после повторного налета 10 сентября в городе закрылись все коммерческие магазины, а с 14 сентября нормы продуктов сократились вполовину. Теперь служащие получали по двести граммов хлеба и очень мало крупы. В городе исчезли жиры и мясо…

К концу октября ситуация стремительно ухудшалась. С продовольствием становилось все сложнее. Вопрос питания стал для города главным и единственным. Даже методичные ежедневные обстрелы тяжелой артиллерией и налеты авиации потеряли остроту – к ним привыкли. Люди были охвачены лишь одной мыслью: как бы раздобыть хоть что‑то съедобное, чтобы выжить.

До наступления морозов на обстреливаемых полях заготавливали зелень для столовых: листья капусты, свеклы, съедобные корешки. Эти работы не прекращались ни на день.

8 ноября 1941 года

Четыре раза в день израненный город подвергался артобстрелам и воздушным налетам, продолжавшимся в общей сложности восемь с половиной часов. Чаще всего удары обрушивались, когда ленинградцы шли на работу или возвращались с нее. Часто наблюдатели, дежурившие на крышах, видели, как прямо над городом советские истребители нападали на схваченные прожекторами вражеские бомбардировщики, иногда идя на таран. Вместе с бомбами немецкие самолеты сбрасывали листовки: «Седьмого будем бомбить, восьмого будете хоронить». Противник не унимался ни на день. Едва успев вернуться с одного пожара, пожарные устремлялись на другой.

Ежедневно под развалинами зданий погибали десятки, а то и сотни людей.

– Вы уже слышали? – взволнованно спросил Пётр Петрович, войдя в комнату, где располагался сводный оркестр слепых, к которому он недавно присоединился.

Как и многие другие члены общества, Борейков трудился в мастерских, расположенных в Домпросвете, где плел маскировочные сети, делал банники для чистки орудийных стволов. Кто‑то шил там рукавицы, кто‑то – тапочки, а те, кто умел петь, как Пётр Борейков, влились в ряды концертных бригад и выступали перед бойцами и жителями блокадного города. Эти концерты помогали ненадолго забыть о кровопролитной войне.

– О чем вы? О том, что в Ленинградской филармонии накануне праздника состоялся первый в этом сезоне концерт Оркестра русских народных инструментов имени Андреева? – поинтересовался Иван Филимонович и, взяв в руки трубу, приготовился сыграть пассаж. – Безусловно, мне повезло послушать его. Звучали бессмертные произведения Глинки, Чайковского, Глазунова и других композиторов.

– Нет, я не об этом… Я только что услышал, что немцы взяли Тихвин. Вы понимаете, что с его падением мы окончательно отрезаны от Большой земли?

Тяжелое молчание наполнило комнату. Весть о перерезанной последней артерии, по которой шли важные грузы к берегу Ладожского озера, а оттуда – на кораблях к блокадному городу, потрясла всех, ибо они понимали, что это значит для Ленинграда: около двух с половиной миллионов жителей обречены на голодную смерть.

– Теперь понятно, почему враг так неистовствовал сегодня, – сказал Аркадий Никоновиков, очнувшись от оцепенения. – Ни минуты передышки. Все бьет и бьет.

– Понятно, – с горечью промолвил Скоробогатов, кладя трубу на стул. – Говорят, что сегодня во время обстрела попали в госпиталь на Обводном канале. Под руинами четырехэтажного здания погибло много раненых, многие из которых получили новые ранения. Ужасно… Помните, как в сентябре горел филиал госпиталя на Суворовском проспекте? Тогда в большое пятиэтажное здание, в котором укрывались раненые, попали три крупнокалиберные фугасные и множество зажигательных бомб. Пожар быстро охватил все этажи, обвалив большинство лестничных клеток. Сколько же гибнет людей каждый день под завалами или во время пожара!

– И всякий раз налет внезапен. А сколько людей можно было бы спасти, если бы их предупреждали заранее! – посетовал Пётр Петрович.

Тень скорби легла на лицо Аркадия Артемьевича, так и не смирившегося с утратой близких.

– Почему ПВО бездействует? Неужели они не могут предотвратить внезапное нападение врага? А что с артиллерийской разведкой? – проворчал он.

– Полагаю, что этот вопрос следует задавать не нам, а начальству в штабе, – ответил товарищ Скоробогатов. – Только им известны все детали. Но раз гитлеровские авиация и артиллерия свирепо обстреливают город, выходит, наши оборонительные средства бессильны.

– Что вы такое говорите?! – возмутился Пётр Петрович. – Как такое возможно? На Ленинградском фронте наши танковые роты не только отбивают вражеские атаки, но и захватывают трофеи. А шестого ноября? Неужели вы не слышали об ударе нашей авиации по скоплению фашистских самолетов на аэродроме в Сиверской? За шестое ноября наши летчики повредили около сорока восьми самолетов на вражеских аэродромах и в воздухе. Как говорят.

– У вас, товарищ Борейков, сведения далеки от истины. Если бы в Сиверском действительно было уничтожено столько самолетов, то Ленинград на какое‑то время вздохнул бы спокойно. До меня дошли слухи, что только шесть машин превратились в груду искореженного металла, четыре получили серьезные раны, а восемь лишь слегка повреждены.

В комнате застыла тишина.

– Я никоим образом не хочу опорочить нашу армию, товарищи, вы совершенно неправильно поняли меня, – примирительным тоном произнес Иван Филимонович. – Я лишь говорю, что силы ПВО не справляются, и только. Враг силен, и, думаю, наши военачальники наконец осознали, что ресурсы всей Европы направлены против нас.

Скоробогатов замолчал. Никто не решался нарушить гнетущую тишину.

– Недавно мне довелось услышать, что в город должны были доставить звукоулавливатели. Говорят, они способны улавливать звук подлетающих самолетов. Единственный вопрос: успели ли их доставить до полной блокады или нет.

– Звукоулавливатели? – в комнате раздались удивленные голоса. – Что это такое?

– Честно говоря, я не могу точно объяснить, как это работает. В одном разговоре с товарищем Галвиным на заседании общества, где мне предложили вновь организовать оркестр, рассказали об этом приборе. Звукоулавливатель – это специальный прибор, состоящий из зафиксированных на установке металлических раструбов, соединенных с наушниками. Сами понимаете, мы можем лишь догадываться, как он выглядит и как работает.

– А он поможет обнаруживать самолеты противника?

– Никогда не стоит сомневаться. Как сказал Шекспир в пьесе «Мера за меру»: «Наши сомнения – это наши предатели. Они заставляют нас терять то, что мы, возможно, могли бы выиграть, если бы не боялись попробовать».

В комнате вновь воцарилось молчание. Тревога, словно голодный зверь, вернулась, скребясь в сердце мыслями о продовольствии. Если они отрезаны от Большой земли, ЧТО с ними будет?

Глава 5

22 ноября 1941 года

– Мама, а почему так мало хлеба? – удивилась Зина, увидев на столе пять небольших порций, по сто двадцать пять граммов. – И почему сахара и крупы почти нет?

– Опять снизили нормы, – мать отвела глаза, чтобы дочка не увидела затаившийся в них страх.

– Но этого же мало… очень мало, – всплеснула руками Зина, лишь сейчас осознав всю тяжесть положения. – Что мы будем есть?

– То, что удастся приобрести или найти, – ответил отец, входя в кухню вместе с соседом.

Глядя на осунувшегося отца, девушка почувствовала, как комок подступил к горлу. Она уже давно замечала, что одежда висит на людях как на вешалке. Зина как‑то не придавала этому особого значения. Но сегодня… новое открытие повергло ее в ужас.

– Мне тут в мастерской немного чечевицы дали, – протягивая небольшой мешок с крупой, проговорил Пётр Петрович. – Решил внести свой вклад в общее дело, раз Вера Дмитриевна любезно предложила забирать теперь и мою порцию хлеба.

– Спасибо, очень кстати, – отозвалась соседка, принимая крупу. Она с тоской поглядела на скромный паек, выданный ей в магазине. В голове крутилась одна мысль: «КАК на это прожить?»

– А что, если поискать еду по окрестностям, еще свободным от немцев? – задумчиво предложила Зиночка, словно прочитав мысли матери. – Света говорила, что видела людей, собирающих картошку и овощи на полях. Так почему бы и нам не поехать туда? Ну да, небезопасно, поля постоянно обстреливаются, но зато можно найти что‑то съедобное.

– До чего мы дожили, – вздохнула Вера Дмитриевна. – Вернулись в доисторические времена: вся жизнь сводится к одному – добыче пищи.

– Разумное предложение, дочка, – поддержал ее отец. – Зима впереди, а что нас ждет – никому не известно. Близятся холода. Кстати, а откуда твоя подруга знает о пустующих полях? Я знаю, для столовых собирают коренья и листья. Но Светлана вроде бы с тобой в МПВО трудится. Или я ошибаюсь?

Зиночка потупила взгляд.

– Пап… лучше не спрашивай.

– Это еще почему? – нахмурился отец, с вызовом глядя на дочь.

– Ну, потому что… я обещала! Иначе вы расскажете ее родителям, и ей попадет от них.

– И поделом. Как бы то ни было, ты обязана все рассказать. Зная неугомонный характер Светланы, мы не хотим, чтобы с тобой что-то случилось.

– Я пойду, – переминаясь с ноги на ногу, сказал Пётр Петрович. – Не хочу мешать вам.

– Да нет уж, сосед, – остановил его Виктор Фёдорович, – оставайтесь. Вы всегда защищаете Зинаиду, вот и сейчас, вероятно, ей понадобится ваша поддержка. Итак, я слушаю.

Немного поколебавшись, Зина поведала трогательную историю любви своей подруги, которая, невзирая на опасность, уже несколько раз преодолевала преграды, чтобы добраться до части, находящейся в поселке Шушары.

– То есть ты хочешь сказать, что твоя подруга, минуя все посты и заграждения, вот так легко ходит к своему жениху? Да еще и не один раз? – удивленно спросила Вера Дмитриевна, распахнув глаза. – Но как такое возможно?

– Да-да, мне бы тоже хотелось это понять: насколько мне известно, наши заставы и патрули не пропускают штатских. Это строжайше запрещено! – поддержал отец.

– И как так можно рисковать собой! – воскликнула соседка, сокрушенно качая головой. – Она подумала о родителях? Что будет с ними, если с ней что‑то случится?

– Простите, что вмешиваюсь, – вступил в разговор Пётр Петрович, – но, может, не стоит так сурово осуждать Светлану за ее светлое чувство?

Зиночка, в глазах которой блестели слезы, с благодарностью поглядела на соседа. «Какой же он все‑таки добрый человек, – размышляла она. – Как жаль, что из-за слепоты у него нет семьи, а родные далеко. Самое страшное в мире, на мой взгляд, – одиночество. Особенно… в темноте!»

– Благородное чувство, не спорю, – отозвался Виктор Фёдорович, – однако знаете ли вы, многоуважаемый Пётр Петрович, ЧТО значат такие ее марш-броски?

– Простите, даже не предполагаю.

– А то, что любой человек может свободно ходить, куда пожелает. Любой: будь то диверсант, перебежчик или шпион.

– Она рассказывала мне, что подолгу упрашивает патрули, уверяя их, что несет лишь одежду и продукты Ване, отрывая от себя, – всхлипнула Зина, с одной стороны осознавая, насколько безрассудна ее подруга, но с другой – понимая ее мотив.

– Не это ли любовь, Виктор Фёдорович? Вспомните себя в ее возрасте, – улыбнулся Пётр Петрович. – Ради любви люди рисковали жизнью. Правда… не все готовы жертвовать собой так, как подруга вашей дочери.

Он немного помолчал и затем грустно добавил:

– Когда жена узнала, что я навсегда останусь инвалидом, собрала вещи, забрала дочку и уехала, не оставив даже адреса.

– Вы пробовали ее искать? – задала вопрос Вера Дмитриевна, с сожалением глядя на соседа. – Вероятно, она вскоре пожалела о своем поступке, но не решилась вернуться. Растить дочь одной нелегко. Ребенку нужен отец.

– Не говори ерунды, – перебил ее муж. – Если бы хотела, вернулась бы. Простите, Пётр Петрович, за прямоту, приползла бы обратно.

– Ничего страшного… Нет, не искал, – смутился его сосед, пожалев об откровенности. – А какой смысл? Если бы Катя любила, то осталась бы. А так… зачем я ей и дочке? Да кому я вообще нужен?.. Ладно, простите за пессимизм. Что‑то в последнее время хандра наваливается. Пожалуй, лучше заняться делом. До утра сеть необходимо сплести, а я еще и не приступал… Вера Дмитриевна, не могли бы вы налить мне кипятку?

– Конечно, конечно, – засуетилась соседка. – Я сейчас приготовлю немного чечевицы и принесу вам в комнату. Не волнуйтесь!

Зина потерла онемевшие руки, поправила пуховый платок, и, раскрыв дневник, начала писать:

«8 декабря 1941 года. Всегда полагала, что ведение дневника – это удел томных барышень, но теперь это единственное место, где я могу излить свои мысли. Раньше я подолгу беседовала с нашим соседом, но теперь Пётр Петрович либо пропадает в мастерской, где они трудятся от рассвета до заката, либо на репетициях оркестра – оказывается, у него чудесный баритон. Всех слепых, владеющих музыкальными инструментами, попросили хотя бы раз в неделю устраивать небольшие вечера для жителей города, чтобы хоть как‑то подбодрить их, отвлечь от неотступных мыслей о еде.

Пишу эти строки, а сама думаю лишь о еде. Бедная Таечка! Она постоянно просит есть. А чем мы можем ей помочь? Скудного пайка, что нам выдают, хватает лишь на то, чтобы раз в день притупить голод. А потом? Потом каждая клеточка тела кричит: еды! Что бы ты ни делал, все мысли лишь о хлебе! О, иногда я ложусь спать и начинаю мечтать наесться им досыта!

Неделю назад формировали отряды для работы на окопах. Сказали, что будут давать рабочий паек: 250 граммов хлеба и миску мучного супа. Мы со Светой сразу же записались. 250 граммов! Это же две дневные порции!

Впрочем, все оказалось намного сложнее, чем я предполагала… Изо дня в день мы едем на работы. Словно автоматы, бредем через поле, к которому нас подвозят, берем лопаты и начинаем копать. В ослабленных руках она кажется неподъемной, будто весит центнер. Сегодня ночью выпал снег, заваливший всю нашу вчерашнюю работу, когда мы долбили промерзшую землю. Пришлось выгребать его из окопов, а затем отбрасывать в сторону. Ни на секунду не покидала мысль, что согревала изнутри: нужно продержаться до обеда… продержаться… до обеда!

Впрочем, сегодня нам сообщили, что впредь кормить будут позже, так как, получив драгоценную порцию хлеба и чашку мучного супа, мы уже неспособны были трудиться. Хватит ли у меня сил?»

Глава 6

Зима вступала в свои права. По небу медленно плыли тяжелые, свинцовые тучи, словно небесные великаны, скованные вековой печалью. Ледяной ветер, рвущийся с просторов Финского залива, пронизывал до костей. Дома, лишившиеся воды, тепла и света после нового вражеского налета, промерзли до основания. Город, скованный внезапно нагрянувшими декабрьскими морозами, замер в безмолвии, погруженный в ледяное оцепенение. Улицы, заваленные обломками разрушенных зданий, были покрыты то девственно-белым снегом, то густой копотью пожаров. На занесенных снегом путях застыли заледеневшие трамваи. С недавних пор город, испещренный множеством тропинок, стал пешим. Теперь расстояние обрело реальность и измерялось силой собственных ног.

