Джиджи Рацирахонана

Друг сына

Мгвел звали ее жениха. Так-то к ней и до него сватались, но Этери давно запомнила того невысокого парня. Не был он так уж хорош собой, но улыбался как-то легко, а больше всего запало ей, как сидел и разговаривал он с другими людьми, и подошла к нему — приезжему — старая облезлая псина, и Мгвел положил ей ладонь на голову, тихо погладил, и чужая собака легла спать у его ног.

Этери уехала жить в дом отца Мгвела, что стоял на плече горы, высоко над деревней, сразу под летними пастбищами. Отец Мгвела был пастух, и сам Мгвел был пастух, и сын его должен был быть пастух, но не так все повернулось.

Этери рожала трижды, но выжил только средний, Сандро. Не то, чтобы его баловали, хотя может быть, и баловали. Сандро помогал отцу на пастбище во всем, чем мог. А когда бывал дома, то помогал матери, не глядя, чистая работа или грязная. Но все его тянуло в лес, сначала с ножом, потом выпросил у отца и кое-как починил старый, еще дедовский штуцер. Лес начинался на склоне, противоположном спуску к деревне, и шел ущельем по-над рекой, пока видел глаз, и в ясные осенние дни можно было видеть, как желто-красный язык леса взбирается на гору пятью днями пути к северу, доходя почти до трети ее. Сандро впервые добрался до того края леса, когда ему не было еще и пятнадцати лет.

Когда Сандро было шестнадцать, через деревню проезжала группа военных. Часть из них говорила на том же языке, что Мгвел и Этери, часть — на языке соседнего, более многочисленного, народа, а часть — на языке светлокожих северян, в империю которых входила эта земля.

Сандро бросился к лошадям военных и упросил командира взять его с собой. Военные предложили Сандро показать свое умение обращаться с оружием. Сандро показал примечательную меткость, блестяще ответил на несколько заданных ему вопросов и уехал в чем был, со штуцером через плечо. Просьбу о прощении он передал родителям через священника.

Полтора года спустя священник же передал Мгвелу и Этери письмо, написанное ровным твердым почерком человека, постоянно имеющего дело в пером и бумагой. Сандро писал, что в отряде его ценят, и один из офицеров поощрил его стремление учиться, дал позволение читать свои книги, привлек к работе с документами по отчетности, а по прибытии в горную столицу порекомендовал во время набора группы местных жителей в военную службу империи.

Этери и Мгвел были грамотны, и в их доме даже были две книги, но, конечно, составить и написать ответное письмо доставило им немалого труда.

Со вторым письмом, которое пришло спустя несколько месяцев, сын передал родителям некоторую сумму денег, по его словам, отложенную им при разумной экономии из жалованья. О да, Сандро не только задержался в армии, но уже и получал жалованье. Не так велика была сама сумма, как велик переворот, совершенный новостью в умах соседей Мгвела и Этери: одно дело, когда сын сбежал с чужаками, но совсем другое, когда он живет в городе и служит императору.

Родители достаточно знали своего сына, чтобы не слишком переживать, когда он уехал, и не слишком удивиться, когда он достиг какого-никакого положения. Огорчаться же им было особенно некогда — отцу надо было следить за стадом, мать хлопотала по дому, работала в саду, доила коз и кормила кур. Третье письмо снова пришло с деньгами, и в нем сын предупреждал, чтобы скорых вестей от него не ждали — его направили, вместе с группой других местных из разных народов, в поездку на Север. После войны, совсем недавно прекращенной силами северян, на морском побережье к юго-востоку от деревни Мгвела, начали призывать в общие войска людей из местных народов. Обучать новым, ранее невиданным профессиям типа путевого обходчика или помощника топографа, тоже стали все чаще. Конечно, на имперскую службу не так часто попадали пастухи, но что Сандро парень не промах, вся деревня и так признавала.

Стояла ранняя, но неожиданно холодная осень. Ветер дул с гор, чистый, ледяной, прозрачный, на небе не было ни облачка. Солнце давно спряталось за краем горной кромки на западе, но до темноты было далеко.

Этери неожиданно сама для себя бросила домашнюю работу, отряхнула руки от муки и вышла на крыльцо. Далеко внизу теплились огоньки деревни. Высоко гудел ветер, сухо шуршали друг о друга веточки на сухих деревцах, которые Мгвел притащил с опушки леса, чтобы нарубить на дрова. На востоке, в широком проеме между плечами гор, густела синева и проклевывались звездочки.

Этери смотрела на небо и медленно размышляла о снедавшей ее тревоге. Долго, долго она успокаивала себя тем, что тревожиться, когда единственный сын далеко от дома — это единственный вариант для матери, но нет. Как раз о Сандро она не тревожилась. Будет ли жив, или сложит голову, сын решает свою жизнь сам, и сам себе господин, как стало с тех пор, когда его начали держать ноги. Нет. Что-то не так было с миром — с небом, с горами. Пожалуй, с небом больше, чем с землей, но небо обнимало и вело землю, и когда небо изменяет себе, чем может ответить земля? Ничем. Над горами, над звездами стояла большая неминучая беда, протекая вниз, как ядовитый дождь, медленно отравляя собой каждый родник и каждый камень, собираясь неестественным холодом в долинах. И Этери должна была ей что-то противопоставить. Она стояла долго, приняв уже, что для нее началась война, но взвешивая и выбирая, как именно действовать.

Через пару дней она коротко рассказала о своих планах Мгвелу. Тот, так же коротко, одобрил и дополнил парой мыслей, а сам ушел на верхнее пастбище. Тем временем Этери напекла на несколько дней лепешек и сходила вниз, к соседям, за тележкой. Мгвел вернулся с осликом, который обычно пасся с овцами наверху, помог жене запрячь его, кинул в тележку большой мешок корма для ослика, тыквенную бутылку воды и сумку с едой, две облезлых шкуры, а под них — толстое войлочное одеяло, и поцеловал ее на дорогу. Этери, закутав голову теплым платком поверх обычной косынки, и туго перепоясав длинный кафтан домашнего сукна поверх платья, села на край тележки, и шевельнула вожжами. Путь ее лежал вниз, и вниз, и вниз, и по теплым приморским долинам на юго-запад, к большому портовому городу.

А пока она едет — а ехать ей несколько дней, хотя под горку, да еще и с пустой тележкой, ослик бежит легко — так вот, пока она едет, автор должен извиниться, сугубо заранее, перед читателем, потому что жанр, в котором происходит эта история, вовсе не тот, что себе, наверное, уже представил читатель, и дело разрешится самым нелепым, невозможным и критически нелогичным образом, ну представьте себе ослика с головою рабочего муравья, а всем вокруг нормально, обычное дело, так и история эта, смесь бульдога с носорогом. И, главное, записывать эту историю автору отчаянно не хочется, потому что пятый год, с того дня, как автор присел на черный ноздреватый камень у развилки дорог перед въездом в деревню под домом Мгвела, облако истории висит и клубится и развивается, и выстреливает побегами, листьями, разговорами, образами, а ведь стоит ее перенести на бумагу, и облако истает и исчезнет, как тает и исчезает с первым криком ребенка столп света, незримо сопровождавший беременную женщину. Автору невыносимо даже думать о том, чтобы расстаться с тихим Мгвелом и упрямой Этери, и отчаянным Сандро, и всеми остальными, кто еще не знает, что вот-вот войдут в историю, но увы, пора галлюцинации стать рассказом.

