Джиджи Рацирахонана

Неклассические исследования

Они лежали на приятно прохладном бетоне в глубокой темноте под толщей схлопнувшегося здания. Гул и шепот доламывающихся перекрытий замолк несколько часов назад.

Их было трое — тех, кто находился в холле института в момент беззвучной вспышки на полнеба и сориентировался кинуться по узкой лестнице в подвал. Десять ступенек — первый пролет (наверху раздался и усилился многоголосый визг); поворот на крохотной площадке; десять ступенек — второй пролет (звуки оборвались, поглощенные титанической медленной вибрацией); ловушка подвала, воздушный удар, бросивший людей на бетон, глухота и темнота.

— Радиация убьет нас раньше, чем мы начнем всерьез страдать от жажды, — равнодушно сказал низкий голос справа.

— У меня есть бутылка минералки, — ответил Север.

— Дайте.

Слева застонали. Север протянул руку и нащупал крупное мужское тело в бронежилете. Мужчина лежал лицом вниз, подо лбом нащупалась теплая липкая лужица.

— Андрей? — тревожно спросил голос справа.

— Он последним вбежал, его головой, похоже, приложило. Он с вами?

— Это мой охранник. Насколько серьезно?

Север преодолел странную брезгливость и прощупал голову охранника. Кости лба мягко подавались под пальцами.

— Череп проломлен.

— Ясно. Впрочем, все там будем.

Они помолчали.

— Ваш голос мне незнаком, — продолжил голос из темноты, — вы не сотрудник института?

— Сотрудник. В прошлом году, когда гуманитарные заведения расформировали, меня перевели сюда. Лаборантом.

— А, понятно. Чем занимались до того?

Север вздохнул.

— Коллективными процессами предковой памяти… И немного контролем сновидения.

— Это психология?

— Да. Неклассическая.

Сосед справа гневно засопел.

— В конечном итоге, как показывает мой опыт, только от неклассической науки и есть какой-то толк.

— А вы? — спросил Север.

— Я Ожогин, — просто ответил сосед.

Север присвистнул.

— Не свисти — денег не будет, — хмыкнул сосед.

Север задумался.

— Евгений Артемьевич, — сказал он, — я ведь и не загадывал с вами лично поговорить.

— Ну… ближайшие несколько часов я совершенно свободен, — ответил голос в темноте, — и, пожалуй, секретностью тоже можно пренебречь. Давайте поговорим.

— Насчет теории Скирдченко…

Ожогин крякнул и зашуршал, располагаясь поудобнее.

— Для лаборанта вы задаете очень… осведомленные вопросы.

— Я, вообще-то, сын Дмитрия Антипова, — ответил Север.

— Внук Елизаветы Скирдченко?

— Да.

Ожогин тяжело вздохнул.

— Хорошо, что вы — не ваша бабушка. Я бы вас придушил… С наслаждением.

— Вот, собственно, об этом, — тихо сказал Север, — вы действительно считаете, что теория Скирдченко, будь она опубликована раньше, дала бы существенную… подмогу обороне Земли?

— На шестом этаже этого здания, — устало ответил Ожогин, — уже вчера лежали полные ТТХ двигателя, в четыре раза превосходящего по скорости интрианские. Про оружейные возможности я просто не буду говорить, чтобы не расстраиваться. Будь у нас хотя бы пять лет… мы просто опоздали. Даже если бы в наши руки попали полные разработки Скирдченко, а не обрывки… Ваша бабушка своими руками уничтожила всех нас.

Север промолчал.

— Парадоксально, — продолжил Ожогин, — как искажается научный поиск в человеческих поколениях. Внук Скирдченко, насколько я помню — гидродинамик, к физической химии имеющий мало отношения, тем не менее, бережно собрал все оставшиеся от деда материалы и передал в РАН. Вы — вообще гуманитарий…

— Это был не внук Скирдченко, а мой отец, — холодно сказал Север, — сын Петра Антипова.

— Вы как будто это противопоставляете. Антипов, конечно, серьезная фигура в истории ракетостроения… Но не революционер.

— Вообще-то сейчас все это неважно, — сказал Север, — ясно, что у всех людей в этой истории были свои резоны поступить именно так, как они поступили… Меня больше всего интересует вот что: попади разработки Скирдченко в руки физиков, скажем, в пятидесятые годы — что бы, по-вашему, получилось? Это… не совсем праздный вопрос.

Ожогин шумно вздохнул.

— Дайте еще попить.

Он вернул почти опустевшую полуторалитровую бутылку и тихо спросил:

— Откуда я знаю? Все было бы иначе. Понятно, что интрианцев мы бы встретили, ну, по крайней мере, не внутри Солнечной системы. А остальное трудно сказать, слишком много переменных.