Но, несмотря на небывалые морозы, город продолжал жить прежней жизнью и бороться, делая все возможное, чтобы выжить. Постоянное недоедание и вечный холод стали неотъемлемой частью осажденного Ленинграда. Редкие собаки, почти сливающиеся с грязным снегом, бродили в поисках хоть какой‑то пищи. Их голодные глаза, блестящие в сумеречном свете, были отражением общего состояния города.

В каждом шаге прохожих, в каждом вздохе слышалась усталость и тревога перед неизвестностью. В начале ноября уже редко можно было встретить человека, который бы не качался из-за слабости от недоедания. Однако через месяц обстановка ухудшилась настолько, что все чаще прохожие сталкивались с покойниками, которых на салазках везли к кладбищу. Если вначале горе утраты близкого хоть как‑то смягчалось стремлением достойно проводить его в последний путь, раз не удалось вырвать из лап смерти, то спустя месяц умерших хоронили в общих могилах уже без гробов – купить их было невозможно, а сил сделать своими руками не осталось. Просить же кого‑то… значило отдать свою дневную порцию хлеба и назавтра умереть от голода.

Смерть уже бродила среди жителей блокадного города. Она настигала ленинградцев на улицах, на рабочих местах, в магазинах, на лестничных площадках, в собственных постелях. Теперь уже никто не удивлялся замерзшим прохожим или брошенным трупам в нежилых помещениях. Одних уже некому было похоронить, а у других просто не было ни сил, ни возможности. За место на кладбище просили целую буханку хлеба и сахар, а где их было взять…

Но, несмотря на все тяготы и ужасы создавшегося положения, в плохо освещенных холодных комнатах домов, стены которых покрылись инеем и местами обросли льдом, люди все же старались сберечь остатки домашнего тепла. Сидя возле крошечной буржуйки, одни рассказывали истории, другие делились услышанными новостями, кто‑то обсуждал последние события. Эти тихие голоса были напоминанием о том, что жизнь, хоть и затаившаяся в тени бедствий, продолжала тлеть в этих людях, как робкое пламя в коптилке на столе. Говорили обо всем, лишь бы не вспоминать о еде…

9 декабря 1941 года

Весь район Смольного, служившего центром руководства обороной Ленинграда, был укрыт обширными маскировочными сетями, превратившими его при взгляде с высоты в гигантский зеленый массив. Благодаря искусной защитной окраске здания, где располагались штаб Северо-Западного направления, партийные, советские областные и городские организации, не только становились невидимыми с воздуха, но и едва различимыми для глаз, даже если наблюдатель находился вблизи. Неподалеку размещался и штаб 2‑го корпуса ПВО, который обеспечивал непосредственное прикрытие Ленинграда от воздушных атак[34].

В кабинете генерал-майора артиллерии Процветкина, командовавшего корпусом, повисла напряженная тишина. Его заместитель генерал-майор Краснопевцев и начальник штаба полковник Добрянский, а также начальник артиллерии корпуса полковник Грохочинский внимательно следили за начальником, не осмеливаясь отвлекать его от размышлений.

Теперь, когда угроза для столицы уменьшилась и в Кремле прекратили обсуждать возможность использования армии, находящейся в Ленинграде, командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Хозин, а вместе с ним и Жданов поручили корпусу ПВО усилить защиту города, уничтожая авиацию противника еще на подходе к Ленинграду.

– Что же, товарищи, – нарушив молчание, начал генерал-майор Процветкин, – вы знаете, чего требует от нас штаб и Ставка. После контрнаступления наших войск под Москвой руководство Третьего рейха решило отложить захват столицы и нашего города, как следует из перехваченной шифровки. Но враг не намерен сдаваться, а лишь ищет новые способы достичь своей цели. Уже более трех месяцев Ленинград взят в кольцо. Город подвергается хаотичным бомбардировкам, цель которых – запугать наших граждан и подорвать их волю к сопротивлению, усилив пропаганду с воздуха мерзкими листовками. Наша задача – минимизировать потери среди мирного населения, предупреждая атаки. И мы должны решить, как это сделать.

– С наступлением морозов налеты стали менее интенсивными, – заметил начальник штаба полковник Добрянский. – После того как наша авиация разбомбила немецкий аэродром, вражеская авиация притихла.

– Она притихла, как вы выразились, Валериан Митрофанович, лишь потому, что их топливо замерзает при температуре минус четырнадцать градусов, в то время как наше – не ниже минус шестидесяти. А погода сейчас стоит морозная, сами знаете, – констатировал начальник артиллерии корпуса полковник Грохочинский.

– Откуда у вас такие данные? – бросив на собеседника испепеляющий взгляд, поинтересовался полковник.

– Эти сведения передал один наш ученый-химик, товарищ Петров, – ответил за подчиненного командующий корпусом. – Вы помните, что во время одного налета в начале октября над Ленинградом был сбит немецкий мессер. Пилот не смог дотянуть до аэродрома и был вынужден посадить машину на окраине города. Его взяли в плен, а машина осталась до поры до времени. По стечению обстоятельств на месте посадки самолета оказался тот самый ученый, которого заинтересовало содержимое топлива, вытекавшего из бака. Он установил, что трофейное топливо замерзает при температуре минус четырнадцать градусов, а наше – при минус шестидесяти. Таким образом, в холодное время года немецкие самолеты не могут подниматься на большую высоту. А самое главное, когда в Ленинграде стукнут морозы ниже минус пятнадцати, немецкие самолеты не смогут взлететь. Об этом ученый и доложил командованию ВВС Северо-Западного фронта, а оно – нам.

– Но сейчас стоят морозы, а вражеская авиация все же появляется, правда, не так часто. Вероятно, оценив обстановку, немцы перешли на другое топливо, – заметил полковник Добрянский. – Или вы полагаете, что у них в руководстве сидят идиоты? Нельзя недооценивать противника.

– Однако не часто, как вы правильно подметили. Тем не менее они продолжают наносить серьезный урон не только городу, но и нашей обороне. Именно поэтому для обнаружения нацистских самолетов на подлете к городу совсем недавно нам доставили комплексы «Прожзвук», состоящие из прожектора, звукоулавливателя и поста управления, объединенных синхронной передачей. Благодаря им можно определить дальность и высоту источника звука. К сожалению, это пока в теории.

– А практически?

– Практически, – командующий корпусом нахмурился, – товарищ Краснопевцев сейчас поделится увиденным им лично.

– После испытаний «Прожзвука» в реальных боевых условиях, – начал заместитель генерал-майора Процветкина, – быстро выяснилось, что главным звеном системы является слухач – оператор звукоулавливателя, от остроты слуха которого зависит успех работы всего комплекса. Обычным красноармейцам редко удавалось вовремя услышать приближение противника. Таким образом, эффективность звукоулавливателя сводилась к нулю.

– В состав ПВО входят не только «Прожзвук». Существуют посты воздушного наблюдения, оповещения и связи, оснащенные первыми радиолокационными станциями, – сказал полковник Добрянский.

– Но их очень мало, – заметил товарищ Краснопевцев, – а противник регулярно предпринимает массированные налеты, стремясь не просто подавить нашу ПВО, но и стереть ее с лица земли.

– И сейчас, товарищи, перед нами стоит острая необходимость изыскать пути повышения эффективности противовоздушной обороны, – продолжил генерал-майор Процветкин, обводя взглядом присутствующих. – Именно этого требуют от нас товарищ Сталин и командующий Ленинградским фронтом. Итак, какие будут предложения?

Безмолвие, царившее в кабинете, окутывало присутствующих, погрузившихся в раздумья. Неизвестно, сколько бы времени длилось это молчание, если бы вдруг на лице начальника артиллерии корпуса полковника Грохочинского не появилась надежда. Он осознавал, что его план далек от совершенства, но был полон решимости отстаивать его перед любым авторитетом. Тем более что это был, по его мнению, единственный вариант.

– А что, если мы привлечем к работе операторов слепых? – предложил он, вопросительно поглядев на командующего корпусом.

– Слепых? В армии? – вскрикнул полковник Добрянский. – Вы в своем уме?

– Не горячитесь, Валериан Митрофанович, – усмирил его генерал-майор. – Сначала следует выслушать товарища полковника, а уж потом переходить к критике. Итак, Станислав Карлович, объясните: почему именно слепых?

Оставив без внимания возмущение Добрянского, начальник артиллерии изложил теорию.

– Мне вспомнилась повесть Короленко «Слепой музыкант». Возможно, вы знакомы с ней. Она повествует о человеке, родившемся слепым. Его дядя Максим посоветовал сестре не жалеть мальчика, а позволить ему полноценно жить. Женщина прислушалась к словам брата. Глядя на подрастающего сына, она поняла, что его слепота компенсируется хорошим слухом и осязанием. Вот я и подумал… а не попробовать ли нам слепых в качестве слухачей? В конце концов, что мы теряем?

– Мы, товарищ Грохочинский, теряем время, слушая ваши бредни, – буркнул полковник Добрянский. – Как вы предлагаете обучать таких людей? Как с ними работать? Извините, но у меня нет опыта воспитания слепых бойцов. По каким книгам я буду их учить? Или у вас спрятаны издания по звукоуловителям, набранные шрифтом Брайля?.. Мне что ж, прикажете еще к каждому из них поводыря приставлять?.. Идет война! А вы цирк устраиваете… слепые слухачи. Смешно! Прямо‑таки курам на смех.

Генерал-майор и его заместитель обменялись взглядами. С одной стороны, идея начальника артиллерии казалась дерзновенной, но с другой стороны… по сути он был прав. Слух у слепых может быть очень чутким, так как они полагаются на него в повседневной жизнедеятельности больше, чем зрячие, а отсюда и способность к более тонкому восприятию и идентификации звуков.

– Да, согласен, что военная история еще не знала примеров, чтобы лишенные зрения люди вставали на защиту Родины со всем народом, но… идея неординарная. И все же я предлагаю прислушаться к словам Станислава Карловича, – немного поразмыслив, высказался командующий корпусом. – Я тоже слышал о превосходных слуховых способностях незрячих. Во всяком случае, стоит попробовать. Действуйте! Уверен, что среди незрячих найдутся те, кто откликнется на нашу просьбу.

Глава 7

10 декабря 1941 года

Председатель исполнительного комитета Ленинградского городского совета Пётр Сергеевич Попков был человеком нервным и вспыльчивым, однако это не умаляло его исключительных способностей и энергии. Застать его на рабочем месте в Смольном было почти невозможно: он то и дело оказывался на заводах и производственных участках, неустанно помогая решать возникающие в ходе обстрелов проблемы.

Но это утро стало исключением из правил. Ночное распоряжение штаба ПВО вонзилось в его сознание осколком и повергло в ужас.

– …Объявили о возможности для незрячих людей поступить на службу добровольцами. Приказываю набрать группу из двадцати пяти человек, прошедших медосмотр, для дальнейшего обучения, – произнес он вслух.

Встав из-за стола, он начал медленно шагать по комнате.

– Они что, с ума посходили, что ли? – пробормотал Пётр Сергеевич, остановившись у карты, висевшей на стене. – Неужели обстановка настолько плоха, что в штабе решили привлекать на службу даже слепых? Не могу в это поверить!

Вернувшись на место, председатель вызвал секретаря.

– Алексей, пригласи ко мне руководителя общества слепых. Скажи, что срочно!

– Как скажете, – отрапортовал секретарь и вышел из кабинета.

– Ну что же, – барабаня пальцами по столу, произнес Пётр Сергеевич. Он еще раз прочел распоряжение: – «Использовать способности слепых»… Интересно… Что ж, приказ существует, чтобы его беспрекословно выполнять. Раз так решило руководство, стало быть, так и сделаем, несмотря на всю абсурдность ситуации.

Через два часа в дверь председателя исполнительного комитета постучали.

– Войдите!

– Товарищ Попков, вызывали? – осведомился высокий худощавый человек с глазами навыкат.

– Проходите, товарищ Галвин, присаживайтесь. Не хотите ли кипятку с сахаром? Простите, голубчик, но чаем, а уж тем более кофе угостить не могу. Рад бы, да – увы.

– Было бы неплохо согреться, на улице лютый холод, – поежился Эдуард Яковлевич.

– Тогда подвиньтесь к печке… Алексей! – позвал он помощника.

– Слушаю, Пётр Сергеевич.

– Организуй нам кипятку с сахаром. И побыстрее.

– Сейчас все будет.

Оставшись наедине с руководителем общества слепых, товарищ Попков продолжил:

– А вызвал я вас, Эдуард Яковлевич, по следующему вопросу. Штаб ПВО издал распоряжение о привлечении добровольцев из числа членов вашей организации для оказания помощи армии.

– Что? – удивился товарищ Галвин. – Помощи армии? Но каким образом? Мы и так активно помогаем фронту: делаем сети и банники для орудий, шьем одежду для раненых. Не понимаю, что еще мы можем сделать. В штабе, похоже, забыли, что мы НЕЗРЯЧИЕ!

– Вот именно поэтому руководство корпуса ПВО и приняло решение воспользоваться вашими… способностями.

– Я не понимаю вас, товарищ Попков. О каких способностях, как вы выразились, идет речь?

– По мнению штаба, люди, потерявшие зрение, могут обладать более развитыми слуховыми способностями, чем зрячие. Они считают, что мозг слепых способен более четко выделять и идентифицировать звуки в окружающей среде, обрабатывая и распознавая их в коре больших полушарий.

– Это правда, – согласился с ним товарищ Галвин, – у любого незрячего человека существует компенсация, то есть сохранившиеся органы берут на себя функцию утраченных. Мы в самом деле можем ощущать предметы на расстоянии, улавливая определенную частоту, по которой идентифицируем тот или иной предмет.

– Именно эти особые способности ваших людей так необходимы сейчас нашему городу.

Через десять минут Эдуард Яковлевич был посвящен во все подробности плана штаба ПВО. А уже через два дня на его столе лежало почти триста заявлений от членов его организации, пожелавших пройти обучение и приступить к выполнению задания. В числе заявивших были и члены музыкальной труппы.

«14 декабря 1941 года, – закоченевшие пальцы с трудом вывели дату. Подышав на застывающие чернила, Зина продолжила писать, сама не зная зачем. – Сегодняшней ночью на дежурстве произошел случай, из-за которого я обожгла левую руку, а моя подруга – сразу обе. Во время очередного налета снаряд попал в булочную, расположенную ниже по улице. Вспыхнул жуткий пожар. Нужно ли говорить, что пожарные уже давно не выезжают на тушение? Да и как тушить? На улице лютый мороз, пробирающий до костей, дороги завалены снегом и трупами людей. Холодно так, что невозможно согреться даже сидя у буржуйки, которую мы с трудом поддерживаем. Уже сожгли все книги (я, правда, оставила “Графа Монте-Кристо”), почти всю мебель. Дров осталось на пару дней. Что будет, когда они закончатся? Я не знаю… Но я отвлеклась, а сил писать остается все меньше.