Тем временем Этери добралась до большого города и разыскала в нем рынок. На рынке она купила мешок соли, пару мешков сорочинского пшена, несколько свертков семенной фасоли разных сортов, рулон хорошего тонкого сукна. Она набрала большой короб всякого железного скарба — ножниц для дома и для стрижки овец, иголок швейных и сапожных, ну в общем, всего того, что в деревнях бывает в продаже дай бог чтоб раз в год, с коробейником, да еще за какие деньги. После она отвела тележку и оставила в закрытом дворе у семьи, чья мать родом была из ее родной деревни. К счастью, женские принципы о том, насколько церемонно следует принимать гостей, заметно отличались от мужских — Этери всего лишь выпила чаю с пирожками на кухне у хозяйки, пересыпала в ее тару корзину орехов и отправилась по своим делам. Дел у ней оставалось два, и оба щекотливые.

Сначала Этери пошла на рынок с пустой корзиной и долго, долго толклась там, выбирая все более тихие и невзрачные уголки. Где громче жужжат мухи, где кислее и тяжелее запах, где ниже надвинуты платки на лбы торговок. Один круг, второй. Третий. Потом обошла рынок снаружи, по улицам, и там, где он был обнесен желтой оштукатуренной стеной, где уже не продавали ни поздние тыквы, ни жареные семечки, ни пирожки с неведомо чем, выжаренные в отчаянно наперченном масле, нашла того, кто ей был нужен.

Он сидел на куске старой шкуры, одетый в длинную мужскую рубашку и что-то типа рваной шали — все-таки даже в теплой долине и на солнышке уже было прохладно. Из-под бахромы по низу рубашки торчало голое колено, покрытое густым рыжим пухом. Через все лицо шла желтоватая мокрая язва.

— Держи, — сказала Этери, вытащила из корзины один из хозяйкиных пирожков и протянула мальчишке.

— Храни вас бог, мадам, — отозвался мальчишка, не изменившись в лице. Этери его явно не интересовала. А вот пирожок исчез за пазухой, как удачно!

Этери подошла поближе и прислонилась к стене, не глядя на мальчишку. Тот нахмурился и вывернул шею, глядя на нее снизу вверх.

— Ты сиди, сиди. Я тебе кой-что расскажу, а ты мне сразу не отвечай, подумай, — негромко сказала Этери.

— Ну, я ж говорить не запрещаю, разговаривать — это вроде всем можно, — отозвался мальчишка и шумно глотнул. Пирожок-то был у него за пазухой свежий, пахучий.

Этери посмотрела на него вниз, колеблясь, не дать ли еще один, но решила переждать.

— Скоро зима, — сказала она, — скоро совсем холодно станет. Люди говорят, что где-то за базаром, в помойке, живут воришки всякие, побирушки. Кто-то семьями, а кто-то сироты. Ты поди знаешь, да мне не скажешь, а я тебя ни о чем и не спрашиваю.

Она постояла, глядя на едущий шагом экипаж.

— Ребята на улице бывают кто постарше, вот как ты, уже считай самостоятельные. А бывают маленькие или слабенькие, — мальчишка дернулся и отполз подальше, — им зима… Им зима страшна будет. Не все переживут.

Она вздохнула, вытащила второй пирожок и кинула мальчишке в руки.

— Этот съешь сам, у тебя брюхо урчит так, что я сама себя не слышу…

Пирожок исчез мгновенно, в два укуса.

— Так вот. Я с гор сама. Далеко отсюда, четыре дня идти, ноги бить. Сын у меня вырос, уехал. Место за столом пустует, ложка без дела лежит. Если есть у тебя на примете кто-то, кому важнее других домой, в тепло пойти, отведи меня, я заберу.

— Драться будешь? — глухо спросил мальчишка.

— Сына не била и того не буду, — удивилась Этери.

— А увечного возьмешь?

— Возьму, — пожала она плечами, — лечить муж у меня немного умеет, глядишь и поправим.

— А как понесешь, на руках?

— Тележка у меня, — ответила Этери.

— Пойдем, — сказал мальчишка и встал, оказавшись почти с нее ростом.

Вдоль стены они дошли до каких-то завалившихся сараев, по крышам бродили козы, из ям, заваленных обломками гнилья, несло пропастиной. Вроде бы только что был нарядный и даже почти чистый город, а глянь, два поворота и вот. Мальчишка равнодушно раздвигал руками высокую крапиву, Этери осторожно перепрыгивала петли ежевики, чтобы не зацепиться юбкой.

— Тут жди, — сказал мальчишка и исчез в темной дыре, прикрытой сверху грудой досок.

Этери стояла молча, прислушиваясь. Остаток денег висел у нее под юбками, разложенный в два разных кошеля, а пустой кошелек с парой монеток болтался на виду на поясе. Кто знает, кто знает…

Груда зашевелилась, но из нее появился не рыжий, а маленькая черноглазая кудлатая девчушка — лет от силы трех. Может, и постарше — пригляделась Этери, — но маленькая и тощенькая, коленки распухшие торчат из-под рубашки.

— Это ты Матьку забираешь?

— Наверное, да, — медленно сказала Этери, — но не знаю еще.

— Не забереооошь, — уверенно процедила малявка, — Матька убогий. Меня забери.

— Давай, и тебя заберу, — согласилась Этери.

Девчонка попятилась.

— Врешь.

— Да мне зачем, — Этери пожала плечами, — а Матька-то тяжелый?

— Не, он малой. Меньше меня.

— Вот хорошо, до тележки на руках донесу.

— А я дойду! — заволновалась малявка.

— А и дойди, — согласилась Этери, — будет мне и сын и дочка разом, хорошо.

Девочка подбежала поближе, заглядывая Этери в лицо.

— Так ты мамка? Мамка будешь? По правде мамка?

— Ну, я постараюсь, — ответила Этери, девчонка вдруг схватила ее за край кафтана двумя руками, и в этот момент из дыры выбрался рыжий с действительно маленьким беленьким человечком на руках.

«Вот этому точно не больше двух», — подумала Этери, когда рыжий подошел ближе.

— Мири, иди отсюда, — цыкнул он на девчонку.

— Не уйду.

— Я и двоих возьму, не поломаюсь, — мирно сказала Этери и протянула руки. Малыш отпрянул в ужасе и схватился рыжему за шею.

— Мати, Мати, иди, — сдавленно сказал рыжий.

— Погоди, твой братик, что ли?

Рыжий шмыгнул носом.

— Его он, — твердо сообщила малявка.

— Ну ты чего, он же без тебя не пойдет. Поедешь тоже ко мне? Я понимаю, тебе не больно-то надо, но он же тосковать по тебе будет?

— А я-то тебе зачем? — мрачно спросил рыжий.

— Ну, у тебя же руки-ноги на месте, ты свою еду поди и отработаешь, и ему еще поможешь, чего там.

— А я? А Эйци? — задергала ее за подол малявка.

— Уйди, Мири, — рявкнул рыжий.

— Ну чего ты ее гонишь-то? — сердито спросила Этери.

— Эйци ее отлупит.

— Эйци тоже пойдет! — крикнула малявка.

— А ты возьмешь, что ль, четверых? — рыжий твердо посмотрел Этери в глаза.

— Четверых? — хмыкнула Этери. — А каков хоть ваш Эйци?

— Я Эйци, — сказала девчонка лет двенадцати, выходя у Этери из-за спины. — Мири, ты зачем вылезла? Вано, кого ты вообще сюда привел?

У Эйци был длинный нос, а лицо, которое, когда-то, наверное, было просто смуглым, из-за страшной бледности казалось оливково-зеленым.