— Дело вот в чем, — сказал Север, — собственно мои личные исследования, которые и научная психология-то, в сущности, рассматривала скорее как курьез… В связи с чем моя лаборатория и была расформирована одной из первых… В общем, э, на научно-популярном уровне говоря, существуют определенные состояния настройки БДГ-фазы сна, во время которых активизируется информация поверхностной хромосомной изменчивости… То есть существуют области сна, общие для предково-потомковой цепочки. Области эти с классическим пространственно-временным континуумом связаны очень непрямо. Во всяких вещих снах, то есть зарегистрировано сбывшихся, подозрительно часто фигурируют образы родителей или потомков. Другой разговор, что сознательное поведение, то есть контролируемое сновидение, в этих областях очень непросто, да, собственно, и вообще контролируемое сновидение в научно-естественной парадигме практически отрицается.

— То есть, если я вас правильно понял, вы хотите попытаться присниться вашей бабке и попытаться на нее повлиять??

— Не совсем, — сказал Север и вдруг удивился, — но вы абсолютно верно ухватили принцип. Присниться и повлиять. В менее кризисной ситуации я воздерживался от такого опыта, поскольку совершенно не представляю, насколько глобальными могут быть последствия. Сейчас же… Терять, собственно, нечего. И вы только что подтвердили мои подозрения — что узловой момент действительно связан с моими предковыми процессами.

— Чем я могу помочь? Как-то проассистировать? — решительно сказал Ожогин.

— Вы поразительный человек, — тихо сказал Север, — жаль, что нам не пришлось встретиться раньше. Да, без ассистента эту задачу выполнить почти невозможно. У вас часы с подсветкой? И — насколько этой подсветки хватит?

— Гораздо лучше. У меня на часах закрытый счетчик Гейгера, — Ожогин тихо пошуршал в темноте, и вдруг в пространстве повисло легкое голубоватое свечение, очертившее тень тяжелого мужского запястья и черный профиль с утиным носом.

— Он реагирует на радиацию свечением или звуком, как переключить. В общем, со светом у нас все в порядке.

Север порылся в сумке и вытащил бритвенный прибор, вытряхнул из него зеркальце и достал черную гелевую ручку.

— Я нарисую у себя на лице и шее несколько точек. Вашей задачей будет прикасаться, просто пальцем, к этим точкам по строго определенному временному графику. Я сейчас все напишу на планшете, и пару раз потренируемся. Это создаст заметное увеличение продолжительности фазы БДГ. Если вдруг собьетесь, просто будите меня, чтобы не свалился в медленный сон — и начнем сначала.

Ожогин аккуратно положил светящиеся часы на бетон и сел по-турецки.

— Вы зря так удивляетесь, что я охотно участвую в вашем эксперименте. Любой опыт — научный опыт; и вы даете мне возможность даже сейчас заниматься любимым делом. Бесполезно барахтаться лучше, чем не барахтаться вовсе. Попробуем и посмотрим, что получится.

* * *

Тягучий, ленивый серо-зеленый ряд трехэтажных домов изгибается, прижимается к булыжной мостовой, но никак не заканчивается. Черные окна без занавесок пялятся на проходящего Севера. Он идет все быстрее.

Однако же вот она, левая рука. Север слегка отвлекается, глядя, как кисть с тонкими черными волосками на запястье поднялась почесать щеку. А где правая? Вот и правая, вот и перстень на среднем пальце — потемневший, с округлым нефритом. В яви Север никогда этот перстень не носил, берег в маминой шкатулочке.

Дымчатые пряди снопотока обвивают Севера на уровне пояса, увлекая вниз по улице к утреннему озеру. Какой густой сегодня сон! Север качает головой и резко опускается на четвереньки, ложится на бок. Снопоток завихрился, потеряв несомого, но не удержался и покатил вниз по улице, в сценарное течение. На Севере остается прилипшей прядь не толще кулака. Север подхватывает ее, как девичий локоток, под руку и ползет в сторону от основного снопотока.

До прадедовой дачи в его сноландшафте недалеко — через университет и тещин огород, прямо по Золотому Ручью. Север на этот раз торопится и не останавливается даже поболтать, задержался только у почты, передвинуть дату. Пока шагал по узкой аллейке, засаженной белой сиренью — подбежало подходящее время, и Север, резко пережав сонную прядку, останавливает смещение. Раннее лето, раннее утро. Белое молоко тумана, белое молоко сирени, считаные минуты до рассвета.

Удачно. Прадед спит. Из комнаты наверху слышны — на самом деле не слышны, просто Север слышит и чувствует весь дом, с балконами и верандами, насквозь — и вот в белой девичьей комнате слышны тихие рыдания. Она тоже спит, потому и позволяет себе плакать.