Мы со Светой бросились к зданию, объятому пламенем. Откуда взялись силы – не понимаю. Сначала мы попытались забрасывать огонь снегом, но это не помогло. Проникнув внутрь, я увидела полузадохнувшегося сторожа, который, несмотря на страшный кашель, пытался спасти хлеб, складывая его в мешки. Не раздумывая, мы скинули наши ватники, уложили их на снег и принялись бережно выкладывать на них буханку за буханкой, то и дело возвращаясь в горящий магазин, постепенно поглощаемый огнем. Нам помогали подоспевшие люди из соседних домов. Многие, включая меня и Свету, получили ожоги. Но все это ерунда: главное, мы спасли хлеб, а значит, сохранили жизнь многим людям хотя бы на несколько дней.

Нет, все… больше не буду писать о еде. Но как не писать и как заставить себя не думать о ней, когда со вчерашнего дня не было ни крошки? Да и можно ли наесться этой крохотной порцией хлеба, больше похожего на замазку, чем на хлеб? Мы обычно режем его и сушим на печке, так как подсушенный хлеб дольше жуется, а потом съедаем. Теперь я поняла: самый вкусный хлеб не тогда, когда ты кусаешь его, и не тогда, когда ты его глотаешь, а когда медленно жуешь, наслаждаясь каждым кусочком. А еще мы делали четверговую соль. Насыпали ее в мешочек и клали в золу, чтобы она почернела, после чего соль приобретала запах сваренного вкрутую яйца. Мы сыпали ее на хлеб, и казалось, что едим хлеб с яйцом.

Мы уже подъели все, что у нас было: крахмал, олифу, мучной клей от обоев и от переплетов книг, купленный осенью клей в плитках. Мы разрезали, сварили и съели даже мамину шубу из сусликового меха. Больше ничего не осталось.

Надеюсь, что мама скоро вернется. Так хочется есть! Обычно в магазин хожу я, но сегодня из-за ожогов мама запретила мне выходить. Уложила нас с сестренкой под двумя ватными одеялами, положила в ноги нагретый утюг и ушла. Я постоянно щупаю Таю, проверяю, жива она или нет.

Сестра совсем плоха, душа еле теплится в изможденном теле. Если раньше она постоянно просила есть, то теперь даже на это у нее не хватает сил. Сидит молча на кровати, покачиваясь из стороны в сторону, и стрижет газету, которую нам удается иногда раздобыть. Когда на ее руках появились мозоли, мама забрала у нее ножницы. Теперь сестренка просто рвет бумагу на мелкие кусочки, бессмысленно уставившись в одну точку. Видимо, так она старается заглушить сводящий с ума голод.

Мы изо всех сил пытаемся помочь ей, но отдать свою порцию – значит умереть самим. А тогда кто будет о ней заботиться? Звучит страшно, но в этом заключается настоящая правда: спасти себя, чтобы сохранить ей жизнь.

Вчера мне удалось принести немного сахара и картофельных очистков для нее из столовой. К вечеру сестру начало рвать. Утром пришел врач и, осмотрев сестру, сказал, что у Таи дистрофия и ее нужно срочно отвести в больницу. Но до больницы надо еще дойти. Посовещавшись, мы с мамой решили попробовать завтра доставить Таечку туда на санках. Будем надеяться, что у нас хватит сил вернуться и не замерзнуть по дороге».

Глава 8

Со дня блокады прошло уже больше трех месяцев. Несмотря на ежедневные обстрелы и налеты, Ленинград и его жители продолжали бороться, стойко вынося все тяготы и лишения. С каждым днем эта борьба давалась все тяжелее, а наступившие трескучие морозы, заковавшие город в ледяной панцирь, не оставили многим шансов увидеть весну. Ежедневно люди умирали не десятками, а тысячами. Умирали целыми семьями, ибо смерть не щадила никого.

Постепенно погибал и сам город, представлявший теперь печальное зрелище: разрушенные полностью или частично дома, покрытые снегом и копотью пожаров, заледеневшие старинные особняки с разбитыми окнами, поредевшие и обнажившиеся парки и скверы. Многие монументы потонули в насыпанном вокруг них песке, а некоторые изваяния, в том числе памятник Петру, стояли в деревянных футлярах с песочными мешками по периметру.

Пётр Петрович неуверенными шагами ступал по узкой тропе, то и дело натыкаясь на замерзшие фигуры, лежавшие или сидевшие в сугробах. Припорошенные снегом, они превратились в безмолвный, жуткий интерьер блокадного города, застывший в вечном молчании.

В последнее время Борейкову все труднее давался путь до Гостиного двора, где он брал материал для маскировочных сетей. Изнуренный голодом организм, невзирая на стойкость незрячего человека, привыкшего к невзгодам, начинал сдаваться. Все чаще он оставался в Домпросвете, не имея ни возможности, ни сил каждый день возвращаться домой. Но сегодня Пётр Петрович обязан был вернуться, так как под одеждой нес драгоценный груз, которым хотел поделиться с соседями, ставшими для него почти родными.

– Мама, ну как ты могла потерять карточки? – услышал он отчаянный крик Зиночки. – Куда ты смотрела? Что мы будем теперь делать? До конца месяца почти две недели! Как же ты могла быть такой рассеянной?!

– Я положила их на стол и на секунду отвернулась, – раздался приглушенный голос Веры Дмитриевны. – А когда повернулась, они исчезли.

– Что за люди у вас в школе… Нет, это не люди – это нелюди! – продолжала девушка, прекрасно осознавая, что потеря карточек грозила им неминуемой гибелью. – Кто мог на такое пойти? Ты же говорила, что у вас работают порядочные люди.

– Да, говорила. Но тяжелые условия меняют людей, – заметила мать и, обессиленная, опустилась на кровать. – Не все выдерживают испытание голодом. Даже самые порядочные порой могут стать подлецами.

– Вот тут ты права, – согласилась дочь, слегка успокоившись. – Неделю назад я сама видела, как в магазине били какого‑то высокого изможденного мужчину. Как потом выяснилось, он подкрался сзади к одной женщине и, схватив уже взвешенный хлеб, сунул его в рот. У меня до сих пор стоит в ушах ее душераздирающий крик, в котором было столько боли, что я не забуду его до конца своих дней…

– Вот видишь, – кивнула Вера Дмитриевна, – а ты говоришь о подлости наших учителей… Везде можно встретить людей, потерявших человеческий облик перед лицом непростых испытаний.

– Но тот человек был чужим, – возмущенно возразила Зиночка. – А с этими людьми ты проработала больше двадцати лет. Вы столько всего прошли вместе! Организовали дом для сирот, поддерживаете их, ухаживаете.

– Карточки уже не вернешь, Зина, – тихо произнесла мать, – и давай не будем об этом. Все кончено.

– Что скажет папа, когда придет?

– Скорее всего, ничего, – опустила глаза Вера Дмитриевна, смахивая набежавшую слезу.

– В смысле? Ты думаешь, что он промолчит? Сильно сомневаюсь, – хмыкнула дочь.

– Отец стал очень странным, ты сама мне об этом говорила не раз.

– Он стал молчаливым, да. Но это не значит, что с ним что‑то не так. Папа просто замкнулся в себе, и все.

– Отец винит себя за то, что не уехал вместе с нами на Большую землю, когда эвакуировали архив, – ответила исхудавшая женщина, плотнее завернувшись в шаль. – Жаль, что мне не пришло в голову убедить его в обратном.

– Стоит ли теперь об этом говорить?

– Простите великодушно, что прерываю вас, – раздался голос Борейкова, – вы позволите войти?

Женщины разом повернулись, удивленно глядя на вошедшего.

– Пётр Петрович, миленький, неужели это вы? – воскликнула Вера Дмитриевна. – Я не верю глазам. Мы уж и не надеялись увидеть вас вновь.

– Это еще почему? – улыбнулся тот. – Неужели я такой несносный сосед, и вы мечтали поскорее отделаться от меня?

– Что вы такое говорите? – едва заметная улыбка тронула губы Зиночки, на бледном лице которой проступил слабый румянец. – Просто вы отсутствовали целую неделю. Мы думали, что вы…

– Что я умер? – договорил за нее Пётр Петрович.

– Да… смерть – нередкий гость в нашем городе.

– Ну нет, как бы я мог покинуть этот свет, не выполнив своего обещания? – слегка улыбнулся мужчина. – Я же так и не научил вас играть на пианино.

– Теперь не до музыки, – грустно заметила Зиночка. – У нас беда… большая беда.

– Я слышал, – ответил Борейков и, распахнув пальто, достал драгоценный груз. – Тут немного гречневой крупы и кило дрожжей. Мне дали за выступления. Вот решил принести вам. Дрожжи можно прокрутить в мясорубке, подсушить и затем сварить, как макароны. Ну или просто сварить похлебку. Мне сказали, что ее запах напоминает грибной суп. Нужно попробовать.

– Крупа и дрожжи? – воскликнули мать и дочь, не веря своим ушам. – Правду ли вы говорите, голубчик?

– Конечно, правду.

– Миленький вы наш! – воскликнула Зиночка и бросилась на шею Петра Петровича. – Вы наш спаситель! Огромное спасибо!

– Да не стоит, – смутился мужчина. – За эти месяцы вы… вы стали для меня как семья. И я не мог поступить иначе, поэтому и принес небольшой подарок.

– Мы спасены! – прошептала Вера Дмитриевна, на глазах которой выступили слезы радости. – Теперь все будет хорошо!

– Что ж… тогда давайте разведем буржуйку и приготовим суп, – предложил сосед с доброй улыбкой. – Давайте я помогу вам… Кстати, когда вернется Виктор Фёдорович? Мы успеем к его приходу?

В комнате наступила тишина, и лишь завывание метели за окном нарушало ее мнимое спокойствие.

– Он… вероятнее всего, уже не вернется, – с трудом произнесла женщина глухим голосом.

– Нет! – воскликнула Зина, вскакивая на ноги. – Не смей так говорить! Папа жив! Он… он… просто очень холодно на улице, вот и не приходит! Отец вернется, обязательно вернется!

Девушка выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Вера Дмитриевна, почему вы решили, что вашего мужа больше нет в живых? – задал вопрос незрячий, уловив жалобный всхлип младшей дочери соседки.

– В последнее время Витя часто оставался в архиве: то бомбежки, то снегопад, то просто не было сил проделывать такой длинный путь. Но он старался держать нас в неведении не более одного дня да и сам за нас волновался. А может, отдав нам свою продуктовую карточку, хотел, чтобы мы лучше питались.

– Он оставил карточку? – удивился Пётр Петрович. – Но что же он ел?

– Говорил, что в столовой им выдавали талончики, по которым они получали какую‑то жидкую кашу раз в день. Правда это или хотел успокоить – не знаю.

– Но, может, он на самом деле остался в архиве? Я сам еле дошел до дома, стужа страшная. А после вчерашнего снегопада передвигаться стало еще труднее.

– Не утешайте меня, Пётр Петрович, – покачала головой соседка. – Приберегите надежду для Зины. А я… я уверена, что мужа уже нет в живых. Третьего дня, уходя на работу, Витя долго смотрел на нас странным взглядом, словно прощался. «Простите меня, мои дорогие, если сможете. Это моя вина», – наконец сказал он и, не произнеся больше ни слова, ушел.

– Уже три дня?

Женщина кивнула, но, вспомнив, что их сосед слепой, добавила:

– Да, сегодня четвертые сутки. Надежды не осталось… Хотя если бы не вы, точнее, если бы не ваши дары, то вскоре мы бы присоединились к нему. Спасибо, Пётр Петрович. Я никогда не забуду вашу доброту.

– Не за что, Вера Дмитриевна… Позвольте мне помочь растопить буржуйку.

– Ой, под силу ли это вам? – отмахнулась от него женщина и тут же осеклась, осознав, что обидела незрячего соседа.

– Вы правы, мне не все под силу, – вздохнул мужчина, – но принести дрова, думаю, смогу.

– У нас не осталось дров. Только последние два куска доски, которые принес муж неделю назад. Ломали старые деревянные дома недалеко от его работы, и ему удалось достать их. Но когда они закончатся, я не знаю, что мы будем делать.

– Что ж… все просто, – немного поразмыслив, ответил сосед. – Правда, для этого придется забыть о порядочности и благородстве.

– Что вы хотите этим сказать? – брови Веры Дмитриевны взметнулись вверх. – Я никогда не поступлюсь совестью.

– Тогда вам придется выбирать между чистой совестью и смертью ваших детей. Что вы выберете?

– Мама, я не думаю, что Пётр Петрович может предложить нам совершить нечто ужасное, – стоя на пороге комнаты, сказала Зина. – Я же права?

– Да, – согласился с ней незрячий. – Я лишь хотел предложить пройтись по квартирам и взять оттуда оставшуюся мебель. Ту, что еще не растащили другие соседи… Да, кстати, я совсем забыл: в моей комнате стоит пианино. Мы можем пустить его на дрова.

Зина опустила голову, а Вера Дмитриевна потупила взгляд.

– Не сердитесь, Пётр Петрович, но мы сожгли его без вашего ведома десять дней назад. Благодаря ему мы выжили, – тихо произнесла женщина. – Девочки нуждались в тепле, вот мы и… А у нас остались лишь кровати, все остальное мы уже изничтожили. Пришлось…

– Как я могу сердиться? – отозвался сосед, понимая состояние матери. – Вы пустили его в дело. Не корите себя.

– Мама, разводи печку, а мы пойдем с Петром Петровичем поищем дрова… ну или то, чем можно будет их заменить.

Выйдя из квартиры, они поднялись на этаж выше.

– Тут жила Женька с родителями. Ее отец ушел на фронт в самом начале войны, а они сами уехали еще в июле в Саратов, к родителям тети Кати. Надеюсь, она не будет сердиться, если мы возьмем у них пару стульев и книги.

– Но как мы войдем туда?

– А они оставили ключ, – тихо рассмеялась Зиночка, вытащив его из кармана пальто. – Так что ломать дверь не придется.

Она попыталась вставить ключ в замочную скважину, но замерзшие пальцы не слушались.

– Может, я попробую? – предложил Пётр Петрович, услышав пыхтение девушки.

– Да я сама, – ответила та, – вам‑то не под силу… ой, простите!

– Ничего, – осторожно отодвигая соседку в сторону, произнес незрячий, давно уже привыкший к отношению людей к таким, как он.

Забрав ключ из зябнущих рук соседки, он на ощупь вставил его в замочную скважину и с решимостью повернул. Дверь с протяжным скрипом распахнулась перед ними. Войдя в пронизывающе холодную квартиру, мужчина и девушка остановились в коридоре затаив дыхание.

– Постойте тут, – сказала Зина, – а я сейчас приду со стульями.

Девушка вошла в комнату и огляделась. Особой мебели у их знакомых не было: лишь круглый стол посередине комнаты, четыре стула вокруг него, три железные кровати вдоль стен, сундук, где некогда хранились вещи, этажерка с книгами и буфет, полный посуды.

– Ваши друзья жили одни? – донесся до нее голос мужчины.

– Нет, конечно. Но их соседа, как и нашего, однажды ночью арестовали и увезли. Что с ними стало, мы не знаем. Ходили слухи, что они – враги народа. Все имущество конфисковали.

– Понятно.

Девушка вышла из комнаты, таща за собой стул. Взять второй у нее не было сил.

– Давайте пока по одному возьмем, – предложила Зина. – А завтра за другими придем.

– Хорошо, договорились, – согласился с ней Пётр Петрович и, нащупав руками стул, взял его.

– Сейчас я другой принесу, и мы пойд… – проговорила девушка и замолкла на полуслове.

– Что‑то случилось? – насторожился незрячий, уловив тревогу в ее голосе.