— Я хочу забрать вас домой, — медленно повторила Этери, — у меня дома есть место. Я живу далеко, в горах.

— Мы никуда с тобой не пойдем!

— Тебе это не нужно, — согласилась Этери, — а Мири? Не забывай, скоро зима.

— Зачем мы тебе?

— Как зачем? — все тем же ровным голосом отвечала Этери. — Пасти овец, коз доить, дрова рубить, печь топить, песни петь.

В лице Эйци что-то изменилось, и Этери с облегчением поняла — пойдет. Девочка вытащила из рукава рубашки пригоршню слив и ссыпала в руки Мири.

— Батрачить, значит. Ну, если с едой не будешь жадничать, то можно и побатрачить.

— Добро, — кивнула Этери, повернулась и пошла назад, к дороге. Мири держалась за ее кафтан, как клещ, и Этери знала, что Эйци не отстанет от Мири, а Эван никуда не свернет от надежды вылечить Матю.

Тут Этери пришлось менять все планы. С таким табором во двор к родне лучше было не соваться. Этери взяла с собой одну Эйци и сходила с ней за тележкой. Малышей усадили на свернутую шкуру — Этери разглядела, как бессильно болтаются Матины ноги и порадовалась, что вовремя додумалась ехать в город.

— Так, ребята, — сказала она, беря ослика за поводья, — нам еще надо найти оружейный магазин Ниядова. Знаете, где?

Они знали.

Ниядов, толстячок с лоснящимися щеками и густыми черными усами, отлично помнил Мгвела, который купил у него ружье семь лет назад, и каждый год приезжал за новыми патронами. У него было еще — и еще! того, что ваш уважаемый муж заказывал в прошлый раз, а вот еще он приценивался вот к этому, но тогда у него не хватило с собой денег…

Этери оставила у Ниядова почти все деньги, что у нее оставались, и тщательно спрятала две коробки и свертки в промасленной бумаге под мешки с едой, на самое дно тележки. Ближе к выезду из города она накупила лепешек — путь неблизкий, а ночевать придется у костра, кто пустит в гостиницу такую банду оборванцев?

Облака опускались на дорогу и проходили мимо, а они шли все вверх, и вверх, и вверх по петляющим ухабистым дорогам. Матя, к тайному облегчению Этери, умел проситься, и старший брат привычно отходил с ним в сторонку, а потом легко догонял ковыляющего ослика. «Могло быть и хуже, — думала она, — бывает, что страдают не только ножки, но и выше. А так, может быть, просто отъестся да и оживет. Может быть».

По краю дороги, сначала широкой, потом ставшей все уже, все вверх и вверх ехали они, и Этери думала уже о том, в каком из старых сундуков лежит детская одежда Сандро, и что из нее подойдет детям, а что придется переделать на скорую руку, чтобы детям было в чем ходить, пока она не сошьет им хорошую одежду по меркам, когда Эван вдруг резко толкнул ее, дернул поводья к обочине дороги, толкнул Эйци в повозку, а сам выбежал вперед, весь скривился, скукожился и протянул ладони ковшиком. Тут уже Этери услышала топот копыт. Она придержала испуганного ослика и молча стояла, пытаясь разобраться, что делают дети. Эйци тем временем рывком выдернула из-под малышей старую шкуру и кинула ее на вещи в возке. Матя ушибся и захныкал, Эйци цыкнула.

Из-за поворота выехали всадники на высоких, гладких лошадях и проехали мимо, не замедлив рыси. Последний придержал лошадь, внимательно осмотрелся, брезгливо скривился, глядя на попрошайку, поиграл плеткой, но ударил лошадь пятками по бокам и ускакал.

Эйци соскочила с тележки, Мири за ней. Ваня кинулся к брату и взял его на руки.

— Не плачь, не плачь, все хорошо.

— Вано, может, нам тоже такие пузыри на лицах налепить? — деловито спросила Эйци.

— Я где тебе здесь яйцо возьму? — с досадой сказал старший мальчик.

— Яйцо купить не сложно, — с любопытством сказала Этери, — да зачем?

— Добра у тебя много, вот зачем, — ответил Эван, — а у паршивых в возке копаться охотников все ж поменьше будет.

Этери хотела возразить, что на этой дороге давно не слыхали про разбойников, но вспомнила внимательное лицо последнего всадника и прикусила язык. Дети кое в чем были опытнее ее.

— Завтра к вечеру уже доберемся, я думаю, до дома, — сказала она.

Холодало. Последнюю ночь Этери почти не спала, грелась у костра. Из всего, что было теплого — шкуры, одеяло — она сделала гнездо для детей, малыши в середке, старшие по краям, а ей пришлось кутаться в кафтан и подкидывать хворост в огонь. И все равно Матя кашлял во сне. Как же она сразу не догадалась, что он не чувствует холода ногами? Ох, скорее бы домой.

Мгвела она разглядела издалека — фигурку на пороге. Дым шел из обеих труб, он не только готовил что-то в доме, он протопил в пристройке, они вымоются горячей водой… Этери чуть не стукнула себя по лбу.

— Эйци! — окликнула она. — Подойди-ка, поговорить надо.

Та нахмурилась.

— Что?

— Сейчас поедим, и я сразу буду вас мыть. Мальчишкам отец головы обреет, вместе со всем тем, что у них в волосах, и Мири тоже надо обрить. Походит в косынке, ничего. Ты большая уже, подумай. Можно, конечно, обмазать голову керосином, но это повторять придется каждые три дня, долго, и ходить так, обмотанной. А можно тоже сбрить, походишь в платке тоже, все равно холодно уже, а к весне новые волосы вырастут.

— А что ты от меня-то хочешь? — угрюмо спросила Эйци.

— Как что? Волосы твои, тебе решать.

Эйци поскребла в голове, щелкнула там что-то ногтями, скривилась.

— Сбрей, — сказала она, — и сожги!

Им оставалось подняться на последний пригорок, ослик уже почуял, что близко дом, где его распрягут и покормят, и тянул со всех сил, но сил тех оставалось уже мало, тележку приходилось подталкивать. Мгвел сбежал им навстречу, с силой обнял жену, потащил телегу вверх за второй бок, и вот они все уже во дворе, куры бросились во все стороны.

Тележка остановилась, Мири спрыгнула и с хозяйским видом озирала все вокруг, а Матя на руках у Эвана вдруг встрепенулся и заерзал.

— Фати? Фати? — запищал он и потянулся к Мгвелу.

Мгвел подошел поближе, мальчик заверещал еще громче, Эван насупился и передал.

Матя обнял Мгвела за шею и рыдал, Этери и девочки с недоумением смотрели на них.

— Борода белая, — неохотно объяснил Эван, — с отцом спутал.

— А я огорчался, что она побелела! — радостно сказал Мгвел. — Пойдемте, дети, сначала поедим, потом мыться.

— Вано, останься, поможешь мне тележку разобрать, — сказала Этери. Он тревожно посмотрел вслед Мгвелу, который понес малыша в дом, и с неохотой пошел за ней. Этери привязала ослика под навесом, вытащила промасленные свертки из-под мешков, кивнула на рулон ткани — возьми это сначала… Они занесли вещи в дом и сложили на длинный рабочий стол вдоль стены, вернулись, и Этери стала распрягать ослика, а мальчик — носить остальные покупки. Вскоре появился Мгвел, который молча подхватил самый тяжелый мешок.

— А малыши? — спросила Этери.

— Старшая смотрит. Веди среднего есть, я унесу, что тут осталось.