Север проходит сквозь стену прадедовой комнаты и брезгливо морщится. Примерно это он и ожидал увидеть. Гигантская мама, уходящая вдаль от разрываемого чужаками ребенка, холодноглазые НКВДшники с остро заточенными перьевыми ручками, невыносимо прекрасная женщина, поедаемая червями, хохочущие гиены в пиджаках. Север некоторое время молча смотрит на это, утоляя многолетнюю обиду, наконец поводит в стороны своей снопрядкой. Туманные нити стирают кошмары старого человека, который тяжело вздыхает на большой белой кровати.

— Как хорошо, — говорит Северьян Скирдченко, не открывая глаз, — спасибо… кто ты?

— Я твой правнук, — отвечает Север

— Неужели Лизка таки выйдет замуж?

— Да… — Север запинается, но справляется с собой, — да, дедушка. Именно об этом я и должен с тобой поговорить.

— Она выйдет замуж не раньше, чем я умру. Я не могу быть один, — он хочет сказать это решительно, но Северу слышны детский ужас и жалоба вдовца, — и тем более я видеть не могу этого… дярёвню.

— Дед, — вкрадчиво говорит Север, — ведь ты боишься Особого отдела.

Старик молчит, но его сотрясает крупная дрожь.

— Дед, ты знаешь, а ведь Антипов работает в ящике. У них свой, прикормленный Особый отдел. И науку там меряют по пользе, а не по тому, к чьей школе ты принадлежишь.

Вокруг Севера бледные чекисты злорадно улыбаются и расстреливают академических гиен из плюющихся кровью перьевых ручек.

— Далась тебе эта квартира и дача в Москве… В Казахстане тебя никто — понимаешь, никто не найдет. Там безопасно, дед. И еще, дед… Мой отец — он ученый. Он всю жизнь переживал, что не застал тебя живым. Он собирал все бумажки, которые от тебя остались… и всегда так расстраивался, что их осталось мало…

— Почему же? А мой архив?

Север молча поводит снопотоком в сторону недобитых академических гиен.

— Вот если бы ты отдал его внуку… было бы многое иначе. Он любит тебя. Он меня назвал твоим именем. Он с тобой в разлуке… Но ты можешь это исправить. Позаботься, чтобы он родился раньше.

— Ты тоже Северьян Скирдченко? — шепчет старик.

— Я Северин Антипов. Не ты, но продолжение.

— Лизка меня бросит, если выйдет замуж… Зачем я им, — жалобно плачет брошенный матерью мальчик.

— Антипов толковый физик. Поговори с ним о своих разработках… Он тебя увезет на руках, безотносительно любимой женщины. Они же практики. Ты им очень нужен.

— Может, ты и прав… тезка, — сдается Северьян, — но я же сплю? Я забываю сны, привык… Чтобы и днем за мной все вот это не ходило. И даже если не забуду… я же не буду днем в тебя верить.

— Это неважно, дед, — тихо говорит Север, — сейчас твое дело спокойно поспать. Я посторожу. Присни себе гуся и одуванчик, и смещение валентностей, и сентябрьскую паутинку, и Лизу в школе.

Прадед тихо вздыхает, уходя во все более глубокие области, а Север отчетливо слышит шаги почтальона и стук в дверь, и легкие шаги босых девичьих ног.

— Елизавета Скирдченко? Вам телеграмма.

Вот она бежит на цыпочках — одеваться. Вот она, с туфельками в руках, — выскальзывает из дома. Север печально улыбается и еще раз проводит своим снопотоком по стенам комнаты недоброго одинокого человека.

Отец нашел эту телеграмму в папках прадедовых статей. «Лиза зпт если любишь встречай Казанский вокзал семнадцатого июня одиннадцать утра тчк Москве пробуду пять часов тчк Пётр». Прадед проснулся от недоброго сна первым и спрятал телеграмму. Дед женился в Семипалатинске, тридцатишестилетняя Лиза, похоронив тирана-родителя, нашла его — чтобы только посмотреть в глаза — и развела, и родила отца, и не вернулась в Москву даже за прадедовым архивом, который частично сожгли новые хозяева, частично пустили на утепление окон. Пару ящиков нашел на чердаке дачи Дмитрий Антипов в конце семидесятых годов. Но было поздно.

Что будет теперь? Север задумывается, стоит ли возвращаться? Либо безнадежность, либо неизвестность, что так, что эдак, веселья мало. Но, вообще-то, интересно расспросить Ожогина о результатах внешних наблюдений. Север решительно поворачивает против русла снопотока и начинает пробиваться к пробуждению.

23 июля 2020

Content

Джиджи Рацирахонана
Неклассические исследования