– Я… не могу вам сказать, – с трудом выговаривая слова, ответила она. – После моих слов вы будете считать меня дурным человеком.

– Не думаю… вряд ли, – пожал плечами мужчина и уставился в ту сторону, откуда шел голос. – Скажите, а там посмотрим, так ли это на самом деле или нет.

Немного помолчав, Зина негромко произнесла:

– Как вы считаете, если мы… немного пороемся в шкафу и сундуке… это будет считаться плохим поступком? Возможно, мы найдем что‑нибудь съестное… Ой, нет! – закрыв лицо руками, испуганно заговорила она. – Я же комсомолка! Так нельзя! Это дурно, очень дурно! Простите меня! Умоляю, не говорите маме! Что она обо мне подумает?

– Только то, что вы пытаетесь спасти ее жизнь и жизнь Таечки, и только, – спокойным голосом произнес сосед по квартире. – В мирное время ваш поступок нельзя было бы ничем оправдать. Но сейчас идет война. В конце концов, вы не крадете хлеб в магазине, не убиваете людей ради пищи, не воруете карточки, не наживаетесь на страданиях людей и не продаете продукты на рынке, не обмениваете их на одежду или драгоценности, не прибегаете к каннибализму… Вам нечего стыдиться, Зина. Убежден, когда ваши друзья вернутся домой, они все поймут.

Не сказав больше ни слова, Пётр Петрович вышел на лестничную клетку, волоча за собой стул. Зиночка проводила его взглядом. «А он прав, – успокоила она сама себя. – Когда тетя Катя и дядя Федя вернутся, я объясню им все. Они поймут».

Глава 9

«29 декабря, 181‑й день войны, – записала Зиночка в своем дневнике дрожащей от холода рукой. – Прошло уже больше двух недель, как нет вестей от папы… Я стараюсь не думать о том, что он мог погибнуть, и убеждаю себя в том, что отец на работе, просто не может прийти из-за стужи и упадка сил. Но надежды на встречу с ним уже не осталось. Я не в силах смириться с утратой. Это невыносимо…

Тая в больнице. Помимо алиментарной дистрофии у нее выявили психическое отклонение, вызванное длительным голоданием. Впрочем, в нашем городе почти все страдают подобными недугами. Смерть витает вокруг нас словно зловещая тень. Вместе со Светой мы часто отводим ослабевших людей в санитарные комнаты или в больницы, где они могут получить кружку кипятка для обогрева. Но многие падают по дороге и умирают у нас на глазах.

Врач сказал, что не уверен, сможет ли Тая выкарабкаться, так как она слишком слаба и плохо усваивает пищу. Сначала папа, теперь сестра… Кто следующий? У меня нет сил даже плакать. Отсутствие эмоций у людей – вот что поражает больше всего. И это страшно.

Несколько раз я хотела зайти к сестренке и принести хлеба или сахара. Но… Мне стыдно писать об этом, но я должна. Прежде всего самой себе…

Стоит ли упоминать о ежедневных обстрелах, особенно тех районов, где расположены заводы и фабрики? Я и многие другие дежурим в очагах поражения и оказываем первую помощь людям, извлеченным из-под завалов. Мы так привыкли к обстрелам, что перестали прятаться в бомбоубежища. Страх угас. Но первым делом во время налета мы хватаем кусок хлеба, если берем его с собой, и запихиваем в рот. Вдруг накроет, а хлеб останется? Вот что с нами делает война. Но я отвлеклась…

Несколько раз после дежурства я пыталась навестить ее и принести сестричке что‑то вкусное, но всякий раз начинались обстрелы, и я, боясь, что погибну, съедала все, что несла Тае. Милая моя девочка, прости, если сможешь!

Больше не могу писать, замерзают чернила, да и сил нет. Если градусник не обманывает, то на улице минус двадцать пять. С каждым днем становится все холоднее. Стены комнаты, промерзшие насквозь, покрыты инеем, а те, что ближе к окну, – льдом. Буржуйка уже не справляется, да и топим мы ее теперь лишь во время приготовления еды. С дровами стало совсем плохо. Мы сожгли все стулья с этажеркой из Женькиной квартиры и сегодня принялись за стол. Остался еще шкаф, но сил его разломать, а уж тем более распилить у нас вряд ли хватит.

Пётр Петрович уехал. Его забрали в армию, несмотря на слепоту. Сказали, что он будет слушать небо и предупреждать о налетах немецкой авиации. Я не очень верю в эту затею, но раз так решило руководство армии, то им виднее».

189‑й зенитный артиллерийский полк являлся частью 2‑го корпуса ПВО и состоял из пяти зенитных дивизионов орудий среднего калибра, трех дивизионов малого калибра (батарейного состава) и прожекторного батальона из пяти рот. Его позиции располагались на юго-западных подступах к Ленинграду, в районах Горелово, Ропши, Низино, а с середины сентября 1941 года он занял позиции в Ленинграде, в частности в районах Ржевки – Девяткино, Медвежьего Стана, Парголово, Пискарёвки, Ручьёв.

В одну из таких рот в район станции Девяткино были направлены слепые музыканты Пётр Борейков, Аркадий Никоновиков и Иван Скоробогатов. Чтобы попасть сюда, им пришлось пройти суровую медкомиссию, где врачи определяли не только остроту слуха, но и выносливость, способность выдержать многочасовые боевые дежурства.

Капитан Краснов, командир старой закалки, в некотором смятении задумчиво смотрел на прибывшее пополнение. После обследований и подготовки слепые бойцы, поступившие в его распоряжение, вскоре должны были начать выполнять поставленные задачи. «Какой бред, – мелькнула у него мысль, когда он увидел возрастных бойцов, к тому же лишенных способности видеть. – Что же мне делать с ними? У меня нет опыта обучения слепых. И нянек для них – тоже. Эта затея кажется совершенно глупой и несвоевременной. Хорошо, что они не видят, иначе смятение немедленно выдало бы меня.

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Разрешаю, – глухо ответил Василий Васильевич.

– Благодарю… Поверьте, мы уловили ваше внутреннее смятение и замешательство, – сказал Пётр Борейков. – Но позвольте заметить, что не все так безнадежно, как вы могли бы предположить. Да, мы лишены зрения, но это вовсе не означает, что мы утратили другие способности. Нам не понадобятся особые условия, да и без сопровождающих обойдемся. Совсем скоро мы освоимся. Я же прав, товарищи?

Его друзья дружно закивали.

– Конечно… так точно.

«Как он узнал? – поежился Краснов. – Странные люди».

– Должен признаться, – после короткой паузы продолжил командир, – мне и впрямь не приходилось еще сталкиваться с незрячими бойцами. Но я привык не обсуждать приказы, а четко выполнять их. Бойцы ПВО, а особенно прожекторная служба, располагают всей необходимой литературой для распознавания силуэтов; у нас имеются специальные распечатки не только немецких самолетов, но и наших. Для того чтобы расчеты знали, кто есть кто, мы разрезаем наглядные брошюры, делаем карточки и, передвигая силуэты туда-сюда, учим бойцов различать их зрительно. Так я работаю с нормальными… то есть обычно. С вами будет сложнее, но я уверен, что мы все преодолеем.

«Ни в чем он не уверен, – пронзила мысль Ивана Скоробогатова. – Более того, он до смерти боится брать на себя ответственность за наше обучение. По правде сказать, я и сам боюсь не справиться».

«Мы освоимся, – крутилось в голове Аркадия Никоновикова. —Ну и что, что мы лишены зрения? Зато есть уши. Разберемся!»

– Старшина Штыков расскажет обо всем и все покажет… ну то есть… В общем, Сергей, принимай в свое распоряжение. У вас десять дней, чтобы обрести необходимые навыки. Действуй! Отведи их на склад, пусть новобранцам выдадут зимнее обмундирование. Да, и накорми, пусть им выдадут двойной паек, скажешь, что я приказал. Силы им еще понадобятся.

Он еще раз с сомнением посмотрел на иссохшие лица слепых и покачал головой. «Сидеть на любом морозе всю ночь неподвижно, вслушиваясь в небо, – смогут ли они? Выдержат ли холод и постоянные обстрелы? А главное, помогут ли они защитить город?»

Глава 10

После скромного ужина слухачи, как их прозвали в роте, отправились в отведенную им землянку, где им предстояло провести долгие недели, а если они оправдают надежды, то, возможно, и месяцы, исполняя боевую службу.

– Завтра я познакомлю вас с вашими товарищами, с которыми вы будете работать в паре, – прощаясь, проговорил старшина Штыков.

– А мы думали, что будем самостоятельно управлять приборами, – сказал Аркадий.

– Если бы вы могли видеть установку, то тогда бы оценили ее масштаб, – с улыбкой ответил Сергей.

– Неужели с ее помощью можно уловить звуки приближающегося самолета? – поинтересовался Иван Скоробогатов. – Определить его тип, расстояние?

– Вот вы нам это и скажете.

– А разве до нас установкой не пользовались? – удивился Пётр Петрович.

– Пользовались, а как же! Но пока похвастаться нечем. У обычного человека слух не столь острый.

– Получается, что в состав одного расчета будут входить зрячий и незрячий. Я правильно понял? – уточнил Аркадий.

– Так точно. Зрячий боец медленно поворачивает трубы в разные стороны, а слухач, как вас теперь называют, вслушивается в звуки неба. Предупреждаю, что это чрезвычайно тяжелая работа, так как придется много часов проводить в статичной позе, опершись на подголовник, в специальных шлемах, почти полностью закрывающих ваши лица. Часто дежурства ведутся по ночам и в условиях артобстрела. Тогда вам предстоит определять приближение врага сквозь шум канонады. Как-то так… Все, мне нужно идти. Подробности завтра. Отдыхайте!

Оставшись одни, незрячие музыканты осторожно ощупали свое новое жилье, стараясь ничего не сломать и не задеть товарищей.

Надев выданные кальсоны, ватные шаровары, теплые нижние рубахи, телогрейки, они улеглись на нары, застланные соломой и еловым лапником, поверх которых были разложены плащ-палатки, и укрылись шинелями. Поставив у изголовья вещмешки, слепые попытались уснуть, не обращая внимания на далекие взрывы и автоматные очереди. Им предстояло за считаные дни освоить то, на что и зрячим требовалось немало времени.

Приборы, на которых им предстояло работать, поступили в распоряжение Ленинградского фронта в середине декабря 1941 года. Поисковая система «Прожзвук» ЗТ‑2 состояла из прожектора, звукоулавливателя и поста управления, объединенных синхронной передачей. Звукоулавливатель представлял собой акустическую установку с двумя парами труб-рупоров: одна перемещалась по горизонтали, определяя направление источника звука, другая – по вертикали, устанавливая высоту источника звука. Успех работы комплекса зависел прежде всего от человека, а точнее, от оператора звукоулавливателя. Именно для этой работы были отобраны двенадцать человек. «Двенадцать апостолов блокадного неба», как впоследствии назовут этих людей, восторгаясь их смелостью и решимостью.

Утро следующего дня оказалось менее морозным, чем предыдущее. Казалось, зима сжалилась над людьми, даруя им краткую передышку.

– Товарищи бойцы, разрешите представить ваших корректоров: Андрей Беспятых, Павел Тарищев, Кузьма Пронин. Они станут глазами, а вы – их ушами, – произнес старшина, знакомя со своими подчиненными. – Вам уже предварительно объяснили, чем вы будете заниматься, и даже продемонстрировали это на практике. Позвольте мне еще раз напомнить изложенное для закрепления знаний. Итак, приборы, с которыми предстоит работать, состоят из системы металлических труб различного диаметра, соединенных с наушниками, позволяющими уловить гул приближающихся самолетов противника: шум мотора мессера или юнкерса. Как я уже вчера упомянул, звукоулавливатель может быть по-настоящему эффективен лишь тогда, когда им управляет человек не просто с превосходным слухом, а с уникальным. Потому что звук необходимо не только услышать, но и четко его идентифицировать, то есть определить, на каком удалении от города находятся вражеские самолеты. Понятно?

– Так точно, – хором отозвались бойцы, стоявшие перед ним по стойке смирно.

– И все мы… товарищ капитан, я, штаб и весь город надеемся, что вы научитесь не просто обнаруживать приближающиеся самолеты противника, а на слух определять их тип, высоту, на которой они летят, а также расстояние до них.

– Товарищ старшина, разрешите обратиться, – произнес Иван Скоробогатов.

– Разрешаю, слушаю вас.

– А разве нельзя увидеть приближающиеся самолеты противника? К чему эти установки?

– Можно, конечно. Но не в нескольких десятках километров от города. Когда мы их замечаем, зачастую силы ПВО оказываются не готовы к их визиту. А ночью угроза и вовсе может стать невидимой на фоне темного неба. Разумеется, мы ставим прожекторные поля на подлете к большим городам, но с «Прожзвуком», или, как мы назвали его, «Слушай небо», наша оборона станет значительно эффективнее. Запомните, это огромная ответственность. От вашего тонкого слуха зависят тысячи жизней. Если вы пропустите звуковое предупреждение или уснете на посту, погибнет много людей. Никогда не забывайте об этом! Все понятно? А теперь за работу!

В течение десяти дней слепые музыканты, не щадя сил, пытались не только определить тип приближавшихся самолетов по звуку мотора, но и вычислить расстояние до цели. Расчеты ЗТ‑2 поворачивали трубы установки в разные стороны, а слухачи вслушивались в небесные просторы в поисках опасности. Вскоре, обладая острым слухом и гибким умом, незрячие быстро научились отличать советские самолеты от немецких, устанавливать их тип и обнаруживать цели на большом расстоянии. Различать можно цвета, запахи, вкус, звуки, лица… А если вы хотите отразить отличие одного предмета (или, допустим, человека) от другого, в дело вступает глагол «отличать». Пункту управления оставалось только рассчитать высоту полета и расстояние до них. Самым сложным было распознать звук моторов в хаосе артобстрела. В те минуты незрячие до предела напрягали слух, чтобы отделить звуки, принадлежащие вражеским самолетам.

Перед первым самостоятельным дежурством Пётр Петрович не мог сомкнуть глаз. Он вновь и вновь мысленно возвращался к семье соседей, задавая себе вопросы о том, вправе ли он был оставить истощенных женщин одних, лишив поддержки.

«Как они там? Что стало с Таей? Жива ли? А Зина… Продолжает ли она ходить на дежурства со Светланой? Налеты фашистской авиации и обстрелы участились. Не погибли ли они под развалинами дома, исполняя свой долг? И Вера Дмитриевна, судя по голосу, в последние дни была обессиленной. Зина не раз делилась со мной тревогой за мать: ее нездоровый вид, болезненная худоба и потухший взгляд красноречиво свидетельствовали о болезни. Переживет ли она эту зиму?» – терзался он, ворочаясь с боку на бок.

Три часа отдыха пролетели незаметно.