Этери чуть не выронила ведро с водой, которое несла ослику. «Среднего». Ну да, Сандро теперь старший. Матя младший. Всё верно.

Матя, поев, задремал. Этери быстро похлебала куриного супа, поднялась наверх, набрала в сундуке чистой одежды и повела девочек мыться в пристройку.

Эйци сама собрала с каменного пола и тщательно побросала в печку все свои и Мирины волосы, проследила, чтобы ни один волосок не свалился мимо.

— Вырастут к весне новые, чистые, волнистые, — утешила Этери огорченную Мири и повязала ей белый платок с вышивкой по краю. Вообще-то это был подбор для свадебной подушки, шитый еще бабушкой Мгвела, но Мири платок понравился.

Детская рубашка Сандро ей пришлась, как платье, а вот Эйци в женской рубашке путалась, даже подпоясавшись. Ничего, за ночь укорочу…

Она отвела девочек наверх, в ту комнату, где в ее молодости спали младшие сестры Мгвела, постелила Эвану на кровати Сандро, отнесла в пристройку чистую одежду для мальчиков, сходила закрыла кур, подоила коз, тут муж напомнил ей самой помыться, пока вода не остыла, и она только порадовалась про себя, что стирать после такой большой помывки, считай, и нечего — только что матину рубашонку имело смысл прокипятить и оставить, да может быть, Эйцину юбку еще как-то можно зашить, остальное годилось только на тряпки, а с тем, сколько в этих тряпках ползало насекомых — дешевле сжечь.

С утра жизнь, как будто покачнувшись было на одном колесе, выровнялась в колее и ровно покатилась дальше.

Мгвел быстро засобирался наверх — там уже больше недели собаки сторожили стадо одни, без присмотра. Эван взял кусок лепешки и веревку и ушел вниз, к опушке леса, за хворостом. Эйци и Мири собрали в корзину орехи, нападавшие с большого дерева, и кололи их двумя камнями возле крыльца, а наколотое ссыпали в миску. Этери перетряхивала одежду — что определить детям, завела тесто, резала и раскладывала сушить в печи поздние груши и разговаривала с Матей. Мальчик лепетал в ответ. После обеда он уснул, и Этери побежала в огород, там еще было невпроворот работы.

Через три дня вернулся Мгвел и ахнул — Эван натаскал от опушки не то что хвороста, а несколько здоровых лесин, укатил на дальний, спускавшийся в сторону леса, край огорода несколько тяжелых камней, а девочки аккуратно сняли с обеих груш все оставшиеся плоды и нарезали их для сушки.

— У вас тут как все затанцевало, — одобрительно сказал он и достал из своего мешка кожаные сапожки с затяжками для Мири и вязаные из грубой шерсти чулки на Матэ. Еще он принес сыра и хорошо выделанную для обуви шкуру из своих верхних запасов. Прямо в доме он обмерил старшим ребятам ноги и сделал им простые чувяки с кожаными завязками. Долго прикидывал что-то в проходе из кухни в комнату Сандро, примерял так и сяк старый, сломанный хомут, который долго ждал своего часа под крышей навеса, и наутро ушел снова к овцам, захватив с собой часть привезенного женой из города инвентаря.

Испортилась погода, лег тяжелый липкий туман. Эван упрямо ходил к невидимому от дома лесу за дровами по протоптанной за несколько дней дорожке. Младшие прятались под кроватью и играли тряпочным мячиком. Эйци лущила фасоль, а Этери торопливо кроила ей теплое платье из привезенного сукна. До зимы оставалось всего ничего.

Потом Мгвел привел сверху овец. Под зимний солнцеворот лег снег. Мгвел из куска овечьей шкуры, веревок и двух половинок хомута сделал для Мати прыгунки: растянул и закрепил две веревки между балками, на них поперек, как качели, укрепил деревянный обод с мягким сиденьем мехом внутрь. Вдвоем с Эваном они долго примеряли высоту обода, чтобы под весом малыша прыгунки позволяли ему слегка доставать ножками пола. Мати сначала сидел неохотно, но девочки его покачивали (сильно качать Этери запретила), а Мгвел привязал к передней стороне обода несколько коротких шнурков с медными бубенчиками.

Прошла зима. Писем от Сандро больше не было. Эван вырос из всей одежды, и Этери пришлось обшивать его заново. Шрам у него на щеке хотя и перестал гнить очень быстро, но не затянулся дочиста, остался красный рубец. Эйци чуть подросла, но ничуть не поправилась и оставалась все такой же бледной, и волосы отрастали у нее куда хуже, чем у Мири. Та выучила несколько букв и часто называла Этери мамой, за что втихомолку получала от сестры подзатыльники. Мати научился легонько раскачиваться сам, толкаясь ногами в вязаных носках от пола. Мгвел сходил в деревню и сменял барана на два мешка кукурузной муки, белой оставалось меньше половины мешка.

Растаял снег. Этери замочила для посадки семенную фасоль. Эван ушел с Мгвелом наверх, помогать с окотом. Этери очередной раз поймала Эйци на том, что та щиплет сестру и поняла — с этим надо что-то делать.

— Как звали вашу маму? — спросила она, раскладывая девочкам кашу по мискам.

— Тамар, — хмуро ответила Эйци.

Этери всего лишь хотела предложить девочкам различать «маму» от «мамы Этери», но тут чуть не уронила половник.

— А у вас имена отцовского народа?

— Отцовских, — сердито сказала Эйци.

— Вот как, — ответила Этери и задумалась, — подожди, но тем проще.

— Что тем проще?

— Завтра надо сходить в деревню, вот что.

Следующий день оказался будний, в церкви было пусто. Этери с Матей на руках вошла, перекрестилась. Девочки пугливо вошли за ней и прижались поближе: церковь была старая, темная.

— Идем. Сюда, — сказала Этери, зажгла от лампадки худенькую восковую свечку, подошла поближе к немногим иконам.

— Я боюсь, — сказала Мири.

— Ну что ты. Смотри, — Этери поднесла свечу так, чтобы осветить икону, — читайте.

— Ты… А… — прочитала Эйци, — Мы…

— Та. Мыар… Тамар? — спросила Мири.

— Тамар.

— Она теперь тут?

— Ну, что ты. Не сама. Но что ты ей скажешь, она услышит. Это… как окошечко.

— А как она ответит? — деловито уточнила Мири.

— Ну, я обычно закрываю глаза и слушаю, когда хочу, чтобы мне мама что-то сказала, — ответила Этери.

— У тебя нет мамы, ты старая.

— Конечно нет, она умерла. Давно. Я тоже по ней скучаю.

— Ты была маленькой? — быстро спросила Эйци.

— Нет, уже взрослой. Но какая разница?

Эйци перевела взгляд на икону:

— И что мы теперь скажем?

— Давай сначала я скажу, хорошо?

Девочки молчали и смотрели на нее.

— Сестра Тамар, не волнуйся больше сильно о своих девочках, — сказала Этери обычным тоном, — они больше не одни, у них есть дом и трое братьев. Я подстригла им волосы, но они обе уже обрастают обратно. Эйци плохо кушает, а Мири иногда балуется, когда надо помогать, но на самом деле они прекрасные девочки и ты можешь ими гордиться.

— Что она отвечает? — прошептала Мири.

— А ты не слышишь? — удивилась Этери.

Мири изо всех сил зажмурилась.

— Спасибо, сестра Этери, — пробормотала Эйци и выбежала из церкви.

Этери поставила свечку в подсвечник, взяла Мири за руку и пошла наружу.

По дороге ей встретился священник. Он не упустил случая спросить, крещены ли дети — Этери уверенно отвечала, что да, все четверо. Священник благословил Матю и обещал в ближайшее воскресенье помолиться о выздоровлении болящего Матэ, Этери велела Мири поклониться ему, и они пошли домой.

Выходя из деревни, высоко над собой Этери видела маленькую фигурку, бегущую к дому. Тут ее догнала кума Кето и вручила поношенное платье на девочку-подростка.

— У меня одни мальчишки остались, а тебе пригодится.

Этери потолковала с кумой, посадила Матю на травку, сложила платье пополам и накинула Мири на плечи.

— Донеси ты, голубка, я боюсь уронить.

Мири несла платье, Этери — мальчика, так они пришли домой. Эйци спустилась сверху, когда уже совсем стемнело, попросила молока и тихо ковыряла ложкой остывшую кашу.

— А обязательно свечку зажигать? — спросила она у Этери, допив всю чашку.

— Даже и в церковь идти необязательно, и даже зажмуриваться необязательно, — ответила Этери, — просто притихнуть надо и послушать, и услышишь.

— Угу, — сказала Эйци и ушла за хворостом к поленнице.

Был июнь, и Этери работала в огороде, пасынковала помидоры. Матя сидел в тенечке на одеяле, играл травинками и камушками, которые ему приносила Мири. Эйци ушла вниз, к лесу, набрать шелковицы. Этери даже сама не поняла, зачем распрямилась и стала оглядываться — не то, чтобы что-то услышала, дернула тревога холодом.

Из большой цистерны, в которую стекала с крыши дождевая вода для полива, что-то торчало. И дергалось.

Ножки.

Подхватив юбку, чтобы не споткнуться, Этери опрометью кинулась к цистерне, схватила Мирины ноги и выдернула девочку из воды. Та висела, как тряпочка. Этери отчаянно затрясла ее, как мешок с мукой, изо рта Мири полилась вода. Этери перехватила ее под живот, тряхнула еще, еще, вода все лилась, сколько в ней воды, сколько воды, стучала по спине, вроде все? Перевернула, лицо белое, глаза закрыты.

Этери сжала девочке нос, изо всех сил вдохнула и выдула весь воздух в рот Мири, повернула ее лицом вниз — опять потекла вода. Снова вдула воздух. Сиплый выдох. Сиплый — Боже, Боже! — вдох. Еще вдох.

Личико скривилось, перестав пугающе напоминать ангельское. Мири закашляла. Этери постучала ей по спине, снова повернула лицом вниз, Мири выкашляла еще воду и слабо заныла.

— Всё, всё, голубка, всё уже, милая, — тихо сказала Этери, едва разжимая сведенные ужасом зубы, — уже всё. Дыши, моя птичка.

Постепенно дыхание девочки выровнялось, но силы к ней не вернулись, она стала засыпать прямо на руках Этери.

— Не спи пока, нельзя, — твердо сказала та, — пока нельзя спать, дыши поглубже и смотри на меня… Пойдем-ка к Мате сядем…

Она тормошила девочку, требовала, чтобы та смотрела на нее и малыша, следила за дыханием. Матя подполз поближе, спрашивал о чем-то, Этери не слышала.

Вдруг рядом оказалась Эйци.

— Что случилось?

Этери вдруг поняла, что не может говорить.

— Что случилось? — повторила девочка.

— Я утонула, — пробормотала Мири, — а мама меня побила…

— Утонула?

— В цистерну головой упала, — с трудом сказала Этери.

— Там же глубины по колено?

— А ноги за край зацепились…

— Побила? — вдруг сообразила Эйци.

— По спине же, — с облегчением ответила Этери, — воду вытряхивала я из нее… Возьми-ка ее, подержи.

Девочка взяла сестру на ручки, а Этери уткнулась головой в колени и зарыдала.

Она плакала долго, хоть дети и пытались утешить ее, и несколько дней подряд по лицу ее текла вода, чем бы она ни занималась. Этери казалось, что эта вода — та, что вытекала у Мири из горла, остатки, просто почему-то застряли эти последние капли не в девочке, а в ней самой. Она слышала шепот и резко оборачивалась, боясь увидеть двоих умерших детей, словно они вдруг оказались снова очень очень близко. Голоса их были неразличимы, но смысл, смысл она понимала до последней крупинки. То, что могла сделать она сама — она делает правильно. Все остальное зависит от Сандро, а на Сандро можно положиться. Может быть, спасения и нет, но наше дело сопротивляться, сынок. Удачи тебе, милый, мы со своей стороны держимся. Удачи.

Этери слила всю воду из цистерны, сказав детям, что огороду не будет от такой напуганной воды добра. Несколько дней им пришлось таскать воду для полива из речки, отстаивать ее, чтобы согрелась, в бочке. Сил на весь огород не хватало, и ботва начала там и сям вянуть. На девятый день прошел большой дождь и цистерна наполнилась до середины. Этери вылетела из дома на истошный крик и увидела, как Эйци гоняется за сестрой по огороду. Оказалось, Мири снова залезла в цистерну, встала на руки — ей было чуть выше локтя, и тренировалась подтягивать ноги в воду и переворачиваться, задержав дыхание. Этери кое-как поймала старшую девочку и обняла ее. Теперь настал черед Эйци выть от пережитого ужаса. Мири убежала за забор и выкрикивала оттуда оправдания.

— Ты не должна была делать этого одна, — твердо осудила ее Этери, — в тот раз ты просто поскользнулась, а сейчас знала, что это опасно. Ты нас напугала. Нам очень обидно.

— А если Эйци будет смотреть? — немедленно предложила бессовестная Мири.

— Если будет смотреть Эйци или Вано, то пожалуйста, сколько хочешь макайся в воду головой.

— Не разрешай ей, — захныкала Эйци.

— Пусть учится. Лучше уметь, чем не уметь.

Хотя нрав Мири не изменился, она, конечно, не сразу оклемалась. Спотыкалась на ровном месте, роняла вещи. Несколько раз ночью описалась в кровать, хорошо, что лето, не трудно заполоскать, быстро сохнет.

Этери развешивала белье на веревке, протянутой между банной пристройкой и навесом, когда увидела, что в деревню приехали всадники. Трое в серых чекменях и мохнатых шапках из бараньей шкуры, а остальные — она присмотрелась — северяне, в синих мундирах. Двое в фуражках, на четверых аккуратные каракулевые шапки. Один из офицеров спешился, бросил поводья казаку и пошел в сторону ее дома.

Она стояла и ждала возле крыльца, глядела, как он медленно ползет по тропинке все вверх и вверх, превращается из крошечной козявки на зеленом склоне в худого, очень высокого человека с маленькими светлыми усиками на загорелом лице.

Дети издалека увидели, что она стоит неподвижно и смотрит в сторону деревни. Бегом прибежали от опушки, все перемазанные ягодным соком, встали рядом с ней. Из дома ловко выполз на четвереньках Матя, поднялся по косяку на ноги, закачался, она подскочила, взяла его на руки.

Офицер подошел совсем близко, улыбнулся, показав пустые руки.

— Вы мать Сандро Хинтбы? — спросил он спокойно.

— Я, — ответила Этери.

— Отец его дома?

— Нет, на верхнем пастбище.

— Если послать за ним сейчас, когда он сможет подойти?

— Завтра утром.