– Пётр Петрович, вы готовы? – услышал он голос своего напарника Андрея. – Нам пора…

Глава 11

«20 января 1942 года, 132‑й день блокады. Неделю назад умерла Тая. Мы с мамой оказались бессильны похоронить ее, а заплатить за услугу нечем. Все, что могли, продали еще в декабре… Мы закопали ее в снег на кладбище. Сегодня, придя навестить могилу, увидели, что кто‑то выкопал тело и отрезал от него мягкие ткани… Люди утратили человеческий облик. В слезах мы упросили захоронить останки нашей девочки в общей могиле. Прости нас, родная! Мы так виноваты…

Число жертв голода стремительно растет: в первой половине января все неработающее население лишилось продуктов по карточкам. А выдаваемые буханки рабочим и служащим уже перестали походить на хлеб. Власти опасаются эпидемии, которая может разразиться весной, и поэтому мое отделение отправили собирать покойников с улиц, дворов, подъездов, где они лежат штабелями без гробов, зашитые в одеяла или простыни. Мне так страшно, но выхода нет. Погрузив тела в машину, мы садимся на них и отправляемся к кладбищу. Что я чувствую, сидя на трупах? Ничего. Я стараюсь отключить сердце и не думать о тех, на ком сижу. Все потому, что знаю: сегодня я везу их, а завтра… завтра, возможно, вот так же повезут и меня.

Сегодня температура опустилась до минус тридцати трех градусов. Печальную картину представляет наш любимый город. Все вымерло. У нас совсем нет питьевой воды. Из-за лютых морозов лопнули трубы. Я несколько раз обошла район с ведром, но вернулась ни с чем. Мы остались без капли воды. С трудом насобирали немного снега на суп, мне и маме пришлось остаться неумытыми и без чая. Узнав о проблемах с водой, немцы начали засыпать город зажигательными бомбами. Пожарные пытаются потушить огонь, но воды нет. Обессиленные от постоянного недоедания, они вместе с бойцами комсомольского противопожарного полка вынуждены лезть на крыши и разбирать горящие конструкции, сбрасывая их вниз, чтобы потом засыпать снегом. Но мы не сдаемся! Мы верим, что Ленинград устоит, выдержит. Что люди, такие же мужественные, как Пётр Петрович, защищают нас. Поэтому мы не можем подвести их».

25 января командующий Западным фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков доложил в Ставку: «Наступление правого крыла Западного фронта, утратившее свою ударную силу, постепенно угасает. Сегодня наши войска достигли новых, тщательно укрепленных немецких позиций на линии Погорелое Городище – Дурыкино – Шанский Завод и остановились. За две недели упорных боев мы продвинулись на сорок – пятьдесят километров, настойчиво тесня противника кровопролитными фронтальными атаками, но выдохлись. Попытка прорвать подготовленную оборону силами всего двух армий не увенчалась успехом. И хотя до Сычёвки по прямой оставалось всего около пятидесяти километров, преодолеть это расстояние и соединиться с войсками Конева нам не удалось».

В то же время в Берлин пришли тревожные вести от начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Франца Гальдера: «Стоят сильные морозы… Общие потери сухопутных войск, действующих на Восточном фронте, если не считать больных, с 22 июня 1941 года по 20 января 1942 года составляют восемьсот восемьдесят шесть тысяч шестьсот двадцать восемь человек…»

В начале января 1942 года Красная армия предприняла первую попытку прорыва блокады. Войска Ленинградского и Волховского фронтов отделяло лишь двенадцать километров. Однако немцам удалось создать на этом участке непроходимую оборону, в то время как силы Красной армии оставались еще довольно ограниченными. Солдаты, атаковавшие блокадный периметр со стороны Ленинграда, были изнурены до предела.

В конце января, несмотря на временную приостановку наступательной операции из-за нехватки боеприпасов, наша армия существенно улучшила свои позиции, что вызвало ярость со стороны противника, который понес большие потери как от затяжных боев, так и от трескучих морозов. Тем не менее брошенные в район Мясного Бора дополнительные силы немцев продолжали оказывать сопротивление и усиливать натиск. Стремясь вернуть утраченные позиции, немецкое командование распорядилось о массированном обстреле позиций и города, который иногда продолжался с небольшими перерывами до восьми часов в день. Теперь под огнем находились как производственные объекты, так и жилые дома.

В этой связи на работу слухачей возлагали большую надежду.

– Пётр Петрович, вы что‑то слышите? – спросил Андрей, поеживаясь. Стояла глубокая ночь. В морозном небе полыхало зарево пожаров после очередной бомбардировки. С позиций немцев не доносилось ни звука. Но все понимали, что временное затишье может обернуться яростным обстрелом. И самое главное – не упустить врага.

– Слишком тихо, – пробормотал Андрей, уставший сидеть в статической позе. – Я же прав? Наверняка эти гады что‑то задумали. Помяните мое слово.

– Андрюха, не болтай, – попросил слухач. – Нельзя отвлекаться ни на минуту. Иначе можно пропустить подозрительный звук, который может возникнуть в любую секунду.

– Ох, мне бы вашу собранность и выдержку. Поражаюсь. Неужели вы не замерзли?

– Замерз, – признался Пётр Петрович, уже давно переставший ощущать конечности. – Очень замерз. Но когда представляю, что за нами город, люди, спокойствие и жизни которых зависят от нас, вдруг становится теплее.

– У вас в Ленинграде родные?

– И да, и нет, – несколько замешкался с ответом слухач.

– А как это понимать? – задал вопрос любознательный паренек. – Что‑то я совсем не уловил.

– Я не знаю, где моя семья и что с ней. Родители жили под городом Остров. Когда его захватили, связь с ними оборвалась, а жена с дочкой… мы уже давно не живем вместе.

– Она бросила вас?

– Андрюха, ты задаешь слишком много вопросов, – отмахнулся от него слухач, помрачнев. – Давай лучше работать.

– Хорошо.

Корректор повернул трубы на сорок пять градусов и замер. Пётр Петрович напряг слух, стараясь уловить характерные звуки вражеского самолета. Сколько ночей подряд он и его товарищи-музыканты выходили на дежурство, вслушиваясь в небо, сидя или стоя на вышке, и передавали координаты корректорам, а те – прожектористам. Благодаря этой слаженной работе зенитчики с успехом сбивали вражеские самолеты, часто еще на подлете к городу, спасая жизни сотням людей.

– Слышу звук одинаковой силы, – прервал затянувшуюся паузу Пётр Петрович. – Летят.

– Немцы? – напрягся Андрей.

– Нет, наши. Кукурузники.

– А, понятно. Стало быть, наша 2‑я Ударная снова зажата в горловине между Мясным Бором и Спасской Полистью. Вот им и сбрасывают мешки с сухарями, махоркой и почтой.

– Продовольствие – это хорошо. А оружие? Чем защищаться и как прорываться к нашим без него?

– Может, вместе с едой? – предположил корректор.

– Постой! А что это за звуки? Поверни рупоры немного вправо.

Встревоженно вслушиваясь в небо, Пётр Петрович напрягся. Странный звук, раздающийся в наушниках, обеспокоил его. «Непонятно, – мелькнула у него мысль. – Не может быть. Как может лететь со стороны позиций противника… НАШ самолет? И враг не реагирует на них? Неужели они там все разом умерли?»

– Что… что там? – не выдержал Андрей, горя нетерпением. – Вы слышите что‑то?

– Слышу, но не могу объяснить себе, ЧТО я слышу. Мне показалось…

– А что вам показалось? – перебил его корректор.

– Да померещилось, что летит наш Пе‑2. Но вон оттуда – со стороны немецких позиций, которые, к слову, молчат, что весьма странно.

– Почему вы решили, что это наша «пешка»?

– А у нее характерный плавающий звук мотора, и все из-за того, что двигатели запускаются в разное время, поэтому частота вращения у них разная.

– Это не наш, – заволновался Андрей, почуявший угрозу. – Я же говорил, гады что‑то задумали… Давайте команду!

– Как это – не наш? Не может такого быть! Ты уверен? А вдруг мы ошибаемся и собьем своего? – усомнился Пётр Петрович. – Ты понимаешь, что из-за нас может погибнуть летчик?

– Уверен, слишком уж тихо сегодня. Неспроста фашисты не атакуют самолет, – произнес корректор. – Пётр Петрович, давайте команду! Нельзя терять ни минуты!

– А если ты неправ?

– Да прав, миленький, прав! Чего вы медлите? Да даже я уже слышу отдаленный гул. Скоро он будет совсем рядом!

– Хорошо, – немного поразмыслив, наконец согласился слухач. – Есть самолет! Повторяю, есть самолет!

Передав данные на пульт управления, Андрей похлопал по плечу Петра Петровича.

– Хорошая работа.

– Надеюсь, что да, – кивнул незрячий, услышав приказ начальника станции.

– Луч!

Пойманный ярким прожектором самолет тут же оказался в объятиях других лучей света. Ослепленный их блеском летчик не успел отреагировать и внезапно обрушил машину в штопор, стремительно понесясь вниз, к позиции роты. Взрыв разорвал тишину оглушительным грохотом, разметав вокруг щепки, обломки металла и опаленную хвою. Земля содрогнулась под ногами, а в воздух взметнулось облако черного дыма, пропитанного запахом керосина. Оглушенные взрывом солдаты, застигнутые врасплох, повалились на землю.

Очнувшись, они приподняли головы, вглядываясь сквозь дым и треск догорающих обломков. Санитары бросились к тем, кто нуждался в помощи, оказывая первую медицинскую помощь прямо на месте. Остальные же осторожно приближались к месту падения, опасаясь взрывов и разлетающихся осколков.

На месте падения зияла огромная воронка, окруженная покореженными деревьями и разбросанными деталями самолета. От машины почти ничего не осталось: лишь обгоревшие фрагменты фюзеляжа и крыльев бомбардировщика Пе‑2, свидетельствующие о страшном ударе. Пилота нигде не было.

– Что?! «Пешка»? Мы сбили собственный самолет? Вот черт! – пробормотал младший сержант. – За это по голове не погладят… Не зря товарищ капитан сомневался в решении штаба. По крайней мере, пока не появились слепые, мы не сбивали своих. Свалились инвалиды нам на голову, чтоб их… Но где пилот? Самолет же не мог сам лететь.

– Нашли, нашли! – раздался крик одного подчиненного. – Вот он… Ба, мать честная, так это… ФРИЦ!

Глава 12

Окоченевшие пальцы с трудом открыли дневник. Зина отрешенно глядела на угасающее в буржуйке последнее бревно, которое вчера с трудом удалось заполучить. Сколько она провела в этой тихой бездне, девушка не знала, так как время для нее перестало иметь значение. После событий, которые навсегда изменили ее жизнь, она исчезла в небытии. Потеряв опору, Зина впервые в жизни ощутила глубокую растерянность, не ведая, что предпринять дальше.

«28 января 1942 года. На градуснике – минус 27. Сегодня в городе было множество пожаров, причиной которых стали печки-времянки, – открыв наконец дневник, с трудом написала девушка дрожащей от холода рукой. – У пожарных нет времени заниматься ими, да и что они могут сделать? Воды‑то по-прежнему нет. Поэтому несчастные выносят вещи на улицу и бросают их на морозе, не в силах спасти свое жилище. Те же, кто не в состоянии справиться с этим, просто выбрасывают вещи из окон. Разломанные шкафы, кровати и стулья с разрешения их прежних хозяев забирают граждане по домам. Хотя, честно говоря, я не понимаю, зачем эти тяжелые вещи выбрасывать из квартиры, если они все равно потом годятся лишь на дрова».

Девушка отвела взгляд от дневника и взглянула на кровать, где неподвижно покоилось окоченевшее тело ее недавно умершей матери. По сероватой впалой щеке Зины скатилась одна-единственная слеза. Она не рыдала, не металась в истерике; вся боль утраты, словно замерзнув в ее груди, превратилась в ледяной ком. Теперь их комната, в которой они провели всей семьей столько чудесных, радостных дней, стала казаться ей чужой, наполненной тяжелым запахом горящих дров и смерти.

«Вчера утром ушла мама, – тяжело вздохнув, продолжила писать Зина. – Она просто не проснулась. Умерла тихо, во сне. Судя по ее легкой улыбке на спокойном побелевшем лице, она видела прекрасный сон. Наверное, ей снилась наша дружная семья, как мы прогуливаемся вместе в благоухающем саду, окруженные белоснежными яблонями. И нет ни страшных бомбежек, ни лютого холода, ни невыносимого голода. Нет страха. Хотя… чего мне уже бояться? Я потеряла всех, кого когда‑либо любила.

К сожалению, я не могу похоронить маму. У меня нет сил даже приподнять ее с кровати. А помочь некому. Я хотела попросить Свету, но, придя к ней домой, столкнулась с ужасной картиной: в грязной, давно не отапливаемой комнате, в которую едва проникал уличный свет, струившийся из-за щели в шторе, лежали мертвые. Тетя Галя, баба Люда, дед Никифор и Света в обнимку с десятилетней сестрой. Невзирая на слабость, я пулей вылетела из комнаты. В остальные я побоялась заходить, боясь увидеть что‑то подобное.

На обратном пути меня остановил какой‑то солдат и протянул мешочек с сухарями и банку тушенки. Поглядев безразлично на дар, я хотела пройти мимо, но он удержал меня, всучив продукты в руки, и ушел. Там, на фронте, люди, откладывающие от своего скудного пайка еду, полагали, что изголодавшиеся встретят их подарки с восторгом. Но постоянное недоедание стало причиной потери аппетита и апатии. Полное безразличие…

С трудом вернувшись, я расплакалась, с тоской глядя то на маму, то на драгоценные продукты, которые могли спасти ее от смерти. Она не дожила всего полдня…

Теперь я осталась одна в этом израненном, измученном холодом и голодом, но продолжающем бороться городе. Совершенно одна».

Петра Петровича сотрясал озноб. Еле переступая онемевшими от холода ногами, он медленно направлялся к своей землянке. Сегодняшнее происшествие изрядно потрепало его нервы. А если бы он ошибся? Что, если за штурвалом того злополучного самолета оказался бы НАШ летчик? Хорошо, что он слеп и не смог бы поглядеть в глаза родным погибшего по его вине. Но… смог бы он с этим жить до конца своих дней? Вот это по-настоящему хороший вопрос.

Войдя в отапливаемую печкой-буржуйкой землянку, незрячий прислушался к голосам соседей.

– А разве вы не слышали тот звук, Иван Филимонович? – задал вопрос вчерашний баянист. – Признаться, мне даже в голову не пришло объявлять тревогу. А вот Пётр смог распознать лже-«пешку».

– То‑то и оно, что не лжецель. Это был наш самолет, но захваченный немцами. Младший сержант сказал, что, пропусти мы его, самолет наделал бы больших дел, так как нес немалую бомбовую нагрузку: ФАБ‑500, расположенную внутри большого бомбоотсека, остальные – на внешней подвеске.

– То есть вы хотите сказать, что самолет предназначался для тарана? – удивленно переспросил Аркадий.

– Видимо, да, – ответил вошедший Пётр Петрович. – Ты же знаешь, что в процессе пикирования на Пе‑2 можно сбрасывать только бомбы с внешней подвески. Никаких устройств для выведения бомб из бомбоотсека не предусмотрено на этих самолетах. Нам же рассказывали.

– Заходи, Пётр, располагайся поближе к печке, – привстал Иван Филимонович. – Ты герой! Поздравляю!

– Спасибо, – смутился незрячий, протягивая озябшие руки к огню. – Но я не считаю себя героем. Это все Андрей. Его чутье, его проницательность. Я лишь отметил странность: никто не обстреливает наш самолет, хотя он летит со стороны немецких позиций. И только. Мой корректор пришел к выводу, который, надо признаться, оказался верным.

– Вы отлично поработали. Вся рота гудит, словно улей.

– Он выжил?

– Кто? – поинтересовался Аркадий.

– Немецкий летчик.

– Поговаривают, что вроде бы был еще жив, когда его принесли в лазарет. Что‑то бормотал по-немецки.

– Логично, не так ли? – рассмеялся Иван Филимонович.

– Когда к нему пришел переводчик, – продолжил рассказывать баянист, тот сказал, что у него бывали дни и похуже, как он считал, но сегодня – самый отвратный день. Кстати, немец хотел увидеть того, кто распознал уловку его руководства.

– Не знаешь, Андрей уже был у него? – задал вопрос Пётр Петрович.

– Нет, – услышал он за спиной голос его корректора. – Я не ходил, потому что это не только моя заслуга. Пойдемте вместе.

– Нет-нет, – растерялся незрячий. – Мне кажется, это нелучшая идея. Да и к тому же, признаться, мне чертовски не хочется покидать теплую землянку. Я едва согрелся.

– Понимаю, – усмехнулся корректор. Немного помолчав, он продолжил: – Но это просьба умирающего человека. Василий Фёдорович… ну, наш командир санитарного отделения, сообщил, что транспортировка раненого в батальонный медпункт на санитарном транспорте невозможна, так как до утра немец не дотянет. Доктор сам не понимает, откуда у того берутся силы: переломаны почти все кости. Знаете, Пётр Петрович, фриц он или нет, но летчик, как и мы с вами, выполнял приказ. А приказы не обсуждаются. Вы же согласны со мной?

– Ладно, – помрачнел Борейков и, вставая, неуверенно зашагал к выходу.

Поравнявшись с Андреем, он произнес:

– Идем к «нашему» немцу.

Выйдя на мороз, мужчины получше укутались в серые шинели и пошли в лазарет. Увидев, что его напарник страдает от холода, корректор снял с рук варежки-шубенки и сунул их в руки слухачу.

– Нате вот, возьмите, – проговорил Андрей. – А завтра я еще выпрошу для вас ватные штаны и куртку. В них будет гораздо теплее.

– Да нет же, – Пётр Петрович попытался вернуть двупалые рукавицы товарищу, – я совсем не замерз.

– Ну я же вижу… Давайте я помогу надеть их вам на руки, а то ваши‑то пальцы вообще уже не слушаются.

Несмотря на отеческую заботу корректора, Пётр Петрович негодовал. Ему было неприятно осознавать, что его воспринимают как инвалида. «Это неправильно! – крутилось в его голове. – Я не нуждаюсь в уходе, как ребенок. Я могу позаботиться о себе сам. Особенно здесь, на фронте».

– Вы полагаете, что я проявляю чрезмерную заботу о вас потому, что вы кале… то есть лишены зрения? – спросил Андрей, словно прочитав его мысли.

– Да, именно потому, что я калека, давай называть вещи своими именами.

– Поверьте, я не хотел ничем обидеть вас. После войны слепых и лишенных конечностей людей появится огромное количество. Но жизнь на этом не заканчивается.

– Понимаю.

– Мы с вами напарники, а помните, что говорил наш знаменитый полководец Суворов?

– «Сам погибай – товарища выручай», – машинально ответил незрячий.

– Во-от! – воскликнул корректор и, похлопав товарища по плечу, добавил: – А мы – отличная команда!

– Отличная, – улыбка тронула посиневшие от холода губы слухача. – Идем уже, не стоит мерзнуть.

Вскоре нос Петра Петровича уловил запах смерти, смешанный с резким ароматом лекарств. Мужчине еще не доводилось бывать здесь, поэтому он обратился за помощью к Андрею, чтобы не причинить никому вреда своей палкой.

Войдя в санитарный отсек, где кипела сортировка раненых – от тех, кто отчаянно нуждался в живительной струе переливания крови, до тех, кому требовалась лишь скорая обработка и чистая повязка, – напарники, словно тени, пробирались вдоль вереницы топчанов, на которых полулежали, полусидели измученные солдаты.

Добравшись до конца палатки, мужчины зашли за занавес. На столе лежал раненый немецкий летчик. Его мертвенно-бледное лицо, покрытое холодным потом, свидетельствовало о большой кровопотере.

– Что вам здесь нужно? – сурово спросил Василий Фёдорович, внимательно посмотрев на незрячего. – Если вы ранены, то дожидайтесь своей очереди.

– Вы, очевидно, те самые, заметившие самолет? – сориентировался переводчик, стоя у изголовья немца.

– Да, так и есть, – кивнул Андрей. – Вот этот человек услышал «пешку» еще на подлете к нашим позициям.

– А ты, – перебил его Пётр Петрович, смутившись, – тот самый, кто сопоставил данные и настоял на приказе.

– Sie sind gekommen. Sie sind hier[35], – наклонившись к раненому, произнес переводчик.

Немец с трудом приоткрыл глаза и внимательно окинул взглядом вошедших. На его лице вспыхнуло удивление.

– Ist er blind? – разглядывая Борейкова, прошептал он. – Sie haben wahrscheinlich einen Witz über mich gemacht[36].

– Nein, das ist kein Witz. Er ist unser Hörer. Er hört den Himmel an[37], – ответил переводчик. После этого он, улыбнувшись своим товарищам, добавил: – Фриц не верит, что это вы распознали их замысел. Считает, что мы пошутили над ним.

– А как он оказался в том самолете? Они что, угнали его? – спросил слухач, улавливая характерный кашель и с трудом перехватываемое дыхание раненого, что свидетельствовало о внутреннем кровоизлиянии.

– Капитан уже задавал этот вопрос, – произнес переводчик, помогая доктору удалить выделения яркой крови, смешанные с темной массой, напоминающей кофейную гущу. – Фельдфебель Крафт сказал, что им удалось восстановить сбитый месяц назад Пе‑2 и обратить его в свою пользу.

– А снаряды? Где они их взяли? – задал вопрос Андрей.

– Он точно не знает, но слышал, что в конце ноября фашисты подорвали поезд, везший продовольствие и боеприпасы для Ленинграда. Видимо, там и были.

На протяжении разговора немец с неотступным вниманием вглядывался в стоящих перед ним военных лихорадочно блестевшими глазами. Глубокие морщины, как борозды, испещряли его иссушенное лицо. Он ощущал приближение смерти и уже не страшился ее. «Нам обещали, что мы будем дома к Рождеству. Правда, не уточнили, какого года, – с горечью подумал он. – Невзирая на поражение, осадное положение, Иваны продолжают воевать, продолжают сражаться. Лидеры Третьего рейха внушали нам, что они малокультурные и сумбурные, однако русские как один встали на защиту Родины. Даже слепые. В каком времени мы живем? Судя по всему, это конец определенной эпохи, в ходе которой разрушится привычный нам мир. Ему на смену придут… вот эти непостижимые люди.

Will mir die Hand noch reichen,

Derweil ich eben lad´:

«Kann dir die Hand nicht geben,

Bleib´ du in ew´gen Leben

Mein guter Kamerad!»[38]

Глава 13

В конце февраля температура воздуха опять опустилась до минус двадцати, вызвав уныние не только у жителей многострадального города, считавших дни до завершения зимы, но и у солдат, стойко защищавших подступы к Ленинграду, продолжавшему подвергаться бомбардировкам вражеских сил. Но если бы не двенадцать слухачей – двенадцать апостолов блокадного неба, которые изо дня в день неустанно вслушивались в небесную бездну, чтобы предотвратить неизмеримые смерти и разрушения, жертв было бы значительно больше.

Уже больше месяца незрячие солдаты оказывали неоценимую поддержку средствам ПВО, предупреждая о приближении самолетов противника. Однако с каждым днем эта работа становилась все труднее: истощенные организмы из последних сил улавливали звуки в хаотичном шуме, смешанном с визгом снарядов, дробью пулеметов, разрывами мин и завывающим ревом юнкерсов, а также с прерывистым посвистом мессеров. И в то же время необходимо было не путать эти звуки с рокотом наших «пешек»: согласно выданной инструкции по звукозащитной маскировке, самолеты Пе‑2 с моторами М‑105 при приближении к цели стали напоминать гул самолета Ю‑88.

Поиск противника занимал часы, а порой и целые ночи. И все это время от слухачей требовалась предельная концентрация: полное внимание, сосредоточенность и значительные силы. Медленно поворачивая рупоры в разные стороны, они были вынуждены неподвижно держать голову, и от этого сводило шею и немела спина.

По приказу Ставки командующие Ленинградским и Волховским фронтами существенно усилили ударную группировку пятьдесят четвертой армии, стремясь окружить и сокрушить Любанскую группировку врага. На этом направлении разгорелись тяжелые бои. Противник оказывал нашим войскам упорное сопротивление и даже местами оттеснял части Волховского фронта. В конце февраля вражеским силам удалось вернуть под свой контроль деревню Красная Горка, которую наши войска захватили 19 февраля.

– Когда же уже окончатся морозы? – неустанно растирая варежками побелевшие от холода щеки, спросил Иван Филимонович своего товарища. – У меня такое ощущение, что весна никогда не придет.

– По правде говоря, – задумчиво произнес Аркадий, который уже несколько дней работал вместе с ним и Павлом на установке, – мне все равно, будет ли весна или зима.

После контузии своего корректора Кузьмы товарищ Никоновиков, получивший лишь незначительное ранение, отдалился от товарищей и погрузился в мрачные раздумья. С каждым днем он становился все более угрюмым. Его друзья чувствовали, что с бывшим баянистом творится что‑то неладное.

– Почему, Аркадий? Весна – время надежды, – возразил товарищ Скоробогатов. – Она возвратит уверенность, радость, веру в благополучный исход.

– Я совершенно с вами согласен, – вступил в разговор Павел, коренастый парень лет двадцати трех, весельчак и балагур. – Вот разобьем немцев, поеду к себе… Маруся, небось, заждалась. Перед уходом на фронт обещала ждать. Так что – вернусь, и сыграем свадьбу. У-ух, какое веселье устроим. Надеюсь, вы примете мое приглашение. Уверен, женушка будет рада познакомиться со всеми.

– Идет война, а ты о глупостях думаешь, – мрачно заметил Аркадий.

– Почему о глупостях? – насупился корректор. – Это жизнь, и она продолжается. То, что сейчас происходит, – временно. Разве я не прав, Иван Филимонович?

– Прав, Павлуша, прав, – поддержал его Скоробогатов. – И я обещаю сыграть на твоей свадьбе. Вот соберу снова оркестр, и мы приедем к тебе в деревню.

– Хм, – буркнул Никоновиков, – мечтатели. Знал я таких, но где они теперь?

– Аркадий, я понимаю тебя: потеря близких, лишения, ранение, усталость – все это может погрузить в уныние. Но, как сказал один мудрец, «уныние – это тропа к духовной погибели, утрата здравого рассудка и в итоге потеря самого себя». Не следует отчаиваться, мой друг. Ты же знаешь, что самое темное время суток – перед рассветом.

– Это так, Иван Филимонович, – нехотя согласился Аркадий. – Вот только рассвет не вернет мне ни дочь, ни жену. И не спасет ногу моему корректору Кузьме.

В морозном воздухе повисла давящая тишина, лишь изредка прерываемая отдаленными звуками артиллерийской канонады и глухими взрывами. Где‑то вдали разразился ожесточенный бой.

– Да, ты прав, – прервал молчание товарищ Скоробогатов. – Твоих близких не вернуть, как и ногу товарищу Пронину. Но знаешь ли ты, чем мы отличаемся от животного мира?

– И чем же?

– Высшим отличием человека является упорство в преодолении испытаний, потому что истинное мужество заключается в том, чтобы перенести поражение и не пасть духом.

– Те, кто такое советовал, никогда не… – начал было Аркадий, но в ту же секунду замер, прислушиваясь: – Я слышу… гул… Иван Филимонович! Слушайте! Они летят! Их много! Это юнкерсы! Да-да, я не ошибаюсь!

Бывший дирижер напрягся. Он вслушивался в просторы небес, стараясь уловить характерный звук.

– Черт… ты прав! Павел, на пол-оборота рупор… да, вот так!.. Да, слышу четкий шум. Он нарастает. Есть! Цель поймана! Доложи на пункт! Немедленно!

Павел устремился к пункту управления. Через минуту гудение самолетов стало явным даже без звукоулавливателя. Машины-убийцы со смертоносным грузом приближались к подступам Ленинграда.

Вот уже несколько дней фашистская армада не тревожила город, накапливая силы для кровавого действа.

В траншеях бойцы молча занимали позиции, готовясь к предстоящему нападению. Они то и дело всматривались в небо, пытаясь разглядеть приближающуюся угрозу. Напряжение нарастало ежесекундно, словно туго натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Даже опытные солдаты, прошедшие сквозь огонь и воду, ощущали, как холодок пробегает по спине.

Получив необходимые данные, зенитчики навели стволы орудий в сторону надвигающейся угрозы и замерли в ожидании команды.

– Почему они не стреляют? – забеспокоился Аркадий, которому казалось, что самолеты уже летят чуть ли не над их головами. – Почему молчат? Павел!.. Ты здесь?

– Здесь, – откликнулся запыхавшийся корректор, только что вернувшийся на установку.

– Ты передал им данные? – сурово спросил Иван Филимонович, который также был озадачен задержкой.

– Конечно, передал. Иначе чего бы я бегал, – нахмурился Павел.

– Прожекторы уже выхватили в небе юнкерсы?

– Пока нет.

– Чего они ждут? – стукнул себя кулаком по коленке Никоновиков. – Приглашения, что ли?

– Вероятно, выжидают или ждут наших истребителей, чтобы те отогнали врага. А может, стараются точно определить момент для открытия луча, чтобы дезориентировать противника, – предположил Иван Филимонович. – Паша, поверни рупор на девяносто градусов! Сейчас мы все узнаем.

Неожиданно они услышали команду:

– Луч!

В ту же секунду предрассветное небо пронзили мощные лучи, осветившие немецкие бомбардировщики, которые, подобно полчищам саранчи, уверенно двигались на них, не страшась ни света, ни обстрелов.

Стояла гробовая тишина. Казалось, с обнаружением армады прошла целая вечность и время остановилось. Лишь страшный монотонный гул, стремительно приближавшийся к позициям, говорил о том, что мир все еще жив.

– Почему они не стреляют? – повторил взволнованный Аркадий.

Ни Павел, сосредоточенно наблюдавший за летевшими в свете лучей немецкими крестами, ни Иван Филимонович, пребывавший в растерянности, не могли ответить, почему молчал зенитный дивизион. Внезапно лучи погасли.

– Это еще что такое? – пробормотал корректор, сбитый с толку. – Какого черта они делают?

– Что? Что такое? – забеспокоились незрячие слухачи.

Вместо ответа вновь вспыхнули лучи, и в ночном безмолвии раздались выстрелы зениток. Павел что‑то крикнул, но его голос утонул в оглушительном грохоте взрывов. Частые вспышки разрывов заполнили ночное небо, где то тут, то там вспыхивали подбитые самолеты.

– Что ты говоришь? Повтори! – крикнул стоявший ближе всех к нему Аркадий.

– Нужно в укрытие! Идемте! Сейчас начнется!

И в тот же миг земля содрогнулась от взрывов. Смертоносный груз, который несли под крестами самолеты, градом посыпался на позиции, сопровождаемый залпами дальнобойных орудий. Оглушительный рев моторов и грохот разрывов слились в единую симфонию разрушения, режущую слух и проникающую в самую душу. Солдаты тщетно пытались укрыться в блиндажах от невидимой смерти, обрушивающейся с небес. Земля дрожала под ногами, словно живое существо, корчащееся в агонии. Крик раненых смешивался с треском рушащихся укреплений, создавая картину ада на земле. Но, несмотря на царящий хаос, силы ПВО продолжали сражаться: зенитные расчеты методично выцеливали вражескую авиацию, пытаясь остановить наступление. В голове каждого солдата в эту минуту крутилась лишь одна мысль: «Выстоять во что бы то ни стало! Не дать врагу прорваться!»