— Я приду завтра в полдень, поговорю с вами обоими. Новость моя не горе, но не из простых, — медленно сказал офицер. Говоря, он мазнул взглядом по Вано и Эйци, отметил спрятавшуюся за сестрой Мири, прищурился на Матю, кивнул Этери — как будто едва-едва поклонился, повернулся и ушел.

— Беги за отцом, — сказала Этери Эвану, — возьми жупан с собой, наверху ночевать будешь, там холодно.

Ваня кивнул и убежал в дом.

— Лепешек ему дайте, — спохватившись, сказала она девочкам, — у отца, поди, мука кончилась там.

Те тоже исчезли в доме, зашумели, споря с Эваном о том, что и куда ему сложить, А Этери стояла и смотрела, как офицер неторопливо спускается к деревне. Его спутники уже скрылись за густой кроной ореховых деревьев в центре деревни, и она видела дымок, который пробился сквозь листву — отряд расположился и готовил еду. Деревенские тянулись с огородов — прополка подождет, отряд из города приходит не всякий год.

Мгвел и Эван пришли с верхнего пастбища за час до полудня, принесли сыр и завернутые в свежую шкуру куски баранины. Этери застелила стол праздничной скатертью: добрые ли, недобрые ли вести приехали с севера, а гостя надо уважить.

— Идет! — крикнула Эйци. Этери вытерла руки полотенцем и с силой потерла лицо. Что же такое ты там натворил, Сандро?

Гость подошел к крыльцу, вежливо поздоровался, принял приглашение Мгвела и сел за стол. Сказал, что сначала дело, потом угощение, и вытащил из-за пазухи бумаги, разложил их на столе, покачал головой, вздохнул.

— Меня зовут Михаил Николаевич Тендряков. Я тот человек, который отвечает во всем вашем районе за то, чтобы народы жили мирно, чтобы толковые юноши работали на нашей службе, получали почет и достаток, ну а те, кто не хочет сотрудничать — по крайней мере не приносили вреда. Именно я принял в свою экспедицию вашего сына. Я знал, что он единственный сын и обычно мы не берем таких в службу, но…

Он помялся, явно подбирая слова.

— Но Сандро из тех, кто или продвигается на службе, или становится главой разбойников, — закончил он твердо, — и не взять его было нельзя.

Мгвел кивнул согласно.

— Пока он был у меня под рукой, он выучил два языка и научился вести документацию. Я рекомендовал его в офицерское училище на казенный счет. К тому же, после некоторых общих операций, Сандро помог мне сохранить для казны довольно большие деньги и нашему отряду полагались за это выплаты. Я планировал назначить его начальником одного из местных гарнизонов, но с меня затребовали отослать в столицу… Нет, не на побережье… На север, в столицу империи… Отослать взвод достойных воинов, представляющих население региона. Я назначил Сандро помощником командира отряда. Предполагалось, что из столицы их вернут через несколько месяцев. Однако неделю назад отряд вернулся без вашего сына и мне передали, — он легонько ударил рукой по одной из гербовых бумаг на столе, — передали вот это письмо. Я не снимаю с себя ответственности за то, что ваш сын был отправлен на север. Но, к сожалению, я не могу толком объяснить, что именно там произошло.

— Но он жив? — не выдержала Этери.

— То-то и оно, — сокрушенно ответил Тендряков, — что это неочевидно. Я бы предпочел вообще не ехать к вам с такими невнятными вестями, если бы этого не потребовали от меня прямым указанием. Позвольте, я прочитаю… Итак… сим предписывается… Найти родителей Сандро Хинтба, проживающих в селении таком-то княжества такого-то… Известить их о том, что сын их проявил великое мужество в предстоянии за честь империи и в рамках дипломатической миссии проследовал — нет, но какого черта! — Он поднял голову, совершенно больными глазами посмотрел на Мгвела. — Извините, но это какая-то невероятная бумага, я бы ее просто выкинул как бред, не привези ее мне сам генерал Адронов, своими руками… — итак, в рамках дипломатической миссии проследовал с четырьмя уроженцами империи по запросу недостаточно достоверно исследованной стороны, переговоры с которой силами опытнейших представителей императорского дипломатического корпуса все еще продолжаются. Поскольку нет ни малейшей возможности составить предположение, когда возможно возвращение Сандро Хинтбы, равно как и его спутников, предписывается: родителям его выписать пожизненный ежегодный денежный пенсион в размере… А в случае если они, как не имеющие других детей, ослабнут телесно, назначить им присмотр за казенный счет… Насчет других детей, похоже, вы сами вопрос решили, ребята ведь все приемные, я вижу?

— Да, две сестры и два брата, — ответил Мгвел, — то есть Сандро отправлен вашим начальством вы сами не знаете куда?

— Именно, — короткая улыбка блеснула на лице Тендрякова, — отправлен не знаю куда. При том… Скажу так: при известии о его смерти — а военная служба есть военная служба — пенсион был бы назначен тоже. Но сумма, уверяю вас, была бы значительно меньше, и от меня бы не требовали передать сообщение самолично. Так что… Подождите-ка, — он откинулся и внимательно осмотрел ребят, — две сестры-то у вас, кажется, сестры. А два брата не братья вовсе. Совсем.

— Но, — недоуменно протянула Этери.

— Как вы их зовете?

— Эван и Матэ…

— Ну, Эван ваш явно не Эван, а Иван… Парень, — серьезно сказал Тендряков нахмурившемуся Ване, — парень, посмотри на меня?

— Они братья, — твердо сказал Мгвел, — даже если не по крови. Старший заботился о младшем, как мог, пока не нашел нас.

— Да не в этом дело. У маленького, может быть, родня живая есть.

Эван молча помотал головой.

— Да они ж оба на одно лицо, — сердито сказала Этери и пересела к Эвану поближе.

— Это для вас они на одно лицо… Для наших, кто не присмотрелся, вы, горцы, все тоже как один — черные да носатые. Парень, ты можешь рассказать, как дело было?

— Он не должен, — сердито сказала Эйци.

— Он не должен, — твердо заключил Мгвел.

— Не должен?… Ну, вам виднее.

— Их звали Лора и Клаус, — сказал Ваня.

— Лора и Клаус, — медленно повторил Тендряков.

— Лора подобрала меня. Давно. Маленьким. У них не было детей своих. Не помню, что до нее было. Побирался я. Только помню, как она ведет меня за руку, а у меня булка целая и я ее ем. У Клауса была борода белая. Не седая, а просто волос такой, совсем белый. Лора рыжая, как я, только без веснушек. А Клаус белый-белый, и брови, и волос, и борода, а глаза синие. У нас свиньи были и гуси, я гусей сначала боялся, а потом Клаус научил как хворостиной их гонять, я их пас. А потом Лора стала толстая, и мне говорит: ты за меня Бога попросил, Эван. А я и не просил. И Клаус говорит, да, ты за нас заступился. И Лора родила вон его, они его звали Матис. И ну и жить стали вчетвером. А один раз Клаус прибежал и мне Матиса дал, а он спал. И говорит мне, чтобы я с ним на дерево лез. У нас дерево было, мне Клаус на нем такой домик сделал, когда старую сарайку ломал. Там, на дереве, за огородом.