И в этой кромешной тьме, среди взрывов и огня рождалась та особая, ни с чем не сравнимая связь, объединившая людей в одно целое.

Павел осторожно вел двух слухачей в блиндаж. Внезапно ослепительная вспышка озарила все вокруг, и взрывная волна сбила мужчин с ног. Первым пришел в себя Иван Филимонович. Почувствовав острую боль в плече, он издал стон.

– Миленький, не двигайся! – раздался голос медсестры. – Я сейчас тебе перебинтую рану и отволоку в санчасть. Потерпи немного!

– Подожди, сестричка, – с трудом понимая, что происходит, ответил контуженный взрывом Скоробогатов. – Со мной были еще два человека… Они живы?

– Миленький, вам нельзя говорить, – проговорила девушка, накладывая ему на голову повязку и стараясь сохранять спокойствие.

– Вы не понимаете, – не унимался слухач. – Один из них, как и я, слепой. В этом хаосе Аркадий не сможет справиться один… И Павел… наш корректор. Мы как раз направлялись в окоп, когда раздался взрыв… Наверное, ему нужна помощь больше, чем мне!.. Помогите мне встать, я обязан их найти!

Медсестра прекратила обматывать голову раненому и, смахнув набежавшую предательскую слезу, тихо произнесла:

– Зачем искать? Они тут… рядышком лежат.

Грохот взрывов и канонады постепенно начал утихать. Несмотря на то что в небе еще виднелись огненные трассы от артиллерийских залпов, вражеская бомбардировка прекратилась. Сквозь дым и гарь пробивались первые лучи рассвета, освещая разрушенные позиции, покореженные установки, раненых и убитых бойцов. Наступал новый день, требующий новых жертв и новых подвигов.

Глава 14

«15 марта 1942 года, 188‑й день блокады… Я долго молчала. Во-первых, не было сил писать, да и чернила достала с большим трудом, а во‑вторых, просто не хотелось. Что можно описывать в этом бескрайнем могильном холоде? Острый голод, пронизывающий все мысли? Или одиночество в пустой, насквозь промерзшей квартире? Может быть, страх? Нет, не стану. Зачем? Если мне суждено было пережить эти страшные месяцы, выходит, я нужна на этой земле для чего-то. Мне суждено было выжить еще и благодаря карточкам моих безвременно ушедших родных, которые не были изъяты работниками паспортного стола, когда я сообщила им о смерти мамы, папы и сестренки. Вот почему я еще жива, хотя и чувствую себя старой как мир.

Меня собирались отправить на Большую землю, пока морозы не отступили, а Ладожское озеро по-прежнему сковано льдом. Но я не могу покинуть родной дом. Что я буду делать в чужом краю, вдали от родных могил, хоть и братских?

Перечитав написанное, я вдруг осознала, что все это время только и делаю, что жалуюсь на судьбу. О чем подумают люди, найдя мой дневник? Стыдно. Очень. Я же комсомолка! С этой минуты буду писать лишь о хорошем.

В воздухе даже и не пахнет весной; на улице опять двадцать три градуса ниже нуля. И хотя мы, ленинградцы, уже привыкли к морозам, но все же как хочется тепла. Стоя в очереди за хлебом, я часто слышу, как люди мечтают понежиться под ласковыми лучами солнца, отогреть свои изможденные голодом и лишениями тела. Как же я понимаю их.

В городе местные власти организовали субботники. На первый пришло мало народу, но сегодня собралась целая армия, по-другому и не скажешь. Невзирая на то что многие из нас едва держались на ногах, мы из последних сил очищали трамвайные пути и улицы от снега и мусора, благо артиллерийские обстрелы к концу дня ослабли.

Вчера поступила последняя сводка: 54‑я армия генерала Федюнинского не прекращает попыток пробиться к Ленинграду с внешней стороны блокадного кольца. Идут ожесточенные бои. Мы все надеемся, что в ближайшее время наши войска смогут прорваться к нам и можно будет забыть ужасы этой страшной блокадной зимы».

Весна пришла в измученный Ленинград только в последних числах апреля. Сначала робко, словно боясь поверить в собственную силу, пробились сквозь серую кору земли первые хрупкие ростки травы. Воздух, пропахший гарью, порохом и сыростью, наполнился тонким ароматом талой земли. Люди, измученные голодом и холодом блокадной зимы, выходили на улицы, словно пробуждаясь от долгого кошмарного сна. На их изможденных лицах проступала робкая надежда, отражение солнечного света, блуждавшего в небе. Они сидели на скамейках, подставляя лица теплым лучам, и молчали, словно боялись спугнуть хрупкое чудо весны. И хотя на улицах были видны следы войны, а голод и лишения не отступили окончательно, тем не менее город оживал, постепенно возвращаясь к жизни.

– Чем планируете заняться, Пётр Петрович? – поинтересовался прихрамывающий мужчина.

Двое мужчин в военной форме и темных очках неторопливо двигались по Невскому проспекту, осторожно постукивая тросточками по мостовой.

– Хочу вернуться на фронт после отпуска, правда, здоровье уже не то. Ночные дежурства на морозе изрядно подточили меня, но я не жалуюсь. Андрей беспокоится обо мне больше, чем я сам, настаивает, чтобы я прошел медкомиссию. Зачем? Я и так догадываюсь о том, что мне скажут: негоден к строевой. Нет, не хочу. Если мой слух еще нужен нашей ПВО, то, стало быть, буду терпеть… А вы? Чем займетесь после госпиталя? Слышал, что вас отправили на скамейку запасных?

– Образно, ничего не скажешь, – засмеялся товарищ Скоробогатов.

– Раньше… до травмы, я очень любил ходить с отцом на футбол. Теперь могу лишь слушать игру по радио и представлять.

– У каждого своя судьба, Пётр Петрович.

– Вы правы, Иван Филимонович, – согласился с ним товарищ Борейков.

Мужчины молча шли по изрытому тротуару, погруженные в свои размышления.

– Так вы не сказали, чем планируете заняться? – прервал затянувшуюся паузу слухач.

– Пока не закончилась война, буду помогать на заводе, а в свободное время организую новый оркестр… Так что, если вас все же комиссуют, буду рад нашей новой встрече.

– Спасибо, Иван Филимонович, и благодарю, что встретили меня сегодня.

– Совершенно не за что. Может, ко мне? Мои соседи уехали еще до блокады, а ключ оставили мне. Поэтому вам будет где остановиться. Соглашайтесь! Поживете, восстановите силы.

– Не хочу показаться невежливым, но позвольте мне отказаться, – смущенно произнес Пётр Петрович. – Мне бы домой… меня ждут. Наверное…

– Но вы даже не знаете, цел ваш дом или нет, – возразил Скоробогатов.

– Тогда самое время узнать.

– Ну, как знаете. В любом случае мои двери открыты для вас всегда, – проговорил бывший слухач, потрепав по плечу товарища. – До встречи!

На сердце Петра Петровича лежал камень. Тщетно силился он отогнать навязчивые предчувствия, но тоскливая тревога, словно тень, росла с каждым шагом. Встретит ли он свой дом уцелевшим? Что сталось с соседями? Пережили ли они лютую зиму? Выдержали? Устояли?

– Простите, – обратился незрячий к донесшимся голосам, – не подскажете, далеко ли до Суворовского проспекта? Город так изменился… потерял привычные ориентиры.

– Вы хотели сказать: Советского?[39] Да вы почти пришли, – услышал он в ответ. – Еще метров пятьдесят, и вы на месте. А какой дом вам нужен? Может, мы поможем?

– Я… там жил когда‑то на этой улице, в доме 40, – смущенно отозвался Пётр Петрович.

– Давайте мы проводим вас, – предложили девушки. – Вам же трудно.

– Нет-нет, – поспешно проговорил мужчина. – Все в порядке. Я сам.

– Но вы же… – замялись девушки.

– Да, я слепой. Но это не имеет значения.

– Простите…

Ускорив шаг, насколько позволяли ему силы и здоровье, Пётр Петрович устремился вперед. Осторожно выбирая путь среди обломков кирпича и сохранившегося кое-где снега, слухач вскоре добрался до своего дома.

– Извините, я правильно пришел? – спросил Борейков у прохожего. – Это Суворовский проспект, дом 40? Я не ошибся?

Сердце сжалось от мучительного ожидания. Он жаждал услышать подтверждение, но в то же время страшился, что дома больше нет.

– Да, все верно, солдатик, – подтвердил хриплый стариковский голос. – Только иди осторожно, еще не расчищено перед подъездом, не споткнись… Ай, да давай руку.

– Нет-нет, я сам.

– Сам-сам, – передразнил незнакомец. – Отставить, рядовой. Перед тобой, между прочим, комвзвода, хоть и в отставке. Отвоевал свое еще во время гражданской войны. Хорошо помню, как сейчас, как брали Владивосток – последний оплот белогвардейцев. А сейчас не нужен – старик, говорят. Ну да, старый. Но опыт-то никуда не делся! Вот тебя же взяли? А у тебя глаз нет. А меня… Эх! Так что отставить разговоры.

– Есть отставить разговоры, – улыбнулся Пётр Петрович, позволяя бывшему вояке взять себя под руку.

Доведя слухача до нужного подъезда, старик остановился.

– Вот мы и на месте… Солдатик, если не секрет, а что ты делаешь на фронте? Или ранение такое, поэтому и ослеп?

– Я давно уже незрячий, – ответил Пётр Петрович.

– Тогда ж…

– Я слушаю небо, отец. Пытаюсь услышать врага раньше, чем он дотянет до города.

– А, вон оно что. Видел я диковинную установку на крыше Государева бастиона Петропавловской крепости. Я еще гадал, что за чудо-юдо такое. Вы оттуда?

– Нет, моя рота под Ленинградом. Я в отпуск приехал на неделю.

– Ясно… Ну удачи, солдатик. Береги себя!

Поднявшись на второй этаж, Борейков коснулся двери и ощутил знакомую шершавость под кончиками пальцев. Сердце на миг замерло. Словно во сне он достал из кармана ключ и, вставив его в замочную скважину, повернул один раз. Дверь со скрипом, словно со вздохом, поддалась. В нос ударил запах, отдающий сыростью и чем-то еще более тяжелым и неприятным, пропитанный горьким привкусом запустения. Из глубины квартиры, откуда‑то из самого ее нутра, донесся тихий тонкий голосок, напевающий грустную незнакомую мелодию. Незрячий толкнул дверь и, войдя внутрь, направился по памяти отыскивать дорогу к своей комнате.

– Кто здесь? – всполошенный голос прорезал тишину.

Послышались легкие шаги, и вдруг… чья‑то рука коснулась его плеча.

– Пётр Петрович… это… ВЫ? Вы – не призрак? Неужели? – дрожащий голос девушки надломился. – Миленький вы мой! Вы живы… живы.

Зина бросилась ему на шею, и рыдания, сдерживаемые в долгие месяцы блокады, вырвались на свободу. Впервые за это время она позволила себе слабость, вновь ощутив себя маленькой, беззащитной девочкой. Он крепко обнял ее хрупкое тело. Незрячий сосед гладил соседку по спутанным волосам, шепча тихие, утешающие слова. Пусть выплачется, пусть слезы смоют горечь и страх, въевшиеся в душу.

Слезы постепенно стихли, и Зина отстранилась, вытирая влажные щеки тыльной стороной ладони.

– Простите, Пётр Петрович, – извинилась она, густо покраснев. – Я, по-моему, намочила вашу гимнастерку.

– Это все пустяки, – отмахнулся сосед. – Высохнет. Вы успокоились, Зина? Может, вам лучше присесть и выпить воды? Давайте я помогу.

– Все в порядке, – заверила она слепого. – Просто я не ожидала увидеть вас живым. Вот и растрогалась.

– Ну хорошо… тогда принимайте подарки.

Он бережно извлек из-за пазухи драгоценный сверток и передал его соседке. Развернув грубую ткань, Зина оцепенела, не веря своим глазам: две банки шпрот, полкило хлеба, мешочек сухарей, маленькая пачка печенья и несколько конфет – все это настоящее пиршество в голодном городе.

– Откуда это? – прошептала она.

– Чем‑то поделились ребята в роте, а конфеты – это товарищ. Его сегодня выписали из госпиталя, я встречал его… Давайте растопим буржуйку и приготовим чай. У меня есть немного заварки. – Пётр Петрович выудил из кармана небольшой мешочек. – Мой корректор дал, когда провожал меня в отпуск. Сказал, что выменял ее на махорку.

– Хорошо, проходите! – Зина посторонилась, приглашая соседа в комнату. – Сейчас я принесу воды, а вы располагайтесь, отдыхайте.

– Так давайте я помогу? Воды, что ли, не налью?

– За ней три квартала идти. У нас уже давно нет воды. Как вы уехали, ударили сильные морозы, и трубы лопнули. Сейчас хоть как‑то можно достать, а вот в феврале…

– Зина, а где Вера Дмитриевна с Таей? Хотел им сюрприз устроить.

Зиночка погрузилась в свои думы. Услышав ее надломленный вздох, товарищ Борейков все понял.

– Когда? – лишь выдавил он из себя.

– Таечка умерла в больнице в середине января. Мы похоронили ее в общей могиле. К сожалению, ни денег, ни еды на гроб не было.

– А Вера Дмитриевна?

– Примерно через две недели после Таи. Мама лежала в этой комнате целый месяц, пока дворник не вынес ее тело. И то пришлось отдать недельный запас сухарей.

– Как же вы выжили?

– Я не выживала, а жила, – в голосе соседки послышалась сталь. – Мамина смерть подействовала на меня угнетающе. Поэтому, уйдя из МПВО, я пошла работать на завод, что на Петровской стороне. Больше не могла оставаться одна в пустой промерзшей квартире, где даже тени казались призраками прошлого. Устроившись на завод, я перешла на казарменное положение. Там, в казарме, среди людей, и смерть не так страшна. Сначала была ученицей токаря, я же ничего не умела и в железе не разбиралась. А теперь сама делаю маленькие эксцентрики. Они, знаете ли, нужны, когда стабилизатор к снаряду приваривают. Работа сложная, кропотливая, требует предельной точности. Но я справляюсь. Как только отпустили холода, стала возвращаться домой. Вот вы и застали меня здесь.

– Мне очень жаль, – тихо проговорил Пётр Петрович.

– Зима забрала очень много людей. Не бомбы, не пожары, а пронизывающий насквозь холод и грызущий изнутри голод стали немыми палачами. Дома сделались ледяными склепами, где дыхание превращалось в пар, оседавший инеем на стенах. Целые семьи угасали в квартирах-могилах. Я видела… знаю.

– Ваша подруга работает с вами? – спросил слухач.

– Она… тоже умерла. Они лежали там… бездыханные на кроватях, когда я пришла после смерти мамы поделиться горем. Я… не могу больше об этом. Простите, слишком больно. Я лучше схожу за водой, и мы вместе поужинаем. Вы же больше не уедете?

– Боюсь, что придется опять покинуть вас, если меня не комиссуют по состоянию здоровья. Но в любом случае я буду приезжать домой теперь чаще.

– Да, пожалуйста, – взмолилась Зиночка. – Вы единственный человек, связывающий меня с прошлым. У меня больше никого не осталось. Вы же не бросите меня?

– Знаете, Зина, у меня тоже, кроме вас, никого нет. Вряд ли мои родители переживут эту кровавую мясорубку войны. Где моя бывшая жена и дочь, что с ними стало? Я не знаю и, наверное, уже никогда не узнаю. Хочется верить, что Полина выросла такой же разумной, доброй и сердечной, как вы. Она всего на год старше вас. Кто знает, куда ее забросило…

Мужчина замолчал, погрузившись в воспоминания. «Как же давно это было, – подумалось ему. – Полинке тогда было всего одиннадцать. Мы сидели с ней на лавочке и читали по очереди книгу “Сорочьи сказки” Алексея Толстого… Да, как же неумолимо летит время».

– Вы скучаете по дочери?

– Да, очень. У нас всегда были такие доверительные отношения… Но это все в прошлом. Не будем больше об этом, ладно?

– Конечно, – ответила Зинаида, глядя на обветренное лицо соседа, изрезанное глубокими морщинами.

– Раз уж мы решили не бередить былые раны, то давайте поговорим о будущем. Вы не против? Я всегда относился с большим уважением к вашей семье, которая так тепло приняла меня, несмотря на… мою физическую неполноценность. Благодаря моим дорогим соседям я научился легче относиться к своей слепоте. Поэтому я был бы счастлив стать вам, Зина, если не отцом, то хотя бы дядей. Опекать и заботиться о вас до тех пор, пока вы не встретите суженого. Что скажете? Примете калеку в свою семью?

Вместо ответа Зина взяла Петра Петровича за руку и крепко сжала ее.

– Я за водой, дядя Петь, а ты пока растопи буржуйку, ладно?

Эпилог

Постановление

от 24 мая 1942 года № ГКО-1805

ОБ ЭВАКУАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ ИЗ Г. ЛЕНИНГРАДА

Принять предложение Военного совета Ленинградского фронта и Ленинградского горисполкома об эвакуации из г. Ленинграда в течение весенне-летнего периода 1942 г. – 300 тысяч человек.

Эвакуацию населения начать с 25 мая 1942 г.[40]

Журнал боевых действий

Верховное командование вермахта

(руководящий штаб вермахта)

1940–1945

Запись от 26 мая 1942 года

Поскольку два с половиной миллиона жителей Ленинграда могли быть эвакуированы за десять недель, фюрер приказал воспрепятствовать всеми средствами этой эвакуации, для того чтобы в Ленинграде не улучшилось продовольственное положение и тем самым не укрепилась обороноспособность. Это помешает также укреплению позиций на других участках фронта благодаря вывозу войск и оборонительным работам. Штабу группы «Север» указывается, чтобы финское командование провело те же мероприятия[41].

Несмотря на все усилия, немецкое командование так и не смогло установить полный контроль над Ладогой. Отчаянные попытки перерезать «Дорогу жизни» с помощью авиации раз за разом разбивались о стальной щит советских истребителей, неукротимую мощь военной флотилии и плотный огонь зенитной артиллерии. Особую роль в этом сражении за жизнь играли слепые слухачи, чьи чуткие уши ловили гул приближающейся смерти.

И все же к началу лета из дюжины слухачей в строю осталось всего двое: защитники города либо пали на посту, сраженные голодом или свинцом, либо были комиссованы, изможденные дистрофией. Среди последних оказался и Пётр Петрович Борейков.

«27 мая 1942 года, 259‑й день блокады, – уверенно вывела Зина. – Снова возобновилась эвакуация жителей города, подлежащих отправке в тыл страны согласно постановлению Ставки. Теперь, когда и я причислена к рабочему классу, меня хотели отправить в далекий Узбекистан. Но я не могу бросить дядю Петю, поэтому остаюсь с ним. Эвакуированных вывозят под аккомпанемент вражеской артиллерии. Вчера трижды объявляли тревогу. Обратным рейсом суда привозят драгоценные грузы для измученных жителей: муку, жиры, лекарства, витамины и семена для огородов, под которые выделили пустыри, стадионы, сады и даже скверы и парки.

Непривычно видеть перекопанный Ленинград: огороды разбиты даже на Исаакиевской площади и возле Марсова поля! У нас тоже появился свой клочок земли на Крестовском острове. Дяде Пете и мне выдали на заводе бесплатные семена свеклы, моркови и лука. Я смогла достать еще картофельную кожуру с глазками, которую мы тоже посадили. Что мы за огородники – увидим осенью, но трудимся не покладая рук.

Военная обстановка тяжелая, идут ожесточенные бои. Злые языки поговаривают, что блокаду в ближайшее время прорвать не удастся, поэтому нельзя лениться: кто знает, что уготовано нам следующей зимой? Впрочем, о ней – ни слова… Меня сейчас больше волнует сохранность урожая (само собой, если он будет). Вчера увидела в магазине брошюры с различными рецептами: овощной суп, запеканки, котлеты, фруктовый кисель, компот, зефир – эти названия звучат эхом из далекого счастливого детства. В них же рассказывалось о заготовке впрок не только корнеплодов и их ботвы, но и дикорастущих трав. Мы с дядей Петей досконально изучили бесценный материал, то и дело предаваясь мечтам о тех временах, когда биточки будут не из лебеды, а из рыбы или овощей, котлеты – не из свекольной ботвы, а из мяса, пюре – не из крапивы и щавеля, а из молодой рассыпчатой картошки…

Дядю Петю комиссовали по здоровью еще в середине апреле. Андрей, его корректор, настоял на медицинском осмотре, после которого главврач написал в военном билете: негоден. Пётр Петрович вернулся домой подавленным. На следующий день молча куда‑то ушел. В городе тогда было очень неспокойно, и я не находила себе места от страха за его жизнь. Когда же он наконец вернулся, то сообщил, что снова устроился на завод для слепых и записался в оркестр к товарищу Скоробогатову. «Не могу сидеть сложа руки, – сказал, – особенно сейчас, когда каждый человек на счету».

Забавный он. Сердце у него доброе и отзывчивое. С его возвращением моя жизнь начала постепенно налаживаться. Мы ходим с ним на семинары по истории, в Театр музыкальной комедии. Сегодня мы бродили по залам Эрмитажа, где экскурсовод, глядя на пустые рамы, рисовал словами картины, описывая их в мельчайших подробностях. А завтра после работы нас ждет зоосад.

Безусловно, культурная жизнь текла и до него, не умолкая ни на миг даже в самые мрачные и суровые времена. Вот только… после смерти родных моя жизнь погрузилась в беспросветную тьму. Пётр Петрович стал самым первым, робким лучом, осветившим выжженное поле моей души. Я не ожидала, что кто‑то сумеет пробиться сквозь броню горя, которую я воздвигла вокруг себя, отгородившись ото всех.

Он не развлекал меня, не говорил банальных слов утешения. Иногда просто молча сидел на стуле на кухне, пока я ела, но чаще рассказывал истории, не спрашивая, хочу ли я слышать их. Дядя Петя просто был рядом и делал то, что нужно было делать, без лишних слов и ненужных вопросов. Его тихая уверенность согревала меня изнутри. Он не пытался заменить мне утрату, но помог научиться жить с ней дальше. Пётр Петрович оказался той маленькой негасимой свечой, которая не дала моей душе окончательно погрузиться во тьму. И за это я благодарна ему до скончания моих дней.

Пусть же у всех обездоленных, лишенных родных и близких, найдется такой ангел-хранитель, бывший апостол блокадного неба, человек, способный разделить последний кусок хлеба, отдать последнюю надежду, согреть замерзшую душу теплом своего сердца».

Теплый ветер играл с молодой листвой, а редкие голоса птиц едва нарушали лесную тишину. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, рисовало на земле причудливые узоры. В этом умиротворении природы казалось немыслимым, что где‑то невдалеке бушует война и погибают люди, что позади измученный, но непокоренный город, населенный народом с несгибаемой волей.

Внезапно по тропинке, идущей вдоль леса, возникла процессия из четырех человек. Двое мужчин в летней униформе, темных очках и с тросточками шли впереди, задавая темп. Следом – солдат с автоматом, настороженно оглядывавшийся по сторонам. Замыкала шествие девушка в выцветшей гимнастерке и юбке цвета хаки, с трикотажным беретом на голове. Она то и дело поглядывала на израненные стволы вековых сосен и солнечные блики, пробивающиеся сквозь листву.

– Пётр Петрович, Иван Филимонович, мы почти пришли, – окликнул товарищей парнишка, нагоняя бывших слухачей. – Теперь направо, и мы на месте. Следуйте за мной! Только осторожно, тут корни… Зинаида, не могли бы вы помочь?

– Конечно, конечно, – беря под руку дядю Петю, отозвалась она.

Наконец извилистая тропинка привела их к небольшой поляне со свежими могилами. Воздух здесь казался тяжелым, а тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и карканьем ворон, давила на плечи.

– Мы пришли… они здесь, – опустив голову, произнес Андрей.

Бывшие слухачи встали как вкопанные. В памяти отчетливо всплыл тот день, когда, стоя на посту, они делились мечтами о будущем.

– Помните, Иван Филимонович, о чем мечтал Павел? Как хотел вернуться в родную деревню и сразу жениться? Он еще и нас звал на свадьбу. А Аркадий тогда оборвал его, сказав, что глупо мечтать, пока идет война.

– Как же не помнить, разумеется, помню. Я еще тогда пообещал ему сыграть на его свадьбе, – молвил Иван Филимонович. – Как забудешь, что он меня собой прикрыл? Такое до смерти помнить буду…

– Надеюсь, что Аркадий Артемьевич сейчас с женой и дочкой, – тихо произнес Андрей.

– Ты веришь в загробную жизнь? – поинтересовался товарищ Скоробогатов.

– Я верю в то, что души, ушедшие не по своей вине, должны обрести покой. А он мог обрести покой только рядом с семьей.

Замолчав, двое незрячих и их корректор погрузились в воспоминания. Тем временем Зина подошла к могилам и, склонившись, прочла:

– Рядовой Аркадий Артемьевич Никоновиков, 1905– 1942… Рядовой Павел Иванович Тарищев, 1920–1942… А сколько еще таких могил было, есть и будет… Треклятая война! Будь прокляты те люди, кто развязал ее!

– Здесь покоятся не просто люди, – глухо произнес Пётр Петрович, украдкой смахивая слезу. – Тут покоится история. И история эта… ох какая горькая…

Да, нам не дано переписать прошлое или изменить его. Но наш священный долг – хранить память о жертвах войны, о беспримерной храбрости, с которой шли в бой наши товарищи, о невыносимой боли и страданиях тех, кто пережил ленинградскую блокаду, голод и стужу, концлагеря, оккупацию, работал на износ в тылу. Мы должны рассказывать об их подвигах своим детям и внукам, передавая им ценности, за которые они боролись: свободу, справедливость, мир. Я обещаю вам: когда кончится война, мы соберем всех наших однополчан, друзей, товарищей и поедем в ту деревню. И дадим в честь Павла такой концерт, что вся округа содрогнется! Павел заслужил это. Мы привезем с собой баяны, скрипки, может, даже и трубу раздобудем. Споем все его любимые песни…

Голос Ивана Филимоновича окончательно сорвался. Не в силах вымолвить больше ни слова, он замолчал. На его лице, испещренном морщинами, застыла глубокая скорбь, отражающая общую боль собравшихся. Они вспоминали родные лица, которые не суждено было увидеть и услышать. Вспоминали последнюю встречу, обрывки разговоров, полных светлых надежд и несбывшихся обещаний, погребенных под обломками непомерных амбиций алчной горстки.

Сейчас принято забывать историю, переписывать ее. Принято предавать забвению тех, кто отдал свои жизни за мирное небо над головой, за право говорить на родном языке, за возможность жить и созидать. Вычеркивать из памяти тех, кто, не щадя себя, стоял насмерть, защищая каждую пядь родной земли, каждый дом, каждую семью.

Эта забывчивость подобна предательству. Предательству памяти, предательству долга перед теми, кто уже не может за себя постоять.

Когда мы забываем героев, вычеркивая историю, мы рискуем повторить кровавые ошибки прошлого.

Помнить – значит воздать дань благодарности. Помнить – значит учиться на примере их мужества и самоотверженности. Помнить – значит строить будущее, достойное величия их подвига.

Примечания

1

…русская свинья! Быстро! (нем.)

2

Не сметь!

3

Герр майор, мы привели пленного.

4

Другие погибли.

5

Можешь идти.

6

Вы недочеловеки.

7

Русские, они идут. Они наступают! Что нам делать?

8

Товарищ.

9

Специальная служба абвера II.

10

Сарыч, или Bussard (нем.) – хищная птица семейства ястребиных, то же, что и обыкновенный канюк.

11

С 31 мая 1941 года уголовная ответственность за совершение преступлений в СССР наступала с четырнадцати лет. Практически каждый из малолетних диверсантов абвера мог быть подвергнут высшей мере наказания, и лишь устное распоряжение Сталина сохранило этим детям жизнь.

12

Кудрист – название места, где произошел расстрел советских солдат.

13

Оберштурмфюрер – звание в СС, соответствует армейскому званию старшего лейтенанта.

14

Унтерштурмфюрер – звание в СС, соответствует армейскому званию младшего лейтенанта.

15

Роттенфюрер – звание рядового состава в СС и штурмовых отрядах.

16

Слава Богу.

17

Документы! (нем.)

18

Ждем ваших приказаний.

19

Смирно.

20

Я позволил тебе говорить?

21

Никак нет.

22

Мой нежный цветочек.

23

Что это такое? (нем.)

24

Русский болван! (нем.)

25

Противная рожа… придурок… подонок… Я приказываю… (нем.)

26

Падшая женщина (нем.).

27

Периодическая смена направления движения.

28

Trial of the Major War Criminals Before the International Military Tribunal. Nuremberg, 14 November 1945 – 1 October 1946 (IMT). Nuremberg, 1947–1949.

29

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 122. Д. 10. Л. 20–21.

30

Полностью документ был опубликован в материалах Нюрнбергского процесса (т. 1, с. 783).

31

Нюрнбергский процесс (т. 1, с. 784).

32

Шилов А. А. – один из основателей архивного дела в СССР. Умер 6 января 1942 года.

33

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 921. Л. 32.

34

В состав входили: шесть зенитных артиллерийских полков среднего калибра, один отдельный зенитный артиллерийский дивизион среднего калибра, один зенитный пулеметный полк, два зенитных прожекторных полка, три полка аэростатов заграждения, один полк ВНОС и отдельный радиобатальон ВНОС.

35

Они пришли, они здесь.

36

Он слепой? Вероятно, вы пошутили надо мной.

37

Это не шутка. Он наш слухач. Он прослушивает небо.

38

Товарищ, дай мне руку,

Чтоб разделить беду.

Шепнул он среди боя:

«Будь счастлив за обоих,

А я один уйду!»

39

В 1918–1943 гг. Суворовский проспект назывался Советским.

40

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 36. Л. 45.

41

KTB/OKW, B. II, Erster Halbband, S. 384.

Content

Марина Линник
12 апостолов блокадного неба

Достоверный художественный документ

Не могу…

«Малютка»

Сибирский колдун

Ценой жизни

Операция «Буссард»

Кудрист

Пропавший без вести

Один против всех

Однофамильцы

Meine zarte Blume

Держись!

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Примечания