Эйци прижала сестренку к себе и вытаращила глаза. Этери подумала, что у нее самой наверное, глаза такие же. Чтоб Ваня зараз столько слов сказал?…

— А раньше мне Лора запрещала Матиса на дерево брать. А Клаус говорит: слезешь, когда я тебя позову, только тогда. И я полез, а Матис спал. Я сижу, а по огороду ходят всадники возле дома. А дом мне не видно из-за листьев. А потом Матис проснулся и стал плакать. И я боялся, что нас услышат, дал ему палец, он жевал мой палец, у него зубы уже вылезли, и вот он меня жевал и не плакал. А потом все равно стал плакать, но к тому времени стала Лора кричать. И Матис плакал, а она громко кричала, и я все думал, чтобы она подольше кричала, тогда Матиса не услышат. Она долго кричала, он наплакался и опять уснул. А потом стал дым из дома. Я до темноты досидел и слез, и к дому не стал подходить, мы в лес и лесом до дороги и ушли. Ну, побирались. Я же маленький побирался… Помнил, как надо. Но он ходить перестал совсем. А потом в городе у меня его отнять хотел городовой, говорил, я украл его. Я стал его прятать и один побираться, а он лежал. А потом мать пришла. Вот.

— Мы их поймали. Поймали и перевешали всех до одного, — жестко сказал Тендряков, глядя Ване в глаза, — слышишь? Всех до одного.

Он откинулся и посмотрел на Мгвела.

— Я сам их ловил. Дело было не одно у них. Был уверен, что никто в том хуторе не спасся. Дома сгорели, тела нашли почти все… Дальнюю родню вашему Маттиасу, я думаю, можно найти, но давайте не сейчас, а когда дети подрастут.

— А Лора? — спросил Ваня глухо.

— Похоронили всех, кого нашли, — сказал Тендряков. — Рыжих женщин было две. Беловолосых там полхутора было, не отличишь.

Ваня кивнул, успокоившись.

Тендряков покачал головой.

— Далеко ж вы забрались, ребята. Ну… Из другого дома я бы вас, пожалуй, забрал.

Ваня вздрогнул. Мгвел нахмурился и хотел что-то сказать.

— Нет-нет. Не заберу. В документах укажу, что нашлись выжившие, но смысла тащить в город уже нет, опознали и без вас, а брать детей из дома, чтобы в приют отдать — вообще противу всякого разумения.

Он вздохнул и покачал головой.

— Вот деньги, — он постучал кончиками пальцев по голубому конверту на столе, — через год, если ничего не изменится, к вам приедет посыльный с таким же конвертом и запиской от меня. Или от того, кто на моем месте будет, военная служба твердых обещаний давать не позволяет. Или, кто знает? — приедет сам Сандро, тогда пенсион, понятное дело, отменится. Надейтесь.

Он вежливо съел предложенную ему еду, выпил что было налито, молча обнял Эвана, пожал Мгвелу руку и ушел вниз, под гору, к деревне.

Прошло два года. Одна зима обошлась хорошо, а во вторую Мгвел упал с вроде бы невысокого обрыва и сломал обе ноги. Ваня притащил его домой на шкуре, Этери сбегала в деревню, послали верхового за фельдшером. Фельдшер сложил Мгвелу переломы в лубки и не велел вставать до весны. Ваня ушел к стаду наверх, и теперь уже Эйци бегала с припасами для него наверх. Мате ходил от кровати к столу, держась за стеночку, а Мгвел читал им с Мири те две книги, что достались ему самому от родителей, и новую, с картинками, которую прислал вместе с деньгами Тендряков. У Мири кудрявые волосы уже отросли ниже плеч, и Этери заплетала ей косы. Эйци собирала волосы в куцый хвостик на затылке и упрямо носила белый платок. Этери ей не перечила, вытащила из старой кофты серебряное шитье и приловчилась пришить к куску новой белой ткани, а сам платок аккуратно подрубила по краям. Эйци девушка, надо наряднее.

В тот день был туман. Огромный туман, не поместившийся в долине, закрывший и путь к пастбищу, и деревню, и небо от края до края. Влажный, холодный, неподвижный, сквозь него не пробивалось ни единого дуновения ветра. Только слабый молочный блеск на каплях, что остались от прошедших дождливых дней, указывал, что где-то над туманом светит солнце.

Этери потом так и не смогла вспомнить, кто из детей окликнул ее, позвал к крыльцу: мам, там человек идет…

Она положила нож на стол и вышла из дома. Действительно, то ли туман расступился, то ли он и сразу казался гуще, но человека было видно почти на полдороге от деревни. Он шел медленно, усталыми шагами. Даже издалека и сквозь пряди тумана понятно было, что к дому поднимается человек очень немолодой. Оставалось шагов пятьдесят до крыльца, Этери видела коротко подстриженную белую бороду, острый нос под белыми бровями, темные кисти рук, взмахами помогавшие шагам.

Она поняла, кого мучительно напоминал этот человек — ее собственного отца в последние его годы. Человек поднял голову, посмотрел на нее. Нет, подумала Этери, не на моего отца, на отца Мгвела он похож, как две капли воды похож, но тот же был как сам Мгвел, невысокий и коротконогий, а этот, как мой отец, длинный и угловатый…

И тут она поняла, кто этот человек, и кинулась, не разбирая дороги, вниз.

— Сынок, — крикнула она беззвучно, обняла и прижалась лицом к его плечу.

— Мамочка, мама, — ласково ответил Сандро и тоже обнял ее.

Она плакала и плакала. В том, что Сандро вернулся домой, был окончательный и грозный смысл — ему не удалось справиться с тем, что надвигалось; он сдался. Всё кончено. Она плакала о детях, о теплых огоньках деревни внизу, о цыплятах в хлеву и о щенках пастушьей собаки Мгвела, что копошились рядом с матерью в сарайке, обо всех, кто не успел прожить столько, сколько она, и у кого отнимется, не успев начаться. Сын молча гладил ее по голове тяжелой костистой рукой.

Сандро вошел в дом, бессознательно прикасаясь то к стене, то к той или иной вещи, словно проверял их — они настоящие или снова, очередной раз, снятся ему? Дошел до отца, сидевшего на постели, упал на колени, зарылся в одеяло лицом.

Мгвел гладил Сандро по голове и молчал.

— Что с тобой было, сынок, — не выдержала Этери, — что ты состарился за три года?

Сандро тихо засмеялся, поднял голову, посмотрел на мать с улыбкой.

— Я прожил огромную жизнь, мама. Со дня, когда я вызвался добровольцем в аманаты людей, прошло… там, где я был… больше пятидесяти лет. Я не сразу научился считать время по нашему, дни и ночи там другие. У Николая были карманные часы, мы считали по ним.

— Ты был аманатом? — спросил Мгвел.

— Мы сначала так думали. Но не совсем. Мы были, отец, скорее гербарием. Когда я работал в экспедиции, один из офицеров зарисовывал деревья, травы, цветы и брал себе в папку отдельные листья. Вот я и был таким листом. Сначала. Они потребовали, чтобы каждый из пятерых был рожден как можно дальше один от других. Мы даже понимали друг друга с трудом по первости.

— Пойдем, поешь, — сказал Мгвел, — потом расскажешь.

Погода не позволяла сидеть во дворе, так что все тесно расселись за небольшим столом в доме. Сандро как-то очень угрюмо посмотрел на ребят, тяжело вздохнул, покачал головой.

— Жаль, что вы собрались взять других детей, только когда я уже уехал.

Этери покачала головой, Эван неуверенно улыбнулся, а Эйци то жмурилась, то терла глаза кончиком платка — но нет, не плакала, и бегала в кладовку то за тем, то за этим, и все норовила задержаться там по возвращении, и смотрела оттуда, из темноты, стоя с горшком или корзинкой в руках. Младшие сидели тихо, обнявшись, и смотрели на старого брата во все глаза.

Сандро расспрашивал отца, как тот умудрился сломать ноги на знакомом пастбище, хвалил находчивого Эвана, что тот сумел быстро оттащить отца домой. Ел, называя со странным восторгом каждое кушанье вслух — будто вспоминал. Да почему будто, видимо, и вспоминал еду, которой не пробовал большую часть жизни, с юности.

Спрашивал, какие деревья еще стоят в саду за домом и на опушке. Выяснял у Эвана, часто ли приходят к опушке из дальних ущелий олени, видел ли тот кабаньи следы, нашел ли родник под скалой.

Тем временем Этери осторожно гладила рукав нарядной черкески и улыбалась про себя.

— А кто же тебе сшил так? — вдруг спросила она. — Ни шовчика не видать, и ткань какая ровная…

Сандро смутился.

— По образцу сделали, с того, в чем я… уехал. Оно хоть и лежало без дела все это время, но истлело. Так что это никто не шил, отлито сразу целиком.

Этери отдернула руку, но перемогла себя и прикоснулась снова.

— Может, и так, а сделано с пониманием…

Сандро молча улыбнулся, а Мгвел негромко спросил:

— Тебя надолго ли отпустили?

Сандро резко поднял голову, внимательно посмотрел на отца. Подумал.

— Да вот теперь-то и не знаю, — ответил он, наконец, неохотно, — не знаю, как быть. Я ведь забрать вас хотел.

— Да куда ж мы от дома-то? — удивилась Этери.

— Да с домом, конечно же.

— А овцы?

— Да с домом, с холмом, со всей горой и с леса куском, я так думал, — с досадой сказал Сандро, — но вот людей-то, кроме вас двоих, я взять не могу. А вы же ребят не бросите, тут и говорить не о чем… Так что, видимо, я навсегда вернулся, до конца времен.

— А скоро ль это? — тихо спросила Этери.

— Скоро, — кивнул сын, — очень скоро, мама.

Мгвел вскинул брови и переводил глаза с жены на сына. Нахмурился, думая.

— А причина какова?

Сандро откинулся, потер бороду в затруднении.

— Те, у кого я живу… жил, мне друзья. Но они не самые главные. Далеко не самые, и здесь… здесь не их места, они тут, в общем, проездом были. А гораздо выше, и дальше, ну… как отсюда до государя императора… Решили здесь… дорогу строить. Коридор выбран, чтобы звёзд гасить поменьше. Но все ж таки несколько. И Солнце.

— Ты уже один раз дошел отсюда до государя императора, — твердо сказал Мгвел, — что ж второй раз остановился?

— Времени мало, не успею, — горько ответил Сандро.

— Сдаваться нельзя, сынок, — ласково сказал Мгвел.

Сандро безнадежно вздохнул. Борода и брови его были белее отцовских, и лицо покрывала такая сеть морщин, каких не бывает у людей, состарившихся в тепле без ветра. Он задумался и сидел тихо, сложив тяжелые, натруженные руки на стол.

— А ты, второй, что скажешь? — зло спросила Эйци, вдруг встав у стола напротив Сандро и выставив перед собой два пальца рогулькой — не прямо в сторону Сандро, а чуть мимо левого плеча. Родители и малыши уставились на нее, Эван нахмурился и отодвинулся. Сандро тоже отодвинулся от стола, зацепив рукавом миску, та с грохотом разлетелась по полу.

— Отпусти его, — глухо сказал Сандро.

— Не отпущу, — отрубила Эйци.

— Ты всех нас погубишь, дитя.

— А что ж терять нам, брат? — огрызнулась она.

— Если кто-то пришел с Сандро, он гость, — сердито сказала Этери, — нельзя его… хватать.

— Нет, — медленно возразил Мгвел, — он вошел, не поздоровавшись, тайком… Он не гость. Эйци права. Он должен объясниться.

— Я не могу у ней это спросить! — вдруг сердито сказал Сандро и замолчал. По лицу его бегали тени, как будто он участвовал в неслышимом всем остальным разговоре, слушал и отвечал, наконец вздохнул, тоскливо посмотрел на мать, вздохнул еще раз и спросил у Эйци:

— Сестра, прости, но это важно. У тебя ведь до сих пор не началось… Женское?

— Нет, — сердито ответила Эйци.

Сандро снова погрузился в беззвучный диалог.

— Он просит прощения, — сказал он наконец родителям, — он на самом деле исследователь. И пробыл на Земле почти столько же, сколько я на Земле не был. Он не хотел создавать смущения. Его редко замечают. Он мой друг много, много лет, не начальник и не хозяин, я могу его ослушаться… Но обычно он делает сам и советует то, что действительно нужно сделать.

— А при чем тут ее женское? — сердито спросил отец.

— Она тяжело больна, — печально сказал сын, — и скоро умрет. Но видит его она не поэтому. Она обучена.

— Моя буна была дома, — пояснила Эйци, — в смысле, из домов.

— Знаю такой народ, — медленно сказал Мгвел.

— Так мы все скоро умрем, — хмыкнул Эван, — или, — он побледнел, — или дело в том, что ей будет больно?

— Я зря сдался, — сказал, все еще словно сам себе, Сандро, — ты сам видишь. Нельзя вырвать их, как кусок мяса из живого тела. Идем, у нас мало времени.

Эйци ойкнула, рука у нее упала, зрачки расширились. Она схватилась обеими руками за бока над тазовыми косточками и громко сглотнула.

— Спасибо, — сказал Сандро все так же сам себе и тоскливо посмотрел на родителей, — мы больше не увидимся, это в любом случае. Я не успею вернуться до конца своих дней, путь слишком долгий. И скорее всего, у меня ничего не получится…

— Не сдавайся, сын, — сказал Мгвел и с трудом, медленно встал. Эван подскочил, поддержал его. Мгвел, осторожно переставляя ноги, подошел к Сандро и обнял его, — не сдавайся. Никогда не сдавайся. И передай своему другу, что наш дом — его дом. Пусть приходит, когда хочет.

Сандро обнял всех по очереди, последней нежно поцеловал мать и ушел. Туман стоял по-прежнему густой и холодный, и фигура усталого пожилого человека растворилась в нем за считанные двадцать шагов.

Эйци проводила его глазами, вдруг стрельнула взглядом назад, туда, где рядом стояли родители, и улыбнулась.

— За отца тоже спасибо тебе, — сказала она и проводила невидимое взглядом в туман.

Мгвел переступил с ноги на ногу, хмыкнул и вздохнул.

Этери осторожно отпустила его руку.

— Ты меня научишь? — деловито спросила сестру Мири.

— Нет. Внучку твою научу, — ответила Эйци, — мам, я пойду кур загоню.

Этери кивнула и осталась стоять неподвижно, прислушиваясь к тому огромному пустому месту, что гулко отзывалось внутри нее на месте многолетнего отчаяния. Надежды там не было все равно, но в тишине шуршал ветер. Ветер потихоньку нарастал над домом, спускаясь откуда-то с гор, звенел и выл в страшной дали, и приближался. И приближался.

Примечание

Имена, происходящие от еврейских «Матфей» и «Иоанн», в разных регионах имеют разное звучание, и для русского читателя это понятно. Но имена девочек тоже значимы. Тамар — от ветхозаветного «Фамарь», христианское имя, грузинская форма. Для русского языка привычнее «Тамара». Миран — азербайджанское имя. Эйш — имя цыганское (домы — самоназвание азербайджанских цыган)

Content

Джиджи Рацирахонана
Друг